Джон Норман

Дикари Гора

1. Ког и Сардак. Переговоры в Дельте

— Сколько их там? — спросил я Самоса.

— Двое, — ответил он.

— И они, в самом деле, живы? — переспросил я.

— Да, — подтвердил мой собеседник.

Во второй ан, задолго до рассвета, посланец Самоса прибыл во внутренний двор-озеро моего дома в городе каналов Порт-Каре. Это место — база множества пиратских кораблей, бич моря Тассы, это мрачный драгоценный камень в ее мерцающих зеленых водах. Дважды он ударил по створке морских ворот, тупым концом своего копья, сделанного из дерева Ка-ла-на. Он предъявил перстень с печаткой, принадлежавший Самосу из Порт-Кара, первому капитану совета капитанов. Проснуться у меня получилось быстро. Утро, в начале весны, было холодным.

— Надвигаются тиросцы? — Я спросил белокурого гиганта Турнока — бывшего крестьянина, пришедшего, чтобы разбудить меня.

— Я так не думаю, Капитан, — ответил он.

Девочка что была около меня, испуганно натянула меха по самое ее горло.

— Замечены рейдеры Коса? — спросил я.

— Вряд ли, Капитан.

Рядом со мной звякнул металл. Это дернулась цепь, прикрепленная к ошейнику моей девчонки. Под мехами она была раздета. Цепь соединяла ее широкий стальной ошейник с рабским кольцом в ногах моей постели. Тяжелая цепь.

— Значит, он пришел по делу, не касающемуся дел Порта-Кара? — поинтересовался я.

— Я думаю, что скорее всего, нет, Капитан, — отозвался Турнок. — Мне кажется, что он прибыл совсем не по делам Порта-Кара.

Он стоял у двери, и маленькая масляная лампа освещала его бородатое лицо.

— Это были спокойные времена, — пробормотал я, — пожалуй, они продлились слишком долго.

— Капитан? — переспросил он.

— Ничего, — не стал я объясняться.

— Еще так рано, — прошептала девушка рядом со мной.

— Тебе не давали разрешения говорить, — прикрикнул я ей.

— Простите меня, Господин, — пролепетала она.

Я резко сдернул тяжелые меха с моей каменной лежанки. Девушка быстро подтянула вверх свои ноги и откатилась в сторону. Сидя на краю кровати, я рассматривал ее сверху вниз. Она пыталась прикрыться от глаз Турнока, и я подтянул ее к себе.

— О-о-о, — вздохнула она.

— Вы встретитесь с ним в зале для приемов? — спросил Турнок.

— Да, — ответил я.

— О-о-о, — простонала девушка. — О-о-о!

Теперь, когда она перевернулась на спину, стало хорошо видно небольшое, красивое клеймо в верхней части ее левого бедра, чуть ниже ягодицы. Я поставил его сам, еще, когда был в Аре.

— Хозяин, я могу говорить? — спросила она.

— Да, — разрешил я.

— Но мы не одни, — сказала она. — Здесь есть посторонний!

— Тогда, молчи, — ответил я ей.

— Да, мой Господин, — простонала рабыня.

— Вы скоро туда подойдете? — спросил Турнок.

— Да, — ответил я ему. — Скоро.

Девушка со страхом смотрела на Турнока через мое плечо. Потом она прижалась ко мне, закрыла глаза, задрожала и расслабилась. Когда она вновь взглянула на Турнока, она сделала это так, как делает принужденная к покорности рабыня, сжатая в мужских руках.

— Я сообщу посланцу Самоса, что Вы подойдете с минуты на минуту, — сказал Турнок.

— Да, — подтвердил я.

Тогда он покинул комнату, поставив масляную лампу на полку около двери.

Я смотрел вниз в глаза девушки, удерживаемой в моих руках.

— Вы сделали меня рабыней, — сказала она.

— Ты и есть рабыня, — заметил я ей.

— Да, мой Господин, — согласилась она.

— Ты должна привыкнуть к своему рабству, во всех его гранях, — сказал я ей.

— Да, мой Господин, — ответила моя рабыня.

Я отстранился от нее, и сидел на мехах с краю кушетки.

— Девушка благодарна, что Хозяин прикоснулся к ней, — сказала она.

Я не отвечал. Благодарность рабыни — ничего не значит, как и сама рабыня.

— Еще так рано, — прошептала она.

— Да, — согласился я.

— И очень холодно, — сказала она.

— Да, — я вновь согласился с ней. Угли в жаровне, стоящей слева от большой каменной софы за ночь прогорели. В комнате было промозгло, от водоема внутреннего двора и каналов тянуло холодом. Стены, возведенные из крупных камней, также, быстро остывали и добавляли сырости, да и узкие окна, забранные защитными решетками, тепла не добавляли, хотя и были затянуты кожаными драпировками с пряжками. Мои ступни чувствовали влагу на плитах пола. Я не давал рабыне разрешения, залезать ко мне под одеяло, и она не была столь смела или глупа, чтобы попросить на это разрешение. Но я был снисходителен к ней этой ночью. Я не собирался оставлять ее голой на каменном полу, в ногах моей постели, под тонкой простыней, где из комфорта была только тяжелая стальная цепь.

Я поднялся с софы и подошел к бронзовой купальне, в углу комнаты, напоенной холодной водой. Присел на корточки, и поплескал ледяной водой на лицо и торс.

— Что происходит, мой Господин, — спросила девушка, — почему этого человека из дома первого капитана Порт-Кара Самоса, прислали столь рано и так тайно?

— Пока не знаю, — ответил я. Я досуха обтерся полотенцем, и повернулся, чтобы полюбоваться на нее. Рабыня полулежала на боку, опираясь на левый локоть. Цепь, связывающая ее ошейник с рабским кольцом, установленным в ногах софы, лежала перед ней.

Под моим взглядом, она встала на колени, опершись ягодицами на пятки, широко расставив колени, выпрямив спину, подняв голову и положив руки на бедра. Это — обычная поза коленопреклоненной рабыни.

— Даже если бы Вы знали, то Вы не сказали бы мне, не так ли? — спросила она.

— Нет, конечно, — согласился я.

— Я — рабыня, — сказала она.

— Да, — подтвердил я.

— Мне было хорошо с Вами, — сказала она, — и как рабыне тоже.

— Так и должно быть, — усмехнулся я.

— Да, Хозяин, — согласилась девушка.

Я тогда возвратился к софе, и сел на край. Она спустилась с постели, чтобы встать на колени на полу передо мной. Я смотрел на нее сверху вниз. Как прекрасна была эта порабощенная женщина.

— Возможно, — заметил я, — Ты могла бы поразмышлять о том, что за дело привело эмиссара Самоса из Порта-Кара в мой дом этим утром?

— Я, Господин? — спросила она, испуганно.

— Да, ты, — сказал я. — Ведь это Ты когда-то служила Кюрам, противникам Царствующих Жрецов.

— Я рассказала все, что знала, — воскликнула она. — Я рассказала все в темницах Самоса! Я была в ужасе! Я ничего не скрыла! Я выдала Вам всю информацию!

— Да, после чего Ты стала бесполезна, — заметил я.

— Кроме, возможно, того что я могла бы понравиться мужчине как рабыня, — заметила она.

— Да, это точно, — улыбнулся я.

Самос лично издал приказ о ее аресте и порабощении. В Аре я предъявил этот документ ей, и сразу после этого, поскольку она понравилось мне, осуществил задуманное. Когда-то она была мисс Элисией Невинс, землянкой, агентом Кюров на Горе. Тогда, в Аре, городе, из которого я был изгнан, я поймал ее и сделал своей рабыней. В ее собственном доме она была мною схвачена, раздета и закована в кандалы. В ее же доме, пока было время, я выжег ей клеймо, и заключил ее прекрасную шейку в блестящее, несгибаемое кольцо рабства. До наступления темноты, и моего бегства из города, я еще успел, проткнуть ее уши, что здесь является последней стадией унижения и рабства. В гореанском образе мышления, это ясно дает понять, что перед тобой рабыня.

В глазах гореан проколотые уши, этот видимая рана, нанесенная, для одевания чувственных и варварских украшений, обычно расцениваются как эквивалент, используемый для наиболее практических целей — это приговор к безвозвратному рабству. Обычно уши прокалывают только самым дешевым или наоборот наиболее чувственным рабыням. Большинством гореан это рассматривается, как более оскорбительная и унизительная метка, чем прокол носовой перегородки, использующийся для установки кольца и поводка. Действительно, ведь такое отверстие не заметно со стороны. Некоторые рабыни, конечно, имеют и те и другие проколы.

Их хозяева, таким образом, могут выбрать украшения их прекрасной собственности, по своему вкусу. Интересно, что прокол носа в некоторых местностях распространен больше чем в других, и некоторые народы используют его чаще, чем другие. В отношении кольца в носу, также, нужно упомянуть, что среди Народов Фургонов, даже свободные женщины носят такие кольца. Это, однако, редкость на Горе. Кольцо в носу, чаще всего, носится рабынями.

Эти кольца, и для ушей и для носа, к тому же служат не просто в качестве украшений. Они также играют свою роль в возбуждении женщины. Щекотание боков шеи под ушами девушки — чувствительной области ее тела, свисающими серьгами, стимулирует пробуждение ее плотских желаний. Эта область довольно чувствительна к легким прикосновениям. А если серьги сделаны более чем из одной детали, то тихие звуки, возникающие при движении, также, могут вызвать возбуждение. Соответственно, серьги при движении нежными касаниями, а иногда и звуками, настойчиво, коварно и сладострастно, заводят женщину, на сознательном и на подсознательном уровнях, что держат ее в состоянии постоянной сексуальной готовности. Легко понять, почему свободные гореанские женщины не носят их, и почему они, обычно, одеваются только на самых неуважаемых рабынь. Все выше сказанное, также, касается и проколотого носа, ведь кольцо слегка касается, очень чувствительной области верхней губы девушки. Проколотый нос, само собой, еще и ясно дает понять невольнице, что она — домашнее животное. Многих домашних животных на Горе метят подобным образом.

И вот девушка, стоящая на коленях передо мной, когда-то Элисия Невинс, когда-то надменная, красивая и гордая агентесса Кюров, а теперь всего лишь моя очаровательная рабыня, потянулась к моим сандалиям.

Она прижалась к ним губам, целуя их, и затем, опустив голову вниз, начала завязывать их на моих ногах. Она была довольно привлекательна с тяжелым железным ошейником и цепью на шее, стоящая на коленях передо мной, выполняющая эту непритязательную работу. Я тем временем задавался вопросом, зачем прибыл эмиссар Самоса.

— Ваши сандалии завязаны, Господин, — сказала девушка, поднимая голову, и вновь становясь на колени.

Я пристально посмотрел на нее. Приятно все-таки владеть женщиной.

— О чем Вы думаете, Хозяин? — спросила она.

— Я вспомнил, — ответил я, — первый раз, когда я использовал Тебя для своего удовольствия. — А Ты, помнишь, как это было?

— Да, Хозяин, — вздохнула она. — Я никогда этого не забуду. И это был не только первый раз, когда Вы взяли меня для своего удовольствия. Это был первый раз, когда вообще кто-либо использовал меня для своего удовлетворения.

— Насколько я помню, — сказал я, — Ты хорошо отдалась, для новообращенной рабыни.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила она. — И пока Вы ждали темноты, чтобы сбежать из города, коротания времени, Вы заставили меня отдаваться снова и снова.

— Да, — согласился я. А потом, когда стемнело, и я счел побег достаточно безопасным, то привязал ее голой, животом вверх, к седлу моего тарна, и, избегая патрулей, выскользнул из Ара. Я возвратился в Порт-Кар, где швырнул ее, связанную рабыню, к ногам Самоса. Он бросил пленницу в одну из своих женских темниц, где мы и допросили ее. Мы узнали тогда много нового.

После того, как мы выжали из нее всю информацию, что ей была известна, она стала ненужной, и могла быть брошена связанной и голой в каналы на съедение уртам, или, возможно, по нашему выбору, сохранена в качестве рабыни.

Она была миловидна. И я доставил ее, в мой дом, обездвиженную и с завязанными глазами. Когда покровы сдернули, она оказалась у моих ног.

— Ты действительно благодарна, что тебя оставили в моем доме? — спросил я.

— Да, Господин, — ответила она, — и особенно благодарна, что Вы сочли меня достойной, чтобы держать какое-то время Вашей собственной рабыней.

Ничто так не удовлетворяет женщину, как ее собственное рабство.

После того, как я использовал ее, я поместил со своими другими женщинами. Большинство из них доступно моим мужчинам, так же как мне самому.

— Рабыня благодарна, — сказала она, — что этой ночью Вы приковали меня к Вашему рабскому кольцу.

— Кто благодарен? — спросил я.

— Элисия благодарна, — ответила она.

— Кто такая Элисия? — переспросил я.

— Я — Элисия, — сказала она. — Это — кличка, которую мой Господин счел подходящей для меня.

Я улыбнулся. Рабы, не более чем домашние животные, и не имеет прав на выбор имени. Их называет хозяин. По моему решению, она носила свое бывшее имя, но теперь это только рабское прозвище, кличка домашнего животного.

Я встал, и стянул одно из меховых покрывал с софы. Пересек комнату, и поясом, закрепил мех на себе. Кроме того, с торчащего из стены крюка, я снял ножны с ее вложенным в них коротким мечом. Я вытащил клинок из ножен, протер его об мех, что был на мне, и вернул меч в ножны. Лезвие всегда следует протирать, чтобы удалить с него капли влаги. Большинство гореанских ножен не защищают от сырости, поскольку в этом случае меч будет сидеть в них слишком туго, что создаст сложности при выхватывании, и может стоить жизни в бою. Я перебросил ремень ножен через левое плечо, гореанским способом. Таким образом, чтобы ремень ножен, не мешал выхватывать клинок, в противном случае можно запутаться в снаряжении, а это также может привести к поражению в бою. На марше, кстати, и в некоторых других ситуациях, регулируемый ремень, обычно, помещается на правое плечо. Это уменьшает его скольжение при движении.

В обоих случаях, конечно, это верно для правши, ножны в левом бедре, обеспечивают удобное и быстрое выхватывание меча поперек тела.

Я тогда пошел снова в сторону устланной мехом, большой каменной кровати, рядом с которой, на полу, прикованная цепью за шею, стояла на коленях красивая рабыня.

Я встал перед нею.

Она легла на живот, и мягко обхватив мои лодыжки руками, покрыла мои ноги поцелуями. Ее губы, и ее язык, были теплыми и влажными.

— Я люблю Вас, мой Господин, — прошептала она, — я принадлежу Вам.

Я отстранился от нее. — Ползи в ноги постели, приказал я ей, — и лежи там.

— Да, Господин, — отозвалась она. И поползла на руках и коленях, в ноги софы и, свернулась там, на холодных плитах пола.

На пороге, я остановился и оглянулся назад, и полюбовался на нее. Она, свернулась калачиком на холодных и влажных плитах пола, в ногах софы, прикованная мною цепью за ошейник.

Крошечная масляная лампа, оставленная Турноком на полке у двери, слабо освещала спальню.

— Я люблю Вас, мой Господин, — прошептала она, — я принадлежу Вам.

Я отвернулся и покинул комнату. За несколько ан до рассвета, мужчины зайдут в комнату и отстегнут ее от рабского кольца, чтобы позже, поставить ее работать вместе с другими невольницами.

— Сколько их там? — спросил я Самоса.

— Двое, — ответил он.

— И они, в самом деле, живы? — переспросил я.

— Да, — подтвердил мой собеседник.

— Мне кажется это не самое благоприятное место для встречи, — заметил я.

Мы находились в руинах полуразрушенной тарноводческой фермы, возведенной на широкой возвышенности, на краю ренсовых болот, приблизительно в четырех пасангах от северо-восточных ворот Порта-Кара, в дельте реки.

При подъеме на пригорок, и его пересечении, охранники, оставшиеся сейчас снаружи здания, тупыми концами копий, отогнали с дороги нескольких извивающихся тарларионов. Существа, сердито шипя, ныряли в болото. Комплекс состоял из загона для тарнов, теперь с полностью разрушенной крышей, из пристройки-кладовой и жилища тарноводов. Ферма был заброшена уже в течение многих лет. Мы стояли внутри пристройки. Через разрушенную крышу, сквозь балки, можно было видеть часть ночного неба и одну из трех лун. Впереди, через осыпавшуюся стену, я мог видеть остатки огромного тарнового загона. Когда-то там была гигантская, куполообразная решетка, собранная из мощных деревянных балок, скрепленных между собой тросами. Но теперь, после долгих лет запустения, проливных дождей и жестоких ветров, немногое осталось от этого когда-то величественного и сложного сооружения, но остовы, нижней части арочных конструкций еще держались.

— Я бы не доверял этому месту, — заметил я.

— Оно подходит им, — отозвался Самос.

— Здесь слишком темно, — сказал я, — и слишком велики шансы внезапного нападения и засады.

— Оно подходит им, — повторил Самос.

— Кто бы сомневался, — проворчал я.

— Не думаю, что опасность так велика, — постарался успокоить меня он. — К тому же вокруг здания наши охранники.

— Разве мы не могли, встретитьсь в Вашем торговом доме? — спросил я.

— Вряд ли. Ты можешь представить себе, что подобные создания свободно перемещаются среди людей? — поинтересовался Самос.

— Сомневаюсь, — согласился я с ним.

— Интересно, знают ли они, что мы уже здесь.

— Если они живы, — ответил я, — то знают.

— Возможно.

— Какова цель этих переговоров? — спросил я.

— Мне это неизвестно, — ответил Самос.

— Это очень необычно для этих монстров вести переговоры с людьми, — заметил я.

— Это точно, — подтвердил мои слова Самос. Он озирался вокруг, присматриваясь к развалинам. Он, также как и я не особо расслаблялся. Как-то это место не располагало к халатности.

— Чего они могут хотеть? — задавался я вопросом.

— Не знаю, — все так же ответил Самос.

— Возможно, по каким-то причинам, им понадобилась помощь людей, — размышлял я.

— Это кажется мне маловероятным, — сказал Самос.

— Действительно, — согласился я.

— Не может ли быть, — предположил Самос, — что они прибыли, чтобы предложить мир?

— Нет, — отверг я такой вариант.

— Почему Ты так уверен? — спросил Самос.

— Они слишком сильно похожи на людей, — сказал я.

— Я зажгу фонарь, — предложил Самос. Он присел и извлек из своей сумки крошечную зажигалку, небольшое устройство, включающее в себя крошечный резервуар тарларионового жира, с пропитанным им фитилем, поджигаемым искрой, которая возникала от трения маленького, зазубренного стального колесика приводимого в действие большим пальцем, об осколок кремня.

— Должна ли эта встреча, быть настолько секретной? — спросил я.

— Да, — ответил Самос.

Мы добрались до этого места, через северо-восточные ворота, выходящие в дельту реки, на плоскодонной, закрытой барже. Только через лацпорт прикрытый заслонкой я мог отслеживать наш маршрут. Никто снаружи баржи, с переходов и мостков вдоль каналов, не смог бы рассмотреть экипаж баржи. Такие баржи, кстати, используются для транспортировки рабынь, которые не должны знать, где они взяты, и в какую часть города доставлены. Подобного результата можно достичь и более простым способом в открытой лодке, где девушек сковывают по рукам и ногам, надевают им на голову непрозрачный капюшон, и затем бросают под ногами гребцов.

Послышался легкий скрип, это колесико зажигалки процарапало по кремню. Я не отрывал своих глаз от существ в дальнем конце комнаты, на полу, наполовину скрытых за большим столом. Пространство, видимое за столом, вело к разрушенному загону для тарнов. Было бы не разумно отводить взгляд от таких тварей, особенно если они находятся в непосредственной близости, и уж тем более повернуться спиной к ним. Я не знал, спали ли они или нет, но подозревал, что бодрствовали.

Моя рука сжала эфес меча. Эти звери, а у меня была возможность убедиться в этом лично, могли перемещаться с удивительной скоростью.

Фитиль зажигалки наконец-то разгорелся. Самос, осторожно, поднес крошечный огонек к фитилю уже незакрытого ставнями потайного фонаря. Тарларионовое масло, также залитое в фонарь, разгорелось, и теперь, при дополнительном освещении я удостоверился, что твари не спят.

Когда Самос разжигал огонь, то слабый звук, от касания стали и кремня, был ясно слышен для них, обладающих чрезвычайной остротой слуха, но я заметил лишь малейшие мускульные сокращения. Если бы они вздрагивали во сне, я уверен, такие движения были бы намного более заметными. Если вначале у меня были некоторые сомнения, то теперь их не осталось, существа прекрасно знали о нашем присутствии.

— Чем меньше, тех, кто знает о Кюрах, тем лучше, — сказал Самос. — Меньшинство должно знать, защищать и предупреждать, неготовое население. Даже охранники, оставшиеся снаружи, не имеют ясного представления, для чего мы приехали сюда. Да даже, если бы кто-то увидел этих существ, кто поверил бы их историям относительно существования подобных монстров? К ним отнеслись бы как к мифам или легендам о сказочных животных, таких как лошадь, собака или грифон.

Я улыбнулся. На Горе не было лошадей и собак. Большинство гореан знают о них только из легенд, которые, несомненно, возникли во времена, о которых уже не помнят, в эпоху, когда людей перенесли на Гор с Земли. Эти истории, невероятно древние, вероятно, восходят к времени первых Приглашений, предпринятых тысячи лет назад смелыми и любознательными существами чужой расы. На этой планете они известны большинству гореан, как Царствующие Жрецы. Безусловно, немногие из Царствующих Жрецов теперь склонны к подобному любопытству. Уже нет в них такой восторженной склонности к исследованиям и приключениям. В настоящие время, Царствующие Жрецы состарились. Я считаю что, наверное, каждый из нас может считаться стариком только тогда, когда теряет желание познавать новое. Только тогда, когда мы теряем любопытство и авантюризм, мы может сказать, что действительно пришла быть старость.

У меня было два друга, среди Царствующих Жрецов, Миск, и Куск. Я не думаю, что они, в этом смысле, могли бы постареть. Но их только двое — двое из небольшой горстки выживших представителей некогда могущественного народа, величественных и блистательных Царствующих Жрецов. Безусловно, мне удалось, много лет назад, возвратить в Гнездо последнее яйцо женской особи Царствующих Жрецов. Также, среди оставшихся в живых, был молодой самец, спасенный от уничтожения старшим поколением. Но я так никогда и не узнал, что же произошло в Гнезде, после возвращения яйца. Я не узнал, было ли это яйцо жизнеспособно, и был ли самец способным к спариванию. Я не узнал, вылупилась ли из яйца матка или нет. Я не узнал, вступила ли уже в свои права новая Мать. И если это произошло, то я не знаю судьбы старшего поколения, или сущности нового. Я не знаю, понимает ли новое поколение надвигающуюся опасность, так же как это понимало старое? Знает ли новое поколение, как это знало предыдущее, что представляют собой гигантские, косматые и мрачные твари, которые, скрючившись, лежат на полу заброшенной тарновой фермы в нескольких футах от меня?

— Я думаю, что Ты прав, Самос, — сказал я.

Он поднял фонарь, уже с открытыми шторками. И мы смогли рассмотреть существ лежащих перед нами.

— Они будут двигаться медленно, — предположил я, — для того чтобы не испугать нас. Я думаю, что и мы, должны поступать таким же самым образом.

— Согласен, — прошептал Самос.

— В загоне есть тарны, — сказал я, заметив движение, и отблеск лунного света на длинном, изогнутом как ятаган клюве. Я также увидел, что птица дважды подняла и сложила свои крылья. Из-за тени я не обнаружил их раньше.

— Два, — поправил Самос. — Твари прибыли сюда на них.

— Пойдем к столу? — предложил я.

— Да.

— Медленно, — сказал я.

— Да, — поддержал меня Самос.

Тогда мы, очень медленно, приблизились к столу, и встали перед тварями. Теперь, вблизи, в свете фонаря, я мог разглядеть, что мех одного из существ был темновато-коричневого оттенка, а у другого почти черным. Насколько я знаю, наиболее распространенный окрас этих бестий темно-коричневый. Они были огромными. Настолько огромными, что когда они лежали, как живые курганы, вершина этой горы, соответствующая хребту, на несколько дюймов возвышалась над поверхностью стола. Я не мог видеть головы. Ноги и руки, также, были скрыты. Я не мог, даже если бы захотел, выхватить клинок и напасть на них, мешал стол, находившийся между нами. Подозреваю, что позиция, которую они заняли, не была случайной. Что для меня, так я не был раздосадован, тем, что нас разделяет тяжелый стол, и даже, был бы, не против, если бы он был еще шире. А еще лучше, и со мной согласился бы любой человек, вообще, чтобы твари были закованы в цепи, с дюймовыми звеньями, или сидели за частой решеткой, с прутьями приблизительно три дюйма в диаметре.

Самос установил фонарь на стол. Мы замерли.

— Что будем делать? — спросил Самос.

— Понятия не имею, — отозвался я. Я весь вспотел. Я слышал свое собственное сердцебиение. Моя правая рука, лежала на эфесе меча, левая рука придерживала ножны.

— Может, они спят, — прошептал Самос.

— Нет, — прошептал я в ответ.

— Они никак не реагируют на наше присутствие, — удивленно сказал Самос.

— Но они знают, что мы здесь, — сказал я.

— Так все-таки, что мы будем делать? — переспросил Самос, вытянув руку в сторону стола. — Может, я коснусь его?

— Не стоит этого делать, — прошептал я напряженно. — Неожиданное прикосновение может вызвать защитный рефлекс.

Самос отдернул руку.

— Кроме того, — напомнил я, — Они — слишком гордые и тщеславные существа. Они не приветствуют прикосновения человека, приходят в ярость от этого, и могут просто разорвать того, кто осмелился на такой поступок.

— Приятные ребята, — заметил Самос.

— У них, так же, как и у любых других рациональных существ имеются чувство собственности и определенный этикет, — пояснил я.

— Ты можешь относиться к ним, как рациональным существам? — удивился Самос.

— Конечно, их умственные способности и коварство, заставляют считать их рациональными, — сказал я.

— Это Тебя поразит, — продолжил я. — Но Ты должен знать, что с их точки зрения люди абсолютно не рациональные создания, мы для них низшие существа, и для большинства из них мы занимаем нишу лишь немного отличающуюся от еды.

— Тогда, зачем они вызвали нас на эти переговоры? — еще больше удивился Самос.

— Я не знаю, — ответил я. — На сегодня, это для меня, самая занимательная загадка.

— Они не обращают на нас внимания, — разозлился Самос. В конце концов, он являлся представителем Царствующих Жрецов, и кроме того был первым капитаном совета капитанов, фактически правящего органа Порт-Кара.

— Похоже на то, — согласился я с ним.

— Что будем делать? — в который раз спросил Самос.

— Подождем еще немного, — предложил я.

Снаружи, раздался крик хищного Ула, гигантского, зубастого, крылатого ящера, пролетающего над болотами.

— А каким образом была устроена эта встреча? — спросил я.

— Пару дней назад, мой человек нашел цилиндр с сообщением, прямо на земле, посреди воинской тренировочной площадки. — Скорее всего, кто-то сбросил его туда ночью, со спины тарна.

— Думаешь одним из них? — спросил я.

— Сомнительно, — не согласился Самос. — Вряд ли кто-то из них мог летать над городом.

— Правильно, — сказал я.

— А это означает, что них есть союзники среди людей, — заявил Самос.

— Да, — не стал я спорить. В моих путешествиях и приключениях на Горе, я встречал немало союзников этих тварей, как мужчин, так и женщин. Женщины, неизменно, были довольно красивы. У меня даже возникло подозрение, что они были отобраны, из расчета выполнить определенное задание, а потом — ошейник, клеймо и рабство. Несомненно, этот запланированный вариант их использования, им при вербовке никто не разъяснял. Одна из них, та, что когда-то была мисс Элисией Невинс, а теперь рабыней по кличке Элисия в моем доме, как раз сейчас нагой прикована цепью за ошейник к моему рабскому кольцу, была именно такой дурочкой. Правда, вместо того, чтобы оказаться рабыней своих инопланетных союзников, или просто оказаться на невольничьем рынке, она стала рабыней одного из своих бывших врагов. Я полагаю, теперь Гор, даст ее рабству особенно интимный и пугающий привкус. До рассветных сумерек оставался последний ан. Уже скоро, она была бы отстегнута от кольца. За ней присматривают, даже во время туалета и мытья. А потом она присоединится к остальным моим женщинами. Как и всем прочим, ей выдадут на завтрак рабскую кашу, а после завтрака мытья своей деревянной миски, ее ждет ежедневная работа по дому в течение всего дня.

Мы вновь услышали, крик Ула снаружи здания. Тарны в развалинах загона зашевелились. Ул не станет нападать на тарна, птица гораздо сильнее, и просто порвет ящера в клочья.

— А ведь мы глупцы, — сказал я Самосу.

— Как так? — вскинулся Самос.

— Да ведь ясно же, что с точки зрения наших друзей, мы должны следовать их протоколу на этой встрече. Это разумно.

— Не понял, — сказал Самос.

— Поставь себя в их место, — стал объяснять я. — Они больше и сильнее нас, а кроме того, наверняка, более свирепы и жестоки. Также, они расценивают себя как более разумный вид, чем мы, и как следствие являющийся доминирующей расой.

— И что из этого следует? — не понял Самос.

— А то, — сказал я, — что они, вполне естественно, не собираются обращаться к нам первыми, они ожидают, что мы начнем первыми.

— Значит, — наконец понял Самос, — я должен первым обратиться к этим животным, я — первый капитан великого города Порт-Кара, сияющего бриллианта блестящего моря Тасса?

— Правильно.

— Никогда, и ни за что, — прорычал он.

— Ты хочешь, чтобы это сделал я.

— Нет.

— Тогда начинай сам, — сказал я.

— Пошли отсюда, — заявил Самос сердито.

— На твоем месте, — сказал я. — Я бы не рискнул бы вызывать их недовольство.

— Ты думаешь, что они разозлятся? — спросил он.

— Этого следует ожидать, — ответил я. — Я не думаю, что они хотели бы так бесполезно провести эту ночь, да еще и быть униженными людьми.

— Ну что же, в таком случае, я должен заговорить первым.

— Я бы рекомендовал так, и сделать, — согласился я.

— Хотя именно они, — заметил он, — вызвали нас на эти переговоры.

— Все верно, — поощрял я Самоса. — Кроме того, было бы обидно, быть разорванным на части даже не узнав, ради чего они нас сюда вызвали?

— Несомненно, — сказал мой спутник, мрачно.

— Я могу быть убедительным, — признался я.

— Да уж, — вынужден был согласиться Самос.

Самос откашлялся. Он, конечно, не очень доволен, говорить первым, но он сделает это. Как многие работорговцы и пираты, Самос был, в общем-то, добрым малым.

— Тал, — сказал Самос, очевидно адресуя это приветствие к нашим косматым собратьям. — Тал, большие друзья.

Мы заметили, что мех задвигался, гигантские мускулы медленно, равномерно, начали сокращаться. Поскольку они лежали, будет трудно обнаружить или поразить, жизненно важные органы. Извиваясь, медленно, эти два создания разделились, и затем, медленно, казалось, выросли прямо на наших глазах. Самос и я отстранились. Их головы и руки были теперь на виду. Свет отражался от пары огромных глаз одного из них. На мгновение они засветились, как раскаленные медные диски, как будто у волка, или койота смотрящего из темноты костер освещающий лагерь.

Теперь я мог видеть, как моргают большие, глубоко посаженные шары — глаза этой твари. Я мог рассмотреть зрачки, контрастно выделяющиеся на глазных яблоках. Эти существа в основном ведут ночной образ жизни. Их ночное зрение сильно превосходит человеческое. Их способность приспосабливаться к изменению освещенности, также намного выше, чем у людей. Предками этих существ, скорее всего, были кровавые ночные хищники. Кроме как от глаза, свет также, отражался от его клыков, и я видел, как длинный, темный язык высунулся из-за губ, и затем втянулся обратно в рот.

Существа, казалось, продолжали расти перед нами. Теперь они стояли вертикально. Их задние ноги, приблизительно восемь — десять дюймов толщиной, были не пропорционально короткими по сравнению с руками, размером приблизительно восемь дюймов в бицепсе, и около пяти дюймов в запястье. Рост большего из них, когда он стоял вертикально, был приблизительно девять футов, а меньшего — восемь с половиной. Я предполагаю, что вес большего составлял около девятисот фунтов, а меньшего — восемьсот пятьдесят фунтов. Это средние показатели роста и веса для этих существ. На стопах и ладонях было по шесть, похожих на щупальца, многосуставчатых пальцев. Ногти, или скорее когти на руках, обычно затачиваются, по-видимому, чтобы их можно было использовать в качестве оружия. Когти на ногах — выдвигающиеся, и обычно оставляются тупыми. Обычный метод нападения для этих тварей, выглядит примерно так: схватить жертву зубами за голову или за плечи, рвануть в сторону, а потом вспороть брюхо жертвы когтями задних ног и вырвать внутренности. Другим частым методом было, схватить жертву и разорвать ей горло или просто откусить голову.

— Тал, — повторил Самос, тревожно.

Я смотрел на тварей, стоящих по другую сторону стола. Я видел разум в их глазах.

— Тал, — повторил Самос еще раз.

Их головы в ширину, были крупнее, чем ноги. На мордах выделялись мясистые носы с двумя ноздрями. Уши большие, широкие и заостренные, в данный момент были повернуты в нашу сторону. Это понравилось мне, поскольку это указывало, на то, что у них не было непосредственного намерения напасть на нас. Когда кюр нападает, уши прижимаются к голове, чтобы уменьшить вероятность их ранения. Это — общая особенность всех хищных плотоядных животных.

— Они не отвечают, возмутился Самос.

Я не отводя глаз от существ, пожал плечами.

— Давай подождем, — сказал я. Я не знал, какие именно протоколы этих существ, они ожидают, что мы будем соблюдать.

Сейчас твари стояли вертикально, но они могут передвигаться также и на четырех конечностях, используя ноги и кулаки. Вертикальная стойка, увеличивает дальность обнаружения врага, и вероятно способствовала развитию и тонкости бинокулярного зрения. Горизонтальная стойка дает большую скорость, и вероятно способствовала, через естественный отбор, развитию остроты обоняния и слуха. При беге кюры похожи на бабуинов, перемещающихся на четырех руках. Обычно они падают на все четыре конечности, увеличивая скорость и увеличивающая силу удара.

— Один из них — Кровь, — заметил я.

— Что это значит? — не понял Самос.

— В их военных организациях, — начал объяснять я, — шесть таких животных составляют «Руку», а ее лидера называют «Глаз». Две «Руки» и два «Глаза» составляют большую единицу, названную «Кюр» или «зверь», которым командует лидер — «Кровь».

Двенадцать таких единиц составляют «Группу», которой командует снова «Кровь», хотя из более высокого ранга. Двенадцать групп, которыми снова командует «Кровь», но еще более высокого ранга, составляют Марш. Двенадцать маршей, это «Народ». Цифра двенадцать основа их двенадцатеричной математики, скорее всего, возникшей исторически, и основанной на количестве пальцев существ.

— Почему лидера называют «Кровь»? — спросил Самос.

— Мне кажется, это связано с древними верованиями этих созданий, — сказал я, — они считали, что процесс мышления является функцией крови, а не мозга, очевидно, эта терминология сохранилась в их языке. Подобные анахронизмы встречаются во многих языках, включая и гореанский.

— А кто командует Народом?

— Тот, кого, называют «Кровь Народа», насколько я это понимаю.

— Как Ты определил, что один из них — «Кровь».

— На левом запястье более крупной особи два кольца сделанных из красноватого сплава, — пояснил я. — Они сварены на запястье. Никакой гореанский инструмент не сможет разрезать их.

— Таким образом, у него довольно высокий ранг?

— Ниже, чем если бы он носил одно кольцо, — пояснил я. — Два таких кольца назначают лидера Группы. Его звание, таким образом, можно определить, как, тот, кто командует ста восьмьюдесятью своих товарищей.

— Это походит на капитана, — определил Самос.

— Да, можно сказать и так.

— Но не высокий капитан.

— Нет.

— Если он — Кровь, тогда он, почти наверняка, прибыл со стальных миров, — сделал заключение Самос.

— Да, — сказал я.

— У другого, — заметил Самос, — два золотых кольца в ушах.

— Он просто тщеславен, — сказал я. — Такие кольца служат только в качестве украшений. Возможно, что он — дипломат.

— Более крупный, очевидно, является главным, — сказал Самос.

— Он — Кровь.

На меньшем из них был широкий кожаный ремень, спускающийся от правого плеча до левого бедра. Я не мог видеть, какое снаряжение было на том ремне.

— Мы поприветствовали их, — произнес Самос. — Почему они молчат?

— Очевидно, мы еще не поприветствовали их должным образом, — предположил я.

— Сколько еще, как Ты думаешь, они будут терпеть наше невежество?

— Не знаю, обычно, они не отличаются терпением.

— Ты думаешь, что они попытаются убить нас?

— Если бы они хотели, то давно бы сделали это. Возможностей у них было предостаточно, — заметил я.

— Я уже не знаю, как быть дальше.

— Следует оформить все надлежащим образом. Мы имеем дело с Кровью, — начал рассуждать я. — Он, несомненно, прибыл непосредственно стальных миров. Мне кажется, что у меня есть идея.

— Что Ты можешь предложить? — заинтересовался Самос.

— Сколько раз Ты приветствовал их? — спросил я.

— Четыре, — ответил Самос, ненадолго задумавшись. — Я сказал им «Тал» четыре раза.

— Точно, — сказал я. — Теперь, если одна из этих бестий захочет коснуться руки, или лапы, другого, то ладонь должна быть открытой, указывая, что оружия в ней нет, и что прикосновение мирное, то, сколько получится точек соприкосновения?

— Шесть.

— Эти существа, обычно, не переносят прикосновений людей, — продолжал я свои размышления. — Следуя человеческой аналогии, в таком приветствии должно быть шесть голосовых приветствий. Во всяком случае, это возможно. Я думаю, что количество шесть важно в этом вопросе.

Самос поднял свою левую руку. Медленно, молча, он разогнул по очереди четыре пальца. При этом он прижал мизинец левой руки правой.

— Тал, — сказал Капитан Порт-Кара, и отпустил свой мизинец. — Тал, повторил он, и разогнул последний палец.

После этого, меньший из этих двух существ начал двигаться. Я почувствовал, что покрылся гусиной кожей, а волосы в основании шеи встали дыбом.

Он обернулся, и, наклонившись, поднял большой щит, по размеру подходящий для такого гиганта. Зверь поднял щит перед нами, держа горизонтально, выпуклой стороной вниз. Мы могли видеть, что ремни щита были в порядке. Затем он положил щит на пол, рядом со столом, слева от себя. Потом снова повернулся и наклонился. На сей раз, он продемонстрировал нам мощное, приблизительно двенадцатифутовое копье, с длинным коническим бронзовым наконечником. Держа копье двумя руками горизонтально поперек тела, он протянул его в нашу сторону, вернул к себе, а затем также положил на пол слева, около щита. Диаметр древка копья составлял приблизительно три дюйма. Бронзовый наконечник, возможно, весил где-то двадцать фунтов.

— Они чтят нас, — догадался Самос.

— Так же как мы сделали для них, — сказал я.

Смысл действий кюров, подъем оружия, и затем укладывание его рядом с собой, был понятен. Это действие, соответствовало общегореанскому предложению перемирия. То, что существа сочли целесообразным использовать этот человеческий ритуал, было замечательно. Я счел это, желанием договорится. Они казались заинтересованными в благоприятном результате. Я задавался вопросом, что же им нужно. Однако наверняка это было известно, только более светлому и меньшему, из этих двух существ, носящему кольца в ушах, тому, кто исполнил весь этот ритуал. Более крупный зверь — Кровь не шевелясь, стоял в стороне. Безусловно, все эти действия были выполнены в его присутствии. Значит, это было достаточными доказательствами их принятия и им тоже. Я отметил, обстоятельство, которое всегда замечает воин, копье было помещено слева от них, и наконечник, также был направлен в левую сторону. Оно лежало, таким образом, и было ориентировано так, что Кровь, что стоял слева, с их точки зрения, если это он был правшой, а большинство кюров таковы, как впрочем, и люди, мог легко наклониться и схватить его.

— Я вижу, что они пришли не для капитуляции, — сказал Самос.

— Нет, — согласился я. Ремни щита, которые были видны нам, так как щит лежал вниз выпуклой стороной, не были не оторванный, или отрезаны, сделало бы щит бесполезным. Так же древко копья не было сломано. Они прибыли не для сдачи.

Губы меньшего приоткрылись, обнажая клыки.

Самос отпрянул. Его рука самопроизвольно потянулась эфесу его меча.

— Нет, — успокоил я его. — Он пытается подражать человеческой улыбке.

Существо тогда отстегнуло, от широкой портупеи металлический, продолговатый ящичек, и поместило его на стол.

— Это — переводчик, — пояснил я Самосу. Я видел один в их северном комплексе, несколькими годами ранее.

— Я не доверяю этим бестиям, — сказал Самос.

— Некоторые из них специально обучены, — сказал я, — и могут понимать гореанский.

— Ого! — удивился Самос.

Меньший, из этих двух существ повернулся к большему, и что-то ему сказал.

Их речь напоминает последовательность рыков, визгов и хриплых горловых вибраций. Издаваемые ими звуки являются криками животных, причем такими, которые совершенно естественно ассоциируются с большим, сильным, хищным плотоядным животным. Но все же, с другой стороны, мелодичность, точность и качество, слышимые в них, позволяют безошибочно ассоциировать их с языком.

Больший, медленно кивнул своей огромной, косматой головой. Концы двух верхних длинных, кривых клыков, показались из-за его плотно сжатых губ. Он наблюдал за нами.

Меньший, из зверей, тем временем, возился с устройством на столе.

Наклон головы вперед является почти универсальным жестом согласия, как для демонстрации подчинения, так согласия с другой стороной. Жест несогласия, с другой стороны, имеет намного большее разнообразие. Мотание головой из стороны в сторону, среди разумных существ, используется в качестве отрицания. Есть много других формы не согласия, например, качать головой с бока на бок, или кривить губы, указывая на отвращение, или даже на изгнание нежелательного. Плюнуть, отпрянуть, поднять голову, или вытянуть шею, иногда показать зубы или вздрогнуть всем телом все это будет понято, как отказ от положительного ответа.

— Безусловно, — сказал я, — для них чрезвычайно трудно говорить по-гореански, или на другом человеческом языке. Им, учитывая природу их полости рта, горла, языка, губ и зубов очень трудно воспроизвести человеческие фонемы.

Они могут, однако, иногда с ужасающим акцентом, приблизиться к нашей речи. Я вздрогнул. Несколько раз, уже слышал такие попытки кюров говорить по-гореански. Это приводило в замешательство, услышать человеческую речь, или что-то напоминающее человеческую речь, исходящее от такого источника. Я был рад, что в этот раз у них имелся переводчик.

— Посмотри, — привлек мое внимание Самос.

— Да, вижу, — сказал я.

Маленький, конический, красный огонек загорелся на верхней грани прибора.

Меньший, из монстров выпрямился, и начал говорить.

Первоначально, мы не поняли, ничего из того, что это сказало. Мы слушали его, не шевелясь, в тусклом, бледно-желтоватом, мерцающем свете незакрытого ставнями потайного фонаря, среди темных, танцующих теней заброшенной тарновой фермы.

Я автоматически отмечал блеск золотых колец в его ушах, и влажность слюны на его темных губах и клыках.

— Я — Ког, — донеслось из переводчика. — Я ниже колец. Со мной Сардак, он из колец. Я говорю от имени Народов, и вождей Народов, те, кто стоит выше колец. Я приветствую Вас от лица Властителей, Хранителей и Держателей. Я не приветствую Вас от лица подлых колец, изгнанных, неназванных и малодушных. Так же не приветствую Вас от наших домашних животных, тех, кто является или не является людьми. Короче говоря, честь Вам и почтение, приносят те, кто наделен широкими полномочиями, и никаких слов от недостойных чести. Таким образом, я приветствую Вас от имени Народов, от имени Племенных Скал и Стальных Миров. Я приветствую Вас домов тысячи племен.

Эти слова, и словосочетания, доносились из переводчика, в интервалах между фразами существа. Они произносились механическим голосом без каких-либо интонаций. Создать интонации, а так же выразительное звучание, высоту и напряжение звуков, присущие живой речи, к сожалению, переводчик не в состоянии. Он выдает речь в виде формальной, высушенной продукции.

Такой перевод, является часто несовершенным, или, по крайней мере, неуклюжим и неудобоваримым. В действительности, именно эти особенности мешают начать массовое производство таких машины, но как только это смогут скорректировать, и небольшие трудности в понимании сути того, что говорится, исчезнут, можно будет ставить их производство на поток. В моем представлении в выходную речь переводчика стоит добавить некоторую фамильярность. В частности я бы снял ограничения с кое-каких фраз и подправил различные грамматические ошибки. С другой стороны, учитывая тот факт, что я перевожу еще и на английский, то такой двойной перевод сильно отдаляется от оригинала. Я думаю, что вышеупомянутый перевод не очень соответствует букве сказанного, но передает смысл монолога. С другой стороны, я не утверждаю, что понял все тонкости перевода. Например, я не уверен в кольцевой структуре и назначении ссылок на племенные скалы.

— Самос, я думаю — сказал я. — Ты должен ответить.

— Я — Самос, — заговорил мой спутник, — и я благодарю Вас за Ваши сердечные и радушные приветствия.

Мы с Самосом зачарованно услышали, произнесенную фразу, с одним исключением, преобразованную в цепочку рычания и гортанного хрипа исходящего из устройства. Машина, по-видимому, приняла и зарегистрировала гореанские фонемы, и затем просканировала фонематический вход для данной комбинации фонем, которые отобразились гореанскими когнитивными единицами, или морфемами. Таким образом, морфемы, или лингвистические когнитивные единицы, по крайней мере, распознанные единицы, не возникают в приборе сами по себе. Человек переводчик слышит речь, и понимает ее морфемно, затем распознает и перерабатывает в новые фонетические структуры. В случае с машиной согласование просто между звуковыми структурами, напрямую, идет через компьютер, который является источником понимания. Безусловно, тот, кто смог создать и запрограммировать такое устройство обладал далеко не средним лингвистическим талантом. Мы действительно, услышали одно гореанское слово в переведенной фразе. Это было имя — Самос. Когда машина сталкивается с фонемой или фонетической комбинацией, которая не связывается с фонемой или комбинацией фонем на новом языке, она выдает эту фонему как часть переведенной фразы. Например, если кто-то произносит бессмысленные слоги в устройство, та же самая бессмыслица, будет воспроизведена на выходе, не считая, конечно, случайных совпадений.

Существа, так же, услышали имя Самоса. Могли ли они произнести это имя или нет, или насколько точно они могли это сделать, я не знаю. Это должно зависеть от способностей их речевого аппарата. Надо заметить, что оно отличается по звучанию, от имен этих двух созданий, Ког и Сардак. Эти имена звучали в гореанских фонемах, а не в фонемах собственного языка кюров. Конечно, это может означать что, по крайней мере, эти два имени, были заложены в программу прибора. Переводчик, несомненно, был улучшен, чтобы помочь этим двум особям в выполнении их миссии. По-видимому, ни я, ни Самос, не смогли бы произнести подлинные имена монстров. Ког и Сардак, несомненно, соответствовали их подлинными именами, и, учитывая некоторый тип фонетической транскрипции, были приемлемы для наших собеседников. Вероятно, имело место некоторое совпадение слогов.

— Я приветствую Вас, — продолжил Самос, — от лица Совета Капитанов Порт-Кара, Бриллианта сияющей Тассы.

Я видел, что губы существ раздвинулись. Я, также, улыбнулся. Самос, на самом деле, был предусмотрителен. Что Совет Капитанов мог знать об этих существах, или о военных кольцах Стальных миров? Он не идентифицировал себя как представитель тех сил, что выступают против захвата планеты, так страстно желаемого нашими дикими коллегами. Непосредственно я, поскольку служу Царствующим Жрецам, не рассматриваю себя как друга этих животных. Мое копье, в таких вопросах, если можно так выразиться, было свободно. Я могу вести свои собственные войны, свои собственные предприятия.

— Я приветствую Вас также, — говорил Самос, — от имени свободных мужчин Порт-Кара. Я не приветствую Вас, конечно, от тех, кто не достоин, чтобы приветствовать Вас, например, от наших рабов, которые являются ничем, и всего лишь работают на нас, и используются для нашего развлечения или удовольствия.

Ког коротко склонил его голову. Я думал, что Самос все сказал правильно. Рабы на Горе, это домашние животные. Обученный слин, проданный на рынке слинов, обычно приносит более высокий доход, чем даже красивая девушка, проданная обнаженной на невольничьем рынке. Все, конечно, зависит от спроса и предложения. Красивые рабыни вообще-то дешевы на Горе, в значительной степени из-за частых захватов и разведения. Весьма обычно, для большинства городов, что девушка-рабыня стоит не больше одного тарска серебром. Девушки хорошо это знают, и это помогает им понять свое место в обществе.

— Я говорю от имени Народов, от имени Стальных Миров, — сказал Ког.

— Вы говорите от имени всех Народов, и от имени всех Стальных Миров? — спросил Самос.

— Да, — подтвердил Ког.

— Вы говорите от имени всех таковых из Народов, и всех таковых из Стальных Миров? — переспросил Самос. Я думаю, это был интересный вопрос. Он, конечно, несколько отличался от предыдущего вопроса. Мы знали, что среди них существуют несколько групп и партий с различными мнениями относительно тактики, но не конечной цели. Мы познакомились с этим в Тахари.

— Да, — ответил Ког, решительно.

Когда Ког давал ответ на этот вопрос, я намеренно, наблюдал не за ним, а за другим кюром. Все же я не разглядел ни вспышки сомнения или беспокойства в его глазах, ни рефлекторного движения широких ушей. Зато, сам Сардак немного обнажил зубы, заметив мое внимание. Похоже, моя попытка прочитать его реакцию, показалась ему забавной.

— Говорите ли Вы от имени Царствующих Жрецов? — спросил Ког.

— Я не могу этого сделать, — отказался Самос.

— Интересно, — сказал Ког.

— Если Вы желаете говорить с Царствующим Жрецами, — пояснил Самос. — Вам следует пойти в Сардар.

— Что представляют собой Царствующие Жрецы? — поинтересовался Ког.

— Я не знаю.

Я подобрался, похоже, у наших противников, не было ясного представления о природе Царствующих Жрецов.

Они непосредственно не видели Царствующих Жрецов, зато из силу испытали в полной мере. И как осторожные хищники, они опасались их. Царствующие Жрецы, проявляли мудрость, не вступая в непосредственную конфронтацию с кюрами. Было совершено несколько пробных и бесполезных попыток военного вторжения монстров, окончившихся для них печально, как я подозревал, из-за их незнания истинного характера и силы странных и таинственных жителей Сардара. Если эти твари узнают природу Царствующих Жрецов, и особенно текущее состояние дел, в которое они попали в результате катастрофической гражданской войны в Гнезде, у меня не было сомнений, что сигналы к вторжению почти немедленно будут переданы к стальным мирам. И уже через неделю серебристые корабли пришельцев будут на просторах Гора.

— Мы знаем природу Царствующим Жрецам, — сказал Ког. — Они очень походят на нас.

— Я не знаю, — повторил Самос.

— Они должны быть такими же, — заявил Ког, — иначе они не смогли бы стать доминирующей формой жизни.

— Все возможно, — сказал Самос. — Но я не знаю.

Больший, из этих двух монстров, во время этого обмена мнениями, наблюдал за мной. Я улыбнулся ему. Его уши дернулись от раздражения. Потом еще раз, что-то было в этом величественное, дикое и угрожающее.

— Вы можете говорить от имени мужчин обоих миров? — спросил Ког. Имелись в виду, несомненно, Земля и Гор.

— Нет, не могу — отказался Самос.

— Но Вы — человек, — настаивал Ког.

— Я — только один человек.

— Их раса еще не достигла полного объединения индивидуальностей, — объяснил Сардак, своему товарищу. Его замечание, конечно, было принято переводчиком и обработано, как если бы оно было адресовано нам.

— Это верно, — согласился Ког. Я задался вопросом, услышав, что кюры достигли объединения народов. Я был склонен сомневаться относительно этого. Пришельцы, были особями территориальными, индивидуалистическими и агрессивными, совсем как люди. Вряд ли бы, они сочли интересными и подходящими для себя более мягкие идеалы травоядных особей. Ошибочные гипотезы социального редуктивизма явно не для них.

Все существа в мире разные, более того они и не должны быть одинаковыми. Джунгли могут быть столь же привлекательными, как сады. Леопарды и волки такой же законный элемент природы, как спаниели и картофель. Объединение разновидностей, как мне кажется, будет не благословением, а ловушкой, отравой, патологией и проклятием, социальным курортом, в котором большой и сильный будет уменьшен, или должен симулировать уменьшение до уровня раболепия и ползания, до состояния карлика. Безусловно, и в этом случае надо кому-то принимать решения. Естественно, что маленькие и слабые примут одно решение, а большие и сильные другое. Нет никакого единого человечества, как не существует единой рубашки, универсальной пары обуви, или униформы, есть только серая масса, в которую превратятся все люди. У каждого человека есть возможность выбора. Или он отрицает это, и видит только свои собственные горизонты. Или он соглашается, и становится убийцей своего лучшего будущего.

— Жаль, — сказал Сардак, обращаясь к Когу, — что они не достигли объединения индивидуальностей. Ничего, как только они избавятся от Царствующих Жрецов, нам будет легче отвести их загоны для скота.

— Это так, — согласился Ког.

То, что сказал Сардак, по моему мнению, было абсолютно верно. Слишком централизованные структуры легче всего подрываются и ниспровергаются. Обрыв одной пряди сети может обрушить весь мир. Сто восемьдесят три воина однажды завоевали целую империю.

— Вы можете говорить от имени Совета Капитанов Порт-Кара? — спросил Ког.

— Только по вопросам, имеющим отношение к Порт-Кару, и только после решения совета, принятого после консультации, — ответил Самос. Это было не совсем точно, но это было близко к истине. Но это было подходящим ответом, при данных обстоятельствах. Не думаю, что наши собеседники были знакомы с муниципальными процедурами.

— Однако Вы имеете определенные полномочия исполнительной власти, не так ли? — настаивал Ког. Я восхитился этими монстрами. Они хорошо подготовились к своей миссии.

— Да, — вынужден был согласиться Самос, — но они вряд ли будут касаться тех вопросов, что мы, вероятно, будем здесь обсуждать.

— Я понял, — сказал Ког. — От имени кого, в таком случае, Вы говорите?

— Я говорю, — усмехнулся Самос, — от имени Самоса из Порт-Кара, от своего собственного имени.

Ког схватил переводчик и повернулся к Сардаку. Они переговорили на своем языке в течение нескольких мгновений. За тем Ког вернул прибор назад на стол. На сей раз, маленький, конический красный свет загорелся почти немедленно.

— Хорошо, этого для нас достаточно, — вновь заговорил Ког.

Самос слегка отстранился.

Ког отвернулся, и достал кожаный тубус, затем своими большими, волосатыми, похожими на щупальца пальцами, с затупленными когтями, снял крышку.

Я подозреваю, что эти два существа не поверили Самосу, когда он возражал им, что мог говорить только от имени себя. Как минимум, они были уверены, что он в значительной мере вовлечен в дела Царствующих Жрецов.

Кроме того у них, похоже, не было альтернативы контакту с ним.

Из длинного, кожаного тубуса Ког вытащил, что-то, туго завернутое в лоскут мягкой дубленой кожи. Сверток был светлым, почти белым, завязанным тесьмой. От него шел легкий запах дыма, вероятно от дыма терлового кустарника. Такая кожа, становится водонепроницаемой, если ее прокоптить. Обычно для этого кожа оборачивается вокруг маленькой треноги из шестов, а внутри этого сооружения разжигается небольшой костерок на ветках и листьях терлового кустарника, при этом остается легкий запах дыма.

Ког положил сверток на стол. Это была не сыромятная кожа, а мягко-дубленная, как я и предположил. При производстве недубленой кожи, тщательно очищенный от мяса кусок растягивают и прибивают к ровной поверхности, чтобы просушить солнцем и ветром. Такая кожа в дальнейшем, может нарезаться и идти в дело без дальнейшей обработки. Этот продукт, грубый и жесткий, может использоваться для таких вещей как щиты, панцири, ремни или веревки. Смягчение кожи, наоборот, является намного более трудной задачей. При мягком дублении снятая кожа, должна пропитаться салом, маслами и жирами, обычно вытопленными из мозгов животных. Они втираются в кожу, с помощью мягкого плоского камня. Далее кожа смачивается водой, плотно скручивается, убирается в прохладное темное место, подальше от солнца и высокой температуры, на несколько дней. За это время, смягчающие вещества — жиры и масла, полностью проникают в кожу. Теперь кожу надо развернуть, и протирать, мять и растягивать в течение нескольких часов. Конечный продукт из коричневого становится светло-кремовым, и может обрабатываться и нарезаться также легко как ткань.

— Известен ли Вам, — спросил Ког, — тот, кого зовут Зарендаргар?

— Кто такой этот Зарендаргар? — сделал вид, что не понял Самос.

— Давайте не будем тратить время друг друга впустую, — предложил Ког.

Самос побледнел.

Я был рад, что, снаружи, вокруг этого заброшенного здания, дежурили несколько охранников. Они были вооружены арбалетами. Железные болты этих самострелов, веся приблизительно фунт, были способны войти на глубину около четырех дюймов в твердое дерево, при выстреле с приблизительно двадцати ярдов. Вот только, к тому времени, как охранники войдут в здание, мы с Самос, можем быть наполовину съедены.

Ког пристально посмотрел на Самоса.

— Зарендаргар, — сказал Самос, — был знаменитым командующим стальных миров, боевым генералом. Он погиб во время разрушения снабженческого комплекса в Арктике.

— Зарендаргар жив, — заявил Ког.

Я был поражен этим заявлением. Это казалось мне невозможным. Разрушение комплекса было полным. Я был свидетелем этого, находясь всего в нескольких пасангах на льду, в арктической ночи. Комплекс был превращен в радиоактивный ад. Даже ледяное море при этом, всколыхнулось и вскипело.

— Зарендаргар не мог остаться в живых. — Это был первый раз, когда я вступил в общение с монстрами. Возможно, я не должен был этого делать, но я имел непосредственное отношение к предмету разговора. Я видел взрыв. Я, даже издалека, был наполовину ослеплен вспышкой, и, некоторое время спустя, оглушен звуком, ударной волной и опален высокой температурой.

Форма, высота и ужас того высокого, расширяющегося, грибовидного облака были тем, чего я никогда не забуду.

— Никто не смог бы выжить в том взрыве, — сказал я. — ни там, ни рядом с ним. — Я был там.

— Мы знаем, — сказал Ког.

— Зарендаргар мертв, — повторил я.

Ког, тем временем разворачивал сверток на столе. Он делал это таким образом, чтобы Самос и я могли видеть все. Волосы встали дыбом у меня на затылке.

— Вам знакомы такие вещи? — спросил Ког Самоса.

— Нет, — ответил Самос.

— Я видел подобные, — сказал я. — Но только не здесь, а в другом мире. Я видел это в местах, называемых музеями. Такие вещи больше не делают.

— Кожа кажется Вам старой, — осведомился Ког. — Потемневшей, хрупкой, потрескавшейся, истонченной, дряхлой?

— Нет, — сказал я.

— Посмотрите на цвета, — предложил Ког. — Они выглядят старыми? Они кажутся Вам увядшими?

— Нет. Они яркие и свежие.

— Молекулярный анализ, а также проверка степени высыхания, показывает, что этот материал, и нанесенные на него пигменты, не старше двух лет. Это предположение подкрепляется данными сравнительного анализа, этого образца кожи с другими, датирование которых известно и не вызывает сомнений.

— Да, — вынужден был согласиться я. Я знал, что эти монстры, в своих стальных мирах, обладают передовыми технологиями. У меня были некоторые сомнения, но скорее всего, их технические и химические возможности вполне позволяли установить точную датировку рассматриваемой кожи и использованной краски. Кроме того, я не мог оспорить их утверждение. Ведь, все исходные данные были в их распоряжении, а не у меня. Ну не имел я никаких возможностей проверить эти факты. А то что, что эти животные, здесь использовали столь примитивное оружие, было следствием их страха перед Царствующими Жрецами.

Ношение иного оружия, могло бы стать фатальной ошибкой, для представителей их расы, которые проживали на Горе и происходили от особей, давным-давно высадившихся и застрявших на планете. Царствующие Жрецы, в целом, смотрели на них сквозь пальцы. Им разрешают жить, так как они живут и где они живут на Горе, даже по своим древним законам и традициям, при условии не нарушения гореанского Закона об Оружии и Технологических Ограничениях. Безусловно, эти бестии, оторвавшись от корабельной дисциплины, через одно поколения или два, скатились в варварство. В общем, они заняли часть Гора, не населяемую людьми. Царствующие Жрецы заботятся о своем мире, но их главные интересы находятся внутри планеты, а не на ее поверхности.

Практически жизнь на Горе идет своим чередом, как если бы они и вовсе не существовали. Безусловно, они заинтересованы в том, чтобы поддерживать естественные экосистемы планеты. Они мудры, но даже они избегают вмешиваться в точные и тонкие системы, которые развивались четыре миллиарда лет. Кто знает, какой эффект вызовет одна смещенная молекула по-прошествии тысячи лет?

Я смотрел на Кога и Сардака. Вот эти существа, тысячи лет назад, разрушили свой собственный мир. Теперь они захотели другой. Царствующие Жрецы, величественные и сиятельные, далекие, безобидные и терпимые, были тем, что стояло между Когом и Сардаком, и Землей и Гором.

— Это, — сказал Ког, глядя на Самоса, — Кожа истории.

— Я понял, — ответил Самос.

— Это — произведение краснокожих дикарей, — продолжил Ког, — представителя одного из племен населяющих Прерии.

— Ясно, — сказал Самос.

Краснокожие дикари, как их обычно называют на Горе, и расово и культурно отличаются от Краснокожих Охотников Севера. Они более стройные, более длинноногие, их дочери созревают раньше, и их младенцы рождаются без синего пятна в основании спинного хребта, в отличие от большинства краснокожих охотников. Они ведут кочевой образ жизни, их культура привязана к травоядной, высокой кайиле, по существу тем же самые животным, что и виденные мной в Тахари, имеющим широкие стопы, позволяющие не проваливаться в глубоком песке, и кочующим, стадным, медленнорастущим трехрогим кайилиаукам. Правда, некоторые племена не приручают и не используют кайил, зато эти племена приручили тарнов, именно они являются самыми опасными из всех.

Хотя существуют многочисленные физиологические и культурные различия среди этих народов, они все вместе обычно обозначаются как краснокожие дикари. По-видимому, это результат того, что сведения о них слишком скупы, вся информация сводится к характеристикам хитрые, жестокие и коварные. Они, кажется, живут для охоты и междоусобной войны, которая, похоже, служит им в качестве спорта и религии. Интересно, что большинство из этих племен, может быть объединено только ненавистью к белым, ненавистью неизменной в любые времена, имеющей приоритет перед всеми внутренними разногласиями и враждой. Чтобы напасть на белых, нарушивших границы их земель, поднимается копье войны, и тогда забывается даже длительная вражда, и кровные враги встанут плечом к плечу. И собираются племена, друзья и враги — неважно, для этого сражения. Как говорят, это выглядит грандиозно. В силу чего, такие события сохраняются в истории народов, и называются Памятью.

— История начинается здесь, — сказал Ког, указывая на центр кожи. От этой точки начиналась плавная спираль из рисунков и пиктограмм. При повороте кожи последовательно каждый рисунок оказывался в центре внимания, вначале рассказчика, а позже остальных зрителей. Каждое событие зарисованной истории, таким образом, разворачивалось перед нами как в живую.

— Во многих отношениях, — продолжал Ког, — эта история весьма типична. Эти знаки указывают на племенной лагерь. Поскольку количество домиков небольшое, то это — зимний лагерь. Мы можем также подтвердить этот вывод, исходя из этих точек, которые изображают снег.

Я смотрел на рисунки. Они были сделаны тщательно и красочно. Они были, в целом, маленькими, точными и тонкими, как миниатюры. Человек, который наносил краски, покрывающие холст, был и терпелив и искусен. Также, он был очень осторожен. Эта осторожность является особенностью таких работ.

— Эта зубчатая линия, — сказал Ког, — висящая в лагере, указывает режущее чувство в животе — голод. Вот человек, который, как мы полагаем, и был художником, и которого мы называем Два Пера, из-за этих двух перьев изображенных рядом, надевает снегоступы и покидает лагерь. Он берет с собой лук и стрелы.

Я наблюдал, что Ког медленно поворачивал кожу, отмечая рисунки на коже указкой. Многие из них были обрисованы черными контурами. Области внутри, были раскрашены. Основные используемые пигменты были желтый, красный, коричневый и черный. Они производятся из земли, глины и отваров корней. Синий пигмент можно получить из синего ила, экскрементов животных и отвара древесных гнилушек. Зеленый можно добыть из множества источников: из грунта, отвала гнилой древесины, медной руды и водорослей. Краски получают, разводя пигменты в горячей воде и смешивая с клеем. Наносятся краски, в основном пожеванной палочкой, маленькой щеточкой, или ручкой сделанной из пористой кости, обычно отрезанной от края лопатки или тазовой кости кайилиаука. Обе эти кости сильно испещрены порами, и удобны для тонкого нанесения краски.

— Этот человек путешествует в течение двух дней, — объяснил Ког, указывая на два желтых солнца, нарисованные на коже. — На третий день он находит след кайилиаука. Он следует за животным. Он пьет талую воду, помещая снег в рот и отогревая его. Он ест высушенное мясо, в этот день он не разводит огня. Из этого мы можем предположить, что он уже находится в землях врагов. К вечеру четвертого дня он находит больше следов. Это следы других охотников, верхом на кайилах преследующих кайилиаука. Трудно определить их число, поскольку они едут цепочкой, чтобы следы одного животного скрывались следами следующего. У него тяжело на сердце. Должен ли он возвратиться? Он не знает, что сделать. Он должен разобраться с этим вопросом во сне.

— Конечно, — заметил Самос, — это все только предположения.

— Я не думаю так, — не согласился Ког.

— Эта кожа, — не сдавался Самос, — могла быть всего лишь бредом больного воображения примитивного дикаря. Также это могло, быть не что иное как изображение странного сна.

— Организация и точность рисунка предлагают рациональность, — сказал Ког.

— Это — не более чем пересказ сна, — настаивал Самос.

— Все возможно, — не стал спорить Ког.

— Эти люди не всегда различают ясно свои сны и реальность, — проворчал Самос.

— Они их различают ясно, — ответил Ког. — Просто, они считают их реальными.

— Пожалуйста, продолжайте, — попросил я.

— Здесь, во сне, — продолжил Ког, указывая на серию пиктограмм, которые следовали за маленькой спиральной линией, — Мы видим, что кайилиаук приглашает человека на пир. Это — по-видимому, благоприятный знак. На пиру, однако, в вигваме кайилиаука есть темный гость. Его черты неясны, как Вы можете видеть. Человек боится. Он чувствует огромную силу в этом темном госте. Кайилиаук, однако, убеждает человека не бояться. Человек берет мясо из рук темного гостя. Кайилиаук говорит ему, что это будет его союзник и защитник. Он может взять его, как свой оберег. Человек просыпается. Он очень напуган. Он боится этого странного талисмана. Сон силен, и человек знает, что не может его игнорировать. С этого времени он знает, что его магический помощник — таинственный темный гость.

— Отчего, — спросил Самос, — человек думает, что приобрел этого магического помощника?

— Конечно, человек будет думать, что получил его из мира магии, — ответил Ког.

— Выглядит как интересный пророческий сон, — заметил я.

— Конечно, сон неоднозначен, — сказал Самос. — Видите? Черты темного гостя неясны.

— Верно, — согласился я. — Тем не менее, его размеры, и его внушающий ужас облик, и сила, особенно в сравнении вигвамом очевидны.

— Вы также можете заметить, — обратил наше внимание Ког, — что он сидит позади огня. Это почетное место.

— Все это, не более чем догадки, — настаивал на своем Самос.

— Это точно, — сказал я. — Но все же, дело представляет интерес.

— Человек, возможно, когда-то видел таких существ, или слышал о них, и впоследствии забыл о них.

— Это вполне вероятно, как мне кажется, — согласился я с Самосом.

— Но почему, во сне, в этом сне, — задался вопросом Самос, — темный гость должен был бы появиться?

— Возможно, — предположил я, — из-за тяжелого положения человека и потребности в помощи. В такой ситуации хочется иметь могущественного помощника. Страстное желание, соответственно, могло вызвать произошедшее.

— Конечно, — подтвердил Самос.

— Рассматривая события следующего дня, — встрял в наш диалог Ког, — Я думаю, что у Вас появятся более вероятные альтернативные объяснения. Это не должно, конечно, исключать того, что человек, в его затруднительном положении, и отчаянных условиях, не призывал могущественного союзника.

— Что Вы имеете в виду? — спросил я.

— Это могло быть, ранее, в течение дня, он видел, образ могущественного помощника, но только во сне интерпретировал его.

— Это правдоподобно.

— Даже более чем правдоподобно и интересно, — продолжил Ког, — Я подозреваю, что темный гость, в том залитом лунным светом снегу, действительно явился человеку. Человек, голодный, опустошенный, проваливающийся с сон, находящийся на грани между сном и явью, не мог ясно осознать, что видел его. Он тогда соединился, с его сном, а дикарь постигал это в пределах его собственной концептуальной основы.

— Интересная идея, — сказал я.

— Но кажется маловероятным то, что пути человека и его помощника могли бы пересечься в обширных, пустынных просторах засыпанных снегом Прерий — заметил Самос.

— Да, если только оба не преследовали того же кайилиаука, — сказал Ког.

— Почему этот помощник не съел человека? — спросил я.

— Возможно, потому что он охотился на кайилиаука, а не на человека, — предположил Ког. — Возможно, потому что, если бы это убило человека, то оно могло опасаться, что другие мужчины стали бы преследовать его, чтобы убить в свою очередь.

— Все может быть, — сказал я.

— Также, — усмехнулся Ког, — Кайилиаук вкуснее, человечины, я это знаю. Я пробовал и то, и другое.

— Тебе видней, — не стал спорить я.

— Если помощник подходил к человеку, — сказал Самос. — Там не были бы следы на снегу.

— Несомненно, — согласился Ког.

— Были ли следы? — спросил Самос.

— Нет.

— Значит, это был сон, — высказал свое мнение Самос.

— Отсутствие следов было принято человеком, как доказательство того, что помощник происходил из волшебного мира, — сказал Ког.

— Естественно, — сказал Самос.

— Соответственно, человек и не искал их.

— Значит, Вы полагаете, что такие следы были, — угадал Самос.

— Конечно, просто, около лагеря, они были заметены.

— В таком случае, с точки зрения человека, — размышлял Самос, — получилось, что темный гость появился и исчез со всей таинственностью гостя из магического мира.

— Да, это так, — подтвердил Ког.

— Интересно, — задумался Самос.

— Совершенно ясно, — сказал Ког, — что так человек видел ситуацию, и не важно, был он прав или нет. Это так же ясно и бесспорно как, события следующего дня. Они изображены четко и однозначно.

Ког ловкими, шестисуставчатыми, длинными пальцами, повернул кожу на четверть оборота.

— Утром, — продолжил историю Ког, — человек, вдохновленный его сном, возобновил свою охоту. Пошел снег. — Я заметил точки между бледной поверхностью земли и полукругом неба. — Снег и ветер, скрыли следы. Тем не менее, человек двигался, помня пророчество кайилиаука исследуя наиболее удобные места для добычи корней или травы из-под снежного покрова. Он не боялся терять след, и благодаря его сну он был неустрашим. На снегоступах, он мог двигаться быстрее, чем проваливающийся в снег кайилиаук. Действительно, на длинной дистанции, в таком снегу, он мог соревноваться в скорости с бредущей кайилой. Так же, как Вы знаете, кайилиаук редко перемещается ночью.

Кстати, кайилиаук, о котором идет речь, это кайилиаук Прерий. Гигантское, опасное животное, часто достигающее от двадцати до двадцати пяти локтей в холке и весящее целых четыре тысячи фунтов. Он почти никогда не пасется в глубоком снегу, в котором почти беспомощен. Животное в панике убегает от человека едущего верхом на кайиле, однако, опытный охотник может убить его одной единственной стрелой. Он подъезжает вплотную к животному, практически на расстояние одного ярда, лишь избегая зоны досягаемости трех мощных рогов зверя, чтобы выстрелить из своего маленького, но поразительно мощного лука. С такого расстояния стрела может вонзиться в тело по самые перья.

В идеале удар наносится в кишечную впадину позади последнего ребра, вызывая крупномасштабное внутреннее кровоизлияние, либо под левую лопатку пробивая восьмиклапанное сердце.

Охотничья стрела, к слову снабжена длинным коническим наконечником, крепко закрепленным к древку. Это облегчает извлечение стрелы из тела жертвы. Боевая стрела, наоборот, оснащается треугольным наконечником с острыми задними углами, результатом чего является трудность извлечения стрелы из раны. Наконечник боевой стрелы, кроме того, прикреплен менее надежно к древку, чем у охотничьей. Наконечник, таким образом, останется в теле, если попытаться вытащить стрелу, что сделано намеренно. Боевую стрелу надо протолкнуть сквозь тело, отломить наконечник, и затем выдернуть древко. В других случаях, если наконечник останется в теле, да еще и сместится в сторону, приходится определять его местоположение с помощью с костяного или деревянного щупа, после чего вырезать ножом. Есть мужчины пережившие это. Многое зависит, конечно, от места, где застрял наконечник.

Наконечники различных боевых и охотничьих стрел, у разных воинов различаются еще и способом ориентации плоскости наконечника относительно прорези на обратном конце древка. В боевых стрелах плоскость наконечника перпендикулярна к плоскости прорези. При стрельбе, таким образом, наконечник примерно параллелен земле. А вот в охотничьих стрелах, все наоборот, плоскость наконечника параллельна плоскости прорези. При стрельбе плоскость наконечника перпендикулярна земле. Причина этих различий в ориентации наконечника особенно весома при стрельбе в упор, прежде чем стрела начинает вращаться в воздухе — ребра кайилиаука вертикальны к земле, а ребра человека горизонтальны. Отличия ориентации наконечников, таким образом, основаны на разумности с точки зрения нанесения максимального урона и улучшения эффективности стрельбы. Конечно, как я уже упомянул, это имеет значение, только для выстрела в упор. Однако нужно отметить, что многие воины используют параллельную ориентацию и для своих боевых, и для охотничьих наконечников. Полагаю, что такая ориентация улучшает обзор и прицеливание. Параллельная ориентация, само собой, более эффективна в охоте на кайилиаука, в которого обычно стреляют с расстояния вытянутой руки. В ближнем бою с людьми, большая эффективность параллельного наконечника может быть достигнута простым наклоном лука.

— К полудню, — тем временем продолжал Ког, медленно поворачивая кожу, — мы видим, что погода улучшилась. Ветер утих. Снегопад закончился. Солнце вышло из-за облаков. Мы можем предполагать, что день был ясный. Потеплело. Мы видим, что человек распахнул свое охотничье пальто и снял меховую шапку.

— Я до настоящего времени не знал, что дикари носят такую одежду, пока не увидел эту кожу, — удивился Самос.

— Так и есть, — подтвердил Ког. — Зимы в Прериях суровы, и каждый должен позаботиться об одежде.

— Здесь, человек лег, — указал Самос на рисунок.

— Он преодолевает подъем, — пояснил Ког. — Преодолевает его с осторожностью.

Я кивнул. Это не разумно выставлять свой силуэт непосредственно на фоне неба. Движение по такой поверхности не трудно обнаружить. Точно так же, прежде чем начать двигаться по какой-либо местности, разумно остановиться и осмотреться. Эта задача, обычно поручается следопыту, одному или нескольким, и выполняется перед миграцией племени, или военной операцией. Когда человек путешествует один, то он должен быть своим собственным разведчиком. Так же одиноким путникам или небольшим группам лучше избегать открытых мест без укрытий, где это возможно, а где это не возможно, стараться пересечь их как можно быстрее. Обычная хитрость, кстати, используемая при пересечении открытой местности, заключается в том, чтобы прижаться к спине кайилы, и накрыться плащом из шкуры кайилиаука. Тогда, издалека, особенно, если плотно прижаться к спине кайилы, всадник и его транспорт может быть принят за единственное животное.

Своих разведчиков, краснокожие, иногда еще называют слинами. Слин — самый эффективный и упорный следопыт Гора. Они часто используются, чтобы охотиться на беглых рабов. Также, следопыт, в большинстве племен, носит одежду из шкуры слина. Эта шкура, сшита в виде плаща с капюшоном, чтобы можно было закрыть им голову и спину.

Возможно, считается, что острота чувств и хваткость слина, каким-то образом передастся следопыту. Некоторые разведчики считают, что они сами становятся слинами, надевая эту шкуру. Это отношение восходит к их верованиям относительно таинственных отношений, которые, как они думают, существуют между миром действительности и миром магии. Они верят, что время от времени, эти два мира сталкиваются друг с другом, и становятся единым. Безусловно, с практической точки зрения, эта одежда представляет собой превосходный камуфляж. Например, можно легко принять следопыта, стоящего на четвереньках, и осматривающего окрестности с возвышенности, за дикого слина. Такие животные являются весьма обыденными в Прериях. Их наиболее распространенная добыча — антилопа табук.

— А теперь, вот посмотрите, — сказал Ког, поворачивая кожу далее, — что он увидел тем ясным и теплым утром.

— Это — то, что он изобразил, что он видел, мы точно не знаем, — поправил Самос.

На склоне ниже гребня, лежит убитый кайилиаук, темной масса на белом снегу. Не возможно было ошибиться, кто присел позади кайилиаука — настороженный, огромный, похожий на ларла.

— Вы видите? — спросил Ког.

— Темный гость, — сказал Самос.

— Ясно очерченный, — добавил я.

— Да, — подтвердил Ког, — теперь, видимый отчетливо, в его собственной форме.

Я не мог говорить.

— Уверен, что это — только продукт воображения художника, — все еще не верил Самос.

— Также, есть пять наездников на кайилах с кайиловыми копьями, между кайилиауком и темным гостем, и нашим охотником.

— Это другие охотники, те, чьи следы были найдены раньше, те, кто также следовал за кайилиауком, — предположил Самос.

— Да, — согласился Ког.

Кайиловое копье — пика, используется в охоте на кайилиаука так же, как и на войне. Его называют так, потому что оно было разработано, специально для использования со спины кайилы. Это копье отличается от, более длинного и тяжелого тарларионового копья, спроектированного для использования со спины тарлариона, используемого с опорой о седло, и от более короткого, но толстого пехотного копья, используемого некоторыми группами пеших кочевников.

Кайиловое копье бывает, двух видов, охотничья и боевая пики. Охотничьи обычно более длинные, тяжелые и толстые.

Охотничьи пики редко украшают, разве что, иногда связкой перьев желтой, длиннокрылой и остроклювой птицы прерий — пересмешника, или, как его иногда называют, желтой птицы кукурузы или зерна, которая, как считают краснокожие, первой находит еду.

Наконечник охотничьей пики, обычно более длинный и узкий, чем военной, это следствие глубины, на которую надо его погрузить, чтобы достать сердце кайилиаука. Древки пик делают черными, гибкими и прочными. Их производят из дерева тэм, древесина которого лучше всего подходит для этой цели. Заготовки для копий срезают в конце зимы, когда в них меньше сока. Затем обрезки, медленно сушат и окуривают над очагом вигвама. Это продолжается несколько недель, пока древесина не высохнет естественным образом и не погибнут насекомые, которые могли бы там остаться, затем отбраковываются шесты, в которых появились трещины и сколы. Для копий выбираются старые деревья, или лес второго срока, которые прочнее, чем молодые, менее плотные деревья, или лес первого роста.

После высыхания древки натирают жиром и выправляют, нагревая на слабом огне. Тонкая доводка формы выполняется маленьким ножом. Шлифовка оселком придает древку окончательную гладкость. Наконечник делают из металла, кости или камня. Он крепится на древко с помощью сухожилий или сыромятной кожи, а иногда купленными металлическими заклепками. Наконец добавляются, рукоять, петли и при желании украшения. Сухожилия и сыромятные ремни, прежде чем быть завязанными на копье, распаривают в горячей водой. Пропитанная водой кожа растягивается, а затем, высыхая, конечно сжимается, прочно удерживая наконечник. Установленный, таким способом наконечник, сидит чрезвычайно прочно и надежно. Следует упомянуть тарновое копье, так как оно используется краснокожими, которые приручили тарнов, по размеру и форме, очень похоже на кайиловое копье. Оно отличается, прежде всего, тем, что является более длинным и тонким. Пики используются по-разному, но наиболее распространенный метод таков: продеть запястье сквозь петлю, схватить копье правой рукой в районе центра тяжести, и удерживать на весу. Это дает максимальный баланс, контроль и силу удара. Используя энергию бегущей кайилы для удара, такой пикой можно пробить тело кайилиаука насквозь. Безусловно, опытный охотник не воткнет пику глубже, чем это необходимо, и его тренированная кайила замедлит свой темп, достаточно, чтобы разрешить кайилиауку стянуть свое тело с пики. Это позволяет охотнику использовать копье снова и снова.

— Обратите внимание на то как, наездники удерживают пики, — сказал Ког.

— У переднего, — отозвался Самос, — оружие в подготовлено к нападению.

— Значит, он умрет первым, — заметил я.

— Конечно, — подтвердил мою догадку Ког.

Один из других всадников держал пику копье в правой руке, но опирая на бедро. Из этого положения он мог быстро привести копье в боевое положение. Он был, соответственно, вторым бойцом, с которым должен иметь дело темный гость. Третий охотник, держал копье поперек тела, оно покоилось на предплечье левой руки. Он был третьим, с кем стоило считаться. Оставшиеся два всадника все еще держали свои копья по-походному, в плечевых петлях, переброшенными за спину. Этих можно было не принимать в расчет.

— Человек вынимает свой лук из украшенного бусами и бахромой саадака, — описывал рисунок Ког. — Он готовит лук к бою. Лук, конечно, оставляют без тетивы, пока это не потребуется. Это сохраняет упругость дерева и натяжение, и силу тетивы. — Из своего колчана, — пояснял Ког, — он извлекает шесть стрел. Три он держит, вместе с луком, в левой руке. Одну наложил на тетиву. Две оставшихся он держит во рту.

— Первый верховой охотник приготовился напасть, — прокомментировал Самос.

— Человек, на снегоступах, спускается по склону, сближаясь с врагами, — указал Ког, — его стрела на тетиве, лук готов к бою.

Прицельная дальность и убойная сила малого лука, весьма значительны, если не сравнивать их с характеристиками крестьянского или длинного лука. Краснокожий, соответственно, когда это, возможно, пытается уменьшить расстояние до цели, увеличивая тем самым эффективность стрельбы. Это сочетается с их традициями ближнего боя.

Среди дикарей выше всего ценится, если ты не просто убил врага в бою, но если при этом коснулся его или ударил невооруженной рукой, бойцы, сделавшие это, получают самые высокие почести. Чем больше опасности и риска, тем выше сопутствующая слава. Таким образом, просто убить врага, в понятиях краснокожих, значит гораздо меньше, чем превзойти врага, а попутно продемонстрировать большее мастерство и храбрость. Первое касание вооруженного врага открытой рукой, рассматривается среди большинства племен, как самый первый куп. Второму и третьему бойцам, достигшим такого успеха, засчитывался бы второй и третий куп. Убийство врага луком и стрелой из засады, могло бы быть засчитано только как пятый или седьмой куп.

Само собой разумеется, подсчет купов, отраженных в перьях и украшениях, является крайне важным делом среди дикарей. В этом вопросе есть и практические соображения. Например, маловероятно, что можно продвинуться в племени, стать лидером или вождем, имея мало удачных купов. А кроме того, во многих племенах, человеку, который не заслужил куп, не разрешают заводить семью. В других племенах такому человеку, если он — более чем двадцатипятилетний, разрешают иметь семью, но ему не разрешают раскрасить лицо женщины в свои цвета. Это будет позором для нее перед остальными женщинами племени.

Традиция подсчета купов приводит к очевидным последствиям для структуры и характера общества краснокожих. В частности это, приводит к установлению культа силы и храбрости, в результате общество ориентируется к агрессивности и воинственности, что имеет результатом защиту и сохранение в почти естественной гармонии и балансе, тонких связей между запасами продовольствия, территориями и населением. Рассматриваемая под таким углом зрения межплеменная война может считаться, примером естественного отбора, с ее сопутствующими следствиями в виде децентрализации и улучшения разнообразия и качества населения. Также, если внимательно присмотреться подсчету купов и межплеменным войнам, то видно, что это привносит цвет, возбуждение и пикантность в тяжелую жизнь дикарей. Они живут в мире, в котором опасность вездесуща. Конечно, они могли бы жить иначе, но они уже сделали свой выбор. Они живут со звездами и ветрами, с кайилами и кайилиауками. Они не желают преклоняться перед толстыми, пьющими пиво богами остальных, оседлых народов. Также, надо отметить, что подсчет купов гарантирует, что люди становятся крепче, здоровее, опаснее, умнее и чувствительнее с каждым новым поколением. Это резко отличается по сравнению с земным обществом, где самые здоровые и самые прекрасные, его представители гибнут на войне, в то время как хитрые и дефектные остаются в тылу, в безопасности, делая деньги и плодя себе подобных.

В большинстве племен, обычно человек, отказавшийся принять участие в войне, одевается в женскую одежду и носит женское имя. Также он должен жить как женщина. Впредь о нем говорят в женском роде. Само собой разумеется, ему никогда не разрешат иметь семью. А иногда его могут даже принудить служить членам воинского сообщества, в качестве порабощенной женщины.

Что достаточно интересно, белые стоят вне структуры куп. В этом сходятся все краснокожие. Кажется, они просто не считают белых достойными противниками. Не то, чтобы дикари возражали против их убийства. Просто, обычно они этим не гордятся. Так что убитый житель высоких городов имеет ценность на уровне заколотого тарска или убитого урта. Вот и не будет краснокожий изо всех сил стараться убить белого человека, он не видит в этом почета, никто не зачтет ему куп за это.

— Человек, уже, — тем временем продолжал переводить Ког, — не дальше пятидесяти футов от верховых охотников. Он неслышно спустился со склону по мягкому снегу. Нет сомнений, что темный гость, как мы можем назвать его, присевший позади кайилиаука, видит его, но он не подает вида.

— В смысле не делает ничего, что могло бы насторожить всадников, — уточнил я.

— Да, — сказал Ког. Его губы приоткрылись, обнажая клыки. Обычный жест для них, впрочем, не добавляющий им очарования. Такой же естественный, как для нас моргание.

— Лук натянут, — продолжил Ког.

Малый лук имеет множество преимуществ. Среди них, самым важным является скорострельность. Опытный воин, при гореанской силе тяжести, может пускать стрелы с такой скоростью, что когда будет выстелена десятая, первая достигнет цели. Никакое другое гореанское оружие не может превзойти этой скорострельности. На близкой дистанции, это просто опустошительно. Два следующих преимущества малого лука, это его маневренность и скрытность ношения под одеждой. Лук можно быстро перебросить от одной стороны кайилы на другую. Всадники в бою весьма часто прячутся за спиной скачущей кайилы, и, кружа вокруг врага, пускают стрелы, внезапно высовываюсь над головой животного или иногда из-под ее шеи. Для стрельбы из-под шеи нужно ногой зацепиться за спину, рукой держащей лук удерживаться за гриву кайилы либо, просунув руку сквозь кожаную петлю на горле, тем самым обеспечиваются точки опоры, необходимые для подобных подвигов.

Безусловно, этот народ — превосходные наездники. Ребенок часто садится на спину кайилы прежде, чем научится ходить, но его крошечные кулачки, уже вцепляются в мохнатую шею. Иногда с шеи кайилы свисает ремень, длиной несколько футов. В случае если воин будет выбит из седла, надо успеть схватить этот ремень, чтобы используя импульс мчащегося животного снова оказаться на спине. Этот ремень, правда, чаще используется на охоте, чем в бою потому, что пеший боец легко может поймать болтающийся ремень, и воспрепятствовать движению кайилы, или даже заставлять ее закрутиться и упасть. Само собой разумеется, что чрезвычайно опасно упасть с кайилы и во время охоты на кайилиауков, ведь всадник находится вплотную с огромным стадом мечущихся в панике животных.

Охотники обычно рассеиваются вокруг стада, и каждый выбирает себе собственных животных для охоты. Так что, если ты свалился с кайилы, то мало кто сможет прийти на помощь. Это резко отличается от военных действий кавалерии, где товарищи обычно рядом и готовы, немедленно прикрыть, и помочь тому вернутся в седло. Дикарь не смотрит на войну как на индустрию или арифметику. Он лучше спасет одного товарища, чем за это же время убьет десять врагов. Причина в том, что все они — члены одного племени, и одного воинского сообщества. Они знают друг друга почти всю жизнь. Детьми они вместе играли и вместе пасли стада кайил в летних лагерях, а возможно, даже вместе на своей первой охоте добыли первого кайилиаука, и вот теперь они, мужчины, вместе ведут бой, они — товарищи, и друзья, жизнь каждого из них драгоценней, чем тысяча засчитанных купов.

Это объясняет некоторые необычности межплеменных войн. Во-первых, боевые отряды, формируются реже, чем партии для кражи кайил. Это главное развлечение у дикарей, цель которого состоит в том, чтобы угнать как можно больше кайил, причем, если возможно, не встречаясь с врагом вообще, вот это — роскошный куп. Например, если отрезать ремень привязи кайилы, другой конец которого привязан к запястью спящего врага, и убежать с животным прежде, чем тот проснется. А вот убийство спящего врага является, самым незначительным купом, ведь если он был убит, как сможет он узнать, что его обвели вокруг пальца, зато вообразите его гнев и огорчение, когда он проснется. Это даже более привлекательно для вора, чем его скальп. Во-вторых, ведение войны, почти никогда не подразумевает крупномасштабных сражений. Типичные военные действия — это набеги, проводимые обычно небольшой группой воинов, приблизительно десять — пятнадцать человек, которые входят в земли враждебного племени. Нападение, обычно происходит на рассвете, после чего отряд ускользает, почти так же быстро, как и появился, со скальпами и трофеями иногда, также с одной-двумя женщинами, взятыми у врага. Мужчины большинства племен обожают обращать в рабынь женщин врага, а вот мужчин в плен берут редко. Из-за их духа товарищества и отношения к войне как к развлечению, группа краснокожих обычно отказывается от преследования даже единственного врага в скалах или кустах, просто слишком опасно делать так, велика опасность засады. Дикари почти никогда не ввяжутся в бой, если они не будут иметь численного преимущества. Часто, они отступают даже при очевидной победе, если жертвы для ее достижения покажутся им слишком высокими. Иногда, больший отряд дикарей, может сбежать при неожиданном нападении меньшего. Они предпочитают бороться на своих собственных условиях, и тогда, когда решат сами, исполнив перед этим свои военные ритуалы.

— Даже с луком, — сказал Самос, — он не может ожидать победить пять мужчин.

— Это довольно сложно, — признал я.

— Он подбадривает себя, присутствием своего магического помощника, — объяснил Ког. — Он неустрашим.

— Продолжайте вращать кожу, — попросил я.

Ког повернул кожу на тяжелом столе, в свете незакрытого ставнями потайного фонаря.

— Первый из всадников мертв, — указал Ког, — тот, у которого копье было в положении атаки. Кайила другого, однако, сбросила своего наездника и убежала.

Я кивнул. Я предполагал это. Высокая, шелковистая кайила — чрезвычайно внимательное, пугливое животное.

— Второй охотник, тот, кто считал его копье готово к бою, таким образом, лежит в снегу, сброшенный с кайилы. Два пера вынужден, таким образом, быстро изменить прицел на третьего наездника, того что держал копье поперек седла. Он ранит его. Темный гость начал действия. Он прыгает через тело убитого кайилиаука и хватает человека, который выпал из седла.

Я не хотел рассматривать эту картинку.

— Мы можем предполагать, что охотник в снегу кричал, — продолжил меж тем Ког. — два других охотника, с пиками за спиной, отбегают в сторону. На расстоянии полета стрелы они останавливаются, чтобы рассмотреть кайилиаука, темного гостя и охотника. Темный гость прыгает назад к туше кайилиаука, его кровь, красная в снегу. Поблизости, в снегу, лежит тот, кто был вторым наездником. Его копье сломано, тело наполовину перекушено. Темный гость отбрасывает назад голову, царапает свою грудь, поднимает когтистые лапы, и бросает вызов двум оставшимся охотникам. Кровь второго охотника окрасила в красный цвет о его челюсти и спутанный мех на его груди. Два оставшихся в живых охотника сбегают. Теперь темный гость и человек остались одни, с тушей кайилиаука и с тремя кайилами лишившимися наездников. Темный гость снова садится позади кайилиаука. Человек убирает свой лук и стрелы. Темный гость приглашает его на пир.

— Эта история, не более чем интересный вымысел, — заявил Самос.

— Поверните кожу, — попросил я Кога.

— Темный гость уходит, — продолжил Ког. — Два пера отрезает мясо от туши кайилиаука.

Ког снова повернул кожу.

— Охотник возвращается в свой лагерь, — сказал Ког. — Он возвращается с тремя кайилами, на одной из которых, едет сам. Другие два нагружены мясом кайилиаука. Теперь в его лагере не будет голода. Он возвращается, также, со шкурой кайилиаука и тремя скальпами. Он решает сделать щит.

Снова Ког повернул кожу.

— Это — щит, который он собирается сделать, — сказал Ког, указывая на последнюю картину на коже. Эта последняя картина была намного больше, чем все предыдущие. Приблизительно семь или восемь дюймов в диаметре.

— Я вижу, — отозвался я.

На щите, был нарисован хорошо узнаваемый облик темного гостя, волшебного помощника.

— Вы узнаете? — спросил Ког.

— Да, — ответил я, — это — Зарендаргар — Безухий.

— Ты не можешь быть уверен, — сказал Самос.

— Мы, также, полагаем, что это Зарендаргар, которого некоторые люди называют Безухий, — сказал Ког.

— Значит, он жив, — вздохнул я.

— Похоже, что так, — усмехнулся Ког.

— Зачем Вы показали нам эту кожу? — спросил я.

— Нам нужна Ваша помощь.

— Чтобы спасти его из Прерий?

— Нет, — сказал Ког, — нам надо убить его.

— Это чушь, — воскликнул Самос. — вся эта история — ничто, фантазия дикаря.

— Вы видели, — сказал Ког, — историю, изображенную на этой коже.

— И что? — спросил Самос.

— Это — кожа кайилиаука, — пояснил Ког.

— И что?

— Жизнь краснокожих зависит от этих животных. Это их основной источник еды и всего что нужно для жизни. Он дает им мясо и шкуру, кости и сухожилия. От него они получают не только еду, но и одежду, убежище, инструменты и оружие.

— Да знаю я, — ответил Самос. — знаю.

— В их сказаниях они боготворят его. Его изображения и статуэтки используются в их ритуалах.

— Мне это известно.

— Далее, они верят, что если они будут не достойны кайилиаука, то те просто уйдут. И они полагают, что когда-то давным-давно, это уже происходило.

— Ну и что? — спросил Самос.

— А то, — пояснил Ког, — что они не лгут на коже кайилиаука. Это было бы последнее место в мире, где они могли бы солгать. На коже кайилиаука можно изобразить только правду.

Самос молчал.

— Кроме того, — продолжил Ког, — обратите внимание, что изображение темного гостя появляется на щите.

— Вижу.

— Согласно верованиям дикарей, если они не достойны, лгут, то их щит не будет защищать их, он отвернет в сторону или не будет отражать стрелы и копья врагов. Многие воины утверждают, что видели, как это происходит. Щиты, также, сделаны из кожи кайилиаука, взятой с задней части шеи, где кожа и мускулатура являются толстыми, чтобы поддержать вес своих рогов и выдержать удары чужих, особенно весной во время гона, когда начинаются бои за обладание самками.

— Я согласен, что этот художник был искренним, что он верил себе, что говорит правду.

— Это более чем бесспорно.

— Но все это, может быть всего лишь зарисованным рассказом о видении или странном сне.

— Часть кожи, подходящей для сна или видения, — продолжал Ког, — отличается от той части кожи, на которой подразумевается изображать реальные события. Далее, мы находим немного причин, чтобы считать, что художник, возможно, ошибался в природе тех событий что видел, по крайней мере, в их общих очертаниях.

— Темный гость, возможно, не Зарендаргар, — отбивался Самос. — Это может быть лишь совпадением.

— Мы не считаем, что это возможно, — сказал Ког. — Расстояния и время, датировка этой кожи, представленные детали, указывают на то, что это — Зарендаргар. Обычно существа нашей расы, или их местные потомки, скатившиеся дикость, редко забираются в Прерии. Слишком мало укрытий, и слишком жарко летом.

— История на коже происходит зимой, — напомнил Самос.

— Это верно, — сказал, что Ког, — но дичь, зимой в Прериях, слишком редка. Земля слишком открыта, и следы трудно скрыть. Наши потомки предпочитают зимовать в лесистой или гористой местности.

— Они обычно ищут такие области, — заметил я.

— Да.

— По-вашему мнению, Зарендаргар в бегах.

— Да, он скрылся в маловероятных и опасных землях Прерий.

— Он знает, что Вы будет его разыскивать? — уточнил я.

— Да, — подтвердил Ког. — Он знает, что потерпел неудачу и знает, что его ждет.

Я вспомнил разрушение обширного комплекса в арктической части Гора.

— Я знаком с Зарендаргаром, мне не кажется, что он бы стал скрываться.

— Как тогда Вы объясните его присутствие в Прериях?

— Никак, я не знаю.

— Мы искали его в течение двух лет, — пояснил Ког. — За это время, это наша первая зацепка.

— Как у вас оказалась эта кожа? — поинтересовался я.

— Она привлекла внимание одного из наших агентов, и он купил ее. Отсюда кожа была доставлена на стальные миры.

— Эта кожа не похожа на вещь, с которой художник охотно расстался бы, — заметил я.

— Вполне возможно, — не стал спорить Ког.

Я вздрогнул. Художник, несомненно, был убит, а его тело оставлено раздетым и искалеченным, как это принято у дикарей. Картина, после этого, через торговые каналы, попала, в один из высоких городов, возможно Тентис, самый близкий из больших городов к Прериям.

— Мы ищем Зарендаргара, — пояснил Ког. — Мы назначены его палачами.

Все же было что-то, непонятное мне во всем этом. Я не мог полностью понять, что же происходит. С одной стороны, я сомневался, что Зарендаргар в бегах. Но, иначе, я не мог объяснить его присутствие в Прериях. Кроме того, я не был до конца уверен, что художник мертв. Он произвел на меня впечатление опытного и находчивого воина. С другой стороны, кожа была продана. Я был взволнован этими загадками. Я не понимал их.

— Его преступлением была неудача? — спросил я.

— Это не допускается на стальных мирах, — ответил Ког, — ни для одного из тех, кто выше колец.

— Несомненно, его судили по закону, — сказал я.

— Приговор был объявлен в соответствии с уставами стальных миров, — подтвердил Ког, — высоким советом, составленным из семидесяти двух участников, избранных из числа представителей тысячи утесов.

— Тот же самый совет был и судьей и присяжными?

— Да, как это имеет место во многих из Ваших собственных городов.

— И Зарендаргар не присутствовал на этом суде, — заметил я.

— Если бы присутствие преступника требовалось, — сказал Ког, — то это могло бы лишить возможности, провести суд.

— Это верно.

— Ограничение на судопроизводство такого вида было бы неверно.

— Я понял.

— Были ли представлены доказательства в поддержку Зарендаргара?

— В этом случае доказательства против суда недопустимы.

— Я понял. Кто, тогда, говорил от имени Зарендаргара? — спросил я.

— Это неправильно говорить от имени преступника.

— Понятно.

— Как Вы можете видеть, надлежащая правовая процедура, строго соблюдалась, — заявил Ког.

— Спасибо, моя совесть теперь удовлетворена относительно этого вопроса.

Губы Кога обнажили клыки.

— И все же, — спросил я, — действительно ли голосование по этому вопросу было единодушным?

— Единодушие представляет препятствие для проведения быстрого и эффективного правосудия, — сказал Ког.

— Действительно ли голосование было единодушным? — повторил я свой вопрос.

— Нет.

— Но насколько оно было близко к единодушию?

— Почему Вы спрашиваете?

— Мне любопытно.

— Да, — сказал Ког, — это было интересно.

— Спасибо, — поблагодарил я. Я знал, что среди этих существ были свои фракции. Я узнал это, когда был в Тахари. А также, я подозревал, что часть совета, даже если бы они не поддерживали сторону Зарендаргара, должны были признавать его ценность для стальных миров. Он был, несомненно, одним из самых способных из их генералов.

— И нет никакого разделения, между политическим и судебным.

— Все законы существуют, чтобы отвечать интересам власти доминантов, — объяснил Ког. — Наши институты обеспечивают такое устройство, облегчают его и, что весьма важно, подтверждают его. Наши учреждения, таким образом, честнее и менее лицемерны, чем группы, пытающиеся отрицать фундаментальный характер общественного устройства. Закон, который не является оружием и защитой, является безумием.

— Как мы поняли, Вы действительно назначены исполнить приговор совета?

— Вы сомневаетесь относительно слова тех, кто правит Народами? — возмутился Ког.

— Не совсем, мне было бы весьма любопытно взглянуть на Ваши верительные грамоты.

— Вы не смогли бы прочитать их, даже если бы мы их предъявили.

— Это верно, — согласился я. Я был поражен терпением, которое проявили бестии. Я знал, что они были крайне несдержанны, даже в общении с их собственным видом. И все же мы с Самосом подверглись нападению. Им что-то отчаянно нужно от нас.

— Я клянусь Вам на кольцах Сардака, — торжественно произнес Ког, помещая свою лапу на два кольца из красноватого сплава на левом запястье Сардака.

— Этого достаточно для меня, — сказал я, великодушно. Я, конечно, не представлял, значения этого жеста со стороны Кога, но я предположил, что при этих обстоятельствах, что его смысл должен быть довольно весомым. Я уверен в том, что Сардак был, Кровью Кога, или его лидером. Если бы Ког поклялся ложно, то тогда Сардак, был обязан убить его. Кровь, однако, не двигался.

— Вы, несомненно, тот, кто говорит, то в чем уверен, — признал я.

— Даже если это не так, — сказал Ког, — что нам мешает заняться общим делом.

— Каким делом? — не понял я.

— Конечно, — пояснил Ког. — Ведь мы встретились здесь ради нашей взаимной пользы.

— Не понимаю.

— Зарендаргар — это самый опасный враг для людей. Он — известный противник Царствующих Жрецов. Он — Ваш враг. Как удачно, что мы можем объединить наши усилия в этом вопросе. Какое редкое, желанное и удачное совпадение сделало возможной эту нашу встречу. Это, прежде всего в Ваших интереса убить Зарендаргара, и это — теперь наше общее дело. Таким образом, позвольте предложить Вам объединить наши усилия в этом общем предприятии.

— Зачем Вам наша помощь в этом вопросе? — спросил я.

— Зарендаргар находится в Прериях, а это — огромная и опасная территория. Там полно дикарей. Чтобы пойти туда и найти его, нам кажется разумным завербовать людей в помощь, существ, которых краснокожие дикари поймут, потому, что они существа их собственного вида, существ, с которыми они могли бы сотрудничать. Они — превосходные следопыты, у Вас получится понять, чем можно простимулировать поиски. А кроме того, они могут захотеть избавить свою страну от кого-то столь опасного как Зарендаргар.

— Думаете, они смогут выследить его как животное, и убить его?

— Думаю, и люди, могут быть полезны, если иметь с ними дело.

— Я понял.

— И так, каков Ваш ответ? — спросил Ког.

— Нет, — сказал я.

— Это Ваше окончательное решение? — спросил Ког.

— Да, — был мой ответ.

Ког и Сардак внезапно взвыли. Стол, что был между нами, взлетел вверх. Нас с Самосом отбросило назад. Фонарь, разбрызгивая пылающее масло, ударился в стену в другой стороне комнаты.

— Берегись, Самос! — крикнул я. Я уже был готов к бою, с мечом в руке и в защитной стойке. Ког бесновался, разрывая доски своими когтистыми лапами.

— Охрана! — прокричал Самос. — Охрана!

Горящее масло стекало со стены, справа от нас. Я видел глаза этих двух монстров, блестящих как раскаленные медные пластины. Сардак присел и схватил огромное копье, которое, Ког ранее положил на пол.

— Берегись, Самос! — кричал я.

Охранники с арбалетами ворвались в комнату позади нас. С гневным криком Сардак метнул свое копье. Оно пролетело мимо Самоса и на половину вошло в стену приблизительно в сорока футах сзади. Ког швырнул в нас щит, который подобно большой, неглубокой, вогнутой тарелке, проскользнул в воздухе между нами, и, проломив доски рядом с крышей, вылетел, натужу.

— Стреляйте! — крикнул Самос своим людям. — Стреляйте!

С колоссальным взмахом крыльев два тарна, с монстрами на их спинах, взлетели над руинами комплекса. Меня оттолкнуло назад ветром, поднятым их крыльями. Я прикрыл глаза, спасаясь от пыли и песка, которые полетели мне в лицо. Огонь от горящего масла на стене справа от меня, потоком воздуха разорвало и наклонило почти горизонтально. Через мгновение масло разгорелось снова. Я смотрел вслед удаляющимся в сторону болот существам, сидящим на спинах тарнов, чьи контуры четко выделялись на фоне одной из трех лун Гора.

— Они сбежали, — сказал Самос.

— Да. Они сдерживали себя, столько сколько смогли.

Какое же колоссальное усилие потребовалось им, существам столь свирепым и диким, чтобы самостоятельно держать контроль над своими инстинктами. Они сдерживались, не смотря на многочисленные провокации, которым я подверг вполне сознательно, чтобы проверить глубину необходимости их миссии, и глубину их потребности в человеческой помощи.

— Посмотрите на это, — воскликнул один из мужчин Самоса, освобождая огромное копье от стены.

— И на это, — поддержал его другой, поднимая огромный щит.

Наемники Самоса внимательно рассматривали копье и щит.

— Забудьте все, что Вы видели здесь этой ночью, — приказал Самос.

— Кто это был? — спросил один из людей Самоса, стоящих около меня.

— Мы называем их Кюры, Бестии, Монстры, Звери, — ответил я.

2. Я пойду в Прерии

— Это была уловка, — ворчал Самос, — чтобы заманить Тебя в Прерии, где они, возможно, смогут убить тебя безнаказанно.

Самос и я ехали в своей крытой барже, в которой мы ранее прибыли на заброшенную тарновую ферму на болотах. Уже рассвело. Мы пробирались через каналы Порта-Кара. Тут и там, по набережным и мосткам перемещались люди. Большинство загружало или подготавливало маленькие лодки, или же разворачивало сети. Я смотрел, сквозь лацпорт прикрытый заслонкой, как рабыня, с помощью ведра с привязанной веревкой набирает воду из канала.

— Вот только, зачем нужна столь сложная комбинация, если бы наше уничтожение было их единственной целью? — Поинтересовался я. — Они, могли напасть на нас там же в тарновом комплексе, и легко бы скрылись.

— Верно, — не стал спорить Самос.

Маловероятно, что мы смогли бы выстоять в случае внезапного нападения двух таких противников со столь короткой дистанции.

Я видел человека снаружи в нескольких ярдах от нас, прохаживающегося по причалу, расправляя сеть. Яйцевидные, разрисованные поплавки лежали около него. На моих коленях, лежал сверток, та самая кожа, которую показывали нам Ког и Сардак сегодня перед рассветом. Мы спасли ее из горящего здания. А кроме того, в ногах лежал, смятый, но все еще рабочий переводчик, мы это проверили.

Когда мы покидали горящий комплекс на болотах, дым от пожара поднимался в серое утреннее небо. Огромный щит и копье мы утопили в болоте. Чем меньше свидетельств существования этих зверей, тем лучше для людей, по крайней мере, так нам кажется.

— Ты думаешь, что мы должны были пойти с ними? — спросил Самос.

— Нет, — отозвался я.

— Это могло, конечно, — размышлял Самос, — быть частью их плана, совместно уничтожить Зарендаргара, а затем они убили бы и Тебя.

— Да, — усмехнулся я, — или я их.

— А вот это вряд ли. Только не с такими существами, — не поддержал моего оптимизма Самос.

— Все может быть.

— Ты же не думаешь, что надо было пойти с ними.

— Нет.

— Что по твоему мнению, они теперь будут делать?

— Пойдут в Прерии.

— Они будут охотиться на Зарендаргара? — поинтересовался моим мнением Самос.

— Конечно.

— Как думаешь, они попытаются завербовать людей себе в помощь?

— Несомненно, одним им не справиться, — ответил я.

— Для меня легко понять, почему мы были на первом месте в их списке.

— Конечно, — согласился я. — Наша помощь была бы им неоценимой. А еще, они ожидали, что мы будем столь же нетерпеливы, столь же рьяны, в охоте на Зарендаргара как и они сами. Это предприятие, в наших общих интересах, и в случае успеха прибыль могла быть взаимной.

— Также, для них было бы проще договориться с нами, чем другими людьми, — добавил Самос, — благодаря нашей длительной войне ними, их природа и образ мышления хорошо изучены.

— Это верно.

— Им будет трудновато, найти людей способных оказать эффективную помощь. Лишь немногим белым позволено посещать Прерии, да и то, обычно это разрешается сделать только в целях торговли.

— Я думаю, справедливо будет предположить, — сказал я, — что у них нет агентов в Прериях. Если бы у них был такой агент, то маловероятно, что они обратились бы к нам, это, во-первых. А во-вторых, та местность казалась для них малоприятной, пустынной и бесполезной, и не было никакого смысла держать там своего агента.

— Они должны набрать наемников, — задумался Самос.

— Это кажется разумным, — согласился я.

— А еще у нас остался их переводчик, — напомнил мой друг.

— Это малозначительно для нас, — сказал я. — Несомненно, у них есть еще.

— Что на счет краснокожих? — спросил Самос.

— Очень немногие из них живут за пределами Прерий, — ответил я, — и скорее всего они уже столь же незнакомы с жизнью там, как и мы. В данных обстоятельствах пользы от них не будет.

— А что дикари Прерий?

— Попытка связаться с ними сопряжена с неоправданным риском, — сказал я. Судя по рисункам на коже, охотники готовились напасть на Зарендаргара, пока они не были ошеломлены нападением человека сзади.

— Но переводчик, — напомнил Самос.

— В Прериях огромное множество изумительных по сложности племенных языков, — сказал я. — Большинство из них не знакомы носителям другого языка. Я сомневаюсь, что их переводчики запрограммированы, чтобы иметь дело с любым из тех языков, разве только для нескольких из них.

— Так может, Зарендаргар теперь безопасен, — предположил Самос.

— Ничуть, — не согласился я. — Кюры стойки. Можно быть уверенным, что с или без человеческой помощи, они не успокоятся, пока не выполнят свою задачу.

— В таком случае, Зарендаргар обречен.

— Возможно.

Я снова обратил внимание на то, что происходит вне баржи, через, теперь уже приоткрытый лацпорт.

На слегка наклонной цементной набережной, у воды на коленях стояла рабыня и стирала белье. На ней был стальной ошейник. Туника высоко задралась и оголила ее бедра. Считается желательным поручать рабыням, побольше низкой, черной работы. Я улыбнулся своим мыслям. Приятно владеть женщиной, абсолютно, по-гореански.

— Значит, Ты уверен, — сказал Самос, — что кожа подлинная.

— Да. То, что я знаю о дикарях, подтверждает это. А еще, я узнал того Зверя, чей портрет изображен там.

— Это невозможно!

— Я думаю, что это более чем вероятно.

— Мне даже жаль Зарендаргара, — пошутил Самос.

— Он не оценил бы этого чувства, — усмехнулся я в ответ.

Я заерзал на низкой деревянной скамье, одной из нескольких установленных перпендикулярно к внутренней переборке левого борта нашей закрытой баржи. Подобный же ряд скамей, был установлен и вдоль правого борта.

— Как же неудобны эти скамьи, — пожаловался я Самосу. У меня уже ноги затекли.

— Конечно, ведь они здесь установлены для женщин, — отозвался Самос.

Вообще-то мы находились в трюме для перевозки рабынь, по пять женщин на каждой скамье. Пяткой я пнул назад под лавку легкие рабские цепи. Такие цепи слишком слабы для мужчин, но они полностью подходят для женщин. Впрочем, основным способом крепления рабыни к скамье являются не цепи. Каждое место на скамье оснащено колодками для лодыжек и запястий, а каждая скамья оборудована колодкой для шей — доской состоящей из двух половин, одна из которых открывается горизонтально, и каждая половина содержит пять парных, полукруглых выточек. Когда половинки доски соединены, скреплены и прикованы цепью к месту, получаются пять крепких, деревянных ячеек для маленьких и прекрасных женских шеек. Доска сделана довольно толстой так, что подбородки рабынь задираются вверх. Доска кроме того усилена между каждой девушкой чуть изогнутой железной полосой, открытые концы которой просверлены, они плотно вдвигаются в пазы и стопорятся на месте четырехдюймовыми металлическими штифтами. Таким образом, каждая рабыня надежно удерживается на своем месте, не только колодками для рук и ног, которые держат ее лодыжки и запястья перед ней, но в основном деревянной доской-ошейником.

— Мы проходим мимо рынка, — заметил Самос. — Ты бы лучше прикрыл заслонку.

Я бросил взгляд наружу. Запах фруктов, овощей, и молока верра, был столь силен, что долетал даже в трюм.

Я также услышал болтовню женщин. Десятки женщин расстилали свои циновки и расставляли свои товары, на цементе набережной. В Порту-Каре много таких рынков. Мужчины и женщины приплывают к ним на маленьких лодках. Кроме того, иногда продавцы, просто связывают свои лодки у края канала, и торгуют прямо с них, особенно когда все пространство на берегу будет переполнено. Рынки, таким образом, имеют тенденцию простираться непосредственно в канал. Единственный полностью плавающий рынок, разрешенный Советом Капитанов, расположен в подобной озеру зоне рядом с арсеналом. Это называют Местом Двадцать пятого Се-Кар, из-за памятника, возвышающегося прямо из воды. Двадцать пятого Се-Кара 1012-го года со дня основания Ара, считается Днем Суверенитета Совета Капитанов, в тот год произошло морское сражение, в котором флот Порта-Кара одержал победу над объединенным флотом островов Коса и Тироса. Памятник, конечно, увековечил эту победу. Рынок формируется вокруг памятника. Тот год, кстати, также вспоминается как значительный в истории Порт-Кара, потому, что это было в том году, как говорится на Горе, Домашний Камень согласился проживать в городе.

— Пожалуйста, — поторопил меня Самос.

Я посмотрел на скамьи. Большинство из них было гладким, и, на многих, темный лак был почти стерт. Рабыни обычно транспортируются обнаженными.

— Пожалуйста, — уже стал проявлять нетерпение Самос.

— Извини, — вышел я из задумчивости. Я закрыл заслонку лацпорта, передвинув одну из планок. Заслонки наиболее легко могут быть закрыты снаружи, надо просто повернуть центральный деревянный рычаг, вот только этот рычаг, как и должно ожидаться на невольничьей барже, находится не в трюме.

Заслонка сконструирована так, чтобы ее можно было открывать и закрывать с палубы. Также, она может быть заперта снаружи на замок, что обычно и делается, когда в трюме груз женщин. Как я уже объяснял ранее, рабыня обычно перевозится в полной неосведомленности о месте назначения. Поддержание в неведении девушки, считается полезным для ее контроля и подчинения. Также, это помогает ей ясно понимать помнить, что она — рабыня. Любопытство не подобает кейджере, это общеизвестная гореанская мудрость. Девушка быстро узнает, что не стоит ей, вмешаться в дела хозяина, ее дело быть красивой и служить ему, смиренно и полностью.

— Не хочу, чтобы слишком многие знали о нашей утренней поездке, — пояснил Самос.

Я кивнул. Мы были известны в Порт-Каре. Мало смысла в том, чтобы побуждать горожан досужим сплетням.

— Мы проходим следующий рынок, — прокомментировал я.

— Молоко верра, Господа! — услышал я призыв. — Молоко верра, Господа!

Я приоткрыл заслонку, и выглянул в крошечную щель. Я хотел посмотреть, была ли девушка-торговка симпатична. Да, была, в кроткой тунике и стальном ошейнике, стоящая на коленях на белой циновке, расстеленной на мостовой. В руках она держала латунный кувшин наполненным молоком верра, около нее стоял рад тонких латунных чашек. Она была рыжеволосой и чрезвычайно светлокожей.

— Молоко верра, Господа, — зазывала она. Рабы могут купить и продать что-либо только от имени своих владельцев, но они не могут, купить или продать для себя, потому что они — всего лишь животные. Это скорее их судьба, быть купленной и проданной, по желанию их владельцам.

— Ты сообщишь о произошедшим этим утром в Сардар? — спросил я.

— Как обычно. Сообщение обо всех таких контактах, должно быть послано, — ответил Самос.

— Как по-твоему, Сардар примет меры?

— Нет.

— Это и мое мнение тоже, — вздохнул я.

Это — их обычай в большинстве таких вопросов, чтобы позволить делам идти своим чередом.

— Ты заинтересовался этим делом? — спросил Самос.

— Мне было бы любопытно услышать твое мнение, — сказал я. — Интересно, насколько оно совпадает с моим.

— Зачем Тебе это?

— Мне любопытно.

— Ох, — простонал Самос.

Мы проехали какое-то время молча, двигаясь в направлении моего торгового дома.

— Я встретил Зарендаргара, на севере, — сказал я.

— Это мне известно, — отозвался Самос.

— Он произвел на меня впечатление, как прекрасный командир, и хороший солдат.

— Он — ужасный и опасный враг, — напомнил Самос. — Люди и Царствующие Жрецы только выиграют, избавившись от него. Давай надеяться, что твари, которых мы встретили этим утром, преуспеют в его поисках.

Я снова наблюдал через крошечную щель. Было уже около шестого ана.

Маленькие лодки двигались на канале рядом с нами. Большинство продвигалось посредством качания рулевого весла. Некоторые лодки побольше и легкие галеры, которые уже могли выходить в Залив Тамбер, и на просторы Тассы, приводились в движение гребцами с банок.

Эти суда были оснащены одним или двумя рулевыми веслами. При движении по каналам их длинные, скошенные лопасти убираются полностью или частично внутрь корабля, в любом случае, держась параллельно килю. Это делается в соответствии с правилами Порт-Кара.

— Совет Капитанов должен собраться через два дня, — сказал Самос. — Предлагаю, что причал для Са-Тарны в южной гавани будет расширен. То, какое сообщество возьмет на себя расходы, пока остается спорным. Если такая лицензия будет выдана, то будет создан полезный прецедент. Уже ведутся переговоры среди торговцев шелком, древесиной и камнем.

Теперь мы проплывали мимо открытого рабского рынка. Торговец приковывал своих девушек цепью на широких, расположенных ярусами, цементных смотровых полках. Одна рабыня лежала на животе, опираясь на локти, лицом вниз, в тяжелом железном ошейнике, видимом из-под волос. Короткая, тяжелая цепь из толстых темных звеньев пристегивала кольцо ошейника, к широкому и, крепкому кольцу, забитому глубоко в цемент, почти сразу под ее подбородком. Цепь была не больше шести дюймов длиной, и я заключил, что она наказана. Другая девушка, блондинка, сидела на своей полке на коленях, с широко расставленными бедрами, опираясь на скрещенные лодыжки, ее руки лежали на коленях. Я видел, что цепь спускалась с ошейника, исчезала позади ее правой ноги, а затем снова появлялась из-за правого бедра, отсюда идя к кольцу, к которому она и была пристегнута. Еще одна невольница, длинноволосая брюнетка, стоящая на четвереньках, столкнулась со мной своим тусклым взглядом, по-видимому, она была озадачена относительно крытой баржи, проходящей мимо. Она была только что прикована цепью, это весьма распространено поставить женщину на четвереньки в позу она-слин для пристегивания цепи к ошейнику. Работорговец отступил от нее. Кстати, это обычное дело для женщин на невольничьем рынке, пристегивание цепи к ошейнику.

Еще несколько девушек, стояли и ждали своей очереди быть прикованными к кольцам на выставочных полках. Я мог видеть маленькие, яркие клейма высоко на их левых бедрах, чуть ниже таза. Они стояли в караване лодыжек. Их левые лодыжки, были скованны одной цепью. Они щурились от яркого утреннего солнца. Это будет долгий день для большинства из них, прикованных цепью на солнцепеке, на твердых, грубых поверхностях горячих цементных полок.

— Эти дела, — рассуждал о своем Самос, — являются тонкими и сложными.

Женщины, скованные цепями, конечно, были раздеты донага. Это обычный способ, которым девушки-рабыни выставляются для продажи. Особенно это касается низких рынков. Но и на частных торгах в пурпурных палатках, во внутренних дворах богатых работорговцев, обязательно придет время, когда рабыня, даже изящная и дорогая рабыня, должна отложить свои шелка в сторону и быть грубо исследованной, как если бы она была обычной девчонкой с открытого рынка.

Гореанский мужчина — опытный и осторожный покупатель. Он хочет видеть все полностью и ясно, и выбирать, предпочтительно, не торопясь, рассматривая, на что будут потрачены его с таким трудом заработанные деньги.

— Я думаю, что одобрил бы выдачу лицензии, — продолжал меж тем Самос, — но я также буду настаивать на ограничении субсидирования такого количества желающих из каждой торговой подкасты Порт-Кара из общественной казны. Это кажется мне разумным. Как мне кажется, различные подкасты города, должны больше полагаться на свои собственные ресурсы. Работорговцы, например, никогда не просили прямой муниципальной поддержки.

Я рассуждал о Прериях. В действительности они, не столь уж и бесплодны, как можно подумать. Они бесплодны только по сравнению с северными лесами или пышной землей в долинах рек, с крестьянскими областях или лугами южного дождливого пояса. Фактически, это обширные, степные и лесостепные просторы, лежащие на восток от Гор Тентис. Я подозреваю, что о них говорят как о пустошах, не в попытке оценить их свойства с географической точностью, а чтобы воспрепятствовать проникновению туда, их исследованию и освоению. В данном конкретном случае, лучше всего расценивать название не как научную спецификацию, а скорее как что-то еще, возможно как предупреждение. Кроме того, называя область, Прерией или пустошью, дают людям хорошее оправдание, того что они не должны желать попасть туда. Безусловно, выражение «Пустоши» является, в целом, неправильным, правильней назвать эти места Прерией. Они в целом, намного меньше приспособлены для пашни, чем большая часть другой земли исследованного Гора. Их климат находится под значительным влиянием отсутствия больших масс воды и Гор Тентис. В северном полушарии Гора преобладают северные и западные ветры. Но существенный процент теплого и влажного воздуха, который переносят западные ветры, задерживается в Горах Тентис, а более прохладные, сухие и менее нагретые атмосферные слои стекают с восточных склонов гор на территорию Прерий. Также, отсутствие собственных крупных водоемов уменьшает количество выпадающих осадков, которые могли быть связаны с испарением и последующим осаждением этой влаги на земную поверхность. Кроме того солнечный свет поднимает температуру почвы или скал значительно выше, чем он поднял бы температуру водной поверхности.

Отсутствие больших масс воды в пределах Прерий да и на смежных территориях, дает еще один существенный эффект влияющий на их климат. Это устраняет влияние подобных масс на температуру воздуха Прерий. Для областей, лежащих близ больших водоемов, из-за различной теплоемкости земли и воды, обычно характерны более теплые зимы и более прохладные лета. Соответственно, Прерии отличаются резко континентальным климатом, и имеют тенденцию к большим температурным перепадам, часто испытывая мучительно холодные и долгие зимы, чередующиеся жаркими и сухими летами.

— Другая возможность, — бормотал Самос, — предложить ссуду торговцам Са-Тарной, под льготный процент. Таким образом, мы могли бы избежать прецедента прямой субсидии подкасте. Безусловно, мы можем столкнуться с сопротивлением с улицы Монет. Налоговые льготы могут стать другим возможным стимулом.

На краю Гор Тентис, в самых сухих районах, травы не высоки.

Если же двигаться в восточном направлении, травы становится все выше, вырастая от десяти до восемнадцати дюймов, и чем дальше на восток, тем они выше, достигая высоты в несколько футов, и доставая коленей всадника едущего верхом кайиле.

Пешком, в такой траве заблудиться не сложнее, чем в северных лесах.

Никто из белых, никогда, по крайней мере, насколько я знаю, не достигал восточных пределов Прерий. Хотя правильней будет сказать, что никто и никогда не возвращался из тех мест. Соответственно, их протяженность не известна.

— Очень сложные проблемы, — бормотал себе под нос Самос. — Я даже не знаю, как я должен проголосовать.

Торнадо и внезапные всесокрушающие грозы еще одна неприятная особенность Прерии. Зимой снежные бури, вероятно, самые страшные на Горе, во время которых снега может принести столько, что он скроет мачту легкой галеры. Лето можно охарактеризовать жгучим солнцем, и бесконечной засухой. Многие из мелких, блуждающих рек летом пересыхают. Резкие температурные колебания весьма обычны. Водоем может внезапно покрыться льдом в месяц Ен-Кар, а поздно в Се-Варе ни с того, ни с сего фут или два снега могут растаять в течение нескольких часов. Внезапные штормы, также, не беспрецедентны. Иногда целых двенадцать дюймов осадков, которые переносит южный ветер, могут выпасть в течение часа. Безусловно, этот дождь улетает так же быстро, как и прилетел, прорезая щели и овраги в земле. Сухое русло реки, в течение нескольких минут, может превратиться в неистовый поток. Град, иногда размером с яйцо вула, также, является весьма частыми гостем. Много раз такие штормы нарушали полет мигрирующих птиц.

— Что Ты думаешь об этом? — спросил меня Самос.

— Я когда-то разделил пагу с Зарендаргаром, — сказал я.

— Не понял, — опешил Самос.

Мы почувствовали, что баржа медленно повернулась в канале. Затем, мы услышали скрип весел, втягиваемых внутрь судна по правому борту. Баржа, мягко качнулась, ударившись о кожаные кранцы, висящие на причале.

— Мы прибыли в мой торговый дом, — сказал я.

Я поднялся с низкой скамьи и пошел к двери, открыл ее и оказался на корме баржи. Двое из моих людей держали швартовые концы, один со стороны бака, другой по корме. Я ступил на планширь баржи и спрыгнул на причал.

Самос, стоял у порога дверного проема.

— Это было интересное утро, — заметил он.

— Да.

— Я увижу Тебя на встрече Совета через два дня.

— Нет.

— Не понял.

— Зарендаргар находится в большой опасности, — пояснил я.

— Мы можем только порадоваться этому, — ответил Самос.

— Команда палачей уже находится на Горе.

— Это так.

— Как Ты думаешь, сколько их? — спросил я.

— Двое.

— Как минимум, — поправил я Самоса, — скорее всего, их будет больше. Я не думаю, что для охоты на такого война как Зарендаргар, кюры пошлют только двоих.

— Возможно, — не стал спорить Самос.

— Когда-то я разделил пагу с Зарендаргаром, — сказал я.

Самос вышел на кормовую палубу баржи. Он пораженно смотрел на меня. Казалось, в его взгляде больше не было нашего утреннего духа товарищества.

— Что за чушь Ты несешь? — прошептал он возмущенно.

— Конечно, Зарендаргар должен быть предупрежден, — ответил я.

— Нет! — закричал Самос. — Надо позволить убить его, и чем быстрее, тем лучше!

— Я не думаю, что в данной ситуации, кюры будут убивать быстро.

— Это не твое дело.

— Моими становятся те дела, которые я хочу сделать моим, — ответил я.

— Белым даже не разрешают находиться в Прериях, — напомнил мне Самос.

— Конечно, но некоторые должны быть, — сказал я, — кому-то даются, подобные льготы, хотя бы для взаимовыгодной торговли.

Я просмотрел через низкий настил надстройки баржи на канал за ней. На расстоянии приблизительно в сто футов плыла маленькая лодка охотника на уртов. Его девушка, с веревкой на шее, сгорбилась на носу. Такая веревка обычно бывает длиной приблизительно футов двадцать. Один конец завязан на ее шее, другой закреплен к кольцу на форштевне. Охотник стоял у нее за спиной, со своим гарпуном в руках. Такие охотники выполняют важную функцию в Порт-Каре, их задача прореживать популяцию уртов в каналах. По команде мужчины девушка, нырнула в канал. Позади охотника, на корме, были свалены окровавленные, белесые тела двух водяных уртов. По виду один из них мог весить приблизительно шестьдесят фунтов, а другой, как мне кажется, потянул бы, на все семьдесят пять или восемьдесят. Я видел, как девушка плыла в канале, сред мусора, с веревкой на шее. Использовать рабыню в качестве наживки для подобной охоты, дешевле и эффективней, чем скажем, кусок мяса. Девушка двигается в воду, чем привлекает уртов, и если не происходит неожиданностей, может использоваться снова и снова. Некоторые охотники используют живого верра, но это менее удобно, так как животное, визжащее, и испуганное, не так-то просто заставить выпрыгнуть из лодки, да и втащить обратно та еще задача. С другой стороны, рабыню не надо уговаривать. Она знает, что, если она не будет послушной, она будет просто связана по рукам и ногам, и выброшена за борт уртам на съедение. Кроме того, подобный метод охоты, не столь уж опасен для девушки, как это могло бы показаться. Очень редко урт нападает из-под воды. Будучи атмосферно-дышащим млекопитающим, он обычно всплывает и атакует жертвы с поверхности. При этом его приближение к живцу хорошо видно, так как нос, глаза и уши его длинной треугольной головы торчат над водой. Конечно, иногда урт появляется сразу рядом с рабыней и нападает на нее с большой стремительностью. В такой ситуации, у нее уже нет времени, чтобы возвратиться к лодке. Тогда уже жизнь девушки зависит от крепости руки, остроты глаза, скорости, силы, опыта и умения охотника на уртов, ее владельца. Иногда бывает, что хозяин сдает свою невольницу охотнику в аренду, это считается, эффективным наказанием.

Очень немногие рабыни подвергнутые подобному, после дня или двух проведенных в каналах, по возвращении не прилагают максимальных усилий, чтобы услужить хозяину.

— Ты не должен предупреждать Зарендаргара, — меж тем отговаривал меня Самос. — Он и так знает, что будет разыскиваться. То, что случится, в действительности, будет на совести одного из тех самых монстров, с которыми мы говорили этим утром.

— Но он, не знает, что охотники за головами уже высадились на Гор, — попытался объяснить я. — Он, возможно, не знает, что они вычислили его местонахождения. И он не знает, с кем именно придется иметь дело.

— Эти его собственные проблемы, — не отставал Самос. — Не твои.

— Возможно.

— Однажды, он заманил Тебя на лед, чтобы подставить другим Кюрам.

— Он исполнял свои обязанности так, как должен был делать это.

— И теперь Ты решил отблагодарить его за это? — съязвил Самос.

— Да — сказал я спокойно.

— Да он убьет Тебя, немедленно, как только увидит! — воскликнул Самос.

— Что ж, то, что он — враг, это правда. Но я обязан рискнуть.

— Он, возможно, даже и не узнает Тебя.

— Возможно, — не стал я спорить. То, что я задумал, было опасно. Так же, как для людей всю кюры на одно лицо, а точнее на одну морду, точно также много кюры считали трудным отличить людей друг от друга.

С другой стороны, я был уверен, что Зарендаргар меня узнает. Впрочем, как и я его. Сложно не узнать такого как Безухий, или Зарендаргар, того кто стоял выше колец, боевого генерала кюров.

— Я запрещаю Тебе идти, — сделал еще одну попытку Самос.

— Ты не сможешь меня остановить.

— От имени Царствующих Жрецов, я запрещаю Тебе идти.

— Мои войны — это мое собственное решение. Я сам объявляю их, по своему собственному усмотрению.

Я смотрел мимо Самоса, на лодку и охотника в канале. Девушка уже снова сидела на носу лодки с мокрой веревкой, свисающей с ее шеи. Она сидела нагой, согнувшись и дрожа от озноба и пережитого страха. Она сматывала веревку аккуратными кольцами, укладывая ее в деревянное ведро, стоявшее перед ней. Только когда она полностью уложила центральную часть веревки, соединяющей ее шею с кольцом, она получила толстое шерстяное одеяло, сделанное из шерсти харта, и, дрожа, закуталась в него. Ее мокрые волосы, казались неестественно черными на фоне белого одеяла. Она была миловидна. Мне было интересно, сдавалась ли она в аренду в качестве наказания, или она принадлежала охотнику. Непросто было сказать.

Большинство гореанских рабынь миловидны, либо красивы. Это и понятно. В рабство всегда стремятся обратить как можно лучше выглядящих женщин — это вопрос выгоды. И, конечно, рабынь разводят, для этого отбираются только самые красивые из женщин, обычно их спаривают с красивыми шелковыми рабами мужского пола. При этом и тем и другим на головы надевают непрозрачные мешки, а женщину еще и привязывают.

Женское потомство этих спариваний, само собой разумеется, необыкновенно изящно. Мужское потомство, что, на мой взгляд, очень интересно, часто рождается красивым, сильным и довольно мужественным. Это, возможно, потому что большинство шелковых рабов-мужчин были обращены в рабство не потому, что они слабы или женоподобны, а как раз наоборот потому, что они — мужчины, и часто истинные мужчины, которым придется служить женщинам, полностью, тем же самым способом, что рабыня служит своему свободному господину. Безусловно, что также верно, есть немало довольно женоподобных шелковых рабов-мужчин, некоторые женщины предпочитают этот тип, возможно потому, что они боятся истинных мужчин, а от такого шелкового раба они не ждут, что могут проснуться связанной, порабощенной, и начать учиться быть женщиной. Большинство женщин, однако, через некоторое время, устает от подобного типа шелкового раба из-за банальности и скуки. Очарование и остроумие могут быть интересными, но если их вовремя не соединить с интеллектом и истинной мужской силой, они станут неубедительными.

Женоподобных шелковых рабов, вообще-то, редко отбирают для племенных целей. Гореанские заводчики рабов, имеют некоторые предрассудки в этом отношении, и предпочитают, разводить тех, кого они считают здоровыми, чем тех о ком они думают как о больных. Они всегда отбирают для этого сильных особей, предпочитая их слабым. Некоторые рабыни, кстати, считаются породистыми, выведенными посредством нескольких поколений рабских спариваний, и их владельцы хранят бумаги-родословные подтверждающие это.

Подделка или фальсификация подобных родословных по гореанским законам считается серьезным уголовным преступлением. Многие гореанские мужчины полагают, что все женщины рождаются для ошейника, и что ни одна женщина не может полностью ощутить себя женщиной, пока не найдется сильный мужчина и не наденет на нее ошейник, пока она не найдет себя низведенной до ее глубинных женских инстинктов у его ног.

В случае породистой рабыни, конечно, она по закону и без преувеличений, в любом понимании, рождена для ошейника, из чисто коммерческих и практических соображений, как удачное вложение денег со стороны владельцев.

Свойствами, чаще всего желаемыми заводчиками в породистых рабынях, являются красота и страсть. Было выяснено, что умственные способности, женского вида, в противоположность интеллекту псевдомужского типа, часто обнаруживаются в женщинах с большим количеством мужских гормонов, это обычно связывается, очевидно, генетически с этими двумя выше упомянутыми свойствами. Есть также некоторое количество рабов-мужчин с длинными родословными.

Гореане, хотя и признают юридическую и экономическую законность мужского рабства, не расценивают это, как обладание на биологическом уровне, как это закреплено в женском рабстве. Естественная ситуация, для большинства гореан, состоит в том, что господин устанавливает отношения с рабом единолично, и эти отношения идеально существует между мужчиной и женщиной, с женщиной в положении собственности. Рабы мужского пола, время от времени, могут получить возможность получить свободу, хотя, надо признать, обычно в ситуациях высокого риска и большой опасности. Такая возможность никогда не предоставляется рабыне. Она полностью бесправна и беспомощна. Если она и может получить свободу, это будет целиком и полностью, решение ее владельца, и только.

— Ты, всерьез, рассматриваешь поход в Прерии? — спросил Самос.

— Да, — ответил я.

— Ты — глупый и упрямый идиот, — возмущался Самос.

— Возможно, — не стал я спорить. Я поднял сверток кожи кайилиаука и показал Самосу. — Я могу забрать это себе?

— Конечно, — буркнул Самос.

Я вручил рулон одному из моих служащих. Я подумал, что эта кожа могла бы оказаться полезной в Прериях.

— Ты решил окончательно?

— Да.

— Подожди, — сказал он, и спустился в трюм баржи. Через мгновение он вернулся, неся в руках переводчик, прихваченный нами из развалин. — Возможно, тебе это пригодится, — проворчал Самос, вручая это одному из моих мужчин.

— Спасибо, Самос.

— Я желаю Тебе удачи, — сказал он.

— И Тебе удачи, — ответил я отворачиваясь.

— Подожди! — окликнул меня Самос.

Я повернулся к нему лицом.

— Будь осторожен.

— Постараюсь.

— Тэрл, — внезапно позвал он меня еще раз.

Я повернулся к нему, снова.

— Как могло получиться, что Тебе пришло в голову пойти на это?

— Зарендаргару, скорее всего, понадобится помощь, — объяснил я. — И я могу ее предоставить.

— Но почему, почему? — допытывался мое друг.

Как я мог объяснить Самосу то странное темное родство, которое я почувствовал к тому, кого я однажды встретил на дальнем севере, несколько лет тому назад, к тому, кто совершенно ясно, был для нас никем, но монстром?

Я вспомнил долгий вечер, который я тогда провел с Зарендаргаром, и нашу долгую, оживленную беседу, наполненную разговорами о сражениях и бойцах знакомых с оружием и воинскими ценностями. О тех, кто почувствовал вкус и ужас войны, о тех, для кого тупой материализм был не больше чем, средством для более достойных побед. О тех, кто познал одиночество командования, кто никогда не забывал значения таких слов, как дисциплина, ответственность, храбрость и честь. О тех, кто знал опасности, длинные походы и лишения, для кого комфорт и семейный очаг значили меньше чем военные лагеря и дальние горизонты.

— Почему, почему? — вопрошал Самос.

Я смотрел мимо Самоса, на канал за его спиной. Охотник на уртов, со своей девушкой и лодкой, медленно гребя, удалялся. Похоже, он решил попытать своего охотничьего счастья в другом месте.

— Почему??? — почти простонал Самос.

— Однажды, — ответил я, пожав плечами. — Мы вместе пили пагу.

3. Я получаю информацию. Я поеду на север

— Может, эта? — спросил работорговец.

— Я пытаюсь найти торговца, по имени Грант, — сказал я.

Девушка с белокурыми волосами, голая, стояла на коленях, прижавшись спиной к каменной стены. Ее маленькие запястья были крепко стянуты сзади, и привязаны к железному кольцу, закрепленному в стене.

— Она не без своих приятностей, — расхваливал товар торговец.

— Ты знаешь, где можно найти этого парня, Гранта? — спросил я.

Другая девушка, также блондинка, прикованная за шею длинной цепью к кольцу в стене, подползла к моим ногам. Она прижалась животом к земле передо мной.

— Пожалуйста, купите меня, Господин, — прошептала она. — Я буду служить Вам беззаветно и страстно.

Различие между рабынями был интересно и хорошо заметно. Первая девушка была недавно захвачена, это ясно. Она еще не была даже заклеймена. Другая также совершенно ясно, уже познала руку хозяина.

— Я думаю, что он ведет дела на севере, вдоль границы, — наконец ответил торговец.

— Купите меня, я умоляю Вас, Господин! — стонала, невольница у моих ног.

Я посмотрел на девушку, стоящую на коленях у стены. Она стремительно опустила голову и покраснела.

— Эта, — пояснил работорговец, указывая на девочку в стене, — еще недавно, была свободна. Ее захватили только пять дней назад. Как Ты можешь отметить, левое бедро еще даже отмечено клеймом.

— Почему так? — Поинтересовался я. Обычно девушку клеймят в течение первых часов после ее похищения. Надо сразу дать ей почувствовать, что после захвата у нее уже нет возможности вернутся на свободу, и никто уже не спутает со свободной женщиной.

— Я хочу, чтобы клеймо у нее было глубокое и чистое, — ответил он. — А мастер клейм, как назло, отправился в поездку по нескольким малым пограничным городам. Он лучший специалист в своем деле и имеет множество клейм, в пределах от красивых и тонких до грубых и мужских.

Я кивнул. Для пограничных городов, вдоль восточного края гор Тентис, были весьма обычными странствующие торговцы и ремесленники. Слишком мало работы для них, чтобы процветать сидя на одном месте, но вполне достаточно потребности в их услугах и товарах, если посещать такие города последовательно. Такие торговцы и ремесленники, обычно включали приблизительно пять — десять городов в сферу своих интересов.

— Не волнуйся, маленькая красотка, — сказал человек девушке, посмеиваясь.

— Ты скоро будешь должным образом заклеймена.

Девушка подняла голову, и посмотрела на меня.

— Видишь, — заметил купец, — ей уже любопытно прикосновение мужчины.

— Вижу, — сказал я.

— Ну, маленькая красотка, и какое клеймо Ты хотела бы получить? — спросил он девушку. — Не бойся. Не важно, какое именно у тебя клеймо, я гарантирую, что оно будет безупречным и четким.

Она посмотрела на торговца снизу вверх. Тыльной стороной своей ладони он, внезапно, отвесил ей пощечину.

Рабыня снова посмотрела на него, на этот раз испуганно. Кровь появилась на ее губе.

— Любое клеймо, которое Вы хотели бы для меня, господин, — пролепетала она.

— Превосходно, — воскликнул торговец, поворачиваясь ко мне. — Это — ее первый, полный рабский ответ. У нее были, конечно, другие варианты рабских ответов и поведения перед этим. Таких как борьба, извивания, вздрагивания, дерганье от боли и страха, непокорное поведение и мольбы о пощаде, чтобы в конце стать симпатичной рабыней и поддерживать себя таковой разными способами, представляя себя как беспомощную, желанную женщину, пытаясь вызвать интерес привлекательных мужчин.

Девушка смотрела на него с ужасом, но я видел, в ее глазах, что все, что сказал работорговец, был правдой. Даже без клейма, она уже становилась рабыней.

— Пожалуйста, Господин. Пожалуйста, Господин, — умоляла девушка в моих ногах.

— И так, какое клеймо хотела бы, Ты, моя дорогая? — допытывался он у девушки, привязанной к стене. — Не бойся. Сейчас я разрешаю Тебе высказать свои пожелания. А уже я буду решать, поскольку это в моей власти, принять твое пожелание, или отклонить его.

Ее раздутая губа дрожала.

— Хочешь носить красивое женское клеймо, — спросил он, — или грубое и мужское, как раз пригодное для кувшинной девки, или рабыни кожевника?

— Я — женщина, Господин, — прошептала она. — Я женственна.

Я был рад услышать это простое признание от девушки, это прямое, бескомпромиссное согласие с реалиями ее пола. Я думаю, что очень немногие из женщин моего прежнего мира, смогли бы сказать кому-то, даже их возлюбленным, подобное простое признание. Но все же, это признание, пусть и бессловесное, было сделано, и пусть даже мучительно и отчаянно, но многие женщины моего прежнего мира остаются женственными, несмотря на судебные запреты и психологическую обработку против честности в таких вопросах, предписанных антибиологическим, политизированным обществом. Я надеюсь что, эти признания, эти декларации, эти крики о признании, в словесный или бессловесной форме, могут быть услышаны мужчинами, хотя бы ради нежности и любви.

Это — интересный вопрос, отношение между естественными и условными ценностями. Безусловно, человеческий младенец, во многих отношениях, кажется, являет собой не более чем чистый лист, незаполненную таблицу, на которой общество может нанести свои ценности, разумные либо извращенные. Все же младенец — это только животное, с его природными и генетическими кодами, с его наследием вечных ценностей жизни и эволюции, прослеживающихся комбинаций молекул и рождения звезд. Таким образом, появляется конфликт между природным и искусственным, и неважно полезно ли это искусственное или нет. Этот конфликт, в свою очередь, вызывает гротескные комплексы беспокойства, вины и разрушения, с их сопутствующими вредными последствиями для счастья и жизни. Человек может быть научен принять свою собственную кастрацию, но где-нибудь, когда-нибудь, во взбесившемся человеке или целой общности, природа должна нанести ответный удар. Ответ дурака — ответ, который его обучили давать, ответ который он должен продолжать защищать и за которым он не может увидеть истины. Ответ, исторически происходящий из идеалов, основанных на жутком суеверии и тщетных извращениях сумасшедших, ответ этот теперь призван, чтобы отвечать интересам новых, гротескных меньшинств, которые, отвергают рациональное, чтобы придать правдоподобия, их собственным извращениям. Грязь Пуританизма, с ее скрытой социальной силой, завещаемой от одного поколения следующему, может служить странным владельцам. Единственный практический ответ на эти дилеммы, это не продолжать самоподавление и самобичевание, но создавать общество, мир, в котором природа освобождена, для того чтобы процветать. Это нездоровый мир, в котором цивилизация — тюрьма природы. Природа и цивилизация не несовместимы. Выбор не должен быть сделан между ними. Для рационального животного, каждый должен быть дополнением и усилением другого. Слишком долго мир, находился под преобладанием гротеска и коварства. Они бояться главным образом того, что сами могут начать верить своей собственной лжи. Они думают, что пасут овец. Но возможно, не отдавая себе отчета, они идут рядом с волками и львами.

Торговец разглядывал девушку у стены. Под его пристальным взглядом она выпрямлялась.

— Да, — подтвердил он. — Я вижу, что Ты женственна. А значит, Ты будешь соответственно клеймена.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила рабыня.

— Это будет обычное клеймо кейджеры, — сказал он, — оно покажет, что Ты красива, но Ты всего лишь еще одна рабыня.

— Спасибо, Господин, — повторила она. Я подумал, что курсивный Кеф, иногда называемый, жезлом и ветвью, прекрасный символ неволи, будут хорошо выглядеть на ее бедре.

— Я уже заклеймена, Господин, — напомнила о себе девушка в моих ногах. Она смотрела на меня снизу.

Это верно. Она носила Кеф высоко на ее левом бедре, чуть ниже таза. Это — наиболее распространенное место клейма для гореанской рабыни.

— Она ползает перед Тобой на животе, — усмехнулся купец. — Ты ей понравился.

— Возможно, Ты предупредил ее, что, если она не поползет на животе к первому же покупателю на рынке, то будет выпорота, — усмехнулся я.

— Да, нет, — захихикал торговец, — просто, я отказывал ей в прикосновении мужчины в течение двух дней.

Сексуальное облегчение рабыни, как и ее одежда, и еда, находятся в полной власти ее владельца.

— Нет, Господин, — хныкала в расстройстве она. — Вы — тот мужчина, перед которым я лягу на живот и без принуждения. Видеть Вас означает хотеть пресмыкаться перед Вами.

— Господин, — заговорила девушка у стены, обращаясь ко мне, — если бы я не был связана, то я бы тоже, поползла к Вам.

— Отлично! — воскликнул работорговец. — Это — первый раз, когда она так заговорила. Очевидно Ты — тот тип мужчины, которого она расценивает как желанного хозяина.

Я промолчал. Девушка на рынке знает, что она будет продана. Соответственно она попытается повлиять на мужчину, которого она находит привлекательным, чтобы он купил ее. Если не купит тот, кто понравился ей, она знает, что будет куплена кем-то похуже. Большинство рабынь, само собой, предпочитают быть купленными возбуждающим их и привлекательным для них хозяином, тем, кого они нашли бы неотразимым, тем, кому они будут желать служить, а не тем, кто толст и отвратителен. Безусловно, как рабыни, они должны отлично служить любому владельцу. Конечно, решение относительно того, покупать рабыню, или нет, находится, полностью и окончательно, в руках свободного мужчины. В этом отношении все, что девушка может, это только абсолютно беспомощно ждать. Нет у нее никакой возможности повлиять на свою судьбу, примерно, как у неодушевленного товара, выложенного на прилавке в торговом центре на Земле.

Девушка, привязанная к кольцу, склонилась передо мной, натягивая веревку, стягивающую ее запястья. Рабыня у моих ног с надеждой смотрела на меня снизу. Я чувствовал цепь, свисающую с ее шеи на своей правой щиколотке.

— Имена у них есть? — спросил я у торговца.

— Нет, я еще их не назвал.

— Тот торговец. Грант. — Вернулся я к прежней теме. — Ты считаешь, он отправился на север?

— Да, — ответил купец.

Я отбросил рабыню пинком ноги.

Хныкая, она отползала назад к стене, где легла, поджав ноги, не отрывая от меня глаз. Другая девушка, привязанная запястьями к кольцу, отшатнулась назад к стене. Она смотрела на меня с ужасом и страхом, но, кроме того в ее взгляде появилось и другое выражением, состоящее одновременно из возбуждения и трепета. Я думаю теперь, она поняла немного лучше, чем раньше, что это такое быть рабыней. Теперь она превратилась в объект для наказаний. Наши глаза встретились. В ее глазах, теперь было окончательное понимание того, что она, как и любая другая рабыня, с этого момента есть и будет, в полным подчинении мужчин. Она задрожала, и опустила взгляд. Но я видел, что она дрожала со страхом и возбуждением. Я видел, что она, должным образом выдрессированная, станет превосходной рабыней для самого взыскательного мужчины.

— Следующий город к северу — это Форт Хаскинс, — прикинул я. Он лежит в основании перевала Босвелла. Первоначально это была торговая фактория, основанная Компанией Хаскинс — компанией Торговцев, прежде всего из Тэнтиса. Военная застава, под флагом Тентиса, построенная позже в том же самом месте и содержавшаяся торговцами, имела военное и политическое значение для региона восточных ворот Прохода Босвелла. С тех пор, это место получило известность как Форт Хаскинс. Форт по-прежнему остается на своем месте, но его имя, теперь перешло и к городу, который вырос на запад и юг от крепости. Непосредственно форт, уже дважды сжигали, однажды солдатами от Порт-Олни, прежде чем тот город присоединился к Конфедерации Салериан, и однажды, Пыльноногими — племенем краснокожих из Прерий. Военное значение форта уменьшилось с ростом населения в той местности и увеличения численности тарнсмэнов в Тентисе. Форт теперь служит, прежде всего, в качестве торговой фактории, содержащейся кастой Торговцев Тентиса, с интересной историей возникновения.

— Это всего лишь мое предположение, — поправил меня мой собеседник. — Но тот, кого Ты ищешь, торговец по имени Грант, никак не связан с Фортом Хаскинс, он обычно ведет дела в Кайилиауке.

— Спасибо, — сказал я. Я должен был догадаться сам. Кайилиаук — самый восточный город в предгорьях Тентиса. Он расположен почти на краю Иханке или Границы. От его предместий можно видеть вешки, перья на высоких шестах, которые отмечают начало земель краснокожих.

— Надеюсь, что Ты не собираешься его убить, — спросил работорговец.

— Нет, — улыбнулся я.

— Да, Ты не носишь одежду темной касты, и при этом у Тебя нет черного кинжала над бровью.

— Я не Убийца, — подтвердил я.

— Грант — весьма своеобразный парень. Весьма скрытный, но как мне кажется, неопасный.

— Я не собираюсь ему вредить, — заверил я купца. — И я благодарю Тебя за помощь.

— Ты пешком? — спросил меня он.

— Да, — ответил я.

Я продал своего тарна два дня назад и начал пробираться на север пешком. Кюры, от которых мы узнали историю, в свою очередь тоже скрываются. По крайней мере наш агент в этих местах их не обнаружил. Я рассчитывал что буду привлекать меньше внимания, идя пешком, чем как тарнсмэн.

— Если Тебе нужен Грант, то я советую поторопиться. Сейчас — Эн-Кара, и он скоро уйдет в Прерии.

Я положил тарск на его ладонь, но он попытался вернуть его обратно.

— Я ничего не сделал, — улыбнулся он.

— Это моя благодарность, — сказал я, поворачиваясь чтобы уйти.

— Эй, парень, — окликнул меня он.

— Да? — я снова повернулся и встал перед ним.

— В полдень рабский фургон покидает город по северной дороге, — было сказано спокойным голосом. — Они могли бы подбросить Тебя до Форта Хаскинс.

— Спасибо.

— Не за что.

Напоследок я снова полюбовался на двух белокурых рабынь. Вначале я посмотрел на ту, что стояла на коленях у стены, с привязанными к кольцу запястьями. В своих путах она узнала, что была женщиной. Это трудно для женщины, быть раздетой, связанной и принадлежащей мужчине, и не узнать о своей женственности. Эти знаки и выражения ее природы, не трудно разглядеть. Она поняла их, полностью и навсегда. Я взглянул на другую девушку, она лежала у стены с цепью на шее, смотря мне в след. Ее психологическая боль, боль рабыни, была почти невыносимой. Возможно, ее владелец отдаст ее одному из надсмотрщиков на ночь. Безумство ее потребности могло бы на какое-то время быть успокоено, но через несколько ан, непреодолимо и неодолимо, оно снова возникнет внутри ее плоти. Я снова бросил взгляд на первую девушку, и улыбнулся.

Она, тоже скоро, получит клеймо и ошейник, и узнает такие же потребности.

Она, тоже скоро, духовно и телесно, узнает, что это значит быть рабыней полностью.

— Всего хорошего, — сказал я работорговцу.

— Всего хорошего, — пожелал он мне в ответ.

Я повернулся и ушел.

4. Мы видим дым. Мы встречаемся с солдатами

Я толкал плечом колесо большого деревянного рабского фургона.

Я услышал впереди, крик возницы, щелчок его длинного кнута по спинам двух гужевых тарларионов, запряженных в фургон.

— Пошли, ленивые твари! — кричал он.

Стоя по колено в болоте я, скользя, упирался в массивное деревянное колесо.

Колесо стронулось и фургон, со стоном и скрипом, дернулся вверх и пошел вперед.

Я пробрался мимо фургона, вышел на посыпанную галькой поверхность, на бегу запрыгнул в фургон, и уселся на скамье рядом с возницей.

— Зачем Тебе понадобился Грант? — спросил меня кучер, молодой человек со всклоченными волосами, обрезанными по шею.

— Я ищу кое-что, что может оказаться в Прериях.

— Держись от них подальше, — предупредил молодой человек. — Войти туда смертельно опасно белых.

— Грант туда уходит и возвращается, насколько я знаю.

— Кое-каким торговцам разрешают некоторые из племен, — объяснил парень.

— Все. Я услышал, что ему очень рады в Прериях во всех племенах, и он путешествует там везде, где захочет.

— Все может быть.

— Почему так. Я удивлен.

— Он говорит на языке Пыльноногих, и на языках некоторых других племен, — пояснил мой собеседник. — А еще, он знает Знак.

— Знак? — удивился я.

— Разговор руками, — ответил молодой человек. — Это — способ, которым дикари различных племен общаются друг с другом. Как Ты знаешь, они не могут говорить на языках друг друга.

— Я даже не предполагал, — вынужден был я признаться.

Ручной язык, я подозревал, это был ключ к способности племен объединить и защитить их территории, и того что они назвали Памятью от внешнего вторжения.

— Наверное, многие торговцы, знают Ручной язык, — предположил я.

— Лишь несколько, — ответил возница.

— Но, кроме того, Грант знает и некоторые из племенных языков, — сказал я.

— Не совсем так. Несколько слов и фраз. Дикари иногда приезжают в торговые фактории. Мы научились понимать друг друга. Но не очень хорошо.

— Значит, общение ведется в основном на Знаке, — расспрашивал я.

— Да, ответил молодой человек. Он привстал на козлах и, раскрутив кнут, снова хлестнул по спинам тарларионов.

— Если есть торговцы изучившие Знак, а некоторые, даже могут пусть с трудом, но говорить на их языках, то, что делает Гранта столь особенным? Почему только ему одному разрешают вести дела так глубоко в Прериях?

— Возможно, дикари чувствуют, что не смогут получить прибыль от Гранта любым другим способом, — рассмеялся парень.

— Не понял.

— Еще поймешь, — ответил возница посмеиваясь.

— Мы можем увидеть отсюда границу? — спросил я. Мы как раз выехали на гребень холма.

— Да, — сказал он, и указал на восток. — Границ проходит по другой стороне тех холмов.

— Когда мы доберемся до Форта Хаскинс? — спросил я его.

— Завтра утром, — ответил мой спутник. — Сегодня вечером мы встанем лагерем на ночевку.

— Господин, — послышался мягкий, робкий женский голос сзади, — позволено ли будет говорить презренной рабыне?

— Да, — разрешил молодой человек.

В фургоне перевозили десять девушек. Обычный гореанский фургон для транспортировки рабов состоит из длинного кузова перекрытого прямоугольными рамами, покрытыми тентом обычно сине-желтым.

Длинный, прочный, тяжелый, металлический стержень, проходящий через весь кузов фургона, крепится на петле в передней части и может открываться и запираться сзади. Девушки входят в фургон сзади, ставя ноги скованные кандалами по обе стороны стержня. Когда стержень заперт, их лодыжки, таким образом, оказываются, прикованы к нему цепью. Это устройство, обеспечивая надежное крепление, тем не менее, оставляет им достаточно свободы движения. Они могут, например, сидеть, стоять на коленях или лежать на полу фургона, ограниченные только цепью кандалов на их лодыжках. Однако, здесь, в приграничье, такая роскошь была редкостью. Фургон, на котором я ехал, скорее всего, первоначально был предназначен для транспортировки слинов. Он был лишь немного больше, клетки для слина. В общем-то, это и была клетка, установленная в кузов небольшой повозки, набранная из тяжелых деревянных жердей, скрепленных веревками, ее задняя дверь, была заперта цепью с замком. Из-за таких особенностей этой клетки, десять девушек, заключенных в ней, были связаны по рукам и ногам.

— Господа, нас связали слишком туго, — сказала рабыня. — Мы умоляем, ослабить наши путы хотя бы немного.

Молодой человек сердито обернулся к клетке, закрепленной на фургоне, и строго посмотрел на девушку за решеткой со связанными руками и ногами, которая отпрянула и съежилась стоя на коленях.

— Заткнись, Рабыня, — прикрикнул он.

— Да, Господин!

— Радуйтесь тому, что я уже не останавливаю фургон и не вытаскиваю вас, каждую из вас, и не даю Вам по десять плетей, каждой! — прикрикнул возница.

— Да, Господин! — пролепетала девочка в ужасе, изо всех сил пытаясь отползти на коленях от решетки.

— Да, Господин, Да, Господин! — отозвалось еще несколько девушек.

Молодой человек вновь обернулся, и уделил свое внимание дороге и тарларионам. Я улыбнулся. Мужчины приграничья не балуют своих рабынь. Действительно, даже одеяло не было брошено на доски кузова, чтобы смягчить удары неподрессоренных колес телеги, или оградить тела связанных красоток от шершавых, грубых крепких досок, на которые их бросили. Как и везде на Горе, и в цивилизованных местах и вдоль границы, рабынь транспортирую голышом.

— Интересно, что у Вас нет вооруженной охраны.

— Ну, Ты же не разбойник, не так ли?

— Нет.

— Женщины вообще-то дешевы в приграничье, — пояснил он. — Нет выгоды в таком грабеже.

— Почему так получилось? — заинтересовался я. Это показалось мне странным.

— На границе спокойно уже больше столетия, — стал пояснять возница. — Вот и женщины больше не редкость здесь, не более чем любом в другом месте.

— Но, почему они должны быть дешевыми? — не унимался я.

— Дикари, — пожал плечами мой попутчик. — Они совершают набег на юге и продают на севере. Они совершают набег на севере и продают на юге.

Я кивнул. Граница растянулась на тысячи парангов с севера на юг. Хватало различных отдаленных ферм, поселений и деревень.

— Они продают весь, собранный ими урожай плоти? — не отставал я.

— Нет, — сказал он. — Часть они забирают с собой, назад в Прерии.

— И что они там с ними делают?

— Не знаю. Но можешь не сомневаться, они находят им хорошее применение, — засмеялся молодой человек.

— Несомненно, — не мог я не согласился. Краснокожие, я не сомневался, смогут найти много полезной работы для беспомощных, белых рабынь.

— Во сколько мы должны достигнуть форта Хаскинс? — спросил я возницу.

— Я рассчитываю, доставить свой груз работорговцу Бринту в половине десятого ана. Ты можешь покинуть фургон незадолго до этого.

Я кивнул. Было неразумно остаться с фургоном дольше, чем это необходимо. Я собирался добраться на нем только до Форта Хаскинс, а дальше мой путь лежит в Кайилиаук.

— Что будет с этими рабынями? — спросил я. — Их планируют продать в Форте Хаскинс?

— Думаю, что их отправят дальше на запад через Перевал Босвэлла, — предположил парень, — в Тентис, а оттуда, уже распределят по западным рынкам.

— Если переправлять женщин через перевал, то им надо бы выделить какую-никакую одежду, — заметил я.

— Да, их завернут шкуры, — сказал молодой человек. — В таких местах как Форт Хаскинс и Кайилиаук транспортировочные шкуры дешевы.

— К слову, есть еще одна причина, недавняя причина, почему девушки настолько подешевели в приграничье, — заметил возница.

— И какая же?

— Варварки, — ответил он.

— Варварки? — переспросил я удивленно.

— Да. Недрессированные, необученные, сырые, но сочные маленькие твари, многие из которых даже не могут говорить на гореанском.

— Откуда же их доставляют?

— Понятия не имею. Источник их появления, должен быть где-то недалеко от Кайилиаука. Они малопригодны для рынка.

Эта информация заинтриговала меня. Пункты поставки для связанной с кюрами лиги работорговцев находились где-то на поверхности Гора. Эта деятельность, несомненно, была развернута монстрами, чтобы выманить Царствующих Жрецов.

— А этих варварок отправляют на запад через перевал? — я продолжал выпытывать заинтересовавшую меня информацию.

— Почти никогда. Обычно их забирают на юг и, очевидно, перевозят по южным проходам.

Эта новая информация подтвердила мои подозрения, что эти варварки, на самом деле, плодами урожая невольниц собранного Земле. Если бы они транспортировались через перевал Босвэлла, то они обязательно, привлекли бы внимание работорговца Кларка из Тентиса, который, также как и Самос служил Царствующим Жрецам.

— Интересно, — пробормотал я. Близость Кайилиаука к Прериям, Делала это место удобным поставки девушек. Также, это могло объяснить, как история, нарисованная на коже, попала к кюрам. У них должен быть агент в Кайилиауке, или где-то поблизости.

— Говорят, что такие варварки, если их должным образом приручить и выдрессировать, становятся превосходными рабынями, — заметил парень.

— Рад услышать это, — не мог не согласиться я.

— Но я, все равно, не хотел бы иметь с ними дела.

— А у тебя уже были рабыни-варварки?

— Нет, не было, — ответил он.

— Тогда Ты не должен говорить так уверенно, — заметил я.

— Что верно, то верно — засмеялся возница.

А сам я думал, что парень даже не представлял то, что он упускал. Земные девушки, привезенные на Гор после долгих лет сексуального голода на Земле, внезапно обнаруживали себя объектом полного подчинения. У них не было никакого иного выхода кроме как стать абсолютными рабынями, для которых существует только рынок, кнут, клеймо, ошейник и объятия надменного Господина. Им оставалось только одно, выпустить и освободить их глубочайшую и прекраснейшую, до этого самого времени скрытую женскую природу. Именно они часто становятся самыми благодарнейшими, восторженными и прекрасными из рабынь.

— Тем не менее, они для рынка не подходят.

— Может быть и так, — не стал я спорить. Мне не казалось невозможным, что мощный приток варварских женщин, в данном конкретном мести, в короткий срок, мог сбить цены на невольниц. Работорговцы в союзе с кюрами, обычно распределяли этих девушек через различные рынки. Это снижало вероятность успешно отследить перевалочные пункты, и, конечно, улучшить цену, которые можно было бы получить за женщин на конечном этапе.

— Приближается пора разбивать лагерь, — вернулся к своим обязанностям молодой человек.

— Рабыни, я надеюсь, — сказал я, кивая головой в сторону прекрасного и связанного груза, — напоены рабским вином.

— Само собой, — рассмеялся парень.

— Пожалуйста, Господин, — взмолилась девушка, которая ранее просила кучера ослабить веревки. — Когда мы будем на ночлеге, привяжи меня к дереву за шею, и развяжи мои лодыжки. Я желаю услужить Вам.

— Нет, я! — тут же закричала другая девочка.

— Я! — прокричала еще одна.

Парень захохотал. Он видел, что невольницы желали умиротворить его. Но, кроме этого, честно говоря, он был привлекательным мужчиной, а они были связанными рабынями. Перевозка подобного груза не приносит высокого дохода, но зато появляются дополнительная выгода, связанная с такой работой. Если рабыни не девственницы, у такого водителя обычно есть широкие возможности по использованию груза.

— Моя шея, также, может быть привязана к дереву, и мои лодыжкам, также могут быть развязаны, Господин, — присоединилась к общему хору сочная блондинка, обращаясь ко мне.

Я с удовольствием шлепнул ладонью по доскам кузова.

— Посмотри-ка! — воскликнул молодой человек, внезапно, указывая вправо от нас. — Дым!

Почти одновременно он встал и подстегнул своим длинным кнутом своих тарларионов. Ворча, они ускорили свой тяжелый шаг.

Еще дважды он раскрутил свой кнут. Девушки, за спиной внезапно затихли. Я придерживался за край скамьи. Справа, в длинной покатой долине, приблизительно двух или трех пасангах от дороги, медленно поднимались три узких столба дыма.

— Быстрее! Хар-та! — кричал молодой человек тарларионам.

— Мы должны остановиться, — предложил я. — Возможно, мы можем оказать помощь.

— Слишком поздно. Если Вы увидели дым, то в данный момент, там, либо трупы, либо пленники.

Одна из девушек в клетке вскрикнула от страха. Голые, связанные рабыни были абсолютно беспомощны.

— Тем не менее, я должен убедиться.

— Только без меня!

— Согласен, — не стал я уговаривать возницу. — Останови фургон.

— Всадники! — крикнул он, указывая вперед на облако пыли. Он натянул поводья тарларионов. Ворча, они скребли камни дороги. Они трясли свои мордами, оплетенными ремнями упряжи. Молодой человек испуганно осматривался. Он не мог повернуть фургон на узкой дороге. Девушки плакали, извиваясь в своих путах.

— Это — солдаты, — успокоил я своего спутника. Я стоял на скамье фургона, смотрел из-под ладони.

— Хвала Царствующим Жрецам! — радостно воскликнул молодой человек.

Вскоре отряд запыленных солдат, пикинеров и арбалетчиков, верхом на кайилах, натянули поводья вокруг нас. Они носили цвета Тентиса, которые угадывались на покрытых черной грязью и потом доспехах. Бока их кайил были покрыты пеной. Они фыркали и, отбрасывая назад их головы, с трудом всасывали воздух в легкие. Их третьи веки — прозрачные штормовые мембраны, были опущены, придавая их диким, круглым глазам желтоватый оттенок.

— Здесь Пыльноногие, — сказал офицер. — Дорога закрыта. Куда Вы направляетесь?

— В Форт Хаскинс, — ответил, возница.

— Вам не стоит оставаться здесь, да и возвращаться тоже не безопасно, — прикинул офицер. — Пожалуй, я Вам настоятельно рекомендую продолжить двигаться к Форту Хаскинс, и как можно быстрее.

— Я так и сделаю, — заверил молодой человек.

— Не слишком ли это необычно, для Пыльноногих, устраивать подобные набеги? — спросил я. — Я так понимаю, что они одно из самых мирных племен Прерий.

Действительно, они часто служили посредниками между жителями поселений и более дикими племенами, такими как Желтые Ножи, Слины или Кайилы.

— Кто Ты? — спросил офицер.

— Путешественник, — ответил я.

— Мы не знаем, что заставило их пойти в набег, — объяснил офицер. — Они никого не убили. Они только сожгли фермы и угнали кайил.

— Это похоже на своего рода предупреждение, — предположил я.

— Возможно так оно и есть, — согласился воин. — Например, они не напали, как обычно, на рассвете. Они пришли открыто, неторопливо сделали свое дело, и исчезли.

— Это очень странно, — подумал я.

— Они — мирный народ, но я должен доставить сообщение о случившемся. Слины или Кайилы могут идти за ними.

Одна из девушек в клетке заскулила в ужасе.

Офицер, медленно поехал вокруг фургона, разглядывая сквозь деревянную решетку наш связанный груз. Девушки отползали назад под его пристальным взглядом.

— Я должен доставить сообщение, как можно скорее. Не думаю, что даже Пыльноногие смогут сопротивляться этому грузу, — усмехнулся офицер.

— Так точно, Капитан! — поддержал его молодой человек. Офицер и его солдаты, сдали в стороны от повозки, придерживая своих кайил поводьями. Молодой человек встал, встряхивая поводья одной рукой и щелкая в кнутом, зажатым в другой. — Пошли, пошли, животные! — кричал он. Тарларионы, пришли в движение, выбрали слабину и фургон, скрипя, качнулся вперед. Девушки были столь же тихи как крошечный полевой урт в присутствии лесных пантер, когда их провезли в клетке между рядами солдат. Через несколько енов мы были уже больше, чем пасанге от места встречи. Было темно и одиноко. Кто-то всхлипывал и рыдал позади нас.

— Рабыни напуганы, — заметил я.

— Мы не будем вставать на ночевку, — сказал возница. — Мы будем двигаться всю ночь. Остановки будут только иногда, для отдыха тарларионов.

— Разумно.

— Это не похоже на пыльноногих, — пробормотал парень.

— Вот и мне это все кажется очень странным.

5. Я бросаю камни на дороге в Кайилиаук

Я отступил к обочине грязной дороги. Было дождливое раннее утро. Несколько мужчин, кто-то верхом на кайилах, кто-то пешими, проходили мимо меня, с лязгом и скрежетом оружия и доспехов. Это были наемники. Но они не принадлежали какой-то одной наемной компании, которую я бы знал. Похоже, что их нанимали то тут, то там.

Униформой и оружием они сильно отличались друг от друга. Подозреваю, что кое-кто из них даже могли быть людьми без Домашнего Камня — изгоями. Они двигались на север, как и я. Мне показалось, что они направлялись в Кайилиаук. По моим прикидкам, их было приблизительно тысяча. Это было необычайно крупный отряд для наемников, и потребовалась бы значительная сумма денег для найма и содержания подобной силы.

По центру дороги, запряженная двумя тарларионами, и богато украшенная, приближалась двухколесная повозка. Офицер, бородатый парень в шляпе с плюмажем, возможно капитан этого отряда наемников, следовал рядом с этой повозкой. В кресле, закрепленном на высокой двуколке, под шелковым навесом, гордая и изящная, облаченная в декорированные Скрывающие Одежды, сидела свободная женщина. Сбоку повозки был прикован цепью за шею молодой краснокожий, одетый в какие-то тряпки.

— Остановиться! — приказала женщина, поднимая свою маленькую, затянутую в белую перчатку ручку, когда повозка приблизилась ко мне.

— Остановиться! — громко повторил командир наемников, поворачивая свою кайилу поднимая руку.

— Остановиться! Остановиться! — раздались вдоль колонны крики других офицеров. Отряд остановился, и женщина опустила руку.

— Тал, — поприветствовала меня она, предварительно, внимательно рассмотрев.

— Тал, Леди, — поздоровался я в ответ.

Одной рукой, она беспечно, откинула свою внешнюю вуаль. Черты ее лица, теперь, остались скрытыми, но весьма слабо, под второй вуалью, немного более тонким клочком почти прозрачного шелка. Очевидно, она сделала это, чтобы можно было говорить со мной более свободно. Она улыбнулась. Я также улыбнулся, но про себя. Хозяин, возможно, дал бы такую вуаль своей рабыне, но в шутку. Она была тщеславной женщиной. Она хотела, чтобы я видел, что она потрясающе красива. А вот я видел, что из нее могла бы получиться весьма приемлемая рабыня.

— Я вижу, что Ты носишь меч, — заметила она.

— Да, Леди, — трудно было отрицать очевидное.

— Кто Ты? — поинтересовалась она.

— Путешественник, мечник, — ответил я обтекаемо.

— Это — Леди Мира из Венны, — представил женщину бородатый офицер. — Я — Альфред, капитан этого отряда, наемник из Порт-Олни.

Венна — курортный город на запад от Волтая, к северу от Ара. Порт-Олни расположен на северном берегу реки Олни. Этот город — член Салерианской Конфедерации.

— Похоже, Ты не хочешь представиться, — сказала женщина.

— Имя столь скромного человека, каковым я являюсь, Вряд ли могло бы заинтересовать такую прекрасную леди.

— Ты, случайно не вне закона? — спросила она с толикой интереса.

— Нет, Леди.

— Ты знаешь, как пользоваться клинком, висящим на твоем поясе? — спросила Леди Мира.

— Некоторым образом, Леди, — ответил я, улыбнувшись.

— Мы нанимаем мечников, — объявила она.

— Благодарю, Леди, но я не собираюсь наниматься.

— Доставай свое оружие, — вдруг приказал капитан.

Я выхватил свой меч, быстро и мягко, и отступил на шаг назад. Когда гореанин приказывает обнажить свой меч, вообще-то будет не слишком мудро тратить время на рассуждения. У на уме может быть только одно.

— Нападай на него, — приказал офицер, указав на одного из мужчин поблизости.

Наши мечи не скрестились дважды прежде, чем острее моего уже было у горла наемника.

— Не убивай его, — крикнул Альфред торопливо.

Я вложил свой клинок в ножны, и побледневший наемник отступил.

— Серебряный тарск в месяц, — предложил офицер. Это было значительной суммой. Я был уверен, что это больше, чем получало большинство из этих воинов.

— Куда Вы направляетесь, Капитан, — спросил я, якобы заинтересовавшись, — и по какому делу?

— Мы идем в Кайилиаук, а потом собираемся войти в Прерии, — объяснил он. — Есть племена, которым пора показать их место.

— Не понял.

— Ты же слышал о произошедшем вчера набеге?

— Ваши силы были, собраны явно не вчера, — указал я на очевидное.

Он засмеялся. Конечно, такие силы действительно могли бы войти в Прерии и разорить несколько деревень Пыльноногих. Вот только, как это слишком часто бывает, пострадают именно мирные и невиноватые. И такой урок может быть понят так, что не стоит быть слишком мирным или слишком благоразумным. Никто не выживает рядом с волками, становясь овцой. Это — самый короткий путь к самоуничтожению.

— В Прериях живут тысячи дикарей, — напомнил я ему.

— Эти мужчины — профессионалы, — ответил он, указав на своих людей. — Каждый из них стоит тысячи полуголых дикарей.

Люди вокруг меня засмеялись.

— Они разбегутся, едва заслышав дробь наших барабанов, — гордо заявил Альфред.

Я предпочел промолчать.

— Граница держалась слишком долго, — продолжал он. — Мы продвинем ее дальше на восток. Мы принесем туда знамя цивилизации.

Я улыбнулся. Я иногда задавался вопросом, что есть варварство, а что цивилизация, и в чем их различия.

— И Вы собираетесь взять женщину с собой в Прерии? — спросил я удивленно.

— Надеюсь, Ты понимаешь, что краснокожие могут сделать с такой женщиной?

— Я прекрасно защищена, я уверяю Тебя, — смеясь, отозвалась Леди Мира. А вот мне был интересен вопрос, что она почувствует, вдруг обнаружив себя голой и связанной сыромятным ремнем, лежащей у ног похотливых воинов.

— Леди Мира представляет касту Торговцев, — пояснил капитан. — Она уполномочена вести переговоры с завоеванными племенами.

— А это кто? — я указал на краснокожего юношу, с цепью прикованного к повозке цепью.

— Пыльноногий урт, раб, — ответил Альфред. — Мы купили его на юге. Он может говорить на языке дикарей, и знает Знак.

Мальчишка смотрел на меня, с ненавистью.

— Сколько времени он уже в рабстве? — спросил я заинтересованно.

— Два года.

— У кого он был куплен первоначально? — паренек меня заинтересовал.

— У Пыльноногих.

— Маловероятно, что они продали бы кого-то из своего собственного племени, — предположил я.

— Они же — дикари, не захотел видеть странностей Альфред.

— Ты не Пыльноногий, — обратился я к краснокожему пареньку.

Он не ответил на меня.

— И Вы доверите вести переговоры такому переводчику? — опешил я.

— Наша самая ясная речь, — гордо проговорил Альфред, — будет произнесена сталью.

— У Вас много людей, — заметил я. — Такая экспедиция должна быть очень дорогой. Если бы этот наем был осуществлен несколькими городами, я думаю, что услышал бы об этом. Откуда же тогда берется золото для плату столь многочисленному отряду?

Офицер бросил на меня сердитый взгляд.

— Нас поддерживает торговый совет, — вступила в разговор женщина. — Наши бумаги в полном порядке.

— Не сомневаюсь.

— Редко я видел, чтобы сталь перемещалась, и так стремительно, столь обманчиво, как твоя. Мое предложение в силе. Питание и серебренный тарск за каждый месяц службы, — вновь попытался заманить меня капитан наемников.

— Питание, и золотой тарск, — предложила женщина, смотря на меня сверху. За легкой шелковой вуалью сияли ее глаза. Она сделала предложение, даже не спросив капитана. Похоже, ее авторитет и власть были повыше. Я задавался вопросом, как она будет выглядеть, если опустить ее до состояния беспомощности и неволи.

— Благодарю, Леди, — вновь отказался я. — Но у меня есть собственные дела.

— Предлагаю достаточно высокую должность, даже в моей ближайшей свите, — сказала она, сверкая глазами.

— У меня есть собственные дела, — повторил я.

— Двигаемся дальше! — звонко крикнула она, поднимая свою одетую в перчатку руку, сердито откидываясь на спинку кресла.

Я отступил на обочину.

— Вперед! — скомандовал капитан, поднимая руку. Леди сердито взглянула на меня, ее руки в белых перчатках, вцепились в подлокотники кресла. Затем, она подняла голову, и стала смотреть прямо перед собой.

— Хо! — прокричал офицер. Его рука упала. Колонна наемников, сопровождавшая повозку, пришла в движение, на север, в сторону Кайилиаука. Я отошел в сторону и присел в тени, среди скал, наблюдая за строем наемников. Я прикинул число воинов, и тщательно, посчитал фургоны со снабжением. Мои догадки начинали подтверждаться. Фургонов в колонне было несколько больше, чем это необходимо для проведения подобной операции в Прериях.

Когда колонны и фургоны прошли мимо, я вышел из скал и на некотором расстоянии, последовал за ними в Кайилиаук.

Торговцы Порт-Олни, разумеется, не вынесли бы огромные расходы такой экспедиции. Они не были глубоко вовлечены в это предприятие, но нужны в качестве ширмы. У настоящих торговцев, по крайней мере, первоначально, методы были бы коммерческими и не военными. Они, попробовали бы, хотя бы на первом этапе, действовать через местных торговцев, или даже непосредственно через Пыльноногих. У меня не было сомнений относительно того, из какого источника на Горе появились идеи и ресурсы, чтобы устроить такую экспедицию. Так же у меня не было сомнений относительно того, кто были обитатели некоторых закрытых фургонов среди колонн отряда наемников.

Я шел по дороге в Кайилиаук, и от души хохотал над возникшей ситуацией. Ко мне, Тэрлу Кэботу, подошли агенты кюров, и предложили плату за работу на них! Никаких сомнений, что Ког и Сардак, как и другие такие же твари, нетерпеливо, неловко скорчившись, беспокоясь о своем задании, тащатся в фургонах передо мной. Такие ограничения, причем добровольно наложенные на себя, конечно, были бы почти невыносимы для них. Я восхищался их дисциплинированностью. Я надеялся, что им придется терпеть подобные неудобства подольше. Но самое главное, было то, что теперь я знал, где они находятся.

Я наклонился, поднял булыжник, бросил его на дорогу прямо перед собой, и продолжил свой путь в Кайилиаук.

Кое-что еще я был вынужден отметить для себя. Ни одного рабского фургона, ни одной вереницы скованных за ошейники цепью невольниц бредущих в пыли позади фургонов, да даже ни одной рабыни не было видно среди колонны наемников. Поразмыслив, я решил приписать эту странность, исполнению воли Леди Миры из Венны. Как свободная женщина она, несомненно, ненавидела рабынь, похотливых, бесстыжих шлюх, которые выводили мужчин из себя от желания обладать ими. А возможно это тешило ее тщеславие, быть единственной женщиной среди такого количества мужчин. Я видел приятные черты лица, скрытые только клочком шелка. Мне было интересно, как она могла бы выглядеть, исполняя для меня танец шелка и стального ошейника, или становясь на колени передо мной с тенью от моей плети, падающей на ее тело. Полагаю, что в этом случае она не смогла бы уже казаться такой гордой. Находящимся в собственности, униженным, рабыням это не к лицу. Кюры, я отдавал им должное, почти всегда, выбирали агентов женского пола невероятной красоты. Конечно, они выполняли серьезные задачи, но всегда есть кое-что еще, что может быть сделано с ними.

Я швырнул еще один камень на дорогу, вслед колонне и фургонам.

Я не должен был демонстрировать свое умение владения мечом. Ведь отправляясь в поход, я решил, что следует притворяться, что у меня довольно скромные успехи в работе с оружием, конечно, кроме тех ситуаций, когда действительно необходимо поступить иначе. Только вот как только два клинка соприкоснулись, я увидел то, что должно быть сделано, и сделал это. Это был вопрос рефлексов воина, рационального там не было вовсе. Сталь, как это часто бывает, думала сама за себя. Но я не сожалел о том, что я сделал. Я опять рассмеялся.

— Я показал им, — сказал я сам себе, — что умеет тот, кто когда-то обучался в воинских дворах Ко-ро-ба.

Я веселился от души. А вот интересно, что сделали бы эти агенты кюров, если они узнали, что Тэрл Кэбот был среди них. Но у них не было никаких причин искать его близ Прерий. На данный момент они знают только, что повстречали того, кто был весьма привычным к стали.

А еще я думал о Леди Мире из Венны. Как же хорошо она будет выглядеть, впрочем, как и любая другая красавица, раздетая, в ошейнике и с клеймом, ползя к ногам мужчины.

6. Кайилиаук

Я смотрел вниз, в широкую, округлую, мелкую яму, облокотившись на деревянные перила высотой мне по пояс. В яме, на глубине приблизительно пять футов, сидели девятнадцать девушек. Их запястья и лодыжки были скованы кандалами, позволяющими развести руки на шесть дюймов, а ноги приблизительно на двенадцать. Также, они были скованы друг с дружкой цепью за ошейники. Когда рабынь держат в такой яме, то стоять им не разрешается, если только не дан прямой приказ сделать именно это.

В яме был грязно, поскольку утром прошел дождь. Некоторые из них, кто осмелились это делать, смотрели вверх, на мужчин, разглядывавших из сверху, оценивая их качества как женщин. Они еще не знали, что смотрят в глаза своих будущих хозяев. Они еще не были даже заклеймены.

— Варварки, — проговорил парень рядом со мной.

— Точно, — подтвердил я.

— Тут есть еще две другие ямы. Видели их?

— Да, — ответил я. — Я уже осмотрел товар, что в них содержится.

Приятно посмотреть на голых, закованных в цепи женщин, рабынь или тех, кто скоро ими станут.

Я провел ночь в дороге и прибыл в Кайилиаук вчера вскоре после десятого ана, в гореанский полдень, голодный и грязный. Подходя к окраине города, я услышал удар колокола времени, установленного на крыше магазина Администратора. В Кайилиаук, как это обычно в городах приграничья, Администратором является член касты Торговцев. Главное занятие в Кайилиауке — торговля кожей и кайилами. Как и многие такие города, этот служит социальным и коммерческим центром для многих отдаленных ферм и ранчо. Это — шумный город, но большинство людей находящихся в нем — приезжие. Сомневаюсь, что его постоянное население насчитывает больше чем четыреста или пятьсот человек. Как я и ожидал, здесь было несколько гостиниц и таверн, выстроенных вдоль его центральной улицы.

Его наиболее достойной внимания достопримечательностью, вероятно, являются его открытые пакгаузы. Под крышами этих навесов, на платформах разложены, тысячи рулонов кожи. В других местах, в окрестностях города, то тут, то там, возвышаются огромные кучи костей и рогов, часто тридцать или больше футов высотой. Эти отходы были результатом прореживания стад кайилиауков краснокожими. Чаще всего в Кайилиауке можно видеть фургоны, с кожей, с костями, выезжающие из города или возвращающиеся обратно. Численность кайилиауков в Прериях просто потрясающе. Ничего удивительного, ведь эта местность предоставляет им роскошные пастбища с почти полным отсутствием врагов. Большинство кайилиауков, я в этом уверен, никогда не видело человека или слина.

В Прериях пасется огромное количество стад. Четыре или пять самых известных из них, таких как стадо Босвэлла, названное в честь того кто открыл Перевал Босвэлла, или стада Бенто и Хогар, названные в честь первых белых, которые их увидели, оцениваются, где-то между двумя и тремя миллионами особей. При движении такого стада дрожь земли можно почувствовать за пятьдесят пасангов. Такому стаду требуются два — три дня, чтобы перейти вброд реку. Бывало, что враждебные племена охотились на одно, и тоже стадо в разных местах и только после того, как охота окончилась, к их удивлению, они понимали, насколько близко друг к другу они находились. Помимо этих самых крупных стад есть несколько меньших, называемых исходя из поголовья в сотнях тысяч животных. Вне их, как можно догадаться, есть великое множество малых стад, общее количество которых, не известно даже краснокожим. Поголовье таких стад часто колеблется от нескольких сотен до нескольких тысяч животных. Предполагается, что часть из этих малых стад могут быть подстадами более многочисленных, отделяясь от основного в определенные моменты в течение сезона, в зависимости от обилия корма и воды. Если это так, то численность кайилиауков, не столь уж велика, как это иногда оценивается. С другой стороны, то, что их поголовье невероятно, несомненно. У каждого из этих стад, есть свой ареал внутри которого, стадо мигрирует в течение года, обычно описывая гигантский овал. За сезон стадо покрывает много тысяч пасангов, при этом пересекая территории разных племен в разное время. Таким образом, на одно и то же стадо могут охотиться различные племена, не требуя опасного удаления от своих земель.

Кайилиаук — мигрирующее животное, но только в своеобразном смысле. Например, его нельзя сравнивать с перелетными птицами, предпринимающими ежегодные перелеты по прямым маршрутам с севера на юг, и с юга на север, покрывая тысячи пасангов. Кайилиаук должен питаться во время своего пути, поэтому миграция идет очень медленно. Он не в состоянии преодолеть расстояния, за короткое время. Соответственно стада склонны не мигрировать согласно сезону, а как бы дрейфовать с ними, овальные ареалы имеют тенденцию выгибаться к северу летом, и к югу зимой.

Запах кожи из сараев, приносит в атмосферу Кайилиаука совершенно особый аромат. Но после того как проведешь в городе несколько часов, аромат кожи, становится знакомым и перестает восприниматься.

— Некоторые из них довольно симпатичны, — заметил мужчина рядом со мной, изучая товар внизу в яме.

— Да, — отозвался я, соглашаясь. Мы стояли в зоне Рама Сэйбара — торговца рабынями.

Он владеет здесь довольно большой территорией, представляющей собой квадратную огороженную зону. Кроме работорговли, он также занимается и продажей кайил. Я бы оценил размер стороны этого квадрата в более чем триста футов, или немного меньше чем одна десятая пасанга. В зоне имеется несколько рабских ям, но сейчас были заняты только три. Здесь также есть несколько больших и малых деревянных строений, прежде всего это склады, бараки и различные вспомогательные здания. Вся зона обнесена деревянным забором. На самом большом здании, главном торговом складе, размером семьдесят футов в ширину и сто двадцать футов в длину, развевался вымпел Сэйбара, желтый с черным кругом, внутри которого изображены кандалы и кнут.

— Не знаешь ли Ты Гранта, торговца? — спросил я своего собеседника.

— Да, знаю, — отвлекся он от разглядывания живого товара.

— А где его можно найти?

— А вот этого я не знаю.

Я искал этого парня во всех гостиницах и тавернах Кайилиаука. Но пока не встретил никого, кто знал о его местонахождении. Я уже начал сомневаться в удачном исходе поисков.

Этим утром, в конюшне «Пять Рогов», в Кайилиауке, я купил двух кайил. Уздечки, седло, различные виды сбруи, припасы, товары для торговли я купил в городе, в магазине Публиуса Крассуса из касты Торговцев, который по совместительству был и Администратором Кайилиаука. Заодно я купил короткий лук, такой же какими пользуются дикари, пригодный для применения с седла, и колчан с двадцатью стрелами.

По моему мнению, одной из ошибок кавалерии белых приграничья была их приверженность к арбалету, который все же является, прежде всего, оружием пехоты. Да, конечно, у него есть свои преимущества. У арбалета значительная убойная сила, его может держать изготовленным, и стрелять почти немедленно и точнее, чем из лука. А при стрельбе с близких расстояний, пробивать большинство обтянутых кожей щитов, используемых краснокожими. Но его главный недостаток — низкая скорострельность. У кавалерийского арбалета есть железное стремя, в которое наездник, без спешивания, может вставить ногу, таким образом, получая рычаг, необходимый для натягивания тетивы двумя руками. Если наездник правша, он обычно вставляет правую ногу в стремя самострела и наклоняясь направо, взводит арбалет. Левше придется наклониться в другую сторону. Конечно, такая конструкция позволяет наезднику стрелять без спешивания, и добавляет к его мощи скорострельности, но все же еще не обеспечивает, достаточного приближения к скорострельности лука. Я думаю, что краснокожий сможет отправить в цель три — пять стрел за то время, что понадобится для единственного выстрела из этого более неуклюжего оружия. По моему мнению, если арбалет облегчить, придумать механизм быстрой перезарядки, то он окажется превосходным метательным оружием для того типа боев, что ведутся в Прериях, и тогда дикари возьмут его на вооружение. Но пока они их не используют.

Я выбирал оружие, исходя из моих знаний в этом вопросе, оружие подобное тому что доказало свою полезность во внезапной, жестокой войне идущей на обширных полях Прерий. Неспособный найти Гранта, я опасался, что должен буду идти в Прерии в одиночку. Уже этим утром, на рассвете Леди Мира из Венны и Альфред из Порт-Олни со своими наемниками покинули Кайилиаук.

Мужчина, облокотившийся на ограждение, повернулся, и посмотрел на меня.

— А зачем Тебе нужен Грант? — спросил он меня, наконец.

— Мне надо пойти в Прерии, — ответил я, немного подумав.

— Идти туда — безумие, — предупредил меня собеседник.

Я пожал плечами.

— Жаль, что Тебя не было в Кайилиауке месяц назад, — сказал он.

— А что произошло месяц назад? — не мог я не спросить.

— Поселенцы, вооруженные, с двумястами фургонами, пересекли Иханке, — стал рассказывать парень. — Мужчины, женщины, дети. Где-то семьсот или восемьсот человек. Ты, мог бы их сопровождать. При такой численности есть шанс.

— Возможно, — сказал я. Однако, такой караван будет перемещаться крайне медленно. Вдобавок, будет невозможно скрыть следы передвижения.

— Ты — крупный мужчина, — отметил он, — и кажешься достаточно быстрыми и сильными. Почему же тогда Ты не подписал контракт с отрядом, что вышел этим утром?

Я промолчал.

— Это была самая многочисленная группа наемников, когда-либо покидавшая Кайилиаук, — сказал он. Тебе стоило бы пойти с ними.

— Возможно.

— Я на цепи! Он заковали меня в цепи! — рыдала одна из девушек в яме под нами. Она стояла на коленях, голая, грязная. Своими маленькими руками, крошечные запястья которых плотно охватывали наручники, она держала цепь, прикрепленную к стальному кольцу на ее шее. Она дернула цепь дважды, но добилась лишь того, что ошейник врезался в ее шею. — Я закована в цепи, — плакала она, не веря в происходящее. — Где я? Что происходит? Где моя одежда? Кто эти мужчины? Как они смеют смотреть на меня? Что это за место и как я здесь оказалась?

— Они не могут даже говорить по-гореански, — усмехнулся мужчина рядом.

— Варварки, — сказал я.

— Да, — согласился он.

Девушка говорила на английском языке. Это подтвердило мое предположение относительно их происхождения. Я заехал на рынок Сэйбара из любопытства, узнав, что он был главным дилером в Кайилиауке занимавшимся варварскими рабынями. Я не знал, но я подозревал, что сам он не был в союзе с кюрами, а просто купил оптовую торговлю таких девушек у одного или нескольких их агентов. Таких девушек, насколько я знал, из моих бесед с возницей рабского фургона, с которым я доехал до Форт Хаскинс, распродают в разных местах Приграничья. Днем ранее, на одной из купленных мною кайил, я провел разведку местности к северу и к югу от Кайилиаука. Во время поездки я нашел одно место, скрытое среди небольших холмов, на котором я нашел опаленную траву и несколько, округлых отпечатков в грунте глубиной порядка шести дюймов. Я не сомневался, что один из орбитальных кораблей кюров приземлялся именно там. А также были следы фургона, ведущие от места посадки в Кайилиаук. А вот с получением информации в различных небольших лагерях и отдаленных фермах, относительно местонахождения белого торговца по имени Грант, мне повезло значительно меньше. Пока я не приближался к Иханке, да и не хотел этого делать, до последней возможности, пока я не получу всей информации и не решу, что мне делать дальше. Я не знал, например, даже того есть ли какая-либо охрана в тех местах или нет.

— Даже если бы такие девчонки и понимали гореанский, — сказал мужчина рядом со мной, привлекая мое внимание, — они вряд ли бы смогли понять то, что от них требуется. Готов поспорить, они еще не познали сотню поцелуев.

— Ну так, можно им это преподать, — усмехнулся я.

— Это точно, — засмеялся мой собеседник.

— Станьте в сторону, Джентльмены, если Вы конечно, Джентльмены, — послышался голос рядом, одного из людей работорговца.

Мы отстранились, и он, вывалил в грязную яму корзину, наполненную объедками, таких как корки хлеба и огрызки фруктов. Это был мусор, мусор — оставшийся от еды служащих работорговца.

Сначала девушки в яме разглядывали эти объедки с ужасом. Потом я увидел маленькую, закованную в цепь руку, которая потянулась к огрызку булки. Несчастная подняла его и затолкала в рот. Другая девушка тоже потянулась к огрызкам фруктов. Следующая, схватила пропитанный соусом кусок желтого хлеба Са-Тарна. А за ней, мгновение спустя, путаясь в своих цепях, остальные невольницы, извиваясь и визжа, бросились подобрать то небольшое количество объедков, вываленных туда свободным мужчиной, из грязи на дне ямы, при этом отнимая друг у друга, царапаясь и дерясь.

— Они — рабыни, — заявил мужчина рядом со мной, когда мы возвратились к ограждению.

— Да, — ответил я. — И их обучение уже началось.

— Я слышал, что есть еще лучший товар внутри пакгауза, — поделился со мной секретом мой товарищ. — Но его скрывают до продажи, а некоторые еще даже в своей варварской одежде, в которой они и были захвачены.

— Это будет интересно, — поддержал я его.

— Но и они, тоже, будут учиться выпрашивать еду, ползая на животе, — сказал мужчина ухмыляясь.

— Несомненно, — поддержал я. После чего я отвернулся от ограждения. Я был расстроен, что все мои попытки определить местонахождение торговца Гранта оказались тщетными. Утром, с ним или без него, я пойду в Прерии. Решение принято.

7. Джинджер

— Варварки! Варварки для продажи! — кричал зазывала, стоящий на круглой деревянной платформе, у открытых ворот большого, круглого павильона.

Внутри я видел нагую женщину, ее руки были связаны за спиной. Двое работорговцев тащили ее, вперед поддерживая за руки, с обеих сторон.

— Варварки для продажи! — продолжал рекламировать товар зазывала на платформе. Это был тучный, жирный мужчина, одетый в открытую, грязную рубашку сине-желтого шелка.

Его кожаные брюки были завязаны широким, трижды обернутым поясом. На поясе, висели массивные, украшенные бусами ножны, очевидно скрывавшие крепкий, кинжал с треугольным клинком. Он носил, также, обувь для верховой езды, с серебряными шпорами на пятках, служащими для понукания кайилы. В его руке был длинный, гибкий кавалерийский хлыст из черной кожи, приблизительно одного ярда в длину. Волосы зазывалы были собраны в хвост и стянуты лентой из сине-желтой ткани. Это были цвета касты работорговцев.

Женщину со связанными за спиной руками, грубо стиснутыми работорговцами, вытащили на платформу, и поставили около толстяка.

— В дополнение к нашему обычному ассортименту прекрасных товаров, — зазывал торговец, — мы только что получили новую партию варварок!

Это была одна из тех самых девушек, что я уже видел этим днем, в рабских ямах в пределах торговой зоны Рама Сэйбара. Вечером после ужина, я снова приехал сюда. Я подумал, что неплохо было бы присмотреться получше к некоторым из предложенных на продажу женщин.

После этого, я собирался пойти в таверну, чтобы пропустить чашку другую паги, и может быть арендовать девушку, взять ее в свою комнату на ночь, чтобы возвратить ее утром.

— Они еще не имели своих владельцев, — продолжал расхваливать свой товар мужчина на платформе. — Этот маленький сочный фрукт, принесет немало удовольствия своему хозяину, — говорил он, указывая на девушку на платформе радом с собой, своим кайловым хлыстом. — И эта одна из самых худших во всей партии.

По моему мнению, это было не совсем верно. Мне кажется, что она может занять весьма высокое место среди девушек выставленных сегодня на продажу. Безусловно, самые заманчивые лоты, пока оставлены, чтобы быть проданными ближе к вечеру, и они не были, вероятно, даже помещены в ямы.

— Покажите ее, парни, — приказал аукционист своим помощникам. Двое работорговцев вытолкали женщину вперед, к толпе, и заставили ее изогнуться. Девушка заскулила.

— И это — одна из худших в этой партии товара, — повторил торговец. Его товарищи повернули женщину сначала в одну сторону, затем в другую. — Мясо, настолько свежее, что клеймо еще не остыло! — отметил толстяк. — Достаточно, ребята, — сказал он своим людям. И они оттащили женщину назад, спустили вниз с помоста и увели назад в зону.

— О, если бы Вы видели остальных, — пообещал, закатив глаза работорговец, тем из нас, кто собрался вокруг платформы. — Вы должны прийти в торговую зону. Там Вы сможете купить и ее, и других таких же, как она, с боковых прилавков. Там, имеются и еще более сочные товары, и Вы можете приобрести их с центрального прилавка на открытых торгах!

Я задавался вопросом, догадывалась ли эта женщина, для чего ей выжгли клеймо. В большинстве гореанских городов продажа женщины без клейма с аукциона является незаконной. По-видимому, из уважения к чувствам свободных женщин. Клеймо являет собой катастрофическую пропасть между гореанской свободной женщиной, защищенной в ее надменности, красоте и кастовых правах, и голыми, безымянными и бесправными рабынями, продаваемыми как простые, но прекрасные домашние животные, на невольничьих рынках этого примитивного, но великолепного мира. Женщины без клейма, конечно, могут быть проданы тайно, например, как свежезахваченные, работорговцам или мужчинам, проявившими к ним интерес.

— Варварки! Варварки для продажи! — продолжал свое дело зазывала, стоя на деревянной платформе у ворот, ведущих во владения Рама Сэйбара. — В дополнение к нашему обычному ассортименту прекрасных товаров, мы только что получили новую партию варварок. Они еще никому не принадлежали. Они будут подняты на прилавки для продажи в течение этого ана. Войдите внутрь, Джентльмены, и исследуйте наши предложения.

— Выбирайте товары дома Рама Сэйбара! Бесплатные напитки! Даже если Вы никого не купили!

Я почувствовал, как кто-то слегка потянул мой рукав, и затем деликатно сжал мою руку. Я чувствовал мягкую щеку, прижатую к моей руке.

— Господин, — прошептал тонкий голос. Я посмотрел вниз, на девушку, с распущенными темно-рыжими волосами, смотрящую на меня снизу. Она улыбнулась.

— Пойдемте со мной в таверну Рэндольфа, — предложила она. — Я доставлю Вам огромное удовольствие.

На ее горле был одет ошейник узкий, крепкий и плотно прилегающий. Я отстранился, чтобы получше ее разглядеть. Она носила короткую, украшенную бисером тунику с бахромой по краям, оставлявшую ее бедра высоко открытыми. Туника имела вырез спереди до самой талии, открывая сладость и очарование ее грудей. Она была подпоясана веревкой из сыромятной кожи, дважды обернутой вокруг талии и туго завязанной. Веревки такой длины и прочности более чем достаточно, чтобы связать женщину многими способами. Она была босой. На ее левой лодыжке была украшенная бусами манжета — ножной рабский браслет — анклет, приблизительно два дюйма шириной. Ее платье представляло собой характерный, оскорбительный и позорный предмет одежды, в который краснокожие предпочитают наряжать своих белых рабынь. Одно различие, однако, все же было. Дикари не используют стальные ошейники. Они обычно используют высокие, бисерные ошейники, связанные спереди шнурком из сыромятной кожи. По тонким различиям в стилях ошейников, и в узлах, которыми они закреплены на горле девушки, можно определить мужчине, какого племени принадлежит невольница. В пределах одного племени бисерный ошейник позволяет определить конкретного хозяина про расположению и цвету бусин. Это — распространенный способ, для воинов дикарей отмечать различные принадлежащие им вещи.

— Я надеюсь, что Господин найдет Джинджер приятной, — пообещала рабыня.

— Джинджер? — переспросил я.

— Господин? — не поняла девушка моего удивления.

— Ты что, варварка? — уточнил я.

— Когда-то давно я была ею, Господин, — прошептала Джинджер, испуганно. — Но я прошла обучение. Я больше не чужда своему ошейнику.

— Ждите открытия торгов с нетерпением! — продолжал свое дело зазывала.

— О-о-о! — вскрикнула девушка, когда я схватил ее и потянул с того места, где мы стояли. Две кайилы прогрохотали мимо.

— Дорогу! — услышали мы. — Поберегись!

С глухим топотом когтистых лап табун кайил, мчался прямо на нас.

— Хо! Хо! — орал их пастух во всю глотку, держась позади табуна, и вращая зажатой в руке сыромятным кнутом. Я и другие прижались забору торговой зоны Сэйбара. Кайилы, возможно сто пятьдесят голов, гремели мимо нас. Мне кажется, что не стоит гонять таких животных по улицам, но это, похоже, очень нравится их пастухам. Это было уже не раз, за мою бытность в Кайилиауке. Кайилы, судя по всему, прибыли с северных ранчо и должны быть проданы здесь, а может их погонят дальше на юг.

— Совершенно бессмысленно перегонять стадо таким образом, — сказал человек рядом со мной.

— Есть и более короткие маршруты к загонам и огороженным пастбищам.

— Иногда достается и людям, — отметил другой.

— А уж девки в тавернах просто в ужасе от подобного, — присоединился к разговору еще один голос.

Я посмотрел вниз на девушку, зажатую в моих руках. Я видел, что то, что сказал последний, соответствовало действительности. И это мне понравилось. Это соответствовало тому, что рабыни должны жить в страхе перед свободными мужчинами.

— Еще хорошо, что они не часто прибывают это в Кайилиаук, — сказал человек, бодро.

— Зато когда они прибывают, — сказал другой, смеясь. — То жаждут напиться паги и полапать распутных девок в тавернах.

— Ну и кто может их обвинить в этом? — рассмеялся еще один.

Ранчо, занимавшиеся разведением кайил, вероятно, были весьма отдаленными и пустынными местами. Вся земля, подходящая для сельского хозяйства, и поблизости от городов, реже вдоль границы, отдана под пастбища.

— Они — вообще-то добрые малые.

— Да, деньги они тратят не считая.

— Это — очко в их пользу.

— Это — очко в нашу пользу, — сказал горожанин и рассмеялся.

— Некоторые из них опасны и жестоки.

— Давайте надеяться, что в этот раз обойдется без убийств.

Убийства среди таких мужчин, вспыльчивых и разогретых пагой, похоже, здесь не редкость. Совсем не редкость. Подозрение в обмане в играх в камни или диски, или споре из-за рабыни, могли бы привести к блеску стали, или внезапному выпаду ножа.

— Вы спасли меня, Господин, — пролепетала девушка, вцепившись в меня.

— Возможно, но только до некоторой степени, — усмехнулся я, глядя ей в глаза. — Я всего лишь защищал инвестиции твоего хозяина.

Это объяснение должно помочь рабыне твердо помнить, что она — только собственность и статья дохода.

— Для него моя цена не высока, — сказал Джинджер и улыбнулась.

— Возможно, мне не стоило беспокоиться.

— Но, моя ценность немного выросла.

— О! С чего вдруг? — спроси я, удивленно.

— Пойдемте в таверну Рэндольфа, — попросила она. — Я покажу Вам.

Она прижалась ко мне всем телом, крепко, похотливо и беспомощно, как рабыня, как та из женщин, что познала себя абсолютной собственностью мужчины. Затем она обвила руки вокруг моей шеи, и, поднявшись на носочках, потянулась своими губами к моим. Это был настоящий поцелуй рабыни. Я отстранил ее от себя.

— Ты хорошо целуешься, Рабыня, — похвалил я Джинджер.

— Спасибо, Господин.

— Ты, на самом деле, варварка?

— Да, Господин, — подтвердила девушка. — Я была продана, здесь же, в доме Рама Сэйбара.

— Когда? — спросил я. Мне нужна была информация.

— Восемнадцать месяцев назад.

— Теперь Ты уже не чужда к своему ошейнику, — заметил я. Поцелуй рабыни был безупречен.

— Да, Господин.

— Центральная улица показалась мне сегодня слишком оживленной. Я сомневаюсь, что Тебя послали так далеко, чтобы предлагать себя, вечером и так, далеко от таверны Рэндольфа.

Она внезапно сжалась и испуганно посмотрела на меня.

Зазывала на платформе, вновь начал кричать в толпу свои предложения.

— Варварки! Варварки для продажи! Заходите сейчас. Продажи начинаются всего через несколько енов. Совершите покупку в доме Рама Сэйбара! Варварки для продажи, дешевые и красивые!

— Предложи себя в другом месте, — сказал я ей.

— Господин! Пожалуйста, Господин! — со слезами в глазах стала упрашивать рабыня.

— Ты не хочешь попользоваться ею? — поинтересовался мужчина, стоявший поблизости. — Не возражаешь, если я заберу ее?

— Конечно, нет, — ответил я. — Это же всего лишь рабыня.

— Веди меня в таверну Рэндольфа, — приказал мужчина девушке.

— Господин! — всхлипывая, обратилась ко мне Джинджер в последней надежде.

— Ты что, медлишь с повиновением? Работать не хочешь, рабыня? — гневно спросил новый клиент.

— Нет, Господин, — закричала девушка, бледнея, — нет!

— Тогда, иди вперед.

— Да, Господин.

— Как рабыня! — послышался строгий приказ.

— Да, Господин! — ответила Джинджер. И со сдерживаемым рыданием, она пошла перед ним, как это положено рабыне.

— Варварки для продажи! Варварки для продажи, дешевые и красивые! — рекламировал зазывал с платформы.

Я вошел в ворота и оказался в торговой зоне Рама Сэйбара.

8. Грант

Я обратил свое внимание на прекрасную молодую женщину, хотя она и была полностью одета, подвешенную за запястья над центральным прилавком. Ее лодыжки также были связаны крест-накрест, известная уловка работорговцев, чтобы подчеркнуть привлекательные формы ее бедер и ног. Веревка, связывающая ей ноги, заодно притягивала их к кольцу несколькими дюймами ниже ее стоп вбитому в доски прилавка. Это сделано для предотвращения ненужных движений подвешенной для осмотра рабыни.

Надо отметить, что существуют различия между боковыми прилавками и центральным, или главным прилавком, в павильоне продаж. Я вкратце опишу ситуацию, поскольку она присутствует и в павильоне Рама Сэйбара. А кроме того, дело обстоит точно также во многих подобных заведениях, особенно в окраинных областях. Безусловно, существует, от рынка к рынку, и от города к городу, почти бесконечное разнообразие способов, которыми женщины могут быть показаны и проданы. Чему тут удивляться, если институт женского рабства на Горе, является и чрезвычайно успешным и довольно древним.

В центральном зале павильона продаж Рама Сэйбара, который открыт для публики, имеется двадцать один прилавок. Двадцать из них — вспомогательные или боковые прилавки. Они установлены в линии, по десять у каждой стены, справа и слева от входа. Прилавки установлены на равном расстоянии друг от друга, и нескольких футах от стен, для удобства, чтобы живой товар можно было обойти вокруг и полностью рассмотреть. Они приблизительно один ярд высотой и пять футов в диаметре. В центре каждого имеется железное кольцо. Центральный прилавок выше, и на него надо подниматься по лестнице. Он находится в дальнем конце зала, напротив двери, так что сразу бросается в глаза входящему покупателю. Он, приблизительно, семь или восемь футов высотой и двадцать футов диаметром. Девушки с боковых прилавков редко продаются с аукциона.

Иногда на них устанавливаются фиксированные цены. Если это так, то цена обычно указывается прямо на их теле, жировым карандашом или помадой. Обычно, таких женщин покупают для работы. Девушка, конечно, надеется, что ее новый хозяин заплатит за нее достаточно, чтобы убедить себя, что она имеет, по крайней мере, минимальную ценность. А если он выяснит, что переплатил, он, конечно, будет рассержен на торговца, вот только в этом случае он почти наверняка выместит свою неудовлетворенность на ее прекрасной коже. «Девушка бокового прилавка» на жаргоне рабынь, как «кувшинная девка» или «девушка чайника-и-циновки» является унизительным прозвищем, оскорблением. Нужно признать, что намного престижнее быть проданной с аукциона с главного или центрального прилавка, чем в том, чтобы быть небрежно купленной с бокового прилавка. Есть еще вариант, быть проданной с общественных полок работорговцев в городе, или из клетки, или стоящей на коленях в грязи на околице деревни, прямо от ожерелья работорговца. Безусловно, девушка, которая когда-то была продана с бокового прилавка, может со временем, раскрыть свою женственность, расцвести под наказующим кнутом и грубой опекой хозяев, стать сокровищем, рабыней столь красивой и желанной, что мужчины заплатят целые состояния, чтобы иметь ее к своих ног. Я прохаживался вдоль левой стены, осматривая товар, выставленный на некоторых из боковых прилавков.

— Я бы взял вот эту, — услышал я голос парня стоявшего рядом, и вот так просто первая девушка была продана.

Это была одна из немногих девушек, на которых Рам Сэйбар установил фиксированную цену. Она была написана у нее на спине помадой, сорок медных тарсков. Она была еще и одной из немногих, кто был уже помечен клеймом. Ее запястья были скрещены, связаны спереди и привязаны к талии веревкой сделанной из сыромятной кожи, глубоко врезавшейся в ее тело. Это было сделано, чтобы пресечь попытки дотронутся до свежего клейма, и не испортить его. Ее лицо было мокрым от слез. Она, как другие девушки на боковых прилавках, была прикована к кольцу. На них на всех были ошейники и цепи приблизительно пяти футов длиной, прикрепленные кольцам прилавков. Она видела, как деньги перешли в другие руки, и поняла, что была продана. Она смотрела на своего нового владельца, и дрожала. Она видела, также, что он был довольно красив.

Когда одна девушка была продана с прилавка, новая тут же заняла в ее место.

— Как Вы можете продавать женщин без клейма? — возмущенно спросил следующий покупатель надсмотрщика, указывая на веснушчатую, с милым личиком, рыжеволосую варварку, стоящую на коленях, испуганную девушку, прикованную на соседнем прилавке, и опирающуюся ладонями в доски пола. Темно-серое железо ошейника, и цепи, приятно подчеркивали цвет и мягкость ее кожи.

— Считаешь, что пятьдесят тарсков за нее подходящей ценой для Тебя? — спросил работорговец.

— Да, — медленно ответил заинтересованный покупатель.

Немедленно надсмотрщик отстегнул длинный кусок сыромятной веревки, около четырех футов длиной, от своего пояса. Он завернул руки девочки за спину, и, скрестив их, быстро связал одним концом веревки. Затем обернул оставшуюся часть шнура вокруг ее талии, туго затянув, и привязал второй конец к ее связанным запястьям. Девушка, испуганно вскрикнула и попыталась заглянуть назад, чтобы рассмотреть свои руки, уже связанные и притянутые вплотную к ее спине. Ключом надсмотрщик открыл ошейник и положил его вместе с цепью на прилавок. Затем он схватил девочку за руки, сдернул с прилавка и бросил на руки помощника.

— Пятьдесят тарсков за эту веснушчатую, самку тарска, — выкрикнул он.

— Этот будет покупателем, — указал он на мужчину проявившего интерес к покупке. Помощник кивнул и, перебросив девушку через плечо, пошел к выходу.

— Заберешь ее через десять енов, у главного входа, — объяснил надсмотрщик возможному покупателю. — Она уже будет заклеймена.

Человек кивнул и отвернулся.

Я улыбнулся про себя трюку, провернутому в ходе этой сделки. Технически сделка не имела бы силы, пока на молодой женщине не было клейма. Я наблюдал то, как помощник работорговца вынес ее через боковую дверь. Я задавался вопросом, знала ли она, что ее несли к раскаленному железу. Эта партия варварок, по моим прикидкам в пределах семидесяти или восьмидесяти девушек, была доставлена только вчера вечером или может быть сегодня утром. К настоящему времени большинству из них клейма еще не выжгли. Просто не успели, из-за малого количества времени, что они провели во владениях Рама Сэйбара. Все же клеймение занимает приличное время, надо раскалить железо в горне до необходимой высокой температуры и железа, потом, конечно, его надо прижать и утопить в бедре, выжигая в плоти девушки глубокое четкое клеймо, отмечая ее как рабыню. При этом тавро быстро теряет свою температуру. Это железо, соответственно, должно быть нагрето повторно прежде, его можно будет использованным повторно. А ведь тавро перед следующим клеймением надо еще и очистить от прилипших остатков сгоревшей плоти, и это еще более снижает температуру. Очистка крайне важна для красоты и ясности следующего клеймения. Таким образом, фактически для каждой следующей женщины надо повторять всю процедуру заново.

Наиболее распространенное место для клейма на гореанской рабыне — внешняя сторона левого бедра, чуть ниже ягодицы. На этом месте клеймо идентифицирующее женщину как рабыню, находится достаточно высоко, чтобы быть прикрытым подолом обычной короткой рабской туники и доступно для быстрого и удобного осмотра, если туника задрана.

Время, потребное, для клеймения несколько женщин, может быть уменьшено, если раскалять несколько клейм одновременно, но большинство мастеров клейм не будут работать больше, чем с двумя или тремя одновременно. В данном торговом доме, как это обычно для небольших домов, имеется только один служащий, отвечающий за это. Спешка, с которой девушки выставлялись на продажу, кстати, обычна в приграничье. Это, я думаю, частично результат давления покупателей, а частично следствие нежелания со стороны большинства самих работорговцев приграничья, тратить время, и весьма много времени, к таким тонкостям как диета, упражнения и тренировки. Как мне кажется, они рассуждают, что хозяин с этим может и сам справиться. Пусть купит, а потом кормит и обучает девушку согласно своим собственным предпочтениям.

— Я беру эту, — заявил невысокий, коренастый, широкоплечий парень в широкополой шляпе. — У нее достаточно сильные ноги. Поставьте ей клеймо и поместите с остальными.

Помощник работорговца кивнул. Они даже не обсуждали цену. Я заключил, что цена на оптовую партию, скорее всего, была согласована заранее, возможно с Рамом Сэйбаром лично. Надсмотрщик не выглядел колеблющимся, имея дело с широкоплечим. Полагаю, что тот был хорошо известен в Кайилиауке. Он купил более чем одну девушку. Хотя выбранная девушка была миловидна, он, казалось, не особенно интересовался этим. Похоже, он покупал их по какой-то другой причине.

Поскольку еще одна девушка, на этот раз уже заклейменная, была продана и стащена с прилавка, то на освободившееся место уже привели следующую, блондинку. Ей втолкнули на прилавок и бросали на колени. Помощник работорговца мгновенно застегнул на ее горле ошейник с цепью, сбегающей к кольцу прилавка. Она испуганно озиралась вокруг. Один из покупателей протянул руку, чтобы потрогать ее бедра. Она оттолкнула его руку и попыталась отстраниться.

— Нет! Нет! — кричала она, по-английски. Немедленно надсмотрщик поднял кнут и подскочил к ней.

Мужчины вокруг прилавка отстранились, наблюдая, как она извивалась и корчилась под ударами плети. Помощник работорговца, закончив экзекуцию, свернул свой кнут, закрепил на поясе. Затем заставил девушку встать на колени на прилавке, в позу наиболее подходящую для осмотра. Когда заинтересовавшийся мужчина снова протянул руку, чтобы тронуть ее, она уже не сопротивлялась. Теперь она поняла, что была тем видом женщины, которую мужчины могут трогать когда, как и где им нравится.

Она контрастировала с другой девушкой, девушкой с темно-рыжими волосами, на следующем прилавке. Она не кричала, наоборот, покорно и без малейшего сопротивления, принимала различные позы, следуя за пожеланиями различных мужчин вокруг ее прилавка. Она даже терпела, не проявляя неповиновения, когда мужчины помогали ей руками встать в нужную позицию, для более удобного осмотра. Сейчас она стояла на коленях на прилавке, опираясь ягодицами на пятки, с широко разведенными коленями, прямой спиной, высоко поднятой головой назад, и держа руки на затылке. Я не сомневался, что для обеих этих девушек ситуация станет еще более понятной, как только обеим выжгут клеймо на бедре.

— Благородные Господа! — раздался зычный голос, того самого толстяка в грязной сине-желтой рубашке, который ранее рекламировал торги.

— Благородные Господа, — кричал он. — Мы готовы к заключительному аукциону вечера!

Это объявление приветствовали с гулом интереса, и мужчины в зале начали смещаться поближе к центральному прилавку. Именно на центральном прилавке, полностью одетая, и очевидно прекрасная молодая женщина была растянута за запястья и лодыжки. Она, само собой, была припасена напоследок. В течение всего вечера, время от времени, через нерегулярные интервалы, где-то пятнадцать или шестнадцать девушек выставили на открытые торги, на потеху толпе. Некоторые из них, по крайней мере, первоначально, были одеты, хотя обычно им оставляли немногим более чем трусики и бюстгальтер. Я специально остался, чтобы посмотреть на продажу этой женщины, поскольку мне было любопытно посмотреть, была ли она столь же красива без одежды, как и ее открытое лицо с тонкими чертами. Это была светлокожая, стройная, гибкая девушка. Чувствовалось что у нее сладкие груди, узкая талия и прекрасные широкие бедра, несомненно, скрывающие сочную любовную колыбель. А еще у нее были маленькие запястья и лодыжки. Они будут потрясающе выглядеть в кандалах. Когда она открыла глаза, наполненные болью и ужасом, чтобы посмотреть на толпу, я увидел, что они были голубыми. Ее рыжие волосы были зачесаны назад и довольно туго перевязаны лентой. Она коротко дернулась в своих путах и снова спокойно повисла над центральным прилавком. Ее тело, судя по тому, что видел, и о чем ног догадываться, обещало немало удовольствия ее Господину. Оно может оказаться подходящим, как мне кажется, даже для рабыни страсти.

Я оглянулся назад, особенно налево, на боковые прилавки. Теперь они были брошены, все люди, до этого фланировавшие между ними, собирались к главному шоу вечер. Все, кроме временных обитательниц прилавков. О них на время забыли, о них, которые остались стоять на коленях или корточках, о них на чьих шеях были застегнуты тяжелые стальные ошейники прикрепленные цепями к кольцам прилавков. Я улыбнулся своим мыслям. Некоторые из предложенных товаров выглядели сердитыми. Они больше не были центром внимания. Они, хотя и голые, и прикованные цепями, и на рабских прилавках, просто не могли взять в голову, почему они должны быть брошенными и одинокими там, где они были, прикованы цепью, в то время как возможные покупатели игнорируют их, даруя свое внимание чему-то, по крайней мере временно, более для них интересному. Эти товары уже показывали тщеславие рабынь. Но пусть они не беспокоятся, как только аукцион завершится, мужчины, несомненно, вернутся к их осмотру. Вот тогда они снова будут в центре внимания, вот тогда они снова будут подвергнуты тщательному исследованию их возможными будущими владельцами. Их осмотрят и потрогают снова и снова, близко и внимательно, чтобы решить смогут ли они представлять какой-либо интерес.

— Я полагаю, что мы готовы начать торги, — привлек внимание тучный работорговец в грязной сине-желтой рубашке. Своим хлыстом он указал на временно позабытую девушку.

— У нас здесь остался последний лот, который был выставлен для аукциона этим вечером, светлокожая, рыжеволосая варварская красавица.

— А мы не знаем, является ли она красавицей или нет, — выкрикнул кто-то из толпы. — Раздень ее!

— Но я спешу заверить всех Вас, — продолжал работорговец, не обращая внимания, выкрикнутое требование, — что это павильон останется открытым для Вас в течение еще одного ана после окончания этого аукциона. Мы приглашаем Вас, еще раз хорошенько осмотреть, и может прикупить, те пустяки и безделушки, что разбросаны для Вашего удовольствия на наших боковых прилавках.

— Завязывай с этим! — кричал тот же голос, нетерпеливо. — Дай нам увидеть ее!

— Мы оставили эту варварскую красотку на сладкое, — сказал помощник работорговца. — Она станет подходящим лотом заключительного аукциона этого вечера, этого роскошного вечера в доме Рама Сэйбара! Созерцайте ее! Разве Ваш интерес еще не заострился?

Я мог видеть, окинув взглядом толпу вокруг себя, что интерес нескольких из мужчин действительно заострился.

— Даже сейчас, пока она одета, — смеялся аукционист, — разве Ваш интерес не заострился?

— Что есть, то есть! — засмеялись несколько человек.

— Да дай уже, нам посмотреть на нее! — послышался еще один нетерпеливый голос.

То, что женщина продавалась на аукционе последней, еще не указывает, по существу, на то, что она была самой красивой. Но с другой стороны, и это бесспорно, что именно эта была достаточно красива. Некоторые из девушек, которых продали с аукциона в течение вечера, были, можно сказать экстраординарными.

Эта женщина, в любом случае, была, среди самых красивых. Некоторые из девушек, проданных с аукциона ранее, также выставили покупателям, первоначально в разной степени одетыми, их одежду, тогда удаляли, иногда язвительно и церемонно, в течение их продажи. Эта была единственной женщиной, однако, из тех, кто был представлен прежде, кого растянули за запястья и лодыжки перед покупателями.

— И так, светлокожая, рыжеволосая варварская красотка, — начал представление лота аукционист, — очень интеллектуальная, изящная, чистая и чувствительная женщина. В ее собственном мире, несомненно, высокого рода и положения. Но в нашем мире, на планете Гор, она только безмозглый кусок рабского мяса. Девка, которая будет учиться носить ошейник. Девка, которая будет учиться служить и повиноваться. Девка которая будет учиться ублажать хозяев. Девка, которая узнает, что является законной собственностью мужчин!

— Давай, показывай ее! — кричали уже несколько человек.

Аукционист кивнул своему помощнику, который внес в зал, неглубокий медный чан, приблизительно два фута в диаметре, заполненном тонкими пропитанными маслом дровами. Через мгновение, он высек искру кремнем, и зажег дрова. Девушка смотрела на это. Я не думаю, что в тот момент, она ясно поняла его назначение.

— Дай нам посмотреть на нее! Давай, раздевай! — бесновался парень неподалеку от меня.

— Ну, конечно! — обещал аукционист. Он, не торопясь, повесил длинный черный хлыст на пояс.

Женщина несчастно смотрела на толпу. Уверен, она все еще полностью не понимала, что именно собирались с ней сделать. Она была варваркой, ее свобода закончилась совсем недавно. Она не говорила по-гореански. Ее принесли в зал и безжалостно подвесили за запястья, сразу после завершения более ранних аукционов. У меня было немного сомнений, что теперешние владельцы девушки сохраняли ее в неведение, относительно ее местонахождения. Она знала немного более того, что ее выставили на потеху мужчинам, но по какой причине и для чего, она боялась даже подумать.

— Ну что, мы начинаем? — спросил аукционист у толпы. — Мы хотим увидеть, так ли она хороша?

— Да! Да! — скандировали покупатели все вместе. Я улыбнулся своим мыслям, этот аукционист знал свое дело.

— Но сначала, — тянул время аукционист, — давайте разберемся с нелепостью этих предметов одежды. Они, выглядят как помесь одежды свободной женщины и тряпок рабыни.

Насколько, я понимаю, женщина носила привлекательное офисное платье, того сорта, который часто неявно предписывается, особенно женщинами-руководителями, для своих подчиненных женского пола, и рассматривается ими, как слишком женственный, чтобы быть подходящим для руководящего звена. «Это очень симпатично, Джейн. Мне нравится видеть, что Вы носите такое платье как это». — «Да, Мисс Табор». Это — также полезный способ, для женщины-руководителя ясно показать их коллегам-мужчинам, что такие женщины, в отличие от нее, являются только женщинами.

Это было длинное, коричневое, в белый горошек плиссированное платье длиной до середины икр, с рукавами, сшитое из какого-то мягкого, гладкого синтетического материала. Спереди был длинный волнующий разрез, застегнутый на ряд маленьких, красных, круглых пуговиц. Такие же пуговицы были и на манжетах. Платье подпоясывалось на талии поясом такой же расцветки. На ее шее была единственная нитка жемчуга, несомненно, искусственного, иначе его сняли бы еще похитители. На ногах были чулки или колготки, и черные, блестящие босоножки на высоких каблуках, закрепленные единственным, узким черным ремешком на лодыжке. То как она была одета, позволяет полагать, что женщина работала в офисе, и была схвачена гореанскими работорговцами по пути домой с работы. Я думаю, что теперь ей можно забыть об офисе. В будущем у нее будут совсем другие обязанности.

— Это — одежда свободной женщины или рабыни? — спросил аукционист у толпы.

— Рабыни, — кричали мужчины. — Снимай их!

Гореане, вероятно, расценили их как предметы одежды рабыни из-за их гладкости и привлекательности. Также, плиссированный тип подола платья позволял ему свободно двигаться и виться вокруг ее бедер, если бы она двигалась определенным образом. Кроме того, нижние части икр и ее симпатичные лодыжки не скрывались платьем. То, что она носила, одежду рабыни, вероятно, так же, было расценено толпой, из-за полной прозрачности покрытий на ее ногах, а уж ее обувь столь небольшая и красивая, с черными ремешками на лодыжках, была такова, что любой гореанин вам скажет, что это может одеть женщина, сама просящая об ошейнике.

— Она прибыла к нам одетая во все это, — заявил аукционист. — Я, признаться, сам еще не видел ее.

— Ну так, давай посмотри, заодно и мы увидим, — выкрикнул кто-то.

— Мне самому, интересно, так ли она хороша, — продолжал заводить толпу аукционист.

— Начинай! Начинай! — ревела толпа в нетерпении.

— Конечно! — рассмеялся аукционист. После чего подошел к временно оставленной девушке и, приподняв веревки на ее лодыжках, расстегнул узкие, окружающие лодыжку ремешки босоножек. Затем снял их с ее ног, и, сжав пару вместе в своей правой руке, поднял вверх.

— Отметьте эти ремни, — призвал он. — Кажется, мы знакомы с такими ремнями. Не так ли Джентльмены?

Кое-кто из мужчин засмеялся. Они напоминали тонкие гибкие ремешки, скрепленные пряжкой, подобными частенько связывают запястья и лодыжки рабынь, прежде или во время как мужчина использует девушка для своего удовлетворения.

Он вытянул большой, нож с треугольным лезвием из украшенных бусами ножен на его поясе, срезал ремни и верх туфель и избавился от них, швырнув в огонь, пылающий медном чане рядом с ним.

— А у нее очень симпатичные ступни, — сказал он. После чего вернул в ножны свой кинжал, и схватил нитку жемчуга, украшавшую горло девушки. Она вскрикнула от неожиданности и боли, когда он срывал украшение с ее шеи.

— И шея у нее тоже симпатичная, — отметил он, оттягивая ее голову назад за волосы.

— Да, — прокричал человек из толпы, соглашаясь с мнением работорговца.

Он отпустил ее волосы, и вышел вперед, снова обратившись к толпе.

— Несомненно, какой-нибудь хозяин, найдет что-то более подходящее, во что можно заключить эту прекрасную шею, чем нитка жемчуга, — размышлял он, все больше распаляя толпу.

В павильоне хохотали.

— Ну что дальше, — продолжал аукционист, снимая жемчуг с нитки и рассматривая. — Я тут проверил этот жемчуг. Он ненастоящий. Она носила поддельный жемчуг.

Толпа ответила страшными криками. У гореан довольно примитивное, но справедливое отношение к честности и обману.

— Каким должно быть ее наказание? — вопрошал аукционист.

— Рабство! — выкрикнули сразу несколько голосов.

— Да, но она уже — рабыня, — заметил аукционист, — хотя, возможно, она еще не знает это.

— Пусть тот из нас, кто купит эту самку тарска, заставит ее спину расплатиться за это мошенничество, — высказал свое мнение один из покупателей. — И пусть наказывает ее подольше и получше, чтобы больше не обманывала.

— Это приемлемо? — спросил аукционист у мужчин в зал.

— Да, — отозвалось сразу несколько мужчин.

— Я лучше, чем она, — услышал я женский голос около меня. Я почувствовал, как мою руку мягко охватили нежные пальчики. Я посмотрел вниз, и вспомнил ее. Я столкнулся с ней рядом с торговой зоной Сэйбара, перед началом продаж. Она была варваркой, рабыней, девушкой таверны. Ее называли Джинджер.

— А я думал, что Ты была занята, — сказал я. Она прижалась губами к моему рукаву.

— Он нанял меня для ан, — почти промурлыкала она. — Он заставил меня хорошо ему услужить.

— Великолепно, — похвалил я рабыню.

— Теперь я не занята, Господин, — прошептала маленькая шлюшка, глядя на меня снизу.

— Не слушайте ее, Господин, — раздался жаркий голос с другой стороны. — Пойдемте со мной, скорее, в таверну Рассела. Я сделаю Вашу ночь незабываемой наслаждением.

Я посмотрел налево. Там стояла темноволосая девушка. Она, также, разумеется, была девушкой таверны, но она была облачена несколько иначе, чем Джинджер. Вкус или деловая хватка их владельцев различались. Рабы, конечно, одеваются так, как это нравится их хозяевам.

— Я, тоже, варварка, Господин, — призналась она. — Я — Эвелин.

На ней был надет черный обтягивающий топ без бретелек и короткую, черную же, шелковую юбку с оборками, украшенную красной вышивкой и усиленную кринолином. Черная лента туго обхватывала горло Эвелин под ее ошейником. Красная лента, соответствующая художественному оформлению юбки, стягивала ее волосы. На ней не было чулков или обуви. На Горе подобная одежда для рабынь не принята. Ее костюм, как и тот, что был на Джинджер, короткое украшенное бисером, свободное платье с бахромой, сшитое из темной кожи, с украшенным бусами ножным браслетом, копировал одежду, в которой краснокожие рабовладельцы считали целесообразным видеть своих белых рабынь, если вообще разрешали им одежду. Подозреваю, что подобная одежда является наследием других времен и других мест. Большинство предметов одежды гореан, конечно же, тех, что носят люди, прослеживается до земных предков. Я смотрел на белые груди Эвелин, приподнятые и четко очерченные тугим топом, выставленные на показ для удовольствия мужчин.

Я задавался вопросом, какому же мужчине не будет хотеться развязать или сорвать этот топик, обнажить скрытые под ним сокровища, чтобы схватить их своими руками.

— Не обращайте на нее своего внимания, Господин, — страстно шептала Джинджер. — Пойдемте лучше со мной в таверну Рэндолфа.

— Нет, со мной, в таверну Рассела, — соблазняла меня Эвелин.

— Как мне кажется, Вы обе прокрались сюда без разрешения, — заметил я. Мне казалось сильно сомнительным, что Рам, который Сэйбар будет рад девушкам, пристающим покупателям в его павильоне, особенно во время торгов.

— Худшее, что может случиться, — это то, что нас плетью выгонят из зала, — махнула рукой Эвелин.

— Да, но хлещут они по икрам, — напомнила Джинджер. — Это больно.

— Да, — согласилась Эвелин, вздрогнув. Я заключил, что они обе были не раз, выгнаны отсюда подобным образом разгневанными надсмотрщиками.

— Отпустите меня! — умоляла девушка, вися, перед толпой.

— Нет, — прокричала она, — нет!

Пояс, поддерживавший платье, был разорван, и повис в задней петельке, болтаясь у ее ягодиц.

— Нет, — кричала она. — Нет! Не-е-е-ет!

Но нож аукциониста, медленно, одну за другой срезал пуговицы с длинного, переднего запаха ее платья.

— Что Вам от меня нужно? — спрашивала она, рыдая от страха. — Что Вы делаете? — взвизгнула она, когда последняя пуговица была срезана. — Что Вы собираетесь со мной сделать? Что Вы делаете со мной? — вопрошала девушка. А тем временем края ее платья были уже распахнуты и отдернуты назад.

— Я не думаю, что она симпатична, — сказала Джинджер.

— Мне тоже так не кажется, — поддержала ее Эвелин. — Ты даже можешь быть посимпатичнее, чем она.

— Я красивая, — возмутилась Джинджер. — Это — Ты, можешь быть посимпатичнее, чем она, моя голодная до мужиков маленькая рабыня.

— Голодная до мужиков? — переспросила Эвелин. — Я слышала, что Ты грызешь свои цепи, что Ты умаляешь, чтобы Тебя выпустили ночью к мужчинам.

— Ни для кого не секрет в Кайилиауке, — ответила Джинджер, — что Ты по ночам ногтями царапаешь пол в своей конуре!

— А что я могу сделать с этим, если мужчины разожгли мое рабство, — сказала Эвелин, со слезами в ее глазах.

— Они, разожгли и мое рабство, — прошептала Джинджер, и, помолчав, добавила — причем полностью.

— Зато я более беспомощная и страстная, чем Ты, — похвалилась Эвелин.

— Нет, не Ты, — не согласилась с ней Джинджер.

— Всем в Кайилиауке известно, что как рабыня я лучше Тебя, — стояла на своем Эвелин.

— Я — лучшая рабыня, — гордо заявила Джинджер, и добавила, — похотливая рабыня-шлюха!

— Нет, это я лучшая самая похотливая и лучшая рабыня в городе, — злобно прошипела Эвелин.

— А ну тихо, развратные Рабыни, — прикрикнул я.

— Да, Господин, — отозвалась Джинджер, сразу замолкая.

— Да, Господин, — эхом повторила за ней Эвелин.

Под платьем девушка носила белую шелковую комбинацию, длиной до колен.

Платье, тем временем было срезано и сорвано. После чего полетело в огонь, следом за туфлями и фальшивым жемчугом.

Я увидел, что комбинация держалась на тоненьких бретельках. Они были разорваны, и затем, аукционист зашел девушке за спины и, разорвав комбинацию на две половины, сдернул с тела пленницы. Последнее, что прикрывало тело жертвы от глаз мужчин, было удалено. Над левым коленом стала видна тонкая разноцветная лента-подвязка. Это заинтересовало меня, полагаю, что у этой девочки может быть высокий рабский потенциал. Эта лента, возбуждающая и прекрасно подчеркивающая красоту икры и ее бедра, конечно, была сорвана аукционистом к радости возбужденной аудитории.

Мне было интересно, почему эти две девушки из разных таверн, Джинджер и Эвелин, искали моего внимания. Ведь очевидно, что в Кайилиауке мужчин хватало. Действительно, в это время, вечером, мне не верилось, что их таверны пустуют. Следовало ожидать, что их должны бы были использовать по прямому назначению, чтобы зарабатывать деньги для их владельцев. В данный момент они должны быть прикованы цепью, в их альковах, и доставлять неземное наслаждение посетителям таверн. Но пока, я выкинул этот вопрос из головы.

— Нет, — умоляла подвешенная перед нами девушка, — пожалуйста, не делайте этого!

Комбинация, сорванная с тела молодой женщины, полетела в огонь.

— Тарск серебром, — послышалось первое предложение цены.

— Превосходно, — отозвался аукциониста.

Это показалось мне необычно высоким предложением за сырую, недрессированную, рабыню варварку, особенно, как предложение открытия. С другой стороны, я отметил, что девушки, похоже, уже принесли высокий доход. Несколько девушек ушли с боковых прилавков, по ценам, от тридцати до пятидесяти медных тарсков.

На многих других рынках эти девушки, в их текущем состоянии варварства и невежества, скорее всего не принесли больше, чем всего семь — восемь медяшек за штуку. Эти цены, конечно, зависели от спроса и предложения на рынке, а так же от времени года. В Кайилиауке хватает богатых людей, заработавших на торговле кожей и рогами и разведении кайил. Кроме того, так близко к границе, всего лишь в нескольких пасангах от Иханке, и вдали от обычных мест захвата рабынь и постоянных маршрутов их транспортировки, рабынь, особенно таких красивых, не так чтобы в изобилии. Соответственно мужчины, приехавшие из окрестностей, готовы заплатить много, чтобы иметь одну из них в своих объятиях.

На девушке остался бюстгальтер, пояс с подвязками и чулки. Кроме того, ниже узкого пояса с подвязками, я мог видеть маленькие шелковые трусики, скрывавшие ее главную ценность.

— А она и правда не уродина, — недовольно отметила Джинджер.

— Это точно, — неохотно согласилась с ней Эвелин.

Девушка с ужасом смотрела, как догорают в языках пламени остатки шелковой комбинации. Земная одежда на ее глазах, деталь за деталью, уничтожалась. И это ей ясно давало понять, что она начала переход к новой действительности.

— Нет, — упрашивала она. — Пожалуйста, не надо.

Аукционист отцепил чулки от застежек четырех ремней-подвязок, и через мгновение аукционист стянул чулки с ног девушки, подсовывая им под веревками на ее лодыжках. Пламя вновь взвилось в жаровне, уничтожая еще одну часть прежней жизни будущей рабыни. Потом, бросив на нее короткий взгляд, работорговец встал позади, и расстегнул крючки на ее поясе. И этот предмет одежды, также, через мгновение, отправился в огонь следом за предыдущими. Теперь она висела перед нами одетая только в бюстгальтер и трусики, да еще на ней оставалась лента стягивающая волосы.

— Распусти ей волосы! — призывал один из покупателей.

— Да, давай! — поддерживал первого еще один.

Я улыбнулся. Да, было самое подходящее время для волос женщины, которые сейчас будут освобождены. Волосы рабынь, надо заметить, если они не срезаны или не сбриты в наказание, обычно отращивают очень длинными. Кроме привлекательности, которой длинные волосы, хорошо тренированная рабыня знает, как можно их использовать при исполнении своих интимных обязанностей для удовольствия ее хозяина. Ну и конечно, ее владелец может много для чего их использовать, например, свить в клубок и втиснуть ей в рот, в качестве кляпа, если не хочет слышать ее какое-то время, или если желает заглушить ее крики страсти в момент судорог наслаждения во время служения, либо крики боли во время наказания. А если волосы достаточной длины, то она даже может быть ими связана.

— Само собой, — согласился аукционист. Он начал чопорно развязывать ленту, что сдерживала ее рыжие волосы. Развязал, и бросил в огонь. Затем взбил волосы и рассыпал их, по плечам девушки. Полюбовавшись, зачесал их назад за спину, и пригладил. Он развернул девушку спиной к толпе, потом резко дернул ее налево и затем направо, чтобы мужчины могли бы видеть, как волосы играют на спине. Это было красиво. Проделав этот возбуждающий трюк, аукционист вновь установил ее так, чтобы она снова беспомощно повисла лицом к толпе.

— А она действительно довольно симпатична, — сказала Джинджер, раздражено.

— Да, уж, — согласилась Эвелин, не менее раздраженно и завистливо.

— Но не столь симпатична как я, — сделала вывод Джинджер.

— По крайней мере, не симпатичней меня, — вставила свое слово Эвелин.

Я улыбнулся. У меня не было сомнений, что эта девушка принесет большую прибыль, чем любая из них, хотя обе они были, по общему признанию, были желанными, сочными рабынями, полностью покорившиеся своей участи.

— Два тарска серебром, — выкрикнул еще один распаленный мужчина.

— Превосходно, — улыбнулся аукционист.

Девочка смотрела в толпу со страхом и страданием. Несомненно, она подвешенная, уже достаточно напуганная этой толпой, еще на что-то надеялась. Конечно, эти скоты не посмеют пойти дальше. Ей казалось, что, раз она была принесена в зал одетой, то конечно же, ее достоинство и гордость будут уважаться и дальше, по крайней мере до того момента, пока она была хоть немного прикрыта. Также, парень стоящий рядом с ней, сделал паузу в своем оскорбительном и бесцеремонном деле. Но потом она посмотрела на боковые прилавки. Там были женщины, такие же, как и она, только они были прикованы к месту, и на них были ошейники и цепи, а еще она не могла не отметить, что были полностью раздеты.

Но она, конечно, отличалась от них! Она была прекрасней и утонченней.

Любой мог видеть это! Было заметно, как эти мысли и надежды промелькнули на ее лице, и тогда она расслабилась и спокойно повисла на веревках. Аукционист тем временем подал знак помощнику, стоявшему в стороне. Ей казалось, что ее испытание, было теперь близко к завершению. Выставление на показ голышом и унижение, которые перенесли другие девушек, не должны были быть ее судьбой. Она была лучше. Она отличалась.

Парень, которому аукционист подмигнул, исчез за дверью.

Но разве девочка не знала, что ничем не лучше остальных? Разве она не понимала, что, так же, как и они, была только рабыней?

— Интересно, красива ли она, — не находила себе места Джинджер.

— Пока она одета, можно об этом только размышлять, — нетерпеливо, проговорила Эвелин.

— Почему он не снимет с нее всю одежду, мы хотим рассмотреть подробнее, — сказала Джинджер.

— Да, — сказал возбужденно Эвелин.

Я улыбнулся про себя. Эти девушки, уже понимали кое-что в особенностях гореанского невольничьего рынка.

— Тебя продали с бокового прилавка? — поинтересовалась Джинджер.

— Нет, — возмутилась Эвелин. — Меня продали с аукциона.

— Меня, тоже, — похвасталась Джинджер.

— А тебя выводили голой? — спросила Эвелин.

— Да.

— Меня, тоже.

— Как Ты думаешь, они думают, что она лучше нас? — не успокаивалась Джинджер.

— Возможно, — вздохнула Эвелин. — Мужчины — дураки.

— Нет! — вдруг закричала подвешенная девушка, с ужасом в голосе. — Нет, не надо! Пожалуйста! — Аукционист уже стоял позади нее.

— Нет, — кричала он. — Я — девственница, я никогда не была раздета перед мужчинами!

— Не-е-е-т!

Ее груди были прекрасны. Мог ли последний остаток ее скромности быть разрешенным ей?

— Нет! — молила она. — Пожалуйста, нет! Не-е-ет! — прокричала она, и затем повисла, беспомощная и рыдающая на веревке.

Я не мог не отметить, что раздетая рабыня была очень красива.

— Три тарска, — послышалось следующее предложение.

— Три пять, тут же поднял ставку другой. Это было предложением трех серебряных тарсков и пятидесяти медных. Сто медных монет равняется одному серебряному, по крайней мере в Кайилиауке. Существует соотношение десять к одному в других городах и поселениях. Самая маленькая монета на Горе это — бит-тарск, обычно он считается от четверти до одной десятой тарска. Чеканка монет на Горе отличается от сообщества к сообществу.

Существуют монеты, такие как серебряный тарск Тарны и золотой тарн Ара, имеют хождение почти по всей плане, и служат в некоторой мере стандартом, без них бизнес на Горе мог превратиться в коммерческий хаос.

Таким же эталоном, по берегам Залива Тамбер и на юг, вдоль берега Тассы, можно считать золотой тарн чеканки Порт-Кара. Менялы часто, для определения курса обмена используют весы. Подобная практика приводит к снижению качества монет, их разрезанию и ощипыванию. Для кошеля гореанских монет, например, весьма обычно содержать части монет, так же как и целые. Бизнес зачастую ведется с использованием извещений или кредитными письмами. Бумажные деньги, однако, здесь неизвестны.

— Четыре! — Пять! — послышались новые предложения цены.

— Но, Джентльмены, — воскликнул аукционист, крутя девушку на веревке, и демонстрируя ее левое бедро толпе, — умерьте свой пыл! Разве Вы не видите, что она еще не была даже заклеймена?

— Клеймить ее! Клеймить ее! — скандировала толпа.

На платформу центрального прилавка, двое помощников выдвинули станок для клеймения. Другой, чьи руки были обернуты плотной тканью, выкатил цилиндрический, пышущий жаром горн, из которого торчали ручки двух тавродержателей. Он поместил его поблизости от станка. В это же самое время аукционист освободил лодыжки девочки от веревок. За тем отвязал конец веревки, держащей ее запястья, от кольца. Веревка, скользнула через верхнее кольцо и ослабла. Помощник, к которому аукционист ранее обратился, и теперь вернувшийся, подхватил девушку. Я не думаю, что она смогла бы стоять самостоятельно. Как только веревка позволила, парень поднял девушку на руки. Ее вес был для него ничем. Аукционист продернул остаток веревки через верхнее кольцо. Пока помощник переносил несчастную, веревка тащилась за ней, по настилу центрального прилавка. На месте помощник, с помощью своего товарища, положил ее на тяжелую решетку, и, вращая рукоятку, закрепил крепкие зажимы на левом и правом бедрах женщины. Ее закрепили на станке полностью обнаженной, с запястьями связанными перед нею. Она дергалась, неспособная пошевелить своими бедрами, несомненно, встревоженная, той безупречной плотностью, с которой они удерживались. Наконец запястья были освобождены от веревки, но лишь на мгновение, после чего их оттянули ей за голову и поместили в наручники, до того свисавшие на цепях с грубого железного стержня.

Парень, который принес горн, двумя руками, одетыми в рукавицы поднял тавродержатель над углями. Клеймо было раскаленным добела.

Девушка разглядывал его, с дикими глазами.

— Нет! — закричала и задергалась она. — Вы, что звери или варвары? Вы что, думаете, что я — животное? Вы что, думаете, что я — рабыня!

— Вы обманываете! — кричала она. — Это не может быть правдой!

Железо было готово к использованию. Это приблизилось к круглому проему в зажиме, через который, было втиснуто глубоко в ее светлое бедро, и удерживалось там, выжигая плоть и шипя, пока его работа не была выполнена, пока девушка не была заклеймена, на славу, как обычное рабское мясо.

Только теперь она поняла, что намерение железа относительно ее тела было абсолютно реально.

Зажимы раскрутили. Запястья освободили от удерживавших их рабских наручников, но только затем, чтобы быть связать веревкой у нее за спиной. Потрясенная и рыдающая она была снята со станка для клеймения и поставлена на колени с опущенной головой, у ног аукциониста.

Железо, сделав свое дело, возвратилось в горн, а сам горн вместе со станком были убраны с центрального прилавка. Девушка голая и стоящая на коленях у ног аукциониста, с руками, связанными сзади, подняла свою голову и дико посмотрела на толпу. Она была заклеймена.

— Она еще не понимает того, что с ней произошло с нею, — предположила Джинджер.

— Уже понимает, — грустно сказала Эвелин, с жалостью в голосе.

— Но она понимает это еще далеко не полностью, — заметила Джинджер.

— Не полностью, — не стала спорить Эвелин.

— Но уже скоро она полностью поймет это, — сказала Джинджер. — Даже в том случае если окажется совсем глупой рабыней.

— Да, это точно, — согласилась Эвелин.

Аукционист снял длинный, гибкий хлыст со своего пояса, и дважды он ударил им девушку по спине. Она вскрикнула в боли. Обучение началось. Теперь, все ее время будет посвящено обучению жить в новой реальности. Работорговец схватил новую рабыню за волосы, вздернул на ноги и выгнул назад, показывая ее красоту толпе.

— Я предлагаю пять тарсков за эту шлюшку, прокричал он. — Я получу больше? Я услышу больше?

— А она обучена? — послышался ехидный голос из зала.

— Мы сможете обучать ее сами, к своему собственному удовольствию.

Подразумевалось, конечно, что эти варварки не прошли обучения. Их еще даже не научили, как надо надлежащим способом встать на колени перед Хозяином.

— Пять, пять! — завопил мужчина, стоявший неподалеку.

— Хорошо! Хорошо! — повторял аукционист, показывая рабыню. — Так я услышу больше?

— Она может говорить на гореанском?

Я улыбнулся. Ясно подразумевалось, что эти варварские рабыни не знали гореанского.

— А Ты обучай ее как слина или как кайилу, на руках и коленях, — посоветовал аукционист. — Она быстро изучит то, что от нее требуется.

— Поставь ее в позу! — попросил парень из толпы.

— В какую именно, Благородный Господин? — спросил аукционист, любезно. А за тем, следуя инструкциям потенциального покупателя, он усадил девушку, около края центрального прилавка, на левое колено, а правую ногу оттянул в сторону и слегка согнул в колене. Ее правая сторона, теперь была повернута к заказчику, плечи отведены назад, а голова повернута так, чтобы смотреть на него. Таким образом, приятные изгибы ее правой ноги, и линии фигуры, были ясно очерчены и выставлены не показ.

— Ты только представь ее в своем ошейнике! — бросил вызов аукционист.

— Поставь ее на колени! — предложил другой покупатель.

Аукционист поставил рабыню на колени на самый край центрального прилавка. Теперь она стояла на коленях, опираясь ягодицами на пятки. Ее колени были широко расставлены, спина была выпрямлена, а голова высоко поднята.

— Пять семь! — кто-то не выдержал и поднял цену.

— Пять семь! — эхом отозвался аукционист.

— Поставь ее на ноги, таким чтобы, мы могли их рассмотреть! — потребовал кто-то.

— На живот ее! — просил другой.

— Пусть пройдется! — кричал третий.

— Пусть встанет на колени, головой к земле!

— Проведи ее походкой рабыни!

Я осмотрелся по сторонам. Одним из мужчин радом был тот самый коренастый коротышка, который носил низкую, широкополую шляпу. Я вспомнил, что он уже купил, по крайней мере, четыре или пять девушек с боковых прилавков. Что до меня, они были превосходными женщинами, но они, казалось, не были, по крайней мере, в целом, отборным товаром доступным ему. Казалось, что он покупал их не для тех целей, для каких обычно покупают рабынь. А теперь, я не понимал его очевидного интереса к рыжеволосой рабыне, продаваемой с главного прилавка. Она, конечно, была тем типом женщины, которых обычно покупают, ради выполнения одного, но самой главного назначения, из большого количества всех прочих предусмотренных для рабынь.

— Мужчины — звери, — возмущенно сказала Джинджер.

— Да, — отозвалась Эвелин.

Послышался звук хлыста впившегося в плоть. Рыжеволосая девушка выкрикнула в боли.

— Она же даже не понимает того, что они хотят, чтобы она сделала, — пожалела рыжеволосую, Джинджер.

— Она — глупая рабыня, — сказала Эвелин.

— Она еще научится, — вздохнула Джинджер.

— Все мы научились, — прошептала Эвелин.

Я отметил, что в течение вечера, некоторые из служащих работорговца, да и аукционист тоже, отметили присутствие двух девушек таверны в толпе. Однако они не предприняли никаких мер, чтобы выгнать их из зала торгов. Это показалось мне интересным. Может быть, они решили, что девушки пришли со мной, и что я, если можно так выразиться, был ответственным за них. Снова я озадачился относительно того, почему они прицепились ко мне. Поскольку я не предлагал той или другой из них сопровождать меня назад в таверну ее владельца, они должны были бы пытаться, применить их красоту и рабские хитрости, чтобы поднять вероятность такой перспективы. Это было, конечно, не их дело, стоять в павильоне торгов и наблюдать за продажей рабынь. Тем более что, судя по времени, их владельцы, возможно, уже сняли рабские кнуты со стен, и им очень любопытно, куда же подевалась их собственность.

Я вновь обратил свое внимание на центральный прилавок. К настоящему времени рыжеволосая красотка была проведена через несколько рабских позиций, тех, что были выполнимы для нее, в тот момент когда руки связаны за спиной. Сейчас она, дрожа, лежала на животе, облизывая и целуя кавалерийские ботинки аукциониста.

— А насколько она страстна? — спросил еще кто-то.

Аукционист потянул ее за волосы и повернул, лицом к толпе.

Я услышал голоса мужчин, кричащих снаружи на улице. Две девушки медленно придвинулись поближе мне.

Аукционист, с хлыстом уже висящим на поясе, стоял позади рыжеволосой. Левой рукой он по-прежнему придерживал ее голову за волосы, а правой вдруг сжал правую ягодицу, а потом просунул руку еще дальше. Она внезапно закричала, начала извиваться и корчиться от боли. Но не могла освободиться из его захвата.

— Нет, Пожалуйста! — Кричала и рыдала она. — Не-е-ет!

— Нет! О, нет! — Всхлипывала девушка. — Нет! Нет! Нет! Да!

— Да! Нет. Нет. Нет! — Тогда он освободил ее, и она пала на колени на прилавке, рыдая, темно-красная от унижения.

— Хороша, — похвалил мужчина в широкополой шляпе, стоявший рядом со мной.

Я улыбнулся. Прекрасная свежая рабыня, пусть и недавно заклейменная, в руках аукциониста, выдала себя.

— Она точно станет горячей шлюхой, — заметила Джинджер.

— Она не сможет ничем помочь себе, не более чем мы с тобой, — сказал Эвелин с грустью.

Я был склонен согласиться с девушками таверны. Ясно, что у рыжеволосой девушки были сильные задатки рабыни.

— Шесть! — торг пошел с новой силой.

— Шесть пять!

— Шесть семь!

— Шесть восемь!

— Шесть девять!

Теперь крики и волнение слышались у двери. Кто-то закричал уже позади нас. Аукционист сердито уставился в дальний конец павильона. Семь или восемь мужчин, в ботинках и одежде погонщиков кайил, втискивались в двери. Двое или трое из них держали в руках полупустые бутылки с пагой. А двое из этой компании уже держали мечи в руках. Девушки таверны схватили мои руки, пытаясь сделаться маленькими, и спрятаться за моей спиной. Мужчины, как я понял, были пастухи, вероятно, члены той же самой бригады, которую я видел ранее, и кто, гикая и крича, прогонял табун по улицам города.

— Джентльмены! — закричал аукционист. — Не нарушайте мир! Вложите свою сталь в ножны! Здесь идут торги.

— Там они! — заорал один из гуртовщиков, указывая на нас. Это был молодой, темноволосый, грубоватый парень. Джинджер и Эвелин вскрикнули со страданием. Я стряхнул их руки, освободив свои. Товарищ вбросил свою сталь в ножны и теперь шагал к нам. Его товарищ, очень на него похожий, держался на шаг позади. Я так понял, что они были братьями.

— Хобарт, — представился парень, — из Бар-Ина.

Он сразу схватил Эвелин за руки и злобно встряхнул ее. Я даже немного испугался, что еще немного, и он мог бы сломать ей шею.

— А я Тебя искал в таверне, — сердито орал он ей. — Ты же знала, что мы пригоним гурт в город этой ночью.

— И Ты здесь, маленькая шлюшка, — проворчал второй брат, — как на счет Тебя?

Он схватил Джинджер за волосы обеими руками и безжалостно бросил ее себе под ноги. Я был рад видеть, что он знал, как обращаться с рабынями. Она и смотрела на него со слезами в глазах, ее голова за волосы удерживалась лицом к нему, маленькие ручки беспомощно вцепились в его запястья.

— Ну, и почему Ты не в таверне Рэндолфа, и не ждешь меня? — потребовал гуртовщик ответа.

Теперь-то, я понял, почему эти две рабыни не были на своих рабочих местах в тавернах, и почему они, под отговоркой зазывания клиентов заведений своих владельцев, скрывались в павильоне продаж Рама Сэйбара. Вот только, чего я не понимал, так это почему персонал торговой зоны не прогнал их. Присутствие двух таких сочных рабынь таверны во время торгов могло отвлечь внимание покупателей, по крайней мере, некоторых из них. Это было тем более странно, что в прошлом, как я понял, в подобных ситуациях их выгоняли из зала плетьми, стегая по икрам. Значит, это было очевидно не первое их нарушение в таких вопросах.

Первый парень — Хобарт, тем временем крутанул Эвелин и швырнул ее на несколько шагов от себя по направлению к двери.

— Провожай меня в таверну, Рабыня, — потребовал он.

— Да, Господин, — рыдая, пролепетала девушка таверны.

— И Ты тоже, — прорычал второй, швыряя Джинджер на живот в сторону двери, — поднимай свою задницу и тащи ее в таверну Рэндолфа.

— Да, Господин, — простонала Джинджер.

Я видел, что двое дежурных, у двери напряженно и тревожно смотрят друг на друга. Я не понимал эту реакцию. Какое дело им до того, что этих двух женщин отведут назад к их тавернам, чтобы там быть возвращенными к их интимным обязанностям?

Первый из молодых погонщиков обернулся, и впился взглядом в меня. Я посмотрел на его ножны. Они висели слева на бедре. Он явно был правшой, поэтому я держал его правую руку на контроле. Пока она не напрягалась, чтобы переместиться к эфесу его меча. Он совершенно очевидно был рассержен. Я спокойно встретил его пристальный взгляд.

Обе девушки смотрели меня с мольбой, как я понял, надеясь, что я мог бы предоставить им своего рода убежище, или защиту. По-видимому, я казался большим и сильным.

У меня был меч. И конечно, я был чужаком в городе, и ничего не знал о Хобарте и бригаде погонщиков из Бар-Ина. В общем, учитывая мое полное незнание в этих вопросах, они пытались обмануть меня. Это меня раздражало. Они, серьезно просчитались в этом вопросе. Поскольку я сам не намеревался идти ни с одной из них к алькову, то я не буду предоставлять им даже минимальной защиты, как и любой другой мужчина планеты Гор. Они полностью принадлежали их владельцам, а если смотреть более широко, то всем мужчинам. Они были рабынями. Однако, мне не понравилось бы, если этот Хобарт и его товарищи-пастухи подумали, что они отобрали их у меня.

Хобарт все же напал на меня. То, что произошло дальше, произошло очень быстро, гораздо быстрее, чем можно это описать. Я не уверен, что все из присутствующих четко поняли, что произошло. Я поймал его запястье и, выкручивая его, дернул вперед, выводя противника из равновесия, добивая ногой. Затем я вывернул его запястье назад, и отбросил в сторону. Второй был пойман на обратном движении, к этому моменту успел вытянуть меч из ножен лишь наполовину. Поскольку я не стоял к нему лицом, то он совершенно очевидно, был захвачен врасплох моим ударом, его направлением, характером и силой. Нетренированные мужчины часто ожидают, что нападение произойдет в лоб. Различные варианты боевых искусств, доступны в основном, опытным воинам. Мое лезвие вылетело из ножен прежде, чем его колени начали подгибаться. Я повернулся к остальной компании уже с готовым к бою клинком в руке.

Парень рухнул на пол, и мужчины быстро освободили место вокруг нас.

— Отлично сделано! — сказал мужчина в широкополой шляпе.

Я стоял лицом к лицу с пятью пастухами, и их оголенной сталью. Бутылки были отброшены.

— Первый, кто попробует напасть, — крикнул аукционист, с высоты центрального прилавка, — мертвец.

Бузотеры осмотрелись. Дежурные в зале продаж держали взведенные арбалеты направленными на них. Короткие, тяжелые болты лежали на направляющих, пальцы опирались на спусковые скобы.

Сердито гуртовщики вложили клинки в ножны. Они подобрали свои двух вырубленных товарищей, и, поддерживая их, с взглядами полными ненависти покинули место ссоры.

— Двое заводил — это Макс и Кайл Хобарты, из Бар-Ина. Боюсь, их нельзя считать приятными врагами, — заметил коротышка в шляпе.

Я пожал плечами, и вложил меч в ножны.

Две девушки таверны, Джинджер с темно-рыжими волосами и темноволосая Эвелин, испуганно, начали продвигаться к двери, стараясь быть незаметными.

— Один момент, молодые особы, — весело подозвал их аукционист.

— Да, Господин, мы уже уходим, — печально отозвалась Джинджер.

— А может быть, и нет, — усмехнулся аукционист.

— Господин? — испуганно и не понимая, спросила Джинджер. Позади нее послышался тяжелый шелест раскатывающейся сети. Выход был заблокирован крепкой, пеньковой сетью для ловли рабов. Она запуталась в сети пальцами, и затем, напуганная, оглянулась через плечо.

— Господин? — спросила она дрожащим голосом.

Эвелин немедленно упала на колени.

— Пожалуйста, простите нас, Господин, — запросила она пощады. — Пожалуйста, не наказывайте нас!

Джинджер тоже стремительно опустилась на колени, рядом с Эвелин.

— Не надо, Господин, — взмолилась и она. — Пожалуйста, не надо нас пороть.

— Кто Ваш хозяин? — спросил аукционист.

— Рэндолф из Кайилиаука, Господин, — отозвалась Джинджер.

— Рассел из Кайилиаука, Господин, — назвала своего хозяина Эвелин.

— Нет, симпатичные маленькие рабыни, — засмеялся аукционист. — Ваш владелец — дом Рама Сэйбара.

— Господин? — растерянно переспросила Джинджер.

— Вы были для нас неприятностями достаточно долго, — сказал аукционист.

— Господин? — спросила испуганная Джинджер стоя на коленях.

— Два дня назад Вы были перекуплены у ваших теперь уже бывших владельцев, — объяснил аукционист. — И вот сегодня, как мы и ожидали, вы осуществили свою самопоставку.

Девочки посмотрели друг на дружку в ужасе.

— Ваше время, быть головной болью в дом Рама, который Сэйбар уже закончилось, — продолжал издеваться аукционист.

Мужчины в зале хохотали удачной шутке, сыгранной с этими двумя рабынями.

— Снимите-ка их ошейники, — попросил аукционист своего помощнику. Тот расстегнул ошейники. Ключи подошли в точности. Несомненно, они были переданы их бывшими владельцами, еще во время заключения сделок узаконивших их покупку.

— Снимайте свою одежду, — приказал девушкам аукционист.

Девушки подчинились мгновенно. Джинджер сняла также украшенную бусами манжету со своей левой лодыжки. А Эвелин отстегнула тесную черную ленту с горла. Теперь они были абсолютно голые. Обе, как я видел, были заклеймены на славу.

Они испуганно озирались вокруг. Их одежду и ошейники, собрали служащие. Такие предметы, несомненно, будут возвращены их бывшим владельцам.

— Ну вот, помимо всего прочего сегодня у нас появился еще один лот для продажи, — смеялся аукционист, — две из самых симпатичных девушки таверн в Кайилиауке. Если Вы сомневаетесь относительно моих слов, можете тщательно исследовать их.

Девочки съежились. Мужчины вокруг смеялись.

— Мы готовы рассмотреть любое предложение от серебряного тарска за них, — объявил аукционист свою цену. — Однако, мы обещаем их покупателям скидку, если увидим, что их симпатичные, изящные задницы будут удалены из Кайилиаука.

От такого заявления аукциониста смех усилился.

— Вы можете говорить с этими рабынями? — спросил мужчина в широкополой шляпе двух раздетых девочек таверны. Он указал на девушек на боковых прилавках.

Джинджер подошла к одной из прикованных девушек. Эвелин пошла следом за ней.

— Ты говоришь по-английски? — спросила Джинджер на своем родном языке.

— Да, да! — воскликнула пораженная девушка.

— Как на счет остальных, кто был с Тобой. Они могут говорить на английском? — продолжила допрос голая рабыня.

— Большинство. Даже если он для них не родной, они знают английский, как второй язык.

— Я думаю, что смогу общаться с большинством из них, — сказала Джинджер, повернувшись к покупателю в широкополой шляпе. — Если есть какая-то особая девушка, которой Вы интересуетесь, я могу опросить ее отдельно.

Мужчина указал на голую рыжеволосую девушку, со связанными за спиной руками, стоящую на центральном прилавке.

— Вы говорите по-английски? — тот же подошла к ней и спросила Джинджер.

— Да, — сказала девочка, путаясь ослабить путы. — Да! — повторила она.

— Да, — перевела Джинджер человеку в широкополой шляпе на гореанский.

Он кивнул. Было заметно, что он доволен этим. Похоже, этой женщиной он интересовался, и был заинтересован, чтобы она его понимала. Я не думаю, что он действительно был особенно заинтересован в общении с остальными девушками. Их использование, похоже, лежало в другой плоскости, и не требовало тонкостей перевода. Пожелания относительно своих к ним требований, он мог передать такими простыми средствами как ботинок и кнут.

— На каком языке Ты только что говорила с этими женщинами? — он спросил Джинджер.

— Английский, Господин, — ответила она.

— Эта рабыня, тоже знает этот английский? — уточнил он.

— Да, Господин, — подтвердила Джинджер.

— Да, Господин, — сказала Эвелин, кивнув головой.

Я улыбнулся. Две девочки, несомненно, могли обучить рыжеволосую варварку быстрее, чем одна.

— Вы говорите по-английски, — закричала девушка на боковом прилавке, с ошейником и цепью на горле, — что здесь происходит? Что это за место? Как я сюда попала!

— Это — мир под названием Гор, — объяснила ей Джинджер, — и Тебя привезли сюда на космическом корабле.

— Что это за место такое, — спросила девочка, поднимая цепь своего ошейника, — что это такое, разве так можно обращаться с женщинами?

— Не буду разглагольствовать на тему, обычаев этого места, — сказала Джинджер, усмехнувшись, — это то, что Тебе и так очень скоро объяснят, и очень доступно. И так они относятся не ко всем женщинам. В большинстве своем, женщины в этом мире, наслаждаются своим статусом и свободой которую Ты на Земле, не могла даже представить. Их одежды роскошны, их положение высоко, выражение их лиц благородно, их престиж безграничен. Бойся их, бойся их! — Предупредила Джинджер, испуганно смотревшую на нее девушку. — Поскольку Ты не такая женщина, — добавила Джинджер.

Девушка, стоя на коленях на прилавке, вцепилась в цепь.

— Нет, — продолжала Джинджер, — Ты не такая женщина. Ты — меньше чем пыль под их ногами.

— Я, я не понимаю, — сказала девушка, запинаясь.

— Ты — относишься к тому виду женщин, которая будет носить тряпки, — объяснила Джинджер, — которая будет наслаждаться, втискиваемой в рот коркой хлеба.

— Я, я не понимаю, — повторила девушка.

— Ты изучишь тугие путы и удары плети и кнута, — продолжала Джинджер. — Ты научишься ползать на животе, изгибаться, и повиноваться.

Девушка смотрела на нее с ужасом.

— Ты узнаешь, что Ты — животное, — добила ее Джинджер.

— Животное? — испуганно, пролепетала девушка с бокового прилавка.

— Да, — подтвердила Джинджер, — да к тому же цена твоя меньше, чем у большинства животных.

— К какому же виду женщин, я отношусь? — спросила связанная девушка.

— А разве Ты еще этого не поняла?

Испуганная, прикованная за шею, коленопреклоненная девочка смотрела на нее, ожидая своего приговора.

— Ты — Рабыня.

— А теперь предлагайте свою цену за этих двух девок таверны, — призвал аукционист. — И я не желаю слышать, меньше чем серебряный тарск за штуку!

Девушка, оцепенело, покачала головой, все еще не веря своим глазам и ушам.

— Нет, — шептала она. — Нет.

Джинджер пристально смотрела на нее.

— Этого не может быть.

— Это уже есть.

— Только не рабыня, — шептала девушка, не веря в реальность. — Нет!

— Да!

— Нет! — закричала девушка. — Нет!

— Да! — крикнула на нее Джинджер.

Девушка внезапно вскочила на ноги, и, изгибаясь, и изо всех своих сил, очень небольших кстати, начала дергать приковывавшую ее цепь.

— Нет! — кричала она. — Я не рабыня! Нет!

Мужчины, собравшиеся вокруг, смотрели с интересом.

Тогда девушка, рыдая, выпустила цепь из своих маленьких рук, сжалась и прекратила борьбу.

— Я прикована цепью, — оцепенело, сказала она, обращаясь к Джинджер.

— Да. Ты — Рабыня.

Внезапно послышался удар пятижильной гореанской рабской плети, и девушка вскрикнула и упала на колени на доски прилавка, опустила голову, прикрыв ее руками, стараясь, стать как можно меньше. Пять раз надсмотрщик хлестнул красотку плетью. Теперь она, рыдая, валялась на животе, на прилавке, с ошейником и цепью на шее, вцепившись ногтями доски.

— Я буду вести себя хорошо, Господин, — стонала она. — Я буду послушной.

— Я услышу предложение по поводу девушек таверны? — спросил аукционист.

— Пять медных тарсков за штуку! — засмеялся один из мужчин в зале.

Джинджер закусила губу, в гневе. Вокруг засмеялись.

— Встань прямо Рабыня, — приказал покупатель.

Джинджер выпрямилась и подняла голову.

— Мисс, пожалуйста, мисс! — жалобно позвала рыжеволосая девушка, стоящая на коленях на центральном прилавке, голая с руками связанными за спиной.

Джинджер была поражена. Рыжеволосая рабыня заговорил без разрешения. Она повернулась к ней лицом.

— Я теперь, тоже рабыня? — спросила рыжеволосая.

Джинджер осмотрелась вокруг, и почувствовала, что она может ответить, не будучи избитой. Опытная рабыня, она очень хорошо чувствовала такие вещи.

Все видели, что аукционист снял хлыст со своего пояса.

— Да, — объявила Джинджер. — Вы — все рабыни!

— И Вы тоже? — спросила рыжеволосая девочка.

— И мы, тоже, рабыни, — ответил Джинджер, указывая на себя и Эвелин. — Вы что, думаете, что свободных женщин могли бы так грубо раздеть и нагло осматривать? И мы, и Ты — другие, мы выставлены на торги! Ты сомневаешься, что мы — рабыни? Ну так посмотри на клейма на наших ногах, и сравни со своим!

Она повернула свое левое бедро к центральному прилавку. Эвелин, сделала то же самое, чтобы рыжеволосая девушка, смогла бы увидеть ее клеймо.

— Вы заклеймены! — поразилась рыжеволосая девочка. — Значит Вы всего лишь заклейменные рабыни!

— Ну так посмотри, что за отметина, выжжена в твоей собственной прекрасной коже, — усмехнувшись, предложила Джинджер.

Девушка опустила взгляд и с ужасом, взглянула на клеймо на своем бедре.

— Оно не отличается от того, которое носим мы, — сказала Джинджер.

Теперь девушка с ужасом смотрела на Джинджер.

— Они отлично Тебя заклеймили, не так ли? — спросила Джинджер.

— Да, — признала девушка, с дрожью в голосе.

— С нами они сделали то же самое.

— Значит я, теперь тоже, всего лишь клейменая рабыня! — пролепетала рыжеволосая, постепенно осмысливая свой новый статус.

— Точно, — подтвердила Джинджер.

— Значит я, тоже, по крайней мере, в теории, могу быть выставлена для продажи, — ошеломленно, прошептала она.

— Я уже слышала предложения твоей цены, — сказала Джинджер. — Ты уже на торгах!

— Нет! — закричала девушка. — Я — Миллисент Обри-Уэллс из Пенсильвании. Я не могу продаваться!

— Ты — безымянная рабыня — животное, продаваемое для удовольствия Владельцев, — просто сказала Джинджер.

— Я не продаюсь! — закричала девушка.

— Тебя уже продают, — заметила Джинджер, и, подумав, с усмешкой добавила, — и я, со своей стороны, не стала бы платить за Тебя слишком много.

В бешенстве рыжеволосая попыталась вскочить на ноги, но аукционист, схватил за волосы, скрутил ее и бросил на помост, на живот перед собой. Затем он дважды взмахнул своим хлыстом.

— Ой! — закричала она. — О-о-о!

Работорговец отошел от нее, и рассмеялся. Она хорошо корчилась. Ее тело было очень чувствительным. Это предвещало ее высокие качества, как рабыни. Она подняла голову, и дико посмотрела на Джинджер.

— Я действительно должна быть продана? — попросила она плача.

— Да.

— Ой! — взвизгнула девушка, от боли, под еще одним ударом аукциониста.

— О-о-о-о! — Она снова заговорила без разрешения. Теперь она лежала на прилавке спокойно, едва дыша, избитая и напуганная. Она не хотела почувствовать хлыст на своей спине снова. Я думаю, что лежа там, она теперь начала более полно и явно, чем смела прежде, постигать действительность своего положения, что фактически она оказалась тем, чем она казалось, выпоротой, выставленной на продажу рабыней.

— О чем эти женщины спрашивали Тебя? — спросил покупатель у Джинджер.

— Они хотели выяснить свое положение, Господин, — ответила Джинджер.

— Они, что действительно такие глупые? — удивился мужчина.

— Я так не думаю, Господин, — поспешила ответить Джинджер. — Просто, они происходят из другого мира, и пока не готовы, к тому чтобы понять местную действительность, уже не говоря о том, чтобы найти себя вовлеченными в эти реалии.

— Но, не беспокойтесь, Господин, — поторопилась сказать Джинджер, — мы учимся очень быстро.

— А вот это мне известно, — усмехался он.

Джинджер смотрела себе под ноги, глотая обиду. Это было верно. На Горе девушки учились стремительно.

Я видел, что парень в широкополой шляпе, позади Джинджер и Эвелин, сделал знак аукционисту.

— Если никого из здесь находящихся, не хочет далее исследовать девушек таверны для их покупки, то мы отправляем их загон к остальным рабыням, — провозгласил аукционист.

Джинджер и Эвелин, обменялись пораженными взглядами. Поскольку никто не отозвался, аукционист кивнул двоим помощникам. Мгновение, и парни заломили изумленным девушкам левые руки, согнули их и выпроводили из зала через боковую дверь из зала.

А парень в широкополой шляпе, как мне показалось, имеет определенное влияние в Кайилиауке. Во всяком случае, в доме Рама Сэйбара к нему относились серьезно.

— Один пять, — сказал он аукционисту, как только тяжелая дверь закрылась позади вытащенных девушек таверны.

— Есть ли какие-либо другие предложения? — на всякой случай спросил аукционист.

В павильоне стояла тишина. Меня заинтересовало то, что не было никаких других предложений.

— Один пять, — объявил аукционист. — Один пять, за каждую.

Парень в широкополой шляпе, тем временем, указал на девочку на центральном прилавке. Это уже не удивило меня. Я заключил, что она его заинтересовала. Покупка двух девушек таверны, похоже, была тесно связана именно с этим интересом. Видимо, он хотел, их использовать для ее обучения, и в особенности для обучения гореанскому. С другими аспекты ее обучения он мог справиться и сам. Не нужно объяснять, насколько это приятно, бескомпромиссно тренировать красавицу для самых интимных удовольствий. Тем более что девушка на прилавке именно такой красавицей и была. И все же, почему-то, меня несколько озадачивал его интерес к рыжеволосой варварке.

Несомненно, если рассматривать ее достоинства цвет и форму лица, волосы, утонченность, фигура и привлекательность, то она сильно отличалась от других девушек, которых он сегодня приобрел. Конечно, могло быть и так, что он был человеком с широким спектром вкусов.

— У нас есть предложение рабыню шесть девять, — напомнил аукционист последнюю цену. Ногой он приподнял ее связанные руки немного вверх над спиной. Он так и стоял с правым ботинком над ее спиной. — Шесть девять, — повторил он, глядя человека в широкополой шляпе.

— Семь пять, — повысил тот цену.

Аукционист убрал ботинок от спины распластанной рабыни, и за волосы поставил на колени.

— Семь пять, — повторил свое предложение коренастый парень.

Аукционист, за волосы, склонил девушку к ее ногам. За тем, с помощью своего хлыста указал, что девочка должна втянуть живот и поднять голову. Она сделала так.

— Очень хорошо, — сказал парень в широкополой шляпе. — Семь восемь.

Аукционист казалось, колебался.

— Семь девять, — наконец проговорил он.

Кажется, это было именно то предложение, которого ждал аукционист. Оно было на серебряный тарск, или сотню медных, выше предыдущей цены в шесть девять.

— Есть ли какие-либо другие предложения? — выкрикнул аукционист. Я чувствовал, что таковых не будет. И как мне казалось, аукционист так же их не ожидал. Но задать подобный вопрос было его обязанностью.

Девушка дрожала, покорно высоко задрав подбородок.

Больше предложений не было. Никто, как оказалось, не желал предлагать цену выше, чем предложенная парнем в широкополой шляпе. Это было интересно. Такого на невольничьих рынках Гора я еще не встречал.

— Доставьте ее в зону хранения, — сказал аукционист, обращаясь к надсмотрщику стоящему в шаге от прилавка, и тот поднялся на помост.

— Она твоя, — объявил аукционист человеку в широкополой шляпе. Его помощник схватил девушку за руки. Вот теперь, прежняя Миллисент Обри-Уэллс, из Пенсильвании, поняла, что была продана. Ее увели поверхности прилавка.

— Это был заключительный аукцион вечера. Разрешите мне напоминать Вам всем, что рынок еще не закрыт. Он остается открытым для следующего ана. В оставшееся до закрытия время, обратите свое внимание на прекрасные закуски и деликатесы, которые для Вашего удовольствия, пристегнуты к рабским прилавкам, расположенным вдоль стен. В меньших домах любая из них, несомненно, была бы достойна, встать на центральный прилавок. Но все же, здесь, в доме Рам Сэйбара, в этом доме выгоды и сделок, никто из них не будет стоить Вам больше чем тарск серебром!

Я оглядел девушек на боковых прилавках. Некоторые дерзко притворились, что им все безразлично. Большинство, и это было видно слишком очевидно, выглядят испуганно. Я думаю, что теперь не было среди них ни одной, кто бы еще не понимал, что она была рабыней. Я думаю, что не было среди них ни одной, кто еще не понимал, что она скоро может полностью принадлежать мужчине.

— А теперь, все к боковым прилавкам, пожалуйста, Благородные Господа, — пригласил аукционист, экспансивным жестом его открытой руки, — все к прилавкам!

Мужчины начали собираться к боковым прилавкам. Несколько пошли к прилавку девушки, с которой говорила Джинджер. Она хорошо дергалась под кнутом надсмотрщика. Несколько девушек хныкали. Первая продажа для женщины часто является самой трудной.

— Иди за мной, — сказал парень в широкополой шляпе, и, отвернувшись, прошел боковую дверь.

Озадаченный, я последовал за ним.

По другую стороны двери мы оказались в зоне хранения, длинном похожем на гараж, помещении граничащим с главным залом. Здесь был деревянный пол, набранный узкими продольными досками. Через каждые пят футов параллельно половым доскам, были нарисованы желтые линии. В начале и конце каждой лини, также желтой краской, были написаны цифры.

На одной из этих линий под номером шесть, в затылок друг дружке стояли на коленях семь девушек. Они были варварками, но уже стояли на коленях в позе рабынь для удовольствия, опираясь на пятки, держа колени широко разведенными в стороны, с прямой спиной и высоко поняв голову.

— Ты неплохо держался, там, в зале, — сказал мне парень. — Подозреваю, что Ты не новичок в военном деле.

— Драться мне приходилось, — ответил я, уклончиво.

— Ты — наемник? спросил он.

— Своего рода, — продолжал я уклоняться от прямых ответов.

— А что Ты забыл здесь, в Кайилиауке?

— Я здесь по делу, — сказал я, осторожно.

— И как много твоих преследователей? — внезапно спросил он.

— Преследователей? — опешил я.

— Готов поспорить, что Ты в бегах, — пояснил он. — Не поможешь мне с этими цепями? — Он наклонился, и откуда-то извлек моток легких цепей, с пристегнутыми к ним ошейниками. Он перебросил этот моток через левое плечо и подошел ко мне, стоящему около последней на линии коленопреклоненной девушки, и вручил мне ошейник завершающий цепь. Я сжал его на шее ближней ко мне девушки. Он закрылся и с тяжелым металлическим щелчком замкнулся.

— Я не в бегах, — наконец, сделав дело, ответил я.

Девушка, оказавшись и на цепи, заскулила.

— Я вижу, — усмехался парень.

— С чего Ты решил, что я в бегах? — заинтересовался я.

— Такие навыки как у Тебя, здесь, в приграничье не приносят большой прибыли, — ответил он, и вручил мне следующий участок цепи с ошейником.

— О, — только и смог сказать я в ответ. Я посадил на цепь следующую девушку. Ошейники были снабжены кольцами в передней и задней части, шарнир был справа, а замок слева. Это — знакомая мне форма караванного ошейника. Длина цепи между ошейниками приблизительно три — четыре фута. Некоторые звенья цепи были закреплены к кольцам ошейника непосредственно и несъемно, посредствам ковки, но некоторые из них были пристегнуты карабинами. У другой стандартной формы караванного ошейника шарнир расположен спереди и замок сзади, как и обычного рабского ошейника, но у этого еще есть одно дополнительное кольцо, обычно справа. Это кольцо крепится к протянутой вдоль всего каравана, обычно, единственной цепи. Девушки, ведомые на такой цепи, пристегиваются карабинами с защелкой. Преимущество первого вида караванных ошейников состоит в том, что цепь, если девушки добавлены или изъяты, может быть без сложностей удлинена или сокращена, добавлением еще одного ошейника, лидо удалением лишнего. Цепь, которую легко несут пятьдесят рабынь, конечно, будет неподъемно тяжела для пяти или шести. Преимущество второго типа состоит в том, что расстояние между девушками можно регулировать, ставя их, ближе или дальше друг от друга, и так же могут быть удобно удалены или добавлены в караван. То, какой вид караванных ошейников, является лучшим для каждого конкретного ассортимента девушек, зависит, прежде всего, от намерений и целей их владельца. Парень в широкополой шляпе выбрал, конечно, первый вариант. Это намекало мне о том, что он ожидал, что его собственность, по той или иной причине, будет вычтена из цепи.

— Даже если сейчас Ты не находишься в бегах, — сказал он, — Я советую Тебе рассмотреть такую возможность.

Я посмотрел на него, и он вручил мне еще один ошейник с цепью.

— Ты должен покинуть город, и быстро, — посоветовал мне он.

Тем временем, я защелкнул еще один ошейник на горле следующей рабыни, включи ее в караван.

— Почему?

— Хобарты — гордые ребята, — объяснил он, — и их тщеславие было сильно уязвлено этой ночью, да еще и перед рабынями. Они вернутся за тобой, причем со своими дружками, а еще с арбалетами и мечами. Они захотят утолить свою месть.

— Я их не боюсь, — ответил я, пожав плечами.

— Когда Ты намеревался покинуть Кайилиаук?

— Утром.

— Хорошо, мне не придется менять свои планы.

— И меня нет никакого намерения, менять свои.

Военные забавы не были уместны с моем случае.

— Сажай на цепь следующую, — приказал незнакомец, вручая следующий ошейник.

Я добавил к каравану блондинку, и он сразу вручил мне следующий сегмент, скинув его с плеча.

— Каковы твои намерения? — спросил он меня, не отрываясь от дела.

— Я прикупил кое-какой товар, — отозвался я, также продолжая свое занятие. — А намерение мое — пойти в Прерии.

— Опасно, — заметил он.

— Это я уже услышал.

— Ты знаешь какой-либо из их языков?

— Даже не знаю, как будет «Нет» на языке краснокожих, — засмеялся я.

— Тогда, тебе стоит их избегать, — рассмеялся он в ответ.

А добавил следующую красотку к каравану, брюнетку с крепкими ногами и короткой стрижкой.

— Все уже решено, — пояснил я.

— Будет трудно заплести эти волосы, — сказал парень, подняв кроткие волосы брюнетки, — ну да ничего отрастут.

Взяв у него очередной ошейник, я посадил на цепь следующую рабыню также брюнетку.

— Мне любопытно, — решился спросить я, своего неожиданного собеседника, — относительно причины выбора девушек, что Ты купил. Эти семь, хотя, конечно, довольно привлекательны, но как мне кажется, там, на прилавках были несколько других, покрасивее, но которых Ты не захотел купить.

— Возможно, — он усмехался, и вручил мне еще одно звено цепи, скинув со своего плеча.

— Пожалуйста, не надевайте на меня в ошейник, — взмолилась седьмая варварка, смотря на меня полными слез глазами. Она говорила на английском языке. У нее были светло-коричневые волосы. Я поднес ошейник к ее горлу, и защелкнул это. Для меня она была ничем, всего лишь еще одним прекрасным компонентом в караване. И она опустила голову, подавляя рыдания.

— Ты действительно твердо настроен, пойти в Прерии?

— Да.

— Сколько у тебя кайил?

— Две, — ответил я, — одна, верховая, вторя вьючная, для товаров.

— Удачно, — отметил мой товарищ. — Белым не разрешается приводить в Прерии больше, чем двух кайил на каждого входящего. А также, если белых больше пяти, то не более десяти кайил.

— Это правила Кайилиаука?

— Нет. Это правила краснокожих.

— Тогда, — усмехнулся я, — получается, что только небольшие группы белых могут пойти в Прерии верхом, большой группе придется передвигаться пешком, и они окажутся во власти жителей той местности.

— Точно, — подтвердил он мой вывод.

Двух рабынь с повязками на глазах и со связанными за спиной руками, впихнули в комнату. Надсмотрщик, держа их за руки, подвел к нам, и затем, по указке моего собеседника, заставил встать на колени на желтую линию, перед, до настоящего времени стоявшей первой девушкой каравана. Обе явно были напуганы. Это были Джинджер и Эвелин.

— Кому нас продали? — простонала Джинджер.

— Куда нас привели? — спросила Эвелин.

Надсмотрщик ткнул Джинджер ботинком в бок, так что она упала на пол. Потом взял Эвелин за волосы левой рукой, а правой отвесил ей две пощечины, наотмашь сначала ладонью, а затем тыльной стороной руки, от чего на губах девушки появилась кровь. После чего, вновь поставил обеих на колени, на желтую линию.

— Простите нас, Господин, — взмолилась Джинджер.

— Простите нас, Господин, — повторила Эвелин.

Я быстро добавил Джинджер и Эвелин к каравану, используя предметы, подаваемые моим товарищем.

— Последние три из них, вместе, — посчитал надсмотрщик, — тянут на десять девять. Оставшуюся приведут через пару енов.

Я видел, как монеты перешли из рук в руки.

Маленькие запястья Джинджер и Эвелин были безжалостно стянуты веревками.

Через пару енов, как надсмотрщик и предположил, рыжеволосую варварку ввели в помещение.

— А она — красавица, — сказал я парню в широкополой шляпе.

— Что верно, то верно, — согласился он, — но самое главное, это тип женщины, к которому она относится. Она станет великолепной рабыней.

Спотыкающуюся девушку подтащили к каравану, и грубо толкнули вниз, на колени, туда, куда указал ее новый хозяин, во главу каравана. К ее ужасу, ей пинком, раздвинули колени. Ей подбородок задрали вверх, и через мгновение она была пристегнута на цепь, вместе с другими рабынями.

Я посмотрел вниз на рыжеволосую. Новый хозяин девушки поднял ее волосы, показывая их мне.

— Вот это уже достаточно, чтобы заплести, — похвалил он.

— Если кто-то захочет это сделать, — поправил я. Сам я предпочитаю видеть рабынь с длинными, распущенными волосами, в крайнем случае, скрепленными, сзади, лентой или шнурком.

Он позволил волосам упасть, вниз на спину.

— Она принесла бы хорошую цену, — заметил я, — почти на любом рынке, с которым я знаком.

— А я смогу получить за нее пять, шкур желтого кайилиаука, — пояснил свои планы мужчина.

— О, нет, Господин! — внезапно угнетенно закричала Джинджер.

— Нет! Господин! — вторила ей Эвелин. — Пожалуйста, нет! Пожалуйста, нет!

Парень в широкополой шляпе наклонился, и один за другим, развязал запястья Эвелин, Джинджер и рыжеволосой красавицы, что когда-то была Миллисент Обри-Уэллс, из Пенсильвании. Джинджер и Эвелин тряслись, почти в истерике. Но все, же им хватило присутствия духа, чтобы поместить их руки ладони вниз, на бедра. Ладони рыжеволосой варварки также были помещены на бедра, но пришлось сделать это, применив силу, она пока не понимала, чего от нее хотят. Когда она левой рукой попыталась прикоснуться к своему клейму, ее хозяин взял ладонь и твердо вернул обратно на верхнюю часть бедра.

— Да, Господин, — прошептал девушка, на английском языке. Я был рад видеть, что она оказалась достаточно умна. Конечно, свежее клеймо, нельзя тревожить.

Хозяин девушек, снял повязки с глаз Джинджер и Эвелин.

— О, нет! — зарыдала Джинджер.

— Нет, Нет! — всхлипнула Эвелин. — Только не это, пожалуйста! — Они разглядели, кем был тот, кому он теперь принадлежали, и похоже, это добавило им тревоги и ужаса. Все же, за момент до этого они уже почувствовали, кто их купил, и конечно заранее боялись.

И теперь их худшие страхи оказались сбывшимися. Вот только я пока не понимал их ужаса.

Он казался мне достаточно приветливым товарищем.

— Продайте нас, милостивый Господин! — просила Джинджер, заливаясь слезами.

— Пожалуйста, Господин, — следом взмолилась Эвелин, — мы — только бедные рабыни. Сжальтесь! Продайте нас другому!

— Сделайте нас девками кувшина! — молила Джинджер. — Закуйте нас! Пошлите на ферму!

— Мы — только бедные рабыни, — уже просто подвывала Эвелин. — Пожалуйста, пожалуйста, Господин, продайте нас другому! Мы просим Вас, милостливого Господина. Продайте нас другому!

— Дом Рама Сэйбара, — удивленно сказал мужчина, — желает, чтобы Вы обе были удалены из Кайилиаука.

Несколько других девушек, как я заметил, также были напуганы и полны страха. Это же касалось и рыжеволосой. Они не понимали слов, но ужас других рабынь был им доступен. При этом ни одна из них, я не отметил не без удовлетворения, не посмели изменить свою позу. Они уже начали подозревать то, что такое рабская дисциплина на Горе.

— Господин! — плакала Джинджер.

— Пожалуйста, Господин! — вторила своей подруге Эвелин.

— В позу, — резко приказал человек в широкополой шляпе.

Немедленно, девушки выровнялись в караване, встали на колени, откинувшись на пятки, широко раскинув колени, положив руки на бедра, держа спины прямо и подняв головы. Видя это, другие девушки на цепи позади них, поспешно начали пытаться улучшить свои позы. Рыжеволосая, не могла видеть происходившего сзади, но от звука команды, и движения цепи, передающееся ей через заднее кольцо ошейника, со страхом ощущая, что там что-то происходит, также постаралась выпрямиться.

— Эти две рабыни, вторая и третья, — сказал я, указывая на Джинджер и Эвелин, — кажутся довольно обеспокоенными, обнаружив, что Ты — их хозяин.

— Да, кажется так, — согласился парень в широкополой шляпе.

— С чего это они воспринимают Тебя с таким ужасом, — полюбопытствовал я, — с гораздо большим, чем кажется необходимыми со стороны рабыни относительно ее владельца?

Для рабыни естественно, конечно, воспринимать своего Господина с определенным трепетом. Она — в конце концов, домашнее животное, которое принадлежит ему, и над кем у него есть полная власть. Разумная рабыня никогда не будет преднамеренно вызывать недовольство у своего хозяина. Во-первых, это будет ей стоить слишком дорого, чтобы поступить так опрометчиво. Во-вторых, по причинам, которые иногда неясны даже для мужчин, имеющим отношение к тому, что она женщина, и как женщина, она редко желает сделать подобное.

— Я не думаю, что — лично я, это то, что у них вызвало такой ужас, — усмехнулся он.

— И в чем тогда источник их трепета перед тобой? — уже не на шутку заинтересовался я.

— Кто знает, что происходит в головах симпатичных маленьких рабынь, — попытался уйти от ответа мой собеседник.

— Ты, кажется, пытаешься отмолчаться — сказал я, внимательно к нему присматриваясь.

— Возможно, — признал он.

— Твой караван, меня поражает, отличная подборка закованных красоток. Но все же, мне кажется, что различие между первыми тремя девушками и последними семью просто бросаются в глаза, впрочем, я могу сказать, то же самое и про первую и двух последующих.

— Да, — не стал он спорить, — это верно. Присмотрись к последним семи. Обратил внимание на их особенности? Ты видишь, что они довольно сильны?

— Ну и что? — переспросил я, все еще не понимая.

— Вьючные животные, — бесстрастно пояснил он. — Они — вьючные животные.

— Да, я думаю, что они смогут быть таковыми, — согласился я, присмотревшись к рабыням повнимательнее. Его маршрут теперь казался открытой книгой. Не больше двух кайил вспомнил я, может быть введено любым белым.

— А первая девушка, она также будет вьючным животным?

— И она тоже, по крайней мере, на первом этапе, будет, как и все они нести поклажу, но в дальнейшем, у меня есть на нее некоторые другие виды.

— Это я уже понял.

— Она принесет мне пять шкур желтого кайилиаука.

— Тогда Ты получишь с нее роскошную прибыль.

— Да, — согласился он, усмехнувшись. Одежда из шкуры желтого кайилиаука, даже среднего качества, может стоить целых пять серебряных тарсков.

Я смотрел на рыжеволосую девочку в караване, прежнюю Миллисент Обри-Уэллс. Она даже не знала, что была предметом нашей беседы.

— А что на счет двух других? — показал на Джинджер и Эвелин.

— С их помощью я смогу общаться с рыжеволосой, — объяснил он. — Должен же кто-то дать ей понять, и желательно быстро, характер ее положения, а также эффективность, хорошее знание и всю полноту тех услуг, которые будут от нее требоваться. Также, они смогут преподавать ей гореанский, что будет держать их всех занятыми, и помогут мне выдрессировать ее до должного уровня.

— Теперь, я понял.

Он переложил поудобнее остаток караванной цепи с ошейниками на своем плече. Очевидно, он пришел в павильон продаж, еще не зная точно, скольких девушек он купит. Довольно трудно спрогнозировать такие вещи точно, особенно покупая оптом. Многое зависит от представленного ассортимента невольниц и от цены живого товара, в данном конкретном случае.

— Переходы могут быть длинными, — сказал он.

— Переходы? — переспросил я.

— Да.

— Я смотрю, что все эти рабыни — варварки, даже вторая и третья девушки. А почему Ты не приобрел нескольких гореанок для своего вьючного каравана?

— В качестве вьючных животных, более уместно использовать бестолковых варварок, чем гореанских девушек.

— Конечно, — поддержал его я.

— Но есть, — конечно, и другая причина, — усмехнулся он.

— Какая же? — мне стало любопытно.

— Эти варварски пройдут вперед в караване, будучи столь же неосведомленными и невинными как кайилы, — высказал он свое видение вопроса.

— Это почему же? — не понял я.

— Да потому, что, — он усмехался вновь, — гореанки могут умереть от страха.

Джинджер и Эвелин застонали.

— Эти рабыни, — указал я на двух бывших девушек таверны, — не кажутся мне полностью неосведомленными.

— Даже эти рабыни, — сказал он, — что кажутся настолько пронизанными ужасом, уверяю тебя, пока даже не начинают понимать, что может с ними случиться на этом пути.

Две девочки уже тряслись в панике. Однако их желание, конечно, было ничем. Они, как животные, вместо которых их будут использовать, должны идти, туда, куда приказал их хозяин.

— Я понимаю это так, что Ты со своими вьючными рабынями, намереваешься отправиться в Прерии.

— Да.

— Завтра утром?

— Да.

— Значит Ты — торговец?

— Да.

— Я искал вдоль границы одного такого по имени Грант.

— Мне это известно.

— И как оказалось, никто ничего не знал о его местонахождении.

— О?

— Мне это показалось несколько необычным.

— И что же тебя так удивило?

— Этот парень, Грант, очень известный здесь торговец. Не кажется ли Тебе странным, что ни у кого не было бы ясного представления относительно его местонахождения?

— Да, это действительно может показаться немного странным.

— Вот я так подумал, — заметил я, — у этого парня, Гранта, похоже, немало друзей, очень хорошо к нему относящихся, и эти друзья желают защитить его.

— Если это так, — заметил он, — то тогда этот Грант, по крайней мере, в некоторых отношениях, просто везунчик.

— Ты его знаешь.

— Да.

— Ты знаешь, где его можно найти?

— Да, знаю.

— И Ты сможешь проводить меня к нему?

— Я и есть Грант, — рассмеялся мой новый товарищ.

— Почему-то я так и подумал, — рассмеялся я в ответ.

9. Мы пересекаем Иханке

— Это здесь, — сказал Грант, сидя верхом и повернувшись лицом ко мне. — Видишь те шесты?

— Да, — ответил я, вглядываясь вдаль. Мы уже отъехали приблизительно на два пасанга на восток от Кайилиаука.

— Вон один, — показывал Грант, — там следующий, и дальше еще.

— Я вижу, — сказал я, прищуривая глаза.

Трава доходила да колен кайил. Это приблизительно по бедра рабыням, что шли следом за нашими кайилами, в коротких рабских туниках, сделанных из лоскута коричневой ткани с глубоким разрезом на груди, с соединенными цепями ошейниками, держа поклажу с товарами на своих головах.

Шест перед нами был высотой приблизительно семь или восемь футов. Видимо высота подбиралась из того расчета, чтобы шесты были видны из — под снега, во время зимних лун, таких как Ваийетуви и Ваникоканви. Шест представлял собой обесшкуренный побег дерева Ка-ла-на, на его верхушке висели два длинных, узких, желтых, пера с черными концами, взятыми с хвостового оперения птицы херлит. Это большая, ширококрылая, плотоядная птица, иногда на гореанском называемая Солнечным бойцом, или, в более буквальном, хотя в более неуклюжем английском переводе, «Нападающая из-за солнца», по-видимому, из-за ее повадки нападать, пикируя на добычу, как и тарн, со стороны солнца. Подобные же шесты я мог видеть на расстоянии приблизительно в двести ярдов, в обе стороны, налево и направо.

Согласно Гранту такие шесты обрисовывают границу, хотя обычно их не ставят так близко друг к другу. Таким образом граница размечается вблизи от городов с белым населением.

Грант приподнялся в стременах, чтобы посмотреть, в восточном направлении, на холмистую местность, поросшую высокими травами. Ландшафт за шестами, казалось, не очень отличается оттого, через который проходил наш небольшой караван. Холмы, трава, купол синего неба с белыми облаками, казались почти такими же по обе стороны шестов. Эти вехи казались причудой, географически неуместной. Воткнутые в землю, с треплющимися на ветру перьями, они, казалось, не могли иметь особого значения. Ветер был свежим, и я дрожал сидя на кайиле.

Для тех, кому интересно, мы пересекали линию шестов в начале весны, в начале месяца Магаксикагливи, что можно перевести как Луна Возвращения Гантов. Предыдущий месяц был — Луна Воспаленных Глаз, или Иставикайазанви. Из-за его неустойчивой погоды, возможных заморозков и штормов со шквалистыми ветрами, Грант пересидел этот месяц дома. Следующий месяц — Возопиви, Луна Посевов, которую так назвали, в контексте, который я считаю чрезвычайно интересным. Это ясно дает понять, что люди в этой местности, когда-то относились к сельскохозяйственным народам. Думаю, это было до приручения кайилы, которое вызвало местное культурное преобразование первой величины. Каждый часто думает об охотничьей экономике, как представляющей более низкий уровень культурного развития, чем сельскохозяйственная экономика. Возможно потому что, сельское хозяйство обеспечивает более устойчивую культурную обстановку и может, поддерживать более многочисленное население на меньшем количестве территории. Один человек, с точки зрения сельского хозяйства может прокормиться меньше, чем с акра земли. Тот же самый человек, живя охотой, потребует территорию в несколько квадратных миль.

Здесь, однако, мы имеем ситуацию, когда народы сознательно предпочли широкое расположение и кочевую охотничью экономику перед сельскохозяйственной. Подвижность, предоставленная кайилами и изобилием кайилиауков, несомненно, сделала этот выбор возможным, выбор свободно перемещающегося охотника, гордого и свободного война, перед фермером, отрицающим широкие горизонты, перед тем, кто должен жить в зависимости от даров своей земли и быть привязанным к ней.

Грант сидел верхом на своей кайиле, высоком кауром животном, вглядываясь на восток, на ту стороны от вешек. Позади него был приторочен вьюк, загруженный товарами. Повод, шедший от кольца, вставленного в ноздри кайилы, был накинут на луку седла. Я, также, сидел верхом на кайиле, но мой зверь был вороным, с шелковистым мехом, высокой шеей и длинными клыками. К седлу за моей спиной, также, был закреплен стандартный кайиловый вьюк. Наши вьючные животные, как четвероногих, так и двуногих разновидностей несли на себе различные товары. Мои товары были все размещены на моей грузовой кайиле. В свою очередь поклажа Гранта, конечно, была распределена между его одиннадцатью животным, одной кайилой и десятью двуногими вьючными животными. Среди моих товаров, присутствовали одеяла, окрашенные ткани, ленты, зеркала, бисер, чайники и кастрюли, а также весьма популярные в Прериях, карамели, сахар и химические красители. У Гранта подобные статьи так же имелись, но насколько я знал, он еще вез такие товары, как длинные гвозди, заклепки, топоры, металлические наконечники для стрел и копий, лезвия ножей и разделочные ножи. Лезвия ножей и длинные гвозди иногда используются для улучшения палиц. Лезвия, конечно, могут быть использованы и более привычным способом, то есть быть вставленными на резные рукоятки, из дерева и кости. Заклепки полезны при закреплении наконечников к древкам копий. Металлический наконечник для стрелы — это конечно выгодно. Они готовы к употреблению и легко устанавливаются на стрелы. Они вряд ли сломаются, как например каменные наконечники. Так же они делают ненужными опасные поездки в богатые кремнем области. Разделочные ножи обычно имеют изогнутое узкое лезвие. У них нет прочности необходимой для боя. Но они удобны для быстрой разделки охотничьих трофеев.

Я видел, что Грант выпрямился в своем седле и взял поводья в руки.

Он, внезапно ударил пятками по бокам кайилы, посылая животное вперед. Оно дернулось, и затем, мягкими, прыгающими длинными шагами, пересекло линию шестов.

Грант проехал приблизительно на двадцать ярдов вперед, и затем придержал свою кайилу, поводьями повернув ее голову назад, в нашу сторону. Он освободил длинный, смотанный кольцами кнут, до того висевший на ремне, справа на луке его седла, и поехал назад, вдоль правой стороны каравана босых, скудно одетых, прикованных цепью за шеи красоток.

— Хэй! Хэй! — прокричал он. Он дважды щелкнул кнутом в воздухе. За тем объехал караван сзади, и проехал мимо него снова, на этот раз вдоль его левой стороны. Он был правшой.

— Мы — женщины, и лишь беспомощные рабыни! — заплакала Джинджер. — Пожалуйста, Господин, не заставляйте нас пересекать линию шестов!

— Передумайте, Господин, мы умоляем Вас! — присоединилась к ней Эвелин.

— Хэй! Хэй! — закричал Грант снова.

— Пожалуйста, нет, Господин! — Джинджер уже ревела в полный голос.

— Пожалуйста, нет, нет, Господин! — не отставала Эвелин.

Теперь уже кнут щелкнул не в воздухе. Несколько девушек вскрикнули от болью. За тем удар кнута упал на Джинджер и Эвелин. Они закричали, переполненные болью.

— Хэй! Хэй! — повторил Грант.

— Да, Господин! — плача проговорила Джинджер.

— Да, Господин! — эхом повторила Эвелин.

— Хэй! Хэй! — понукал своих вьючных животных Грант.

Караван, подгоняемый щелчками кнута, во главе с испуганной рыжеволосой девушкой, прежней Миллисент Обри-Уэллс, из Пенсильвании, двинулся вперед. Джинджер и Эвелин с красными от плача глазами, и сломленные ужасом, спотыкаясь, пошли следом за рыжеволосой, сдернутые с места натянувшейся цепью. Другие девушки, страдающие от боли и чувствующие дергание цепи на их ошейниках, с плачем, последовали за ними. Каждая из рабынь была на соответствующем месте, точно том, которое им назначил владелец, и места эти были четко обозначены ошейниками и цепями. Подозреваю что, только у Джинджер и Эвелин, были некоторые познания относительно природы места, в которое они забирались, но и они, в конечном счете, были всего лишь варварками. Даже они, пока еще, не были в состоянии понять, по крайней мере, не в полном значении, куда их повели, что с ними будет. Я думал что, что девушки, даже Джинджер и Эвелин, были совершенно невежественны в данном вопросе. Это облегчило их переход через линию шестов. Я наблюдал за девушками, несущими поклажу на головах, со скованными цепью шеями, пробирающимися сквозь высокую траву. Они как раз пересекали линию шестов. Я задавался вопросом, могут ли они хотя бы начать осознавать ужас, в который они входили. Да, думал я про себя, уж лучше такой путь, позволить им, в течение какого-то времени, оставаться в неведении. Они уже достаточно скоро изучат, что это значит, в таком месте, в месте кайилиауков и высоких трав, быть белой женщиной.

Грант верхом на кайиле, занял свое место во главе каравана, держа вьючную кайилу позади себя.

Я смотрел на рыжеволосую девушку, в голове каравана, придерживающую своими маленькими руками ношу возложенную на ее голову. Грант, насколько я знал, имел некоторые особые виды на нее. Но все же, сейчас, она, как все остальные, служила простым вьючным животным, одним из животных его каравана, перенося его товары.

Никакой белый не должен был привести больше, чем двух кайил через линию шестов. Никакая группа белых не должна была перевести больше, чем десять кайил через эту на вид спокойную границу.

Рыжеволосая девушка хорошо выглядела в караване, перемещающемся в траве, с цепью на шее, и в короткой рабской тунике. Впрочем, это же касалось и всех других. Рабыни красивы, даже те, кто служит простыми вьючными животными. Грант, вспомнилось мне, при убеждении своего каравана, не ударил кнутом ведущую девушку, свое прекрасное рыжеволосое животное, поскольку у него было несколько других. По каким-то ему одному ведомым причинам, он решил сберечь для не этот удар. Может быть, потому, что готовил ей задачу поважнее, чем просто переноска вьюка и место в караване. У него было припасено для нее что-то еще. Он был, очевидно, готов не торопить события, и воспитывать ее легко и мягко, по крайней мере, какое-то время.

Возможно, потому, что она, как кажется, уже поняла, что теперь ее задача, состоит в том, чтобы нравиться мужчинам, и что она стала рабыней. Она должна будет понять позже, что это такое быть рабыней, полностью. У нее будет предостаточно времени, чтобы почувствовать и ботинок и кнут.

— Это здесь, — указал Грант.

Я снова посмотрел вперед, все та же на вид спокойная местность, что была и вешек.

Я проверил свое оружие, а затем тронул свою кайилу вперед. Через несколько мгновений я и моя вьючная кайила, пересекли линию шестов.

— Это здесь, — повторил Грант.

Я натянул поводья кайилы, и посмотрел назад. Теперь и я, был по другую этой границу, отмеченную шестами с перьями. Я видел, что перья дернулись на ветру. Я, тоже, пересек Иханки. Я, тоже, был на территории Прерий.

Я понукнул свою кайилу вслед Гранту и его каравану вьючных животных. Я не хотел отставать.

10. Я вижу пыль позади нас

— А Ты знаешь, что мы не одни? — спросил я Гранта. — Похоже, что нас преследуют.

— Да, — ответил он односложно.

Был полдень нашего второго дня в Прериях.

— Я надеюсь, их намерения мирные, — высказал я свои надежды.

— А вот это маловероятно, — сказал он и улыбнулся.

— Мы, что еще не пришли в земли Пыльноногих? — забеспокоился я. Это было одно из племен приграничья в целом, благоприятно относящееся к белым.

Наиболее бойкий торговый обмен шел именно с Пыльноногими. Действительно, именно через земли Пыльноногих большинство товаров внутренних Прерий могло достигнуть цивилизации. Пыльноногие, в основном, действовали как агенты и посредники. Большинство племен краснокожих никогда не имели дел с белыми лицом к лицу. Это было связано с ненавистью и подозрительностью, основанному на их традициях, называемых Памятью. А кроме того довольно трудно управлять их молодежью. Хотя малочисленные торговые группы и приветствовались в стране Пыльноногих, такие группы редко проникали во внутренние территории. Слишком многие из них пропадали там и не возвращались. Грант был необычен тем, что торговал далеко на востоке, на землях таких племен, как Пересмешники и Желтые Ножи.

Также, он бывал, по крайней мере, однажды, на землях Слинов и Кайила. На некоторые из этих территорий, едва ли проникали белые с дней первых исследователей Прерий, таких как Босвелл, Диас, Бенто, Хастингс и Хогарт.

— Пришли, — ответил Грант.

— Тогда почему Ты решил, что их намерения могут быть враждебными?

— Это не Пыльноногие.

Мы развернули наших кайил, и караван остановился. Девушки, с благодарностью опустили на землю свою ношу. Мы наблюдали пыль на расстоянии в несколько пасангов от нас.

— Тогда, это возможно Пересмешники или Желтые Ножи.

— Нет.

— Тогда я ничего не понимаю.

— Посмотри на пыль, — сказал Грант. — Ее фронт слишком узкий, и она не ведет себя так, как если бы была поднята ветром.

— Да, ветер, похоже, дует в другую сторону.

— Соответственно Ты можешь предположить, что пыль поднята лапами бегущих кайил.

— Да, — согласился я.

— Правильно. Что еще Ты можешь отметить?

— Я не понимаю, — сказал я. Я начинал беспокоиться. Это было начало дня. У меня не было сомнений, что замеченные наездники легко смогут настигнуть нас, еще до наступления сумерек.

— Это же настолько очевидно, — Грант пытался навести меня на мысль. — Ты наверняка заметил это, но не понял его значения.

— Что? — удивленно спросил я.

— Ты можешь обнаружить эту пыль.

— Да, конечно.

— Это не кажется Тебе странным?

— Я все равно не понимаю, — сказал я, разведя руками.

— Чтобы поднять такое облако пыли как это, да еще на такой местности, — продолжал свой урок Грант, — Ты должен ехать в большой группе, тогда пыль поднимется подобная облаку, а не взлетит и опадет в узкой линией, стремительно рассеянной ветром.

— О чем Ты сейчас говорил.

Грант усмехнулся и попытался объяснить доступней.

— Если бы мы сопровождались краснокожими, то, не думаю, что Ты, с твоим текущим уровнем навыков жизни в Прериях, узнал бы об этом.

— Тогда я вообще ничего не понимаю.

— Эта пыль, не поднимается от лап кайил Пыльноногих, или Желтых Ножей, или Пересмешников. Она вообще не поднята кайилами краснокожих. Они не поехали бы так открыто, так небрежно, так глупо. Они избегали бы, где только возможно, бестравные, сухие области, и они поедут с промежутками, небольшими группами и друг за другом. Это построение не только скрывает их численность, но и понижает и сужает облако пыли.

— Получается, за нами следуют белые, — наконец до меня дошло.

— Я думаю, что это будут именно они.

— Но они не могут быть белыми, — уперся я. — Посмотри на фронт пыли. Он должно быть поднят пятнадцатью или двадцатью кайилами.

— Верно, — улыбнулся Грант. — Они — дураки.

Я сглотнул. Был нарушен закон, наложенный на белых, входящих в земли дикарей.

— Кто это может быть? — спросил я Гранта.

— Я уже имел проблемы из-за них прежде, — ухмыльнулся Грант. — Честно говоря, я ждал их.

— Кто они?

— Им нужен Ты, — сказал он спокойно. — Я подозревал, что они последуют за тобой и сюда. А Ты — приманка.

— Я?! — моему возмущению не было предела.

— Ты пошел со мной добровольно, не так ли?

— Да, — ответил я, раздраженно.

— Соответственно, — усмехнулся Грант, — Тебе не в чем меня обвинять.

— Я не заинтересован в обвинении кого бы то ни было, в чем бы то ни было. Но я бы очень хотел знать, что здесь происходит.

— А еще их также интересуют вторая и третья девушки, — пояснил он.

Я взглянул на Джинджер и Эвелин, истощенно лежащих в траве, рядом с их вьюками.

— Это — Хобарты, — догадался я, — и мужчины из Бар-Ина.

— Да.

— Ты говорил, что они не станут для меня приятными врагами, — припомнил я.

— Это уж точно. Неприятные ребята, — подтвердил он.

— Мы не сможем опередить их с девушками. Надо готовиться к бою, — сказал я, и стремительно осмотрелся в поисках возвышенности или укрытия.

— Нет.

— Тогда что, мы должны сделать?

— Мы продолжаем двигаться, как и раньше. Своим поведением, мы не будем даже показывать вида, что знаем об их приближении.

— Опять я ничего не понимаю.

— Нам просто надо потянуть время.

Он подъехал к каравану вьючных девушек, и злобно крутанул своим кнутом. Несколько рабынь вскрикнули от страхе. Они уже почувствовали, что такое этот кнут, через тонкую коричневую ткань их рабских туник и на коже их ног.

— Хэй! Хэй! закричал Грант. — А ну, на ноги. Вы, глупые шлюшки. Вы, сладкие животные!!! Подъем! Подъем! Вьюки! Поднимайте вьюки! Вы, что, решили, что мы потратим этот день на развлечения? Нет, мои сочные животные, нет! Поднимайте вьюки!!

Девушки встали на ноги, изо всех сил пытаясь водрузить на себя поклажу. Кнут щелкнул снова, и девушка, что справилась позже остальных, вскрикнула от боли.

Тогда она, задыхаясь от боли, со слезами в глазах, быстро заняла свое место в караване, уравновесив свою ношу на голове.

— Ха! — гикнул Грант, и с жестом своего кнута, развернулся на кайиле.

— Ха! — И со звоном цепей и ошейников, а также испуганного рыдания, скованные за шеи красотки пошли дальше.

Я догнал кайилу Гранта, поехал с ним рядом.

— Я думаю, что мы должны или бежать, — заметил я, — оставляя девушек и товары, или остановится, и приготовиться дать отпор.

— Я не думаю, что мы сможем дать им отпор. Конечно, мы могли бы убить кайил и использовать их, в качестве форта и убежища, но даже в этом случае, у них подавляющее численное превосходство.

Я ничего не сказал. Я боялся, что его оценка ситуации была слишком обоснованной.

— Если бы мы были дикарями, — начал объяснять Грант, — мы могли бы убегать, в надежде, что строй преследователей растянется на пасанг, и тогда мы сможем развернуться на них и в соотношении два к одному, нападать по очереди и бить по частям, уничтожив их всех. Если бы это было не осуществимо, то мы могли бы разделиться, деля и наших преследователей, и встретиться позже в заранее оговоренном месте, чтобы возвратиться под покровом темноты, вернуть все что мы потеряли.

— Это интересно. Действительно, это кажется подходящим планом. Давай немедленно приведем его в действие.

— Нет, — отказался Грант.

— Почему нет?

— Это бессмысленно.

— Почему это бессмысленно?

— Это бессмысленно потому, что нет никакой опасности.

Я оглянулся назад на приближающуюся пыль.

— Мы не в опасности, Ты уверен? — спросил я в полном замешательстве.

— Уверен. Именно они, сейчас в опасности, и в серьезной опасности.

— Я думаю, — рассердился я, — что, это мы — дураки, и это мы в серьезной опасности.

— Нет, — спокойно ответил Грант. — Именно они — дураки.

11. Инструктаж рабынь. Кажется, что нас больше не преследуют

— Мне кажется, Ты чего-то опасаешься, — заметил Грант.

— Они должны были бы уже настигнуть нас к настоящему времени, — сказал я.

Я стоял на краю нашего небольшого лагеря, среди нескольких деревьев, выросших около небольшого ручья. Был конец дня.

— Выкинь это из головы.

Я повернулся к лагерю.

Джинджер и Эвелин были освобождены от ошейников каравана, чтобы собрать дрова, приготовить пищу, и заняться обустройством лагеря. Ошейники и цепи были перераспределены на других девушках, таким образом, чтобы свободные ошейники теперь были в начале и в конце каравана. Эти ошейники были застегнуты вокруг двух тонких деревьев, таким образом, ограничивая свободу передвижения девушек, кроме Джинджер и Эвелин, линией между этими двумя деревьями. Вчера вечером караван был четыре раза обернут вокруг небольшого, но крепкого дерева, и затем ошейник первой девушки был цепью пристегнут к ошейнику последней. Я предположил, что подобная процедура повторится и сегодня перед сном. Конечно, существует много способов, как быстро закрепить караван девушек в месте на ночевку. Самый распространенный способ состоит в том, чтобы связать их запястья за спинами и затем положить их на землю, на спину, голову одной к ногам другой. Каждая девушка, за ее ошейник ремнем привязывается к левой лодыжке девушки слева от нее, и к правой лодыжке девушки справа от нее.

— Я — первая девушка, — сказала Джинджер, ходя назад и вперед перед линией девушек, стоящих на коленях перед нею, и держа рабское стрекало в своей маленькой руке, добавила, — а Эвелин — вторая девушка.

Она указала на Эвелин. Она говорила по-английски, этот язык, понимался всеми новыми рабынями-варварками. Пять говорили по-английски по рождению, три из них были американками, включая рыжеволосую девушку, и две другие англичанками, две из оставшихся оказались шведками, а последняя девушка, с короткими темными волосами, была француженкой.

— Вы должны обращаться ко мне и к Эвелин — Госпожа, — объясняла она. — Вы хорошо запомните наши уроки, причем это касается как языка, так и служения.

Девочки смотрели на друг друга.

— Это — стрекало, — сказала Джинджер, поднимая гибкий прут рабского стрекала. А за тем неожиданно ударила одну из девушек, шведку, резким и жгучим ударом в область шеи.

— Это — стрекало, — повторила Джинджер.

— Да, Госпожа, — стремительно сказала рыжеволосая девушка.

Я был рад видеть, что она оказалась довольно сообразительной.

— Да, Госпожа, — в разнобой сказал другие девочки.

— Да, Госпожа! — громче всех, повторила шведка. В ее глазах стояли слезы.

— Мы с Эвелин, — тем временем продолжала Джинджер, — не собираемся делать всю работу по лагерю. На время, некоторые из Вас, будут освобождены, чтобы помочь нам в нашей работе.

Девушки, быстро, поглядели друг на дружку.

— Маленькие дурочки! — засмеялась Джинджер. — Вы — все маленькие дурочки! Выпрямиться на коленях, спины прямее, маленькие дуры!

Девушки подчинились без малейшего промедления.

— Даже не думайте о побеге, — сказала она. — Нет для Вас никакого спасения в этом мире.

Некоторые из девушек покраснели.

— Посмотрите на свою одежду, — приказала Джинджер. — Она весьма характерная. Это — то, что носят только рабыни.

Несколько девушек посмотрели вниз на скудный, мало что скрывающий лоскут ткани, в который они имели несчастье быть облаченными.

— А еще, Вы — варварки, — продолжала свою лекцию Джинджер. — Даже когда Вы изучите язык ваших хозяев, ваш акцент продолжит выдавать вас. Но даже если, Вы научитесь говорить безупречно, то такие вещи, как пломбы в зубах и следы прививок на руках продолжат отмечать вас как варварок. А также, тот факт, что Вы не имеете Домашнего Камня, не принадлежите ни к какой касте, и не осведомлены о тысячах вещей и понятий, известных любому гореанину. Нет, даже не думайте, что Вы сможете легко скрыть свое варварское происхождение.

Некоторые из девушек смотрели на нее сердито.

— А теперь, приподнимите свои туники. Посмотрите на свои левые бедра! — приказала Джинджер.

Все девочки, без возражений так и сделали.

— Вы помечены, — добила Джинджер. — Вы все заклеймены.

Девочки пригладили свои туники, некоторые из них со слезами в глазах.

— Так что, выкиньте все надежды на побег из Ваших голов. Это — бесполезно, это — глупая мечта, неуместная для гореанской рабыни.

Здесь нет никого, кто бы захотел спасти Вас. Здесь нет места, чтобы спрятаться. Здесь некуда бежать. Даже если вам вдруг и удастся убежать, Вы будете схвачены первым же встречным мужчиной, который вас увидит, и который вернет вас вашему владельцу, для наказания, или оставит себе в качестве уже его собственной рабыни. Ты! А ну, на живот! — вдруг приказала Джинджер шведке, указав на нее стрекалом.

Шведская девушка, уже достаточно напуганная, поскольку уже испытала на себе, что такое рабское стрекало, извернулась в цепи каравана и легла на живот. Девочки слева и справа стоявшие на коленях теперь согнулись под туго натянутыми цепями ошейников, испуганно глядя на нее.

Джинджер подошла к лежащей на земле девушке и подняла подол ее туники.

— Видите эти сухожилия, — спросила она, — позади каждого колена?

— Да, Госпожа, — отозвались сразу несколько девушек.

Она приложила зеленое стрекало, к указанным сухожилиям, и шведская девушка задрожала почувствовав своей кожей прохладу инструмента наказаний.

— Существует обычное наказание для рабыни за побег, — продолжила урок Джинджер, — эти сухожилия перерезают. Женщина, никогда больше не сможет снова стоять и ходить, и если ей разрешают жить, должна передвигаться, ползком подтягиваясь на руках. Иногда такие девушки подбираются кем-нибудь и используются в качестве нищих, на углах улиц.

Несколько девочек вскрикнули со страхом.

Джинджер встала и отступила от шведки, которая испуганно, поправила свою тунику, и вместе с девушками слева и справа, восстановила свое прежнее коленопреклоненное положение.

— Вы — варварки, — снова повторила Джинджер. — Вас привезли на Гор, чтобы сделать рабынями, и именно это Вы и есть, и это — все, что Вы есть. Не забывайте этого!

— Да, Госпожа, — отозвались несколько девушек.

— В большинстве городов и поселений на Горе, Вас даже сочтут симпатичными с шеями, помещенными в запертый стальной ошейник.

— Как животные! — воскликнула одна из девушек.

— А Вы, и есть животные, — Джинджер не щадила чувств рабынь, — и чем скорее Вы это поймете, тем лучше это будет для Вас. Вы — красивые, находящиеся в собственности, животные.

Девушки дрожали.

— И тот, кому Вы принадлежите, является Вашим Господином.

— Он будет нашим абсолютным Господином? — спросила рыжеволосая девушка, посмотрев на меня.

— Да, это будет Ваш абсолютный и полный Господин.

Я не подал вида, что я понял вопрос рыжеволосой девушки.

— Но как можем мы быть рабынями? — спросила какая-то из девушек.

— Это тупой и глупый вопрос, — жестко ответила Джинджер. — Вы — рабыни. Все очень просто. Вас ввели в заблуждение мифы и риторики вашего прежнего мира. В действительности, даже на нем мировое Рабство существует. А здесь Рабство, как Вы скоро узнаете, является очень реальным учреждением, и Вы все глубоко в него вовлечены. Вы полностью и по закону, собственность Вашего хозяина.

Девушка, задавшая глупый вопрос в ужасе съежилась и поникла.

— Мои сегодняшние уроки для Вас в основном довольно-таки просты. Я думаю, что они могут быть поняты даже вашими рабскими умами. Во-первых: Вы — рабыни, и это — все, что Вы есть, ничего больше, только рабыни. Во-вторых: даже не думайте о побеге. Нет никакого спасения для Вас. Вы — Рабыни, которыми Вы, мой дорогие, стали, и которыми Вы теперь останетесь навсегда.

Многие девушки, спрятали лица в руках, и плакали.

Мне показалось, что Джинджер, говорила слишком прямо и бесцеремонно с новыми варварками рабынями, но тем не менее, я чувствовал, что в целом, было уместно сделать именно так, и Джинджер по-своему права. Чем быстрее иллюзии новой рабыни будут рассеяны, тем лучше, причем для всех кого это касается, и, прежде всего для нее самой.

— А ну-ка, мои симпатичные рабыни, — выкрикнула Джинджер, — встать на коленях прямо. Спины прямее, головы выше. Обопритесь ягодицами на пятки! Разведите свои симпатичные колени настолько широко, насколько сможете. Вот так, это, то, что мужчины захотят увидеть в первую очередь. Держите руки на бедрах, ладони вниз, прижать. Хорошо. Хорошо, Превосходно!

Караван девушек, теперь стоял на коленях, как рабыни удовольствия.

— Госпожа, — обратилась одна из девушек.

— Чего тебе, симпатичная рабыня.

— Вы говорите о мужчинах.

— Да, — сказала Джинджер. — Вы — рабыни. Вы теперь, в прямом смысле этого слова принадлежите мужчинам.

Девушки испуганно смотрели на нее.

— Несомненно, Вам вбили в головы много идиотизма и о вас непосредственно и о мужчинах на вашей прежней планете. Но, несомненно и то, что в ваших сердцах, поздним вечером или ранним утром, лежа в кровати, когда Вы были одиноки, несмотря на ваши образование и ограничения, не смотря на то чему вас обучили, Вы признавали ошибочность этих утверждений.

Я видел, что некоторые девушки выглядели очень напуганными. Я видел, что они слишком хорошо поняли то, что говорила сейчас Джинджер.

— В такое время Вы могли понять или почувствовать, — продолжала Джинджер, — всю незначительность Вашей слабости, Вашей красоты и Ваших потребностей. Вы поняли бы, что в действительности женщины ничто, без мужчин. Вы поняли бы великие темы природы, господства и подчинения, и вашего собственного очевидного и естественного места в этой органичной схеме. В такие моменты, возможно, если бы Вы посмели, то жаждали бы почувствовать руки Господина на ваших телах. Великолепного, безжалостного мужчины, который мог заполнить пустоту вокруг Вас. Кто бросил бы Вас к своим ногам и владел бы Вами. Кто ответил бы на Ваши самые глубинные потребности. Кто смог бы командовать Вами, управлять Вами, абсолютно. Кто насиловал бы Вас просто для своего удовольствия, и по своему малейшему капризу. Кто принудил бы Вас к этому, к Вашей же собственной радости, и во всей полноте любви и служения, чтобы даровать которые, Вы и родились.

Страх и слезы стояли в глазах девушек.

— В этом мире, нет недостатка таких мужчин, и Вы, мои дорогие, являетесь их рабынями.

— Разве нам не разрешат сопротивляться? — спросила еще одна девушка.

— Никакое сопротивление не разрешено, только если это не будет желанием хозяина. Это — интересный момент и тонкая хитрость рабыни. Вы должны научиться чувствовать, когда ваш Господин желает сопротивления, но только делает он это для того, чтобы он мог сокрушить его беспощадно, и когда он этого не желает.

Несколько девушек глотали слезы и всхлипывали.

— Как рабыням, Вам придется запомнить главное правило, от которого может зависеть сама Ваша жизнь: Рабыня абсолютно покорна, полностью послушна, и всецело привлекательна.

— Значит, мы должны быть чем-то, и делать что-то, что нам приказывают, и полностью, — со вздохом пролепетала одна из девушек каравана.

— Точно, — подтвердила Джинджер, — и с предельными талантом, умением и совершенством, каких Вы только сможете достичь.

— Госпожа, — обратилась к учительнице рыжеволосая девушка.

— Да, рыжеволосая Рабыня, — откликнулась Джинджер.

— А Рабыня также, также и в сексуальном владении ее Господина?

— Абсолютно, полностью и любым способом и с любой стороны.

Несколько девушек задохнулись, и дернулись назад в их цепях.

— Вы все будете учиться, и этому тоже, — объявила Джинджер.

— Да, Госпожа. Спасибо, Госпожа, — отозвалась рыжеволосая, при этом она бросила взгляд в мою сторону, и затем, быстро и застенчиво склонила голову. В коричневой рабской тунике, с цепью на шее, она выглядела почти застенчивой.

— Покорми их, — приказала Джинджер, обращаясь к Эвелин.

Та швырнула каждой из девушек по кусочку мяса, бросая его в траву перед ними. Она сняла эти куски с тонкой покрытой зеленой корой ветки, на которой они только что жарились над костром.

— Руками не пользоваться, — предупредила Джинджер, хлопнув стрекалом по своей левой ладони.

— Да, Госпожа, — отозвались девушки.

Я рассматривал их, стоящих на коленях, наклонившихся вперед опершись ладонями в землю, опустивших головы, жующих мясо.

— Симпатичная партия, — заметил Грант, подойдя ко мне сзади.

— Да, — согласился я.

Рыжеволосая, жуя мясо, посмотрела на меня, и тут же, смутившись, снова опустила голову.

— Видишь ту девку? — Спросил меня Грант. — Ту с рыжими волосами?

— Да.

— Она еще девственница.

— О-о-о?

— Да, я проверил ее тело этим утром.

— Понятно.

Я помнил также, что в павильоне продаж, она сама объявила о своей девственности. Это было сделано в муках и страданиях во время торгов, когда она умоляла, не выставлять ее голой перед покупателями. Ее просьбы, конечно, никому не были интересны.

— Жаль, что она — девственница, — сказал я, со вздохом.

— Почему? — удивился Грант.

— Ну, она довольно симпатична.

— Не понял.

— Девственность, несомненно, повышает ее цену, — объяснил я.

— Только не в Прериях.

— Почему.

— Краснокожие, серьезно относятся к девственности только у их собственных женщинах.

— Понятно.

— Если бы Ты собирался купить самку тарска, ее девственность имела бы значение для Тебя?

— Нет, конечно, нет.

— Если она Тебе приглянулась, то можешь ей пользоваться, как и любой другой из остальных, если конечно есть желание.

— Спасибо.

— Ну а для чего тогда нужны рабыни? — спросил меня Грант, засмеявшись.

— Верно, — ответил я, и засмеялся в ответ.

— Вот только просьба, если Ты выберешь ее, то в первый раз, сделай это понежней.

— Отлично, я понял.

— У нее еще будет достаточно времени, чтобы изучить то, чем должна быть истинная рабыня.

— Я знаю.

Грант отвернулся.

— Грант, — окликнул я. Он обернулся. Он все еще носил широкополую шляпу. И я никогда не видел его без нее.

— Ну чего еще, — проворчал он.

— Хобарты и их люди, что преследовали нас, что с ними? — задал я вопрос, который не давал мне покоя.

— Если бы они все еще следовали за нами, они бы уже были здесь. Верно?

— Да, — не мог не согласиться с подобным расчетом я.

— Значит, они больше нас не преследуют.

— Я пока не готов верить этому.

— Выкинь эту проблему из головы.

— Что с ними случилось?

— Уже пора спать, — попытался уйти от ответа Грант.

— Что с ними случилось? — повторил я свой вопрос.

— Давай разберемся с этим вопросом завтра утром, — Грант не желал поддерживать разговор на данную тему. — А пока, давай спать.

— Ладно, — я решил оставить все как есть.

12. Я узнаю, почему нас больше не преследуют. К нам присоединяются еще двое

Мы увидели, как небольшой серый слин, приблизительно семи или восьми футов длиной, поднял свою голову. Мы направлялись на своих кайилах вниз по склону, в небольшой распадок между двумя невысокими холмами. От увиденной нами картины, мой живот скрутило. Но запах, мы почувствовали еще раньше. Слин позволил нам приблизиться довольно близко. Он никак не хотел покидать это место. Вокруг его коричневой морды, вились насекомые. Нижняя челюсть была влажной.

— Хэй! — крикнул Грант, хлопая себя по бедру.

Животное сделало еще один укус, подпрыгнуло на всех его шести ногах, и почти змеиным движением скрылось в траве.

— Чистая работа, — сказал Грант, — это сделали Пыльноногие.

Это племя, насколько я знал, считалось белыми, как самое цивилизованное из всех племен Прерий. А вот для некоторых других племен, они были лишь немного лучше, чем белые.

— Это — чистая работа? — переспросил я с немалым удивлением.

— Ну, относительно, — поправился Грант.

Я сидел верхом на кайиле, и рассматривая открывшуюся сцену. Я насчитал двадцать одно тело.

Все были раздеты. Кайил поблизости не было. Насекомые роились в воздухе над трупами. Их жужжание доносилось до нас. Два джарда, трясясь, боролись во вспоротом животе одной из жертв. Несколько желтых пересмешников скакали вокруг, а некоторые взгромоздились на неподвижные конечности. Седла и одежда, разорванные в клочья, были разбросаны по округе.

Я медленно тронул кайилу в направлении тел, и проехал между ними. Кайила ступала изящно, но при этом тревожно шипя и скуля. Я не думаю, что ей нравилось в этом месте.

— Я не вижу кайил, — указал я Гранту на очевидный факт, — нет ни оружия, ни чего-либо ценного.

— Все было взято с собой, — сказал торговец.

Я смотрел вниз на порезанные тела. Стрелы, были вырезаны из тел, чтобы можно было использовать их снова.

— Подобные дела здесь всегда делаются подобным способом? — спросил я Гранта.

— Не плохо сделано, — повторился Грант. — Это — работа Пыльноногих.

— Похоже, они — дружелюбные ребята, — заметил я, — славные и приятные.

— Да, это точно — усмехнулся Грант.

Верхние части черепов у нескольких тел были обнажены, скальпы, были срезаны. Такие вещи могут быть прикреплены к поясам или шестам и использоваться в танцах. Их могут вывесить, в качестве украшений на жердях вигвама, или украсить ими военные рубашки и щиты.

— Я не понимаю этой традиции, — сказал я, указывая на трупы со снятыми скальпами.

— Такие дела обычны почти для всех племен, — спокойно пояснил Грант. — Древняя традиция, и она совершенно неоспорима. Ее происхождение, потеряно в глубине веков.

— А как по твоему мнению, зачем они это делают?

— Есть разные теории. По одной из них, это служит предупреждением возможным врагам, и подтверждением ужасности победителей. По другой — эта практика связана с верованиями о мире магии, что это — способ избежать мести убитых тобой людей.

— По-моему оставление трупов, как это сделано здесь, могло бы послужить не худшим предупреждением.

— Верно, — согласился Грант, — но, также, это вызывает не столько страх, сколько желание мести, по крайней мере, непосредственно среди дикарей.

— А твоя вторая теория, Ты относишься к ней серьезно? — спросил я.

— Не совсем. Если цель состояла в том, чтобы действительно запугать или нанести устраняющие месть телесные повреждения, то как мне кажется, трупы были бы ослеплены, или им отрезали бы руки и ноги. Но такие повреждения наносятся очень редко.

— Тогда, почему это делают, по твоему мнению?

— Лично я думаю, что это сделано от радости и жажды победы, что это вызывает сильные эмоции, что так они выражают свою месть и ненависть, а еще я полагаю, удовольствие и жизнь. А также, чтобы показать презрение к врагу и оскорбить его, таким способом демонстрируя собственное превосходство.

Я пристально смотрел на Гранта.

— Короче говоря, это сделано потому, что это приводит их в восторг и наполняет их властью и радостью.

— Понимаю, — сказал я.

— Не сомневаюсь, что Тебе не впервой сталкиваться с подобной резней и с такими методами? — улыбнулся он.

— Да, приходилось, — ответил я. Я был воином.

— Я так и думал.

Я повернул свою кайилу, чтобы встать лицом к Гранту.

— Тогда давай не будем считать себя намного выше этих смирных и доброжелательных людей, — предложил он.

— Хорошо, согласен.

Грант рассмеялся.

Я осмотрелся вокруг.

— Хорошо, что мы не привели сюда девушек, — заметил я.

— Именно по этой причине, я и оставил их в лагере!

Я кивнул. Они, всего лишь красивые, напуганные, полуголые рабыни, скованные цепью за шеи в Прериях, и не стоит им видеть это. Позволим им не побыть неосведомленными, по крайней мере пока, о том, что может стать судьбой порабощенной белой женщины в таком мире.

— Здесь недостаточно леса, чтобы сжечь эти тела, — заговорил я снова. — Боюсь, нам придется закопать их.

— Их нужно оставить так, как они есть, — не согласился Грант. — Это — обычная практика в Прериях.

Мы повернули наших кайил, и уже собирались покинуть это место, как вдруг услышали слабый голос.

— Помогите. Пожалуйста, помогите.

Мы с Грантом посмотрели друг на друга.

— Это там, — сказал мой спутник, повернув свою кайилу налево от нас.

Он проехал немного вперед, посмотрел вниз со своего высокого седла, ударил по бедру, и рассмеялся. Я направил свою кайилу в его сторону.

Ниже нас, наполовину скрытые в высокой траве, на спинах, лежали два парня, в которых я признал братьев, Макса и Кайла Хобартов. Они были раздеты, и их руки были стянуты за спинами, и они не могли встать. У каждого к щиколоткам были привязаны распорки, не позволявшие свести ноги.

— Это — подарок мне, от моих Пыльноногих друзей, — смеялся Грант, — заводилы тех, кто нас преследовал.

— Многозначительный подарок, — сказал я. — Теперь они твои.

— А еще и хорошая шутка, — добавил Грант и спросил меня: — Видишь?

— Да уж, трудно не заметить, — ответил я. На Максе и Кайле Хобартах были ножные распорки.

Краснокожие обычно применяют их для своих белых рабынь. На них надели однопозиционные ножные распорки. Лодыжки, ремешками, пропущенными сквозь отверстия, просверленные в концах жерди, плотно привязывают к разным концам этой самой жерди. У более сложных распорок есть несколько положений. В самом простом случае, отверстий в шесте сверлят несколько, и лодыжки девушки просто привязывают к той паре сверлений, что дает разведение ног, желательное в данный момент, для каждого конкретного случая и хозяина. В более современных устройствах, используются два или даже три шеста или доски, которые могут скользить относительно друг друга, и закрепляются нужном положение стопорами или завязками. В этом, последнем виде устройства лодыжки девушки, прикрепленные к концам распорки, не надо постоянно развязывать и привязывать, при желании изменить расстояние между ногами. Оно может быть изменено в соответствии с капризами, очень легко и удобно, посредством смещения шестов и закрепления их в желательном положении штифтами. Эти распорки могут использоваться для различных целей.

Иногда их используют для запястий, шест или доска обычно ставится за спиной девушки. Также, они могут использоваться совместно с другими устройствами. В вигвамах Воинских сообществ, например, как часть развлечений, сопровождающих их празднества, девушку вполне могут использовать с распоркой на ее руках, пропущенной за шеей, и привязанной за горло парой петель, которые заодно держат мешок, надетый ей на голову. Таким образом, она боится всех мужчин сообщества, поскольку она не знает, кто из них был, с ней самым жестоким. Также, она расценивает всех мужчин общества со смешанными чувствами беспомощной тревоги, поскольку она не знает, кем из них был то, кто заставил ее отдаваться наиболее исступленно, наиболее смиренно, как рабыню. Дикари думают это хорошо для духа товарищества в сообществе. Безусловно, в конечном счете, она обычно присуждается тому или иному члену сообщества. Это обычно, и будет тот, кто был самым жестоким с ней или тот, кто сделал ее рабство наиболее смиренным и наиболее восторженным. Рабыня узнает, кто из насиловавших стал ее хозяином, когда уже будучи его собственностью, в его вигваме, после выполнения работы, он прикажет лечь на его меха. Частенько, кстати, оказывается, что эти двое мужчин — были одним и тем же в одном лице, что тот, кто наиболее безжалостно и эффективно господствовал над нею, является также и тем, кому она уступила наиболее смиренно как рабыня.

— Пожалуйста, — сказал парень по имени Макс Хобарт.

— Пожалуйста, — повторил, его брат Кайл.

— А чего это Вы раздеты? — сквозь смех поинтересовался Грант.

— Они забрали нашу одежду.

— А зачем это Вы нацепили распорки на ноги? — продолжал издеваться мой друг.

— Это они на нас их надели.

— Как если бы Вы могли бы быть женщинами, — добавил Грант.

— Да, — сказал Макс Хобарт, корчась. Он попытался подняться. Он не смог, конечно, этого сделать.

— Таким образом, Пыльноногие Вас решили унизить, — сказал Грант, — считая, что Вы не более чем женщины.

— Пожалуйста, — простонал Макс Хобарт.

— Пожалуйста, — попросил Кайл. — Мы беспомощны!

Грант, управляя поводьями, развернул голову своей кайилы. Я последовал за ним. Кайилы в Приграничье, те, на которых ездят белые, вообще управляют с помощью уздечки, шпор и поводьев, если коротко, то уздечкой, а не ремнями, закрепленными за кольца, вставленные в ноздри животного, как это обычно делается в Тахари. Различные области на Горе свидетельствуют о следовании различным традициям. Уздечка, используемая дикарями, обычно отличается от применяемой белыми. Наиболее распространенная форма — ремень, или плетеный кожаный шнур, помещенный ниже языка и позади зубов, завязанный вокруг нижней челюсти, концы узла пропускаются вокруг шеи животного, формируя свободную петлю. Таким образом, одна длинная веревка, используется сразу и для уздечки и в качестве поводьев.

— Подождите! — закричали Макс и Кайл. — Подождите! Не бросайте нас!

— Мы умрем, если останемся здесь! — выкрикнул Макс в отчаянии. Нас связали краснокожие! Мы не можем освободиться!

Грант остановил свою кайилу.

— Оставление в прерии, для смерти от жажды, голода или хищников, это именно то, чего они заслуживают, — жестко сказал Грант.

Я пожал плечами. Мне казалось, что решение в этом вопросе следовало принимать ему.

— Пожалуйста! — выкрикнул Макс Хобарт, печально.

— Все же, стоит избавить их от подобного ужаса, — размышлял Грант. — Сделать так, займет совсем немного времени и не потребует много сил.

— Я не думаю, что Пыльноногие будут возражать, — поддержал я.

— Они оставили их для меня, — продолжал Грант.

— Это верно, — согласился я. — И что Ты собираешься сделать?

— Перерезать им горло.

— А, понятно.

Он возвращал свою кайилу туда, где в траве лежали двое связанных мужчин. Я последовал за ним. Он бросил мне поводья своего животного, и, вытаскивая нож из украшенных бусами ножен, соскользнул с седла на землю. Немедленно он присел около Макса Хобарта, и, оттянув голову парня за волосы левой рукой, правой поднес лезвие к его горлу.

— Нет! — прошептал Макс, хрипло. — Нет! Не убивайте меня! Пожалуйста, не убивайте!

— Пощадите нас! — взмолился Кайл.

Грант посмотрел на меня.

— Ну, так я конечно, ничего с них не получу, — подумав сказал Грант.

— Плохая сделка с точки зрения торговца, — поддержал я, наблюдая со стороны.

— Ты думаешь, что с них можно поиметь какую-то выгоду? — спросил мой товарищ.

— Возможно, для чего-нибудь и они сгодятся.

— Они кажутся крепкими, красивыми парнями. Вполне можно, у кого-нибудь, я смог бы сторговать за них что-нибудь.

— Мне это кажется вполне вероятным, — поддержал я.

Макс Хобарт задыхаясь, зарылся лицом в траве, как только нож был убран от его горла.

Грант, вытащил из седельной сумки два ошейника. Он соединил их, с помощью карабинов, длиной цепью, и застегнул на шеях Макса и Кайла.

— Рабские ошейники! — задыхался Макс Хобарт.

— Представь себе, — сказал Грант, и посмотрел на меня. — Их запястья уже и так неплохо связаны. Позже, в лагере, мы предоставим им подходящие наручники.

Я кивал, соглашаясь.

— Вы что, собираетесь сделать нас рабами? — спросил Макс Хобарт.

— Пока, можете считать себя простыми пленными, — ответил Грант. — А вот — когда Вас купят, вот тогда Вы действительно станете рабами.

— Только не ставьте нас в свой караван, — запросил Макс.

— Я поставлю Вас в конце каравана, — не стал радовать их Грант.

— Вы, что прикуете нас цепью позади рабынь? — ужаснулся пленник.

— Я надеюсь, Ты сознаешь, что Вы наименее желательные из элементов в моем караване. Вот, и будете прикованы цепью в положении «последних девушек».

Макс стонал, лежа в траве.

— Уверяю мои краснокожие друзья, и мужчины и женщины, сочтут это довольно забавным.

— Пожалуйста, — прошептал Макс.

— Но не бойтесь, — успокоил Грант, — вьюками, как Вы могли бы ожидать, я вас нагружать не собираюсь.

Макс, несчастно смотрел на своего тюремщика.

— Это — женщины, у меня являются вьючными животными, они и понесут поклажу.

Макс оцепенело кивнул.

— А Вы обнаружите, что есть некоторые преимущества при хождения в конце каравана, — усмехнулся Грант. — Вы можете тогда, например, любоваться на девушек, идущих перед Вами, и несущих свои вьюки. Вот только касаться Вы их не можете, даже притом, что они — рабыни. Вы все поняли?

— Мы понимаем, — отозвался Макс.

— Да, — сказал Кайл.

Грант осмотрелся и нашел куски каких-то рубашек, которые, валялись в траве. Он связал эти лоскуты и повязал их на бедрах Хобартов. Они с тревогой осмотрели свою новую одежду.

— Мы же не рабыни, — возмутился Макс.

— Краснокожие, довольно строго относятся к привилегии ношения бричклаута, — объяснил Грант, смотря на меня, хотя, несомненно, он говорил это, прежде всего для Хобартов.

— О? — удивился я.

— Да. Это не разрешено женщинам, даже их собственным женщинам, и уж конечно, запрещено рабам.

— Понятно, — ответил я.

Бричклаут Прерий, кстати, состоит из единственного узкого куска материи. Это может быть дубленая кожа, но нередко, и просто мягкая ткань. Она крепится поясом или шнуром. Обычно материя пропускается под пояс или шнур на спине, проходит между ног, и затем опять протягивается под поясом, но уже на животе. При прохладной погоде ее часто носят с узкими брюками и рубашкой. В более теплое время года, в лагере, это обычно — единственная одежда, которую носят мужчины.

— Для раба, или пленного, ношение бричклаута могут расценить, как надменность или попытку оскорбления, — объяснял Грант, — это фатальная оплошность или неосмотрительность, обычно заканчивающаяся пытками или, скажем, просто могут забить дубинами.

— Понятно, — сказал я.

Хобарты посмотрел друг на друга. Их одежда, как и одежда рабынь, практически ничего не скрывала.

Грант перерезал ремни, что привязывали лодыжки Хобартов распорками.

— На ноги, — скомандовал он.

Они с трудом поднялись ногам, прикованные цепью друг к другу.

Грант вскочил в седло своей кайилы, и посмотрел на них сверху вниз.

— Вы — мои пленники, — заявил он, — полностью, а когда будете проданы, станете рабами. Вы будете совершенно управляемы и полностью послушны. При малейших попытках упорства или неповиновения со стороны любого из Вас, оба будут убиты. Это ясно?

— Да, — сказал Макс, несчастно.

— Да, — поддержал брата Кайл.

— Наш лагерь находится в той стороне, — указал Грант. — Пошли!

Оба Хобарта, двинулись в указанном направлении, спотыкаясь и звеня цепью сковавшей их шеи.

Я обернулся в седле, чтобы посмотреть еще раз на вытоптанную окровавленную траву, неподвижные фигуры, насекомых и птиц, на место где, вчера, произошла ужасная резня.

— Остаешься здесь? — спросил Грант.

— Уже еду, — ответил я и тронул свое животное с места.

Грант поехал вслед за Хобартами.

Через мгновение я догнал его, пустил свою кайилу чуть позади от его.

Когда он нагнал Хобартов, он снял свой кнут с кольца седла, и, размахнувшись, стегнул их.

— Поторопись! — прикрикнул он, — Хар-та! Быстрее! Быстрее! Хар-та!

Они торопливо следовали перед ним, спотыкаясь и задыхаясь, беспомощно ведомые, реагируя на его пожелания и властные удары его кнута, скованные цепью за шеи и связанные — его враги. Я улыбнулся. Приятно иметь врагов в своей власти.

Я больше не оглядывался назад.

13. Одеяла и путы. Я оказываю одолжение Гранту

Я лежал на боку, опираясь на локоть.

Приблизившись ко мне, она опустилась на колени. Она была одета в короткую коричневую рабскую тунику, пока одета.

Она вся дрожала. Она молчала.

Я пристально рассматривал ее какое-то время. Под моим взглядом ее голова склонилась.

Насмотревшись, а откинулся на спину на свои, на расстеленные на траве, одеяла. Я закинул руки за голову. Кайиловое седло и кайиловый хлыст лежали рядом, сбоку от меня. Я смотрел на звезды, и три гореанские луны. Трудно передать величественность ночи в Прериях Гора, необъятность неба, глубину черноты, и контрастную яркость звезд. Необъятные просторы дикой природы на Горе и отсутствие крупномасштабного искусственного освещения, позволяют звездным ночам, почти повсеместно, проявляться с таким захватывающим дух блеском, который невозможно представить, человеку, приученному к серой, тусклой, загрязненной ночной атмосфере Земли. В Прериях, однако, и в таких местах как Тахари, вероятно из-за относительной плоскости ландшафта, не скрывающего горизонта, эти эффекты кажутся еще более подчеркнутыми, еще более громадными, более захватывающими, более невероятными и поразительными.

Я не говорил с девушкой. Я не хотел ее торопить. Я позволил ей продолжать стоять на коленях там, в траве, в нескольких футах от меня.

Я слышал как одна из кайил, всхрапнула на привязи, щипля траву и перебирая лапами дерн.

Я продолжал разглядывать звезды.

— Господин, — наконец негромко позвала она.

— Да, — ответил я. Она заговорила на гореанском.

— Меня послали на Ваши одеяла, — сказала она.

Я снова поднялся на один локоть, и в упор посмотрел на нее. Нижняя губа девушки дрожала. Она выглядела очень привлекательно, в свое короткой коричневой рабской тунике. Ее горло было обнажено, будучи выпущенным из ошейника каравана.

— Меня послали на Ваши одеяла, — шепотом повторила она.

— Я это уже понял.

Она попыталась, своими маленькими кулачками, стянуть полы туники, чтобы защитить от моего пристального взгляда, как ей казалось, округлые контуры ее грудей, так очевидно выставленных на показ глубоким вырезом одежды. Я улыбнулся. Разве она еще не знала, что это был предмет одежды рабыни? Разве она не понимала назначение, для которого и был сделан такой глубокий, V-образный, разрез в тунике, заканчивавшийся только на животе. Разве она еще не понимала, что женщина, которая носит это изделие — принадлежит мужчинам, что она рабыня?

Следуя моему жесту, она убрала руки от своей одежды и опустила их на бедра.

Она стояла на коленях в траве, а я рассматривал ее.

Она опустила голову, стараясь не встречаться с моими глазами. Она, новообращенная рабыня, она еще не привыкла к тому, чтобы быть осмотренной. Так осмотренной, как осматривается женщина ее гореанским хозяином.

Я продолжал изучать ее.

Я нашел ее довольно очаровательной.

Она подняла свою голову. Было ясно видно, что она напугана.

По малейшему жесту моих пальцев, она должна была бы немедленно раздеться догола, и броситься облизывать и целовать мои руки.

Приятно все-таки владеть женщиной.

— Я не знаю, что делать и что говорить, — простонала она на английском языке.

Это была наша пятая ночь в Прериях. Эта женщина, и другие, обучаемые Джинджер и Эвелин, уже имели поверхностное знание гореанского. Я был доволен ее прогрессом в постижении языка, и она казалась мне лучшей в этом из всех скованных цепью товаров. Но все же, и ее познания были еще, жалкими и ограниченными. Фраза, которую она повторила уже не раз, «Меня послали на Ваше одеяло», например, произносится рабыней полностью осознающей ее статус, кротко проясняя, что ее близость с мужчиной не запрещена, и что она просит рассмотреть ее для использования в целях получения удовольствия. Она же говорила, скорее как если бы произносился, просто набор слов, заученных наизусть, и как если бы она при этом думала только о том, чтобы не забыть эту фразу или не произнести ее неправильно. Она, несомненно, изучила фразу зазубриванием, под присмотром Джинджер или Эвелин. Однако полагаю, что они объяснили ей и значение слов, или, по крайней мере, большую часть их значения, которые могли бы быть восприняты сырой земной рабыней на ее начальной стадии обучения. Она, несомненно, должна была понять смысл этих слов, но, по-видимому, не понимала в его во всей полноте, что это значит полностью предоставлять себя как гореанскую рабыню в распоряжение Господина, и для его удовольствия.

— Я не могу даже говорить на Вашем языке, — несчастно пролепетала она по-английски. — Я глупая. Я ничего не могу запомнить. Все слова вылетели у меня из головы!

Я видел, что даже то, небольшое знание гореанского, которое она получила, ускользнуло от нее.

— Простите меня, Господин, — вдруг проговорила она по-гореански. — Простите меня, Господин. Простите меня, Господин!

Я был удовлетворен, видя, что она смогла вспомнить, по крайней мере, хоть что-то.

Вся дрожа, она опустила голову.

Я видел, что по крайней мере в течение некоторого времени, не смогу общаться с ней в по-гореански. Очевидно, даже те гореанские фразы, которые она знала, сейчас ей недоступны, да и их было чрезвычайно ограниченное количество.

— Простите меня, Господин, — плача, произносила девушка единственные гореанские слова ей доступные.

Я улыбнулся. Несомненно, эта простая фраза во многих случаях, хотя и не всегда, спасала немало раздетых, рабынь от грозящих наказаний.

Ее плечи дрожали, а голова опускалась все ниже.

Конечно, нет необходимости, быть в состоянии общаться с женщиной, чтобы учить ее, если она — рабыня. Женщины очень умны. Они быстро понимают, что такое цепь и кнут. В действительности, многое может быть достигнуто такими простыми, но эффективными средствами, как удар ладонью, или выкручивание рук, таким способом вбивая знания в ее тело. Да, такими способами можно научить даже большему и быстрее, чем если просто говорить на ее языке.

Я любовался девушкой, стоящей на коленях в траве, и дрожавшей от страха. Я поглядел лежавшие подле меня седло и хлыст. В любой момент, я легко мог сорвать с нее одежду и бросить на ее животом вниз на отполированную кожу седла. Я мог при помощи хлыста и ласк, начинать вбивать в нее, каплю за каплей понимание ее теперешнего состояния.

— Меня послали на Ваши одеяла, Господин, — прошептала девушка, по-гореански, поднимая голову.

Я видел, что она еще не была готова к седлу и хлысту. Но все же, если я оценил ее правильно, подготовка к этому не будет слишком долгой. Она была отличным рабским материалом.

Я мягко подозвал рабыню.

Робко девушка, на руках и коленях, подползла ко мне по траве. Когда она добралась до моего одеяла, я аккуратно взял ее руками и, положил на спину около себя. Она была напряжена, но робко попыталась потянуться своими губами к моим, но я помещал, положив ей на рот свою руку. Она замерла и испуганно посмотрела на меня. Моя рука была туго прижата к ее рту. Девушка лежала неподвижно, и не могла говорить.

— Я говорю на твоем языке, — сказал я ей, очень спокойно. Ее глаза расширились. Я говорил с ней по-английски! Но я не позволял говорить ей.

— Это не особенно важно, — продолжал я, — но без моего разрешения Ты не имеешь права рассказывать об этом кому бы, то, ни было. Ты меня поняла?

Она кивнула, как она могла, моя рука неподъемным грузом прижимала ее голову к земле. Убедившись, что неожиданностей не будет, я убрал руку.

— Вы говорите на английском языке? — переспросила она, с любопытством.

— Да, — подтвердил я.

— Значит Вы здесь, чтобы спасти меня и других девушек? — прошептала она с надеждой. — О-о-о! — только и смогла выдохнуть рабыня, когда ее голова была снова зажата, на этот раз моя рука держала ее под подбородком, а мои пальцы сдавили щеки по обеим сторонам челюсти.

— Где твой ошейник? — строго спросил я.

— В караване.

— В караване, что? — переспросил я.

— В караване, Господин! — сразу исправилась девушка.

— Кто Ты?

— Мне сказали, что я — рабыня, — с трудом ответила она, моя рука, твердо удерживала ее подбородок. — О-о-о! — послышался стон, ее голова отклонилась еще дальше назад, под властью моего сурового захвата.

— Кто Ты?

— Рабыня! — напряженно пробормотала она. — Я — рабыня, Господин!

— Ты все еще думаешь, — продолжил я допрос, — что Вас кто-то будет спасать?

— Нет, Господин, — сказала она. — Нет, Господин!

— Никакого спасения для тебя не будет. Ни для тебя, ни для любой другой на вашей цепи.

— Да, Господин, — шепотом ответила она. — Мы — рабыни.

— Тебе удобно говорить о своем рабстве на родном языке? — поинтересовался я.

— Да, Господин.

Я пристально смотрел ей в глаза. Не выдержав, она отвела взгляд.

— Почему Ты решила, что я мог бы подумать о вашем спасении? — задал я ей вопрос.

— Разве Вы не с Земли?

— Когда-то был, — согласился я.

— Но ведь тогда, Вы должны сочувствовать к нашему тяжелому положению, похищенных с Земли и порабощенных женщин.

— Женщины Земли часто бывали порабощены, — начал я объяснять свою точка зрения. — Неволя не новинка для земных женщин, и их готовность для ошейника долгое время не оспаривалась. На Земле в этот самый момент множество женщин удерживаются в неволе вполне законно, и есть немало других, трудно представить их численность, кто находится в неволе тайно.

Также, всегда в истории человечества, как в прошлом, так и сегодня, многие женщины обнаружили себя порабощенными. Твои неприятности и тяжелое положение, пожалуй, далеки от уникальности. Ты, и те другие с тобой, являетесь просто еще одной горсткой рабынь, порабощенных женщин, всего лишь новые и свежие экземпляры исторически обоснованного товара.

— Да, Господин, — прошептала она сквозь сжатые челюсти.

Я убрал руку с ее горла и лица. Она задыхалась, ей было жутко, но она лежала рядом со мной, не шевелясь. Грудь девушки поднималась, под тонкой тканью рабской туники.

— Теперь Ты можешь начать снова, — разрешил я. — Вернись к своему первоначальному положению. Можешь говорить по-английски.

— Да, Господин, — всхлипнула она. За тем она со страхом отползла от меня в сторону. Через мгновение она уже стояла на коленях, как она прежде, в нескольких футах от меня, на траве. — Господин, — обратилась она ко мне, как положено.

— Да?

— Я — рабыня. Меня послали на Ваши одеяла.

— Превосходно. Ты — симпатичная рабыня, — похвалил я.

— Спасибо, Господин, — покраснев, сказала она.

— Подход, Рабыня, — прозвучала моя следующая команда.

— Да, Господин, — проговорила она, и на руках и коленях, поползла ко мне.

Опять, как и в первый раз, я взял ее на руки, и положил на спину, около меня.

— Я — девственница, — сказала она и покраснела.

— Я знаю. Результат проверки твоего тела, сделанный вскоре после твоего приобретения, Грант, твой хозяин мне сообщил.

— Да, Господин.

— Такая информация является общедоступной среди рабовладельцев, — пояснил я.

— Да, Господин.

Я взял ткань ее рабской туники, и, перебирая между пальцами, сказал:

— Это — тонкая, слабая ткань.

— Да, Господин.

— И она хорошо Тебя показывает всем окружающим.

— Да, Господин.

— А еще, у Тебя симпатичные ноги.

— Спасибо, Господин.

— Ты — напряжена, — заметил я.

— Простите меня, Господин.

— Ты знаешь, что с тобой будет сделано сегодня ночью? — спросил я.

— Я должна быть лишена девственности, — прошептала она.

— Это — смехотворно. Это — абсурдно. Скорее Ты должна быть вскрыта, действие, которое, в случае рабыни, в интересах всех мужчин.

— Да, Господин.

— И это вряд ли будет болезненным, но если и будет, то боль будет кратка, и чувствовать Ты будешь ее недолго.

— Я понимаю.

— Но если Ты хочешь почувствовать, в некотором смысле, необычность момента, то мы можем завтра, перековать в ланцет один ножей Грант.

— Я поняла, — задрожав, прошептала она.

Это казалось мне лучше, чем предоставить решение этой проблемы дикарям. Они имеют склонность быть нетерпеливыми в таких вопросах, даже с их собственными женщинами. Самодельный ланцет, стерилизовавший в кипящей воде, казался мне предпочтительней, чем заостренная кость кайилиаука или того хуже обструганный колышек.

— Но, очевидно, твое вскрытие, только лишь простая формальность.

— Очевидно, — сказала она, как мне показалось немного иронично.

— Но, — продолжал я, — кроме этой непредвиденной мелочи, Ты понимаешь, зачем тебя послали на мои одеяла, с твоей точки зрения, в чем цель твоего направления сюда, и добиться исполнения какой цели Ты должна быть полна решимости?

— Да, Господин.

— Да, что? — потребовал я полного ответа.

— Я должна удовлетворить Вас своим телом, — сказала она.

— Ты опять не понимаешь, — недовольно сказал я.

— Господин?

— Это слишком ограничено. Ты должна доставить мне удовольствие со всей цельностью твоей женственности, и во всей полноте твоего рабства.

— Значит гореанский Господин, — задумалась она, — будет желать, и владеть, всей мной полностью.

— Вот именно, — подтвердил я.

— Я надеялась, что это могло бы быть так, — шептала она.

— Что? — не понял я.

— Ничего, Господин, — ответила она шепотом.

— Это только в Вашем прежнем мире, считается, что мужчины интересуются только телом женщины.

— Да, Господин.

— Но я сомневаюсь относительно того, что это так, даже, в таком полностью извращенном мрачном мире.

— Да, Господин.

— Безусловно, — продолжал я, — тела женщин небезынтересны, и они хорошо выглядят в рабских цепях.

— Да, Господин.

— Но Ты должна понять, что та, кто носит цепи, столь соблазнительная, красивая и беспомощная является цельной женщиной.

— Я понимаю, Господин, — откликнулась она.

— У тебя еще нет клички, не так ли? — вдруг спросил я.

— Нет, — вздохнув, ответила она. — Мой хозяин еще никак не назвал меня.

— Как звали тебя прежде? — спросил безымянную рабыню.

— Миллисент Обри-Уэллс, — сказала она, и вдруг вскрикнула. — О-о-о! Ваша рука!

— Ты что, возражаешь? — удивился я.

— Нет, Господин. Я — только рабыня. Я не могу возражать.

— Это — необычное имя, — заинтересовался я. Моя рука удобно покоилась на ее левом бедре.

— Такие имена весьма обычны в той социальной среде, которая недавно была моей.

— Понимаю.

— Моя семья происходит из высших сословий, очень высоких сословий, моего мира.

— Я догадался.

— А теперь я лежу около Вас в рабской тунике, — прошептала она. — Но я — девушка высшего сословия, девушка очень высокого положения. Вы должны понять это.

— Точнее, когда-то Ты была таковой.

— Да, Господин.

— Теперь Ты — только безымянная рабыня.

— Да, Господин.

Я улыбнулся.

— Я была дебютанткой, — призналась она, — меня только начали выводить в свет на смотрины.

— Я понимаю.

— Нас используют, чтобы объединять семейные союзы, — начала объяснять она, кем была раньше, тогда когда была Миллисент, — или дают как премии, энергичным молодым людям, быстро поднимающимся в компаниях наших отцов.

— Еще одна Форма рабства, — заметил я, — но без честности ошейника.

— Да, — сказала она с горечью.

— Женщин часто используют в таких целях, — признал я.

— Моя тетя как-то сказала мне, что это было все, для чего я годилась, — пожаловалась она мне.

— Твоя тетя ошибалась.

Она задохнулась. Моя рука переместилась несколько выше по бедру рабыни.

Она справилась своим дыханием. Моя рука, снова лежала спокойно.

— Нам, конечно, разрешат наши клубы, наши развлечения, наши вечеринки, наши коммерческие предприятия.

— Да, я понимаю.

— Но это было бессмысленное существование, — сказала она, и повторила, — бессмысленное. О!

Теперь мои пальцы касались ее клейма.

— Что это у тебя здесь? — задал я ей вопрос.

— Мое клеймо, — ответила она с дрожью в голосе.

— Ты должна быть рабыней.

— Да, Господин.

— Свое существование на Горе, Ты найдешь совсем не бессмысленным. Ты сочтешь его довольно значимым. Уверяю тебя.

Она вздрогнула.

— Но будет кое-что на Горе, что Ты найдешь, бессмысленным, — сказал я.

— Что, Господин? — спросила она, явно заинтересовавшись.

— Это будешь Ты сама.

— Я? — переспросила девушка.

— Да, для тебя теперь остается быть только статьей собственности, бессмысленный пустяк, который можно купить или продать, ничего не стоящая безделушка, домашнее животное, женщина полностью находящаяся во власти ее хозяина, рабыня.

Она смотрела на меня с ужасом.

— Конечно, Ты уже знаешь, что можешь быть куплена или продана, или обменяна, или подарена, или использована мужчинами для их удовольствия, что Ты — ничто, полностью порабощенная женщина, ничего незначащая рабыня?

— Да, Господин, — простонала она.

— Когда тебя представили дебютанткой и первый раз вывели в свет, на тебе было белое платье по щиколотки длиной? — поинтересовался я.

— Да, Господин.

Моя рука надавила на клеймо.

— Скажи, — приказал я, — теперь я ничто, лишь заклейменная рабыня на Горе.

— Теперь я ничто, лишь заклейменная рабыня на Горе, — покорно повторила девушка.

Я повел свою руку вверх, на ее ягодицу и выше по сладкому изгибу талии.

— Ваша рука уже высоко под моей туникой, Господин.

— Ты против? — спросил я.

— Нет, Господин, — вздохнула она. — Я — рабыня. Я, не могу возражать.

— Одежда, в которой тебя выставили перед покупателями, — напомнил я, — и которую сняли и сожгли для их потехи, во время твоей продажи, не показалась мне одеждой дебютантки. Она скорее подходит для девушки, работающей в офисе.

— Я хотела избежать неминуемой и очевидной судьбы дебютантки, и быть обменянной, на власть или положение в обществе на рынке брака.

— Несомненно, это был тот самый случай, из-за которого твоя тетя выразила свой взгляд, на твою полезность.

— Да! — согласилась девушка. — О!

— У твоего тела прекрасные изгибы, — заметил я.

— Вы разогреваете меня, перед тем как меня взять?

— Они могли бы принести высокую цену.

Она застонала.

— Твоя тетя, — сказал я, — конечно же, имела очень ограниченное понятие о твоих способностях. Вероятно, кое-что даже не входило в ее кругозор, ну например, как она могла себе представить, что Ты однажды станешь скудно одетой рабыней с клеймом, выжженным на бедре.

— Господин?

— А с другой стороны, она ведь знала тебя очень хорошо, и в чем-то была права, а возможно, и догадывалась о чем-то важном.

— Я не понимаю.

— Я не хочу обижать тебя, девушку с Земли, — попытался объяснить я, — но Ты очевидно и чрезвычайно женственна. В твоем теле, несомненно, огромное количество женских гормонов.

— Господин?

— Возможно, твоя тетя в тот раз пыталась объяснить тебе, что твоя самая благоприятная и подходящая судьба, то, что могло бы стать самым лучшим для тебя, что могло бы быть самым естественным для тебя, это найти себя обнаженной в руках мужчины.

— Как немногим больше, чем рабыня, — спросила она.

— Как, не больше, чем рабыня, — поправил я.

— Я не могу ничего поделать с тем, что у меня женственное лицо, что у меня женственное тело. Я не могу ничего сделать с тем, что я женственна.

— А почему Ты хочешь что-то с этим сделать? — спросил я.

— Неправильно быть женственной! — воскликнула девушка.

— Это очевидно ложное утверждение. Каков твой следующий вопрос?

— Я знаю, что я женственна, — плакала она. — Я знала это в течение многих лет, исходя из моих желаний и чувств, и даже до того как они в действительности проявились так явно и нерасторжимо в моем теле, формируя и сгибая меня для судьбы женщины, и для похотливых, оценивающих глаз мужчин.

Я рассматривал ее, ничего не говоря.

— Я боюсь быть женственной! — прошептала она.

— Почему?

— Я чувствую, что это должно, в конечном счете, сделать меня рабыней мужчин, — заплакала девушка, уже ставшая рабыней мужчин.

— Ты захотела доказать своей тете, что она не права? — угадал я.

— Да. Я хотела доказать, что могла бы стать независимой, что я могла бы быть способной на что-то, что я могла бы добиться успеха сама. Мои таланты были бы очевидны. Я быстро бы нашла работу. Я бы быстро сделала карьеру. Я стала бы женщиной-руководителем. Это показало бы моей тете! Это показало бы меня! Это показало бы мужчинам!

— И что произошло?

— Я взяла деньги и уехала из дома. Я почти ничего не сообщала своей семье относительно моего решения или местонахождения. Я уехала в большой город. Он называется Нью-Йорк. Я сняла дорогую квартиру. И уверенно, стала искать значимую работу в бизнесе.

— И что дальше?

— Увы, — ответила она, с сожалением, — оказалось, что моих дипломов, совершенно недостаточно. Я не смогла найти работу того сорта, которым интересовалась.

— Я понимаю.

— После недель страданий и расстройств, — рассказывала она дольше, — мне пришлось связаться со своей семьей. Работу мне немедленно предоставили.

— И что было дальше?

— Однако это было, вообще, не то на что я надеялась. Я стала, секретарем женщины-руководителя, ее офисной «девушкой». Она взяла на себя всю ответственность за меня, и решала за меня какое платья мне носить и как себя вести.

— Значит, в значительной степени из-за нее, ты носила привлекательную одежду, которую потом с тебя сняли перед покупателями в доме Рама Сэйбара?

— Да, — подтвердила она, — и именно она потребовала, чтобы жемчуг, который я носила, был синтетическим, как более подходящий, чем реальный жемчуг, для девушка в моем положении.

— Я понял. Ты возражала этому? — спросил я.

— Я не хотела потерять свою работу.

— Я понимаю, — сказал я. Я был рад узнать, что она не носила фальшивый жемчуг по своей собственной воле. Это, конечно, смягчило бы ее виновность в этом вопросе, по крайней мере, до некоторой степени, в глазах гореан. Она, конечно, согласилась его носить. Но этот факт, мог бы быть расценен, как достаточно важный. Это соглашение, было достигнуто, в некотором смысле, под принуждением. Гореане, в целом справедливый народ, и несомненно приняли бы этот факт во внимание. Степень принуждения могла бы быть расценена как существенная. Вопрос был, конечно, интересным. Грант, в любом случае, насколько я уже узнал его, не будет наказывать ее за действия, которые имели место, когда она была свободна. Та жизнь для нее теперь осталась позади. И ее порка теперь, несомненно, будет следствием таких вещей, как, была ли она достаточно приятна как рабыня. Однако я сообщу Гранту об этом факте. Он нашел бы это интересным. Хозяева находят интересным почти все в своих рабынях. А кроме того, я думаю, ему это понравится.

— И так, — продолжила свою историю девушка, — я продолжала выполнять ее поручения, отвечать на телефон мелодичным голосом, ожидать ее, приносить ей кофе, обращаться к ней почтительно, улыбаться ее клиентам и проходить мимо них определенным способом.

— Понятно.

— Несомненно, ей нравилось видеть меня, делающей это, — сказала она, с горечью в голосе, — мое положение в обществе, было значительно выше ее.

— Возможно, — сказал я. — Я не знаю.

— Это должно было дать ясно понять всем коллегам, что я была только девочкой, пригодной для самой непритязательной работы и быть приятной ее начальникам. Ясно показать всем, что я была другим типом женщины, отличным от нее!

— Возможно, так оно и было, — заметил я.

— Могли ли мужчины смотреть на меня, как на руководителя, одетую так, как я была одета, и вынужденную вести себя так, как я вела?

— Думаю что, это было бы весьма затруднительно — согласился я.

— Да.

— Ты очень женственна, и скорее всего, Ты и не можешь быть руководителем.

Она сердито скривилась.

— Она хорошо использовала мою женственность, мою никчемность, мою привлекательность. Выдвинуть меня на первый план, высветить и подчеркнуть, что в отличие от этой, ее имидж, демонстрирует силу и компетентность, решительность, командные качества, власть и авторитет.

— Я видел таких женщин, — усмехнулся я, — голых, в ошейнике, целующих ноги мужчинам.

— О? — поразилась она.

— Но они не были столь красивы как Ты.

Она замолчала.

— Ты чувствуешь, что ее управление тобой было вызвано некоторой ненадежностью ее собственного положения, страхом за ее положение или статус, что она, возможно, смотрела на тебя как на угрозу?

Девушка помолчала еще мгновение, а потом сказала:

— Нет, я так не думаю.

— Интересно, почему?

— Я, никогда бы не стала конкурировать с ней.

— Ты не была такой женщиной, — улыбнулся я.

— Нет, — грустно улыбнулась она в ответ.

— Ты думаешь, что она не любила тебя, или ненавидела тебя? — продолжал я допытываться.

— В действительности, я так не думаю, — ответила она, медленно и задумчиво.

— А Ты не хочешь предположить, что возможно, она, смогла увидеть в тебе даже больше, чем Ты сама видела в себе? Ведь она смотрела на тебя со стороны.

— Господин? — не поняла она.

— Она, возможно, одела тебя так, и рассматривала тебя, таким образом, и заставила тебя делать подобные вещи, на очень серьезном основании.

— Почему, Господин?

— Поскольку Ты женственна.

Она была сердита. Она молчала.

— Ты любила выполнять поручения, которые тебе выдавали? Тебе нравилось повиноваться?

— Иногда, — послышался ее тихий шепот.

— Ты возражала, против предписанной тебе одежды?

— Нет, действительно нет. Мне нравится красивая одежда, и глаза мужчин на мне.

— Как гореанская рабыня Ты теперь часто будешь чувствовать глаза мужчин на себе, хотя, разрешат ли тебе, одеться, будет зависеть от решения твоего хозяина.

— Да, Господин.

— Как ты была захвачена?

— После работы, — начала она свой рассказ. — Было темно. Я возвращалась машине к себе домой. Я остановилась на красный свет. Внезапно, к моему ужасу, узкая цепь петлей захлестнула мое горло.

«Двигайся туда, куда я тебе скажу», — сказал мужской голос, из-за моей спины. Я не могла кричать. Цепь сдавила горло. Я испугалась. Он был скрыт в автомобиле, позади моего сиденья. Он затянул цепь на четверть дюйма. Я больше не могла дышать. Я поняла, что он, если бы он хотел, мог бы задушить меня немедленно. Сзади просигналил другой автомобиль. — «Зеленый», — сказал голос с заднего сиденья, цепь немного ослабла. — «Продолжай движение по этой улице», — сказал он, — «поезжай по правой полосе, на скорости не дольше двадцать пять миль в час». И я тронулась с перекрестка. «Ты выполняешь все мои указания», — предупредил он меня, — «немедленно, и вот еще что, обращаясь ко мне, Ты должна говорить — Сэр». «Да», — прошептала я. И цепь натянулась. — «Да, Сэр», зашептала я, пытаясь вдохнуть. Цепь немного ослабла.

— Похоже, тебе уже преподали, что надо повиноваться, и смотреть на мужчин с уважением, — отметил я.

— Да, Господин, — подтвердила она, и продолжила свою историю: «Даже не пробуй выкинуть какую-нибудь глупость вроде остановки в неположенном месте или повреждения машины, поскольку я смогу убить тебя немедленно, прежде чем исчезнуть» — предупредил он меня. — «Да, Сэр», — ответила я. «Ты можешь смотреть в зеркало заднего обзора, если хочешь. У тебя есть мое разрешение». Я испуганно посмотрела в зеркало. Вокруг моего горла, туго затянутая петлей, была обернута узкая золотая цепь. На ее концах виднелись две узкие деревянные ручки, зажатые в его руках.

— Это была цепь для захвата женщин, — пояснил я. — Нужно отличить ее от стандартной гарроты, которая представляет собой провод с ручками и может легко перерезать горло жертвы. Стандартная гаррота непрактична для захвата пленницы, жертва даже при рефлекторном движении, может порезать свое собственное горло.

— Независимо от того, что это было, — вздохнула она, — это было очень эффективно. И отлично меня контролировало.

— Конечно, — усмехнулся я. — Именно поэтому оно и используется для подобных дел.

Девушка продолжала:

— Через несколько мгновений мужчина соединил рукоятки цепи, и закрутил цепь. Так он мог держать ее одной рукой. Он повернул руку и затянул цепь на моем горле, наполовину душа меня и затем вновь ослабил, немного. Он отлично продемонстрировал свою власть надо мной. Затем он дал еще немного слабины. «Так-то лучше, не правда ли, детка?» — спросил он. «Да, Сэр», — ответила я. «Хорошо, у нас будет долгая поездка вместе». Мы продолжали путь, я была испугана, а он сидел сзади и давал мне указания. Со стороны могло показаться просто, что человек на заднем сиденье, наклонился вперед, улыбается, возможно, разговаривая со мной. Если кто-либо видел тонкую золотую цепь на моем горле, он, несомненно, не мог знать о ее назначение.

— Он не был в маске? — спросил я.

— Нет.

— Маска могла вызвать подозрения.

— Действительно, — согласилась она, и продолжила:

«Не бойся смотреть на мое лицо, если хочешь, Ты дольше его никогда не увидишь, после того, как тебя доставят», — засмеялся он. «Доставят!?» — воскликнула я. «Да, доставят, мой симпатичный товар». Мы продолжали путь. Он постоянно держал цепь слегка натянутой, я предполагаю, что это стандартная угроза и аргумент для захваченной девушки, но, тогда, когда мы ехали, это приводило меня в изумление и ступор. Легкого давления на цепь было вполне достаточно, чтобы держать меня в повиновении. Ландшафт становился все более отдаленным и пустынным. Скоро мы поехали по гравийной дороге, а затем и по грунтовой, вдоль ряда темных, редко стоящих и выровненных деревьев. Я запомнила очень немногое из того, что происходило. Я была очень испугана, поймите, цепь была на моем горле. Лучи от фар впереди казались мне дикими на этой дороге. «Притормози здесь», — потребовал он, — «остановись среди тех деревьев». Я повиновалась его командам. Я выключила фары и заглушила двигатель. Я доставила сама себя, хотя, к кому, куда, и для чего, я не имела понятия. Он, цепью, вывел меня из автомобиля, и вскоре я была в руках уже других мужчин. Он отошел в сторону, спрятав цепь с ручками, в карман своей куртки. Я была брошена на живот в траву.

Мои руки были закреплены сзади каким-то металлическим сдерживающим устройством. Оно было прочным и негнущимся. Мои лодыжки скрестили и связали короткой веревкой. Какой-то металлический ножной браслет был закреплен на моей левой лодыжке.

— Это идентификационный ножной браслет рабыни, — объяснил я. — Его сняли сразу после твоей доставки на Гор.

Ящикоподобное устройство появилось около моей головы, — рассказывала она дальше. — Оно представляло собой что-то вроде ящика, две половины которого соединялись посредствам петель с одной стороны, а с другой стороны, той, что была раскрыта, имелись полукруглые вырезы. Мою голову подняли за волосы, и поместили горло на один из вырезов, после чего вторая створка ящика была захлопнута, пряча внутри мою голову, и достаточно свободно охватывая мою шею. Мое горло обернули толстой тканью и втолкнули ее в зазор между шеей и краями теперь закрытых полукруглых вырезов в створке ящика.

— Интересно, — отметил я.

— Моя голова была скрыта в коробке, — меж тем продолжала она свой рассказ. — Я услышала звук отъезжающего автомобиля. Несомненно, моего собственного, управляемого парнем с цепью.

— Это вполне вероятно. Он хотел бы иметь средства для возврата в город, и конечно, следовало оставить автомобиль, далеко от излюбленного места похитителей.

— А я вынуждена была остаться там, — горько проговорила она.

— Конечно. Ты была всего лишь еще одной доставленной пленницей.

— Потом в коробку пустили газ, — сказала она. — Я попытался бороться. Но нога мужчины держала меня на месте. Я потеряла сознание. А пробудилось я, не знаю насколько позже, в местности поросшей травой в этом мире, прикованной цепью за шею вместе с другими девушками.

— Интересно, — пробормотал я. — Я, конечно, не знаю точно, но тебя, похоже, хранили в течение нескольких дней, а возможно даже нескольких недель.

— Хранили? — удивленно спросила она.

— Да, — задумчиво проговорил я, — может быть, в замороженном виде. А когда трюм был заполнен товаром, вас отправили всех сразу и сдали оптом.

— Вы говорите об этом, как если бы я могла быть вещью, — обиженно сказала девушка, — простым товаром.

— Ты, — рыкнул а.

— Да, Господин, — дернулась она от неожиданности.

Я потянул рабскую тунику, и затем, таща ее вверх, сначала вынудил девушку сесть, потом поднять руки, и сдернул с нее одежду через голову.

— Вы возражаешь? — насмешливо, спросил я.

— Нет, Господин, — ответила она. — Я, не могу возражать. Я — рабыня.

Я отбросил скудный предмет одежды в сторону, на траву.

— Так значит Ты не вещь, — спросил я, глядя ей в глаза.

— Нет, Господин, я не вещь. Я — рабыня.

— Ляг на спину, руки раскинь в сторонах, ладони рук разверни к лунами Гора, — приказал я ей.

— Да, Господин.

— Подними левое колено. Еще немного. Вот так, — управлял я ее телом.

— Да, Господин.

Я стоял и смотрел вниз на нее.

— Я теперь лежу выставленная перед Вами, как рабыня, Господин.

— Это соответствующе и надлежаще для тебя? — спросил я.

— Да, Господин.

— Почему?

— Поскольку я — рабыня.

— Ответ верный и подходящий, — похвалил я девушку.

— Да, Господин.

— Действительно ли Ты — новая рабыня?

— Да, Господин.

— Этот ответ является неверным, — огорошил я ее.

— Господин? — не поняла рабыня.

— Единственный смысл, в котором Ты — новая рабыня, — объяснил я, — состоит в том, что раньше твое рабство не было юридический оформлено.

— Господин? — она все еще не понимала.

— В течение многих лет Ты уже была рабыней, только такой, на кого право собственности пока не было должным образом оформлено, всего лишь формальность, недавно исправленная на Горе.

Она смотрела на меня снизу.

— Это — то, что, уже давно, признала твоя тетя, — говорил я, любуясь распростертой передо мной рыжеволосой рабыней, — хотя, возможно, она сделала это не вполне осознанно. Это, было признано еще более ясно твоей бывшей начальницей, женщиной-руководителем. Она одевала тебя, и обращалась с тобой, как если бы Ты в действительности была рабыней, не так ли? — задал я ей вопрос, на который мог быть только один ответ.

— Да, — сказала девочка, сердито.

— Да?

— Да, Господин.

— Я думаю, несмотря на другие возможные соображения и преимущества, которые, могли быть вовлечены в ее линию поведения по отношению к тебе, мне совершенно ясно, что она пыталась быть доброй к тебе, она пыталась пояснить тебе, кем Ты была на самом деле, пытаясь поощрить тебя средствами верными для твоей собственной природы.

— Возможно! — сказала девочка, все еще сердито.

— Тебе нравится красивая одежда, не так ли? Любишь быть привлекательной для мужчин.

— Да, Господин!

— На Горе, в противоположность Вашему миру, порабощать рабынь — это общепринятая практика.

Она сердито посмотрела на меня.

— Тебя уже заклеймили и поработили на Горе, не так ли?

— Да, Господин.

— Почему, как Ты думаешь?

— Поскольку я — рабыня? — спросила распростертая передо мной девушка.

— Да, Ты рабыня!

Она сердито отвернула свою голову в сторону.

Я смотрел на нее. Она была необыкновенно изящна и красива. Я не сомневался, что Грант сможет сторговать за нее пять шкур желтого кайилиаука.

— Смотри на меня, Рабыня, — приказал я.

Она быстро перевела на меня свой взгляд.

— Да, Господин.

— На Земле, Рабыни вроде тебя, вовремя не обращенные с рабство согласно закону, часто используют их красоту для их собственной выгоды. Их красота открывает им двери, она облегчает их пути. Она делает жизнь легкой для них. Они используют ее для дальнейшей карьеры, чтобы получить богатство, и умалить других женщин.

— Да, Господин, — прошептала она.

— Но здесь, на Горе, условия резко отличаются.

— Да, Господин.

— Здесь, на Горе, твоя красота полностью является собственностью, как и Ты сама.

— Да, Господин.

— Так кому твоя красота принадлежит, на Горе.

— Моему хозяину, Господин.

— Да, и именно он, а не Ты, моя дорогая, полностью будет решать, что должно быть сделано с ней, и как ею должно пользоваться.

— Да, Господин.

— Твои ладони, — напомнил я, — должны смотреть вверх, на луны Гора.

— Да, Господин, — исправилась она тут же.

— Тебя уже напоили рабским вином?

— Джинджер, одна из моих наставниц, заставила меня выпить горький напиток с таким названием.

— Почему твой хозяин, Грант, послал тебя на мои одеяла? Почему, он не счел целесообразным, самостоятельно вскрыть тело своей рабыни для удовольствий мужчин? — спросил я девушку.

— Я не знаю, Господин.

Я присел около распростертого голого тела прежней мисс Миллисент Обри-Уэллс, которая была дебютанткой, а теперь, превратилась в простую рабыню, и лежала на спине на моих одеялах.

— Каковы обязанности рабыни?

— Они трудны, и многочисленны, Господин.

— Говори о главном.

— Мы должны быть совершенно покорными, полностью послушными и абсолютно привлекательными.

— Существуют ли какие-нибудь условия в этом?

— Нет, Господин. Нет никаких условий. Мы — рабыни.

— И Ты готова исполнять обязанности рабыни?

— Да, Господин, — ответила она, — я должна, Господин, потому что я — рабыня.

— Ответы — правильные, и надлежащие, рабыня, — отметил я.

— Спасибо, Господин.

— Я заберу твою девственность, — сказал я. — Ты понимаешь это?

— Да, Господин.

— Ты предпочла бы, лишиться девственности, в то время как Ты была свободной женщиной?

— Нет, Господин, лучше бесправной рабыней, по решению и желанию сильного и властного Господина.

Я держал открытую руку, над ее левой грудью. Она выгнула спину, стараясь прижать изумительный, пышный контур своей порабощенной сладости к моей руке.

Я не двигал своей рукой. Она откинулась назад, со слезами в ее глазах.

— Вы хорошо знаете, как унизить рабыню, Господин, — простонала она, и я улыбнулся. Тест оказался интересным.

— Как Ты думаешь, со временем, Ты станешь горячей рабыней? — спросил я.

— Горячей? — удивилась она.

— Да, чувственной, сексуально отзывчивой, беспомощно и неудержимо страстной собственностью своего Господина.

— Я не знаю, Господин. Что будет, если у меня не получится?

— Тогда, скорее всего, тебя убьют, — спокойно и бесстрастно сказал я.

Она в ужасе задрожала.

— Но Ты можешь не бояться, — успокоил ее я. — В большинстве своем рабовладельцы терпеливы. Скорее всего, у тебя будет месяц или больше, за это время вполне можно развить соответствующие способности к быстрому возбуждению и связанным с ним выделениям, а также развить в себе склонность к спазмам страсти!

Она со страданием смотрела на меня.

— Но я не думаю, что тебе, в действительности стоит волноваться по этому поводу, — продолжал я. — Большинство девушек, при таких обстоятельствах, не встречают трудностей в их превращении их в страстных рабынь. Также, вся гореанская действительность способствует развитию страсти в рабыне. Например, она одета определенным способом, на ней надет ошейник, она подвергается наказаниям, ее действиями командуют, она подвергается исследованиям и дрессировке, и так далее. Главное состоит в том, чтобы попытаться полностью удовлетворить твоего рабовладельца, в любое время и любыми способами. А кроме того, у тебя всегда будет возможность оценить степень развития твоих способностей, просто если твой Господин не будет ими доволен, то Ты будешь избита или выпорота.

— Я понимаю, — прошептала девушка.

— Я видел много девушек, таких же, как Ты, — сказал я. — Обычно они быстро развиваются в самых горячих из рабынь.

Она испуганно вздрогнула.

— И помни, это — прежде всего в твоих интересах стать горячей рабыней, и даже, самой горячей рабыней, которой Ты только можешь быть. Это сделает тебя более приятной для твоего владельца, и для тех, кому он, по своему капризу, тебя отправляет.

— Да, Господин.

— Воистину поражает в этом вопросе, — отметил я, — и что кажется самым восхитительным для меня, является то, девушки постепенно разогреваясь, начинают развиваться изнутри, пока она не превратится в рабыню, действительно нуждающуюся в рабстве. Вот тогда она, не только юридически и телесно окажется во власти мужчин, но это будет необходимо ей духовно.

— Сколько же рабства будет в такой женщине! — воскликнула девушка.

— Никто и не утверждает, что для гореанской рабыни предусмотрена легкая жизнь, — усмехнулся я.

— Как жалка, судьба такой девушки! Надеюсь, мужчины могли бы ее пожалеть!

— Возможно, но только если она достаточно красива и хорошо их ублажает.

— Вы думаете, что я смогу развить в себе такую страсть? — испуганно, спросила она.

— Да, я даже не сомневаюсь в этом.

— Вы думаете, что тогда, это могло бы побудить мужчин, чтобы быть ко мне милосердными?

— Ты уже начинаешь ощущать то, чем Ты можешь стать, не так ли?

— Да, — прохныкала она.

— Это — хороший сигнал.

— Вы думаете, что, если я стану такой девушкой, то мой Господин, и другие мужчины могли бы оказать мне милосердие? — спросила она с надеждой.

— Возможно, — ответил я, — ведь Ты достаточно красива, и если сможешь быть достаточно приятной для них.

— Я попытаюсь, — прошептала она.

— Ты — рабыня, не так ли? — спросил я.

— Да, Господин.

— Я думаю что, к тебе будут относиться милосердно, по крайней мере, иногда, — заверил я. — Да Ты и сама, уже через несколько недель, узнаешь ответ на свой вопрос.

— Через несколько недель? — переспросила она удивленно.

— Да, как только Ты окажешься на коленях в ногах мужчины, или на животе ползя к нему, чтобы облизать его ноги, упросить его хотя бы прикоснуться к тебе.

И вот теперь, я начал нежно ласкать ее. И всего через несколько мгновений, что интересно, она уже застонала.

— Я — рабыня! — стонала она, смотря на звезды и луны в небе Гора.

— Теперь, Ты можешь просить меня взять тебя, — сообщил я ей.

— Я прошу Вас Господин, возьмите меня, — сказала она.

— Я буду нежен с тобой в этот раз, — пообещал я, — но Ты должна понимать, что тобой также будут пользоваться и по-другому, например, с презрением или пренебрежением, с безжалостностью или жестоким безразличием, или, возможно, с беспощадной властью.

— Да, Господин.

— А еще, тебя научат служить в любом положении, которое Ваш владелец пожелает и в любой одежде, или без одежды вообще, на его усмотрение.

— Да, Господин.

— И еще вполне вероятно, тебе придется служить обездвиженной, даже жестко обездвиженной, такими вещами как ремни, веревки и цепи.

— Да, Господин, — сглотнув, сказала она.

— И иногда, даже, не смотря на то, что твоя спина и ноги все еще будут гореть от ударов его плети.

— Да, Господин.

— Ты будешь учиться служить ему всегда, везде, так как он пожелает.

— Да, Господин.

— И со всем старанием.

— Да, да, Господин.

— Поскольку он — Господин, и Ты — Рабыня.

— Да, Господин.

— Поскольку Ты — ничто, и он — все.

— Да, Господин, — прошептала девушка.

— Теперь готова быть вскрытой? — спросил я, пристально глядя ей в глаза.

— Да, Господин, — шепотом ответила она.

Я смотрел вниз, в ее широко открытые глаза.

— Вскройте меня, Господин. — Взмолилась она. — Вскройте меня, я прошу Вас, как рабыню, для удовольствий мужчин!

— Превосходно, — улыбнувшись, сказал я, и затем, она приглушенно вскрикнула. Я вскрыл ее, неназванную рабыню, которая когда-то была дебютанткой, мисс Миллисент Обри-Уэллс, из Пенсильвании. Вскрыл, для удовольствий мужчин планеты Гор.

— Пожалуйста, не отсылайте меня к другим так скоро, Господин, — взмолилась она.

— Уже — почти утро, — объяснил я.

— Пожалуйста, Господин, — попросила она. Она обнимала меня под одеялом, прижимая свою теплую, уязвимую мягкость ко мне.

— Пожалуйста, — просила она.

Кровь на внутренней поверхности ее левого бедра уже высохла. Пока кровь была еще свежей, я обмакнул в нее палец и вставил его девушке в рот, на ее язык, вынуждая слизать это.

— Да, Господин, — всхлипнула она. Я покрыл ее кровью клеймо кейджеры, обычную метку для девушки-рабыни, ту, что теперь кровавым цветом горела на ее бедре, а затем стер остаток со своей руки об ее левую икру. Я хотел быть уверенным, что этим утром остальным девушкам каравана было бы совершенно ясно то, как она провела эту ночь и что с ней было сделано.

— Возможно, — разрешил я.

— Спасибо, Господин, — счастливо, прошептала она.

Я протягивал свою руку в сторону. Трава была холодной и мокрой от росы. Было все еще темно.

Она нежно поцеловала меня.

— Как это невероятно! Я нашла себя в новой реальности, — проговорила она с восхищением. — Внезапно, я нашла меня рабыней, голой на одеялах хозяина, на чужой планете далеко от моего собственного мира.

Я промолчал.

— И, я окажусь в ней всего лишь обычной рабыней.

— Твоя новая реальность именно то, чем она кажется, — заверил я ее, — Ты — рабыня, и всего лишь обычная.

— Да, Господин, — признала она.

— Твое клеймо должно было бы объяснить тебе это, — добавил я.

— Я не знакома с гореанскими клеймами.

— Твое — обычное рабское клеймо, — объяснил я. — Им отмечают большинство девушек ставших собственностью. Ты делишь его с тысячами тебе подобных.

— В своем мире я была членом высшего общества, — обиженно сказала она.

— Здесь, на Горе, твоего положения, статуса и престижа больше нет, они исчезли вместе с твоим именем и твоей свободой. Здесь Ты только всего лишь еще одна рабыня, еще одно двуногое домашнее животное.

— И я вела себя как одна из них, не так ли? — спросила она, откидываясь на спину, и глядя в темное небо.

— Это было соответствующе и надлежаще, — похвалил я девушку.

— Насколько же я унижена, — со стоном прошептала она.

— Своей чувствительностью и страстью? — спросил я.

— Да, — ответила она.

Я улыбнулся. В третий и четвертый раз, когда я использовал ее, она отдалась почти как рабыня.

— Я ничего не могу с этим поделать, я просто возбуждаюсь в руках Господина.

— Даже не думай что-нибудь делать этим, — предупредил я.

— Я подозреваю, что если бы я не возбуждалась так, Вы бы просто избили меня.

— Да, — подтвердил я.

— Правда?

— Да, можешь не сомневаться.

— Я предала сама себя.

— Давай-ка внесем ясность в этот вопрос, — предложил я. — Твое утверждение могло бы быть истолковано так, что Ты совершила предательство самой себя, или просто, что Ты показала, продемонстрировала себя. Давай рассмотрим, во-первых, вопрос измены. Свободная женщина могла бы, возможно, почувствовать, что она предала себя в этом смысле, если она столь отдалась мужчине, что могла дать ему некие, возможно, тонкие намеки относительно ее скрытых рефлексов рабыни. Рабыня, с другой стороны, не может совершить измену против себя в этом смысле, поскольку она — рабыня. Чтобы допустить этот тип измены, нужно иметь право, скажем, обмануть других относительно чувственности, скрыть сексуальность, и так далее. У рабыни, находящегося в собственности животного, в подчинении ее хозяина, нет этого права. Действительно, она же не имеет никаких прав. Соответственно, она не может совершить этот вид предательства, ее правовой статус устраняет такую возможность. Она может, конечно, рационально, бояться последствий своей чувственности, и таким образом увеличения, ее желательности. Так же она может солгать или попытаться солгать, о ее чувственности, но она тогда, конечно, просто лживая рабыня, и рано или поздно об этом узнают, и накажут соответственно.

— Значит, такая измена, — сказала она, — может быть совершена только свободной женщиной.

— Да. Это — роскошь, не разрешенная рабыне, — согласился я.

— Это — только свободная женщина имеет право лгать, и обманывать, других?

— Да. Возможно, конечно, для рабыни, субъективно, психологически чувствовать, что она совершила предательство самой себя потому, что она может, по ошибке, все еще расценивать себя как свободную женщину.

— Но она не может предать себя фактически, потому что она — рабыня?

— Да, — подтвердил я правильность ее выводов.

— Я понимаю, Господин, — сказала она с горечью.

— Вы видишь, Ты все еще расценивала себя, неосознанно, по крайней мере, в настоящее время, как свободная женщина. Возможно, будет лучше сказать более узко, Ты рассчитывала на сохранение хотя бы одного из прав свободной женщины.

— Я не должна быть избита, Господин? — спросила она с дрожью в голосе.

— По крайней мере, не сейчас, — сообщал я ей.

— Спасибо, Господин.

— Во-вторых, чувство, которое могло бы иметь отношение к твоему замечанию об измене, это невинное чувство, раскрытия или проявления важных аспектов твоей природы, довольно подходящее чувство для рабыни. В этом смысле, у рабыни нет никакой альтернативы, кроме как выдать себя. Она действует в соответствии с обязательством, довольно жестким и строгим, чтобы выпустить, проявить и показать себя полностью, и во всей ее глубине и многогранности, цельность ее характера, полноте ее женственности.

— Да, Господин.

— А теперь мне кажется, пора приковать тебя цепью к другими рабыням.

— Вы можете вот так просто взять и посадить меня на цепь вместе с ними, не так ли? — сердито сказала она.

— Да.

— Вы взяли мою девственность. Неужели, это для Вас ничего не значит?

— Нет, — ответил я ей.

— Конечно, в конце концов, это ведь была только девственность рабыни! — воскликнула она.

— Совершенно, правильно.

Она сердито скривилась.

— Ты, правда, сердишься?

— А мне разрешают сердиться?

— Пока, я разрешу тебе это.

— Да, — сказала она, — я сержусь.

— Твоя злость совершенно не оправданна. То, что с тобой здесь произошло, было просто вскрытием рабыни, ее взломом, ее открытием, незначительной вступительной технической особенностью в истории ее неволи.

— Конечно! — обиженно, сказала она.

— Что Ты думаешь о хряке, вскрывающем самку тарска, — спросил я. — Ты видела этих животных на улицах Кайилиаука, на рассвете следующего дня после твоей продажи, когда мы вступили в поход. Они используются, весьма часто, в небольших гореанских городах для уборки мусора.

Джинджер и Эвелин отождествляли этих животных с варварками их каравана. Они также сообщили им, что во многих городах, такое животное на рынке, могло бы стоить не меньше, чем они сами.

— Я — самка тарска! — горько сказала она. — Я — рабыня!

— Ты думаешь, что Ты действительно ценна?

— Нет, Господин.

— Посмотри туда. Ты видишь? — спросил я, указывая на горизонт.

— Да, — ответила она, — я вижу.

И она сердито откинулась на спину.

На востоке уже появилась узкая полоса света. Воздух все еще был влажным и холодным.

— Вы уважаете меня?

— Нет.

Она задыхалась, униженная и несчастная.

— Поцелуй меня, пятьдесят раз, и хорошенько, — приказал я ей.

— Да, Господин, — покорно отозвалась она, и начала целовать меня в лицо и шею. Я считал поцелуи. Когда их число достигло пятидесяти, она легла рядом.

— Сегодня Вы хорошо меня использовали.

— Ты — просто рабыня, — объяснил я. — Это очень просто, хорошо использовать ничтожную рабыню.

— Несомненно, такие девушки как я, часто хорошо используются.

— Да, — не мог я не согласиться.

— И, мы должны подчиниться, несомненно, к даже нашему самому зверскому использованию.

— Конечно, — подтвердил я. — Тебя это беспокоит?

— Нет, Господин. В самом деле, нет. Просто, я еще не привыкла к тому, чтобы быть домашним животным, рабыней.

— Я понимаю.

— Когда Вы использовали меня, то не давали мне даже шанса, чтобы использовать Вас.

— Нет, — согласился я.

— Это делалось намеренно? — поинтересовалась она.

— Конечно.

— Умный способ ясно дать понять мне, что я была только ласкаемым животным, беспомощным в Ваших руках.

Я промолчал.

— Я едва справляюсь со своими чувствами. Они настолько беспокойные, настолько волнующие.

— Говори, — разрешил я.

— Я должна была лежать здесь. Я не могла убежать. Я должна была подчиняться!

— Да, — подтвердил я.

— Мной управляли. Мной владели!

— Да.

— Я был бессильна, — признала она и воскликнула. — Как Вы властвовали надо мной!

— Ты использовалась с большой мягкостью, — пояснил я, — хотя, что и говорить, с твердостью и властностью, как и приличествует использовать рабыню. Что касается властвования, то Ты еще не можешь даже начать подозревать, что такое для женщины, быть в полной власти Господина.

— На сколь же полно владели бы ей, — прошептала она.

— Да.

— Вы можете понять мои чувства чрезвычайной беспомощности и унижения? — спросила она.

— Я думаю, что могу, — ответил я, ожидая продолжения.

— У меня есть еще и другие чувства, — шептала она.

— Какие?

— Я не могу поверить, что я полностью отдалась в Ваших руках, — тихо, шепотом призналась она.

— Ты — просто рабыня, которая отдалась. Но Ты как рабыня, еще даже не начинала изучать того, что является природой истинной рабской податливости.

— Несомненно, это мне будут преподавать.

— Ты красива, так что это не маловероятно.

— Я даже мечтать не могла, что такие чувства, какие Вы вызвали во мне, могут существовать, — прошептала она.

— Они были в значительной степени результатом отклика твоего собственного начального женского начала, плюс тот факт, что Ты поняла, что была моей рабыней. Они не могут пока сформировать прочного основания, на котором Ты могла хотя бы начать отдаленно представлять себе природу тех чувств, которые тебе еще предстоит испытать. Вне чувств, которые Ты до сих пор испытала, лежат бесконечные горизонты ощущений.

— Я боюсь, — сказала она.

— Ну что же, значит к твоим чувствам унижения и беспомощности, мы можем также добавить эмоцию страха, — заметил я.

— Господин, но также во мне есть и другие эмоции и чувства.

— Какие же? — мне стало интересно.

— Да, Господин.

— Так какие? — допытывался я.

— Пыл, удовольствие, любопытство, возбуждение, чувственное пробуждение, желание понравиться, желание служить, желание принадлежать и иметь Господина, желание быть верной моей основной и изначальной женственности.

— Я вижу.

— Я, теперь лишь безымянная рабыня, никогда до этого вечера, не чувствовала себя в таком единстве с моим женским началом. Сегодня вечером я узнала, что быть женщиной — это моя реальностью. Это не биологическая банальность. Это не незначительное, прискорбное сопутствующее обстоятельство генетической лотереи. Это — нечто реальное и важное само по себе, что-то драгоценное и замечательное.

— Пожалуй, с этим я соглашаюсь, — заметил я.

— И я не должна притворяться мужчиной.

— Нет, — сказал я. — Я так не думаю.

— Странно, для того, чтобы это понять, я должна была оказаться раздетой, и в руках рабовладельца, и в мире далеком от моего собственного.

— В этом нет ничего странного, что Ты должна изучить это в мире, далеком от твоего собственного. В Вашем мире как в кривом зеркале извращаются даже самые заметные черты биологической действительности. И это не странно, что Ты должна изучить это, как раздетая рабыня. Твое обнажение, особенно потому, что оно было сделано мужчиной, или по приказу мужчины, должно связать тебя с естественными женскими реалиями, такими как красота, мягкость, и способность подчинения мужскому доминированию. Твоя нагота должна также, посредством выставления на всеобщее обозрение, и через искусную стимуляцию кожи, должна усиливать твою уязвимость и чувственность. Будучи обнаженной, Ты станешь чувствовать более остро и поймешь более ясно, основные истины, такие как различия, между мужчинами и женщинами, и что Ты, независимо от твоих желаний, не являешься мужчиной.

— Да, Господин.

— И наконец, и это наиболее важно, Ты находишь себя рабыней. Женское рабство — традиционно в цивилизациях, благоприятных для природы фундаментальных биологических отношений между полами. В традиции женского рабства эти основные отношения полов признаны, приняты, понятны, узаконены и применяются. Ты же видишь, что цивилизация не должна неизбежно быть конфликтом со своей природой. Рациональная, информированная цивилизация может даже, в некотором смысле, очиститься и улучшить сущность людей, она может, как бы получше выразиться, привести к наслаждению своей природой. Действительно, естественная цивилизация могла бы стать непосредственно естественным расцветом человеческой природы, не ее антитезой, не противоречием с ней, не ядом, ни препятствием к этому, а стадией или аспектом этого, формой, которую может принять сама природа.

— Я боюсь даже понимать такие мысли, уже не говоря о том, чтобы рассматривать идею, что они могут быть верными, — прошептала она.

— Давай, рассмотрим случай рабыни, — продолжил я. — Когда-то она была примитивной, жестокой женщиной, невиновной согласно закону, но внезапно стала собственностью. И вот теперь она — порабощенная красотка в ошейнике, должным образом помеченная клеймом как товар, эффектно продемонстрированная, проданная, и принадлежащая на полном законном основании.

— Да, Господин.

— Кто будет сомневаться, что в этом случае такая цивилизация действовала, как улучшение и выражение человеческой природы?

— Конечно, никто, Господин.

— Также, Ты можешь отметить, что такая цивилизация усилила контроль женщин и эффективность их неволи, клеймения, идентификации владельцев, документов о праве собственности, и так далее. Побег, теперь для них становится невозможным.

— Да, Господин.

— И Ты — именно такая женщина.

— Да, Господин.

— Теперь пора отправить тебя к остальным, — сказал я, и встав, откинул одеяла в сторону. Она подтянула ноги, чувствуя прохладу утреннего воздуха. Я смотрел вниз на нее, она вверх на меня. Она была очень красива.

— Я у Ваших ног.

— И как Ты себя при этом чувствуешь?

— Очень женственной, очень, очень женственной, — призналась она.

— И чем Ты можешь объяснить эти чувства?

— Тем, что я — женщина, в ногах сильного мужчины. Того, кто владеет мной, того, кто господствует надо мной, того, кому я должна повиноваться.

— Ты не говоришь как женщина с Земли, — заметил я.

— Я быстро учусь на Горе, — ответила она, — и я многому научилась этой ночью.

Я, скрестив руки, смотрел над ней и смотрел вниз.

Она протянула пальцы, касаясь темных одеял. Затем, она повернулась, и посмотрела на меня.

— Это потому, что я теперь собственность, не так ли, Господин?

— Да, — согласился я.

— Я всегда чувствовала это сердцем, но я даже не думала, что это может осуществиться.

Я отошел за ее туникой. Я чувствовал, как острые листья влажной прохладной травы колют в мои щиколотки. Я поднял тунику и бросил ей. Она встала на колени, держа свою рабскую одежду перед собой. Она была крошечной, даже в ее руках. На этом, темном, грубом куске ткани, блестели капли росы.

Она сжимала тунику, не надевая, и смотрела на меня.

— Я больше не девственница, Господин.

— Уверяю тебя, мне это известно не хуже, чем тебе, — усмехнулся я.

— Теперь я — всего лишь полностью открытая рабыня, — сказала она с грустью, — ничем не отличающаяся от других девушек, одна из них, легкодоступная при минимальном желании хозяина.

— Да, — согласился я.

— И мне не больно от этого, Господин.

Я кивал.

— И это не имеет никакого значения, не так ли?

— Не имеет.

— Господин, — прошептала она.

— Может быть, теперь тебе пора одеться, — намекнул я.

— Разве это — одежда? — она спросила, с улыбкой, натягивая на себя тунику. — Это — всего лишь маленькая тряпка.

— Зато она не оставляет сомнений относительно твоего очарования, — признал я.

— Но она совсем не прикрывает меня внизу.

— Это так и предполагается, — усмехнулся я. — Ты знаешь почему?

— Это, чтобы напомнить мне, что я — рабыня, — она улыбнулась, — таким способом моя уязвимость усиливается, что может быть неоценимым для хозяев.

— Джинджер и Эвелин уже преподали вам это.

— Они уже преподали нам много чего из нашей новой реальности.

— А как на счет интимных секретов рабских любовных ласк?

— Пока нет, Господин.

— Маленькая самка слина, похоже, хранит такие секреты от вас, — сказал я. — Утром я поговорю с Грантом. Это, может оказаться, не в их интересах продолжать замалчивать подобные вещи.

— Да, Господин, — сказала она, явно испуганно.

— Они будут учить тебя, и другие драгоценности в караване, всему, что они сами умеют, и быстро, — пообещал я. — Отказ будет причиной для серьезного наказания.

— Да, Господин, — прошептала она.

— Неосведомленная в этих вопросах свободная женщина — банальность. А вот неосведомленная рабыня — нелепость.

— Вы подразумеваете, что я должна быть обучена, как ублажать мужчин, фактически тренирована этому?

— Да, Ты должна быть дрессирована, как прекрасное домашнее животное, которым и являешься.

Она испуганно смотрела на меня.

— И я советую тебе заучивать эти уроки как можно лучше.

— Да, Господин.

— Несомненно, Ты знакома, из своего прежнего мира, с такими умениями, как шитье и кулинария, обычно подразумеваемыми подходящими для женщин.

— Конечно, Господин.

— И Ты можешь приготовить что-нибудь или сшить?

— Нет, Господин. Мне казалось, что подобные занятия, подходили для женщин их более низких слоев общества.

— Ты научишься этому, — пообещал я.

— Да, Господин.

— Но кроме таких умений как приготовление пищи и шитье одежды, занятий подходящих для женщин, и о которых Ты что-то знаешь, есть и много других умений. И это не должно как-то удивлять тебя. Среди них есть тонкие, восхитительные и интимные умения, наиболее подходящие для рабыни.

— Я даже предположить не могла, Господин, — удивленно сказала она.

— Ты больше не свободная бездельница, — напомнил ей я. — Ты — рабыня. Ты должна заработать на свое содержание.

Она вздрогнула.

— Зачем Ты думаешь, тебя купили?

Она прикрыла рот своей маленькой рукой, со страхом гладя на меня.

— Убери руку ото рта, — приказал я. — Чтобы я видел губы рабыни.

Стремительно она положила руку на бедро.

— Выпрями спину, — услышала она мой следующий приказ, и выполнила его без промедления.

— Свободная женщина, ложится в постель, и ждет того, что произойдет. Рабыня встает на колени перед своим Господином и умоляет позволить доставить ему удовольствие. Свободная женщина считает вполне достаточным то, что она существует. От рабыни ожидается, что она не только будет существовать, но и должна выделяться. В действительности, она обычно боится только того, что она, не достаточно великолепна для своего хозяина. Это — неудивительно, что большинство мужчин находит свободную женщину, в ее инертности, ее невежестве и высокомерии просто скучной в постели. Ничего удивительного, что большинство мужчин предпочитает призывать ее конкурентку к своим мехам, беспомощную, соблазнительную, похотливую рабыню в стальном ошейнике.

— Когда-то я была свободной женщиной, — с грустью сказала девочка.

— Есть надежда и для свободной женщины, — усмехнулся я. — Она может надеть ошейник, раздеться, и подвергнуться порке плетью. Вот тогда, порабощенная, она сможет научиться, доставлять удовольствие мужчине.

— Да, Господин, — прошептала девушка.

— Подобное обучение, не должно стать неожиданностью для тебя. Довольно обычно для рабынь пройти дрессировку.

— Да, Господин.

— Тогда, полагаю, Ты будешь обучаться старательно.

— Я буду обучаться, Господин.

Я разглядывал ее.

Внезапно она бросилась на живот на темные одеяла. Она подползла к моей левой ноге, и, схватив меня за щиколотку своими маленькими ручками, начала целоваться в мою стопу.

— Рабыни могут умолять своих владельцев позволить им доставить удовольствие своему Господину, могут или нет? — спросила она, продолжая целовать мою ногу.

— Да.

— Я прошу позволить мне доставить удовольствие моему Господин, — попросила она. Ее губы были теплыми и мягкими на моей ноге.

— Я не твой владелец, — напомнил я.

— Любой свободный мужчина — для меня Господин, также как и любая свободная женщина — моя Госпожа.

— Это верно, — согласился я.

— Я прошу Вашей милости, как моего Господина. Ведь сегодня ночью, на этих одеялах, Вы — мой Господин, мой Хозяин, тот кто вскрыл меня и к кому я была послана на эти часы для Вашего удовольствия.

Это было верно. Я был ее текущим пользующимся Господином. В эти часы, на моих одеялах, она должна служить мне, как моя собственная рабыня. В эти часы, на моих одеялах, она принадлежала мне, и могла быть использована для любых целей.

Я почувствовал ее язык.

— Используйте меня, для Вашего удовольствия еще раз, — молила она шепотом.

Как вы могли бы предположить, это приятно, получать такое внимание от женщины. Это особенно приятно, я уверяю вас, когда она — рабыня, когда она ваша собственность, и вы можете делать с ней все, что пожелаете.

— Пожалуйста, Господин, — просила она.

— Возможно, — наконец ответил я.

— Господин, а рабыни, такие как я, обучаются только женщинами?

— Нет. Многие, гореане полагают, что самые лучшие дрессировщики рабынь все же мужчины, и что только мужчина с кнутом, и его полная власть над женщиной, позволяют должным образом научит ее быть рабыней.

— У Вас есть кнут, Господин? — задрожав, спросила она.

— Мой ремень вполне его заменит, — пообещал я ей.

— Да, Господин.

— Но, что касается меня, то я полагаю, что другие женщины, особенно если они — сами рабыни, могут быть превосходными дрессировщицами рабынь. Множество работорговых домов, держат тренеров, как женского пола, так и мужского пола. По моей собственной теории, если у девушки только один дрессировщик, то несомненно, лучше чтобы это был мужчина. Для девушки, в ее неволе, является самым важным устанавливать отношения, прежде всего с мужчинами, ублажать, умиротворять, служить им, и так далее. С другой стороны, я думаю, что также бесспорно то, что девушка может получить очень много полезного от другой девушки, той, кто выжил и выживает, будучи рабыней.

— Выживает? — переспросила она со страхом.

— Да, рабынь, которые не приятны, бесполезны и не удовлетворяют их хозяев, обычно убивают, — напомнил я.

Она в ужасе прижалась щекой к моей ноге.

— Просто будь приятна, полезна и хорошо старайся ублажать хозяев — посоветовал я девушке.

— Да, Господин.

— Но большинство девушек, не только выживают как рабыни, но и процветают как рабыни, — постарался я успокоить ее.

— Господин?

— Да. Тебе пока трудно поверить, но большинство девушек, как только они обнаруживают подлинность и неизбежность их рабства, то помещенные в неволю радостно расцветают. В рабстве они занимают свое истинное место в природе. В рабстве, под властью и авторитетом сильных мужчин бескомпромиссно владеющих и правящих ими, как простыми рабынями, они получают свою самую глубокую биологическую самореализацию, ее окончательное исполнение. В рабстве, на их настоящем месте в природе, они становятся женщинами, тогда как за пределами оного, они этого не могут. Поскольку истинная женщина — истинная рабыня, никакая женщина не может стать истинной женщиной, пока не станет истинной рабыней.

— Значит мужчины и женщины, не являются тем же самым, — догадалась рабыня.

— Нет. Мужчины — владельцы. Женщины — рабыни. Твой прежний мир учил оба пола бороться за то, что является, в действительности, мужскими или даже бесполыми ценностями.

Это приносит несчастье и расстройство для обоих полов. Гормонально нормальным женщинам трудно или невозможно достигнуть счастья, приняв ценности трансвестита. Так же это извращение ценностей усложняет или ломает работу желез нормального мужчины для достижения естественного биологического исполнения своих функций. Оба пола, уже не в состоянии быть счастливыми, или далеки от счастья, на которое они оба способны, то счастье, которое является последствием поддержания биологической преданности их разным природам.

— Ложь, лицемерие, претензии псевдомужественности не будут разрешены мне на Горе, ведь так, Господин?

— Для тебя — ни в малейшей степени, рабыня.

— Да, Господин.

— Это вызывает у тебя недовольство.

— Нет, Господин.

— Тебе это нравится?

— Да, Господин.

— Даже девушка, у которой нет женщины-тренера, часто будет искать более опытных рабынь, чтобы попросить их советов касательно интимных отношений и их секретов любви и красоты. Иногда, она подкупает их такими крошечными подарками вроде еды или, выполняя часть их работы, и тому подобным. Действительно, большая часть болтовни рабынь, когда они по какой-либо причине оказываются вместе, так или иначе, связана с удовлетворением их владельцев.

— Это в наших интересах выполнить наши обязанности наилучшим образом, — сказала она, улыбаясь.

— Но лучшие дрессировщики, что у тебя будут, это твои владельцы, и Ты сама. Есть определенное волшебство, и если можно так выразиться, химия, между каждым Господином и каждой рабыней. Все рабовладельцы разные, и таким образом, также, что особенно восхитительно, все рабыни разные. Каждый рабовладелец будет обучать свою собственную девушку, согласно его собственным интересам и вкусам, и каждая девушка, в частном и интимном контексте особых отношений Господин-рабыня, через ее интеллект и воображение, принадлежа своему хозяину, будет тренировать сама себя, чтобы быть его особенной рабыней, определенно и персонально.

— Я понимаю, Господин.

— Но, даже учитывая уникальность каждого случая отношений неволи, — продолжал я объяснения. — Есть все же определенные общие знаменатели во всех подобных отношениях, которые не должны теряться из виду, такие как правовой статус рабыни, что она — в конечном счете, только статья собственности, что она подвергается тренировкам и наказаниям, и что она полностью подчиняется желаниям хозяина.

— Да, Господин.

— Но вне этого, вне отношений с конкретным владельцем, Ты будешь учиться и более широко тому, как быть угождать мужчинам. Ты можешь быть продана или передана другому мужчине, или попасть в руки незнакомца, или даже группы незнакомцев. Ты можешь знать немного или ничего о своем хозяине или хозяевах, кроме факта, что он имеет над тобой полную власть, и также он может знать немного или ничто о тебе, на разве что, кроме факта, что прекрасная кожа твоего бедра, отмечена клеймом рабыни. Ты, таким образом, начинаешь снова и снова, свою борьбу, чтобы убедить Господина, что может быть есть некоторый смысл в содержании тебя рядом, чтобы может быть заслужить некоторые послабления, вроде лишней ложки каши в твою тарелку, или еще один кусочек булки для тебя, или втиснутая в твой рот корка хлеба. Ты будешь пытаться убедить его в твоей полезности, даже притом, что он для тебя полный незнакомец, служа ему, и великолепно, как рабыня. Ты понимаешь то, что я говорю?

— Да, Господин. Я должна научиться, как быть приятной всем мужчинам вообще.

— Правильно, — подтвердил я, — любая рабыня должна учиться, таким вещам, как поцелуи, прикосновения, изгибания страсти, позы любви и подчинения, и тысячам других мелочей связанных с твоей неволей.

— Да, Господин, — шептала она.

— Но, не бойся, — постарался я успокоить ее. — Такие способы будут изучены не напрасно. Их потребует от тебя даже влюбленный в тебя владелец, и, можешь не сомневаться, он потребует их от тебя сурово, во всей полноте и точности, причем еще строже, чем это сделал бы более случайный твой владелец.

— Но, почему, Господин? — не поняла она.

— Да потому, что Ты — рабыня, и в окончательном анализе, он будет хотеть, чтобы Ты помнила, что Ты только его рабыня. А кроме того, неужели Ты думаешь, что он потребовал бы от тебя, своей любимой рабыни, меньше, чем от какой-нибудь обычной невольницы, прикованной цепью у его ног?

— Нет, Господин, — теперь согласилась она.

— Почему Ты замолчала? — поинтересовался я.

— Мне кажется странным думать о доставлении удовольствия любому другому мужчине, с тем же самым мастерством, с которым я должна служить любимому Господину, как простая рабыня, — сказала он задумчиво.

— Твои навыки и таланты, конечно, в большинстве или даже больше, в его распоряжении так же, как они в распоряжении у любого другого мужчины, — пояснил я.

— Верно, — тихо сказала она.

— Ты возражаешь?

— Нет, Господин, — ответила она. — Но я хотела бы служить своему любимому Господину, с лучшими из моих способностей, со всеми навыками или талантами, которые я могла бы иметь.

— И он заметил бы, что Ты делаешь это именно так, — продолжил я ее мысль.

— Да, Господин, — сказала она, и внезапно зарыдала.

— Что-то не так? — спросил я.

— Я так напугана, — ответила она, сквозь слезы. — Этот мир пугает меня, и на нем я — только голая рабыня. Я не знаю, что делать. Я боюсь. Я настолько невежественна. Я ничего не знаю. Я очень напугана. Я — всего лишь рабыня.

— Ты говоришь правдиво, невежественная рабыня, — сказал я. Она, что, ожидала, что я буду успокаивать ее?

Она повернула свою голову в сторону, и положила свою левую щеку на одеяло у моих ног.

— Пожалуйста, Господин, поставьте свою ногу на мою шею, — внезапно попросила она.

Я так и сделал, и надавил так, что она могла чувствовать вес моей ноги, и моего тела.

— Теперь, Вы могли бы, убить меня одним движением Вашей ноги.

— Да, — спокойно ответил я.

— Пожалуйста, не убивайте меня, Господин, — запросила она пощады. — Вместо этого, сжальтесь надо мной, я умоляю Вас, используйте меня для своего удовольствия.

Я убрал ногу с ее шеи.

— Сначала я хочу осмотреть тебя. Ты можешь подняться с живота, — разрешил я, и она стремительно она поднялась с живота. — А теперь встань передо мной на колени.

— Колени шире, — приказал я ей, — ягодицами назад на пятки, живот втянуть, голову выше, руки на бедра, плечи назад, выпяти груди.

Я откинул ее волосы за спину и разгладил их, чтобы они, таким образом, не мешали бы осмотру. Я оценивал ее, медленно, тщательно.

— Это не невозможно, — сказал я ей, в конце подробного осмотра, — что мужчина мог бы найти тебя приятной.

— Заставьте меня доставить Вам удовольствие, — попросила она.

— Скорее, — усмехнулся я, — Я разрешу тебе просить, доставить мне удовольствие, и так, как это положено для рабыни.

— Я прошу Вас позволить доставить удовольствие Вам, Господин.

— Как рабыня? — уточнил я.

— Да, Господин, — поправилась она. — Я прошу позволить доставить Вам удовольствие как рабыня.

— Но Ты, же недрессированна, — сказал я, с презрением в голосе.

— Научите меня, — попросила она. В ее глазах стояли слезы.

Я внимательно и беспристрастно смотрел на нее.

— Тренируйте меня, Господин, — взмолилась она. — Дрессируйте меня, пожалуйста, Господин!

— Возьми волосы из-за левого плеча, — приказал я, — и держи их перед и напротив твоих губ. Часть волос держи перед своими губами и напротив них. Другую часть, центральную прядь, возьми в рот и держи губами, так, чтобы Ты могла почувствовать их мягкими внутренними поверхностями твоих губ. Часть этих же волос возьми глубже, чтобы они оказались между зубами. Теперь сожми свои губы, и, оставаясь на коленях, привстань с пяток, и наклонитесь вперед, осторожно и покорно.

Вот так я начал обучение неназванной рабыни на равнинах Гора.

Через несколько мгновений я опрокинул ее на спину на одеяла.

— У меня хорошо получилось тренироваться, Господин? — спросила она в конце.

— Да, хорошенькая рабыня, — я сказал, довольно. — Ты — способная ученица, и Ты хорошо обучаешься.

Она прижалась ко мне.

— Это — дань твоему интеллекту.

— Спасибо, Господин.

— И твоей генетической склонности к рабству, — добавил я.

— Да, Господин.

Приобретение этой женщиной рабских умений следует за крутой кривой обучения, далеко вне ожидавшихся шаблонов или ее готовности для этих умений, не свойственных ей раньше. Она изучает их слишком стремительно и хорошо, чтобы не быть, в действительности, прирожденной рабыней.

— О-о-о! — простонала она, и затем я взял ее снова.

На сей раз ее рабские судороги, хотя и начальные, недоразвитые, были безошибочны.

— Как давно Ты была девственницей?

— Тысячу лет назад, — она улыбнулась. — Нет, я думаю, что возможно, даже десять тысяч лет назад.

— Ты чувствуешь теперь себя меньше, чем Ты была прежде, — спросил я, — менее важной, какой-то менее значимой?

— Не-е-ет, — сказала она, улыбаясь, — Я чувствую себя в десять тысяч раз важнее, значимее, чем то, кем я была прежде.

— О девственности, насколько я это знаю, на английском языке, говорят как о том, что могло бы быть потеряно. С другой стороны, в гореанском о ней обычно задумывается как о чем-то, что должно перерасти, или изменить.

— Это интересно, — отметила она.

— Кем в английском языке, будет женщина, которая не является девственницей? — спросил я.

Она задумалась на мгновение.

— Недевственница, я полагаю, — ответила она.

— Это различие в гореанском очерчивается различными способами, — начал я объяснять рабыне. — Самым близким к английскому являются различия между терминами «глана» и «метаглана». «Глана» означает статус девственности, а «метаглана» обозначает статус последующий девственности. Ты видишь различие?

— Да в гореанском девственность расценена как статус, который будет наследоваться.

— Другой способ понять различие с точки зрения «фаларина» и «профаларина». «Профаларина» определяет статус, предшествующий «фаларина», который является статусом женщины, которая хотя бы раз взята мужчиной.

— Здесь, — отозвалась она, — статус девственности расценен как тот, который предшествующий, но еще не достигший, статуса фаларина.

— Да, — согласился я. — В первом случае, за девственностью, как видишь, что-то следует, а во втором, она оценивается как что-то, что задумано, как простое предшествование статусу фаларина. Это подразумевает, что она еще не фаларина.

— Обе эти формулировки очень отличаются от английских, — заметила она. — В английском языке, как я теперь вижу, о девственности говорят как положительной собственности, и недевственность, несмотря на ее очевидную и весомую важность, и даже ее потребность, для продолжения рода, кажется, расценивается, как что-то являющееся просто отсутствием собственности, или лишением собственности.

— Да, — согласился я с ее заключением. — Это — как если бы весь спектр был разделен на синий цвет и не-синий цвет. Легко понять, что не-синий цвет в каждой части реальнее, и еще обширнее и разнообразнее чем просто синий цвет.

— Да, — поддержала она.

— Эти патологические концепции, внушенные благодаря разговорному языку, могут произвести искажения понятий действительности, — развивал я свою мысль дальше.

— Я понимаю, Господин.

— В гореанском, в отличие от английского, обычный путь, очерчивания различий в терминах «глана» и «фаларина». Отдельные слова, они, используются для отдельных свойств или условий. Оба условия, если можно так выразиться, получают сходный статус. Оба расценены как являющиеся одинаково реальными, одинаково положительными.

— Да, Господин.

— Иногда, метафорически в английском языке, однако, различие между девственницей и женщиной очерчивается, почти в гореанских интонациях. Строго говоря, в английском языке, женщина могла бы и женщиной и девственницей.

— А гореане говорят свободно о таких вещах? — поинтересовалась она.

— Свободные люди обычно не говорят свободно об этом, Например, является ли свободная женщина — гланой, или фалариной — это очевидно ее дело, и ничье другое. Такие интимные вопросы хороши в пределах прерогатив ее частной жизни.

— Однако, подозреваю, что такие вопросы, не в пределах прерогатив частной жизни рабыни.

— Конечно, нет, — засмеялся я. Такие вопросы — это общие сведения о рабынях, такие же, как цвет их волос и глаз, или размера их ошейников.

— А мои самые интимные измерения?

— Это такие же общие сведения, — уверил ее я, — если кому-либо это интересно.

— Какая же часть личной жизни мне разрешена?

— Никакая.

— А какие-нибудь секреты у меня могут быть?

— Ни одного.

— Понимаю, — вздохнула она.

— Теперь, Ты, возможно, немного лучше, чем прежде понимаешь. Что это значит быть рабыней.

— Да, Господин.

— Твое вскрытие, например, не должно остаться тайной, — заметил я.

— Кровь, которую Вы размазали на моей ноге, позволит всем увидеть это, — улыбнулась она.

— Ты боишься критики и насмешек других девушек? — спросил я.

— Я боюсь только того, что я, возможно, не достаточно понравилась своему Господину.

— Превосходный ответ, — похвалил я рабыню.

— Ведь они, тоже скоро будут бояться.

— Да, — согласился я с ней.

Я задавался вопросом, знала ли она, как точно она сказала. Девушки на цепи, что однажды откроется, чтобы отправить их служить мужчинам, обычно вскоре начинают конкурировать между собой, и легко оценить, кто будет служить владельцам лучше всего, а те, кто упорно не вступает в это соревнование, те обычно становятся первыми, кто идет на корм слинам.

— Я была глана, — она улыбнулась. — Теперь я — фаларина.

Я положил ей на рот свою руку, и сильно прижал, принуждая замолчать. Потом я убрал руку и сказал:

— Такие определения используют, говоря о свободных людях. Они применимы к рабыням, не более чем к самкам тарсков.

— Да, Господин.

— Ты была девушкой белого шелка, — пояснил я. — Теперь Ты — красный шелк.

— У нас нет прав, в таких вопросах, на те же самые слова как у свободных людей? — опешила она.

— Нет, — ответил я жестко.

— Я все понимаю, Господин, — сказала она, со слезами в глазах.

— Даже здесь, обрати внимание, оба слова предполагают равный статус. Оба понятия одинаково положительны, оба свойства задуманы как являющиеся одинаково реальными.

— Это верно.

— Безусловно, белый цвет в контексте «девушки белого шелка», имеет в гореанском оттенок скорее невежества, наивности, и нехватки опыта, и в гораздо меньшей степени предполагает чистоту и невинность. Красный цвет в контексте «девушки красного шелка», с другой стороны, ясно означает опыт. Каждый ожидает, что девушка красного шелка, например, не только будет в состоянии найти дорогу к его мехам, но под кнутом, властью и унижением, возможно в цепях, окажется чувственным сокровищем в пределах оных.

— Я — красный шелк, — проговорила она. — Возьмите меня.

— Возможно, — пообещал я, и начал нежно ласкать ее.

— О-о-о! Да!

— Тебе нравится это?

— Я должна отвечать на такой вопрос?

— Да.

— Да, Господин, — ответила она, задыхаясь. — Мне нравится это. — Она закрыла глаза. — О, да. Мне нравится это.

— Господин — позвала она, глядя на меня.

— Да.

— За сегодняшнюю ночь, Вы не раз упомянули, «связанная или скованная цепью».

— Да.

— Я боюсь быть связанной или скованной цепью.

— Значит, есть все основания связать тебя или приковать на цепь.

Она вздрогнула.

— Господин, — позвала она вновь.

— Да.

— Зачем нужно связывать женщину, являющуюся рабыней? — спросила она. — Она знает, что для нее нет никакого спасения. Она не собирается убегать. Она знает, что Вы можете сделать с ней все, что и как Вам понравится.

— Это держит ее в нужном для Господина положении, для того чтобы неспешно трудиться на ее теле.

— Это верно.

— Но основные причины, как Ты могла бы подозревать, психологические, с точки зрения Господина и с позиции рабыни. Она, скованная цепью, или связанная — беспомощна. Она знает, что, по прихоти владельца, могла бы быть разрезана как плод ларма. Это увеличивает ее ужас, ее уязвимость, и ее желание угодить, которое будет сочтено приятным. Это повышает ее чувствительность как рабыни, и, соответственно, готовность ответить на прикосновения Господина. С точки зрения рабовладельца, конечно, это также является стимулирующим. Приятно для мужчины иметь неограниченную власть над женщиной, видеть ее связанной или закованной в цепи, в том положении, что он выбрал, и знать, что она должна подчиняться любому его капризу. В такой ситуации свойства их природы, такие как господство и подчинение резко усиливаются. И это ощущается и рабовладельцем и его рабыней. Кроме того, по физиологическим причинам, обычно обездвиживание ведет к повышению отклика женщины. Судороги страсти, несколько ограниченные, или точнее сказать, направленные, отрегулированные, управляемые, и заключенные в пределах параметров, установленных Господином, должны оказаться более интенсивными и более концентрированными.

— Я понимаю, — послышался ее шепот.

— Но главное, по моему мнению, — это психологическое давление на женщину. Ее приводят в дом Господина, и в ясных, насильственных и неоспоримых понятиях показывают реальность ее новой ситуации. Что она беспомощна, что она в его власти и милосердии. Что она, независимо от ее желания, является теперь его собственностью. Что он может делать с ней все, что ему нравится. Что она принадлежит, что она — его рабыня, и что он — ее хозяин.

— И я была бы испугана, если бы оказалась связана, — согласилась она.

Но я-то видел, что она уже хотела быть связанной.

Я продолжал ласкать ее.

— Господин, — прошептала девушка.

— Да.

— Свяжите меня — шепотом попросила она.

— Ты просишь этого?

— Да, — выдохнула она. — Я прошу Вас связать меня.

— Встань на колени, — резко и громко приказал я ей, — быстро.

Она стремительно встала на колени, и испуганно посмотрела на меня.

— Я передумала, — попыталась отказаться она, глядя на меня со страхом.

— Не меняй положения.

— Да, Господин.

Я подошел к своим седельным сумкам, и вытащил два довольно коротких отрезка мягкой, гибкой, плетеной из черной кожи веревки, приблизительно двадцать пять дюймов каждый.

Я немного оттянул ее правое запястье и привязал его к правой лодыжке, оставив при этои приблизительно шесть или семь дюймов слабины между рукой и ногой.

— Это — обычное связывание с открытыми ногами. Оно не предназначено для строгого удержания рабыни, но зато — простое и общеизвестное. — За тем я таким же образом связал ее левые запястье и лодыжку. — А когда я закончу пользоваться тобой, — объяснял я далее, — Я мог бы просто связать твои запястья за спиной, а за тем и лодыжки. Это уже — общепринятый и эффективный способ обеспечения безопасности. Если Ты не была достаточно приятна, то я мог бы подтянуть твои связанные лодыжки и привязать их к запястьям. А кроме того, Ты была бы всегда привязана еще и за шею к колонне или к дереву.

Я встал и отошел в сторону, чтобы оценить дело своих рук.

— Преимущество этого способа, состоит в том, что веревки не мешают стоять на коленях, и рабыня может с удобством делать это в течение многих часов, возможно около стула владельца, в то время как он работает, и еще не готов к занятиям с ней.

Она потихоньку, стараясь сделать это незаметно, потянула веревки, но кожа держала ее запястья крепко, всякий раз возвращая их на место, к лодыжкам.

— Это все? — робко спросила она.

— Я вижу, что есть потенциальные возможности этого способа связывания, которые, Ты пока еще не оценила, — заметил я, и, взяв ее за волосы, толкнул вперед на одеялах на живот.

— Вырывайся, — приказал я рабыне.

Она так и сделала, но оказалась совершенно беспомощной, и вскоре прекратила свою бесполезную борьбу.

— Интересный вид открывается на женщину, — усмехнулся я. — Также, связанная в этом положении, она редко сомневается относительно того факта, что она — рабыня. Иногда, это может быть довольно болезненно.

Она застонала, и я, милостиво, перекатил ее на бок. Она испуганно посмотрела на меня.

— Прими во внимание, что такое связывание, не годится для строгого удержания, но оно вполне достаточно для некоторого обездвиживания, а именно, в ситуации, как сейчас, в присутствии владельца или пользователя. Например, под наблюдением, Ты не можешь использовать правую руку в попытке развязать узел слева или на лодыжках. Если, конечно, вместо веревок используются цепи, то они уже достаточны для надежного ограничения свободы рабыни, эстетического и восхитительного, а можно еще пристегнуть цепи к ошейнику, естественно, чтобы ограничить движение.

Я повернул ее на спину. Ее крепко сжатые колени торчали вверх, а ее руки беспомощно лежали по бокам.

— А вот теперь, я думаю, что Ты можешь понять одно из главных достоинств этого способа связывания. Женщина довольно беспомощна, и нет абсолютно никакой возможности оказать сопротивление доступу хозяина к телу рабыни.

Казалось, что она, связанная рабыня, пыталась вжаться в землю.

— Пожалуйста, Господин, развяжите меня, — попросила она.

Я с усилием развел ее колени.

— Ох! — воскликнула она.

Я держал ее колени разведенными широко в стороны, не позволяя ей сжать их.

— Я не хочу быть связанной! — закричала она. — Я не знала, что это будет так. Я слишком беспомощна! Пожалуйста, развяжите меня! Освободите меня! Ослабьте мои путы! Не держите меня больше связанной! Нет! Пожалуйста! Господин!

Я рассматривал ее, а она смотрела на меня в страхе, и беспомощно изгибалась.

— Что Ты знаешь обо мне?

— Ничего, только то, что Вы — мой Господин.

— Что я мог бы сделать с тобой? — спросил я.

— Все что угодно, — ответила она.

Я убрал руки, разрешая ей свести колени, она немедленно и сделала, в страхе, крепко сжимая их вместе.

— Вы связали меня как свинью.

— Свинья, не является гореанским животным. Скорее, Ты связана как самка тарска.

— Значит, Вы связали меня, как самку тарска!

— Не льсти себе, что Ты сможешь наслаждаться столь же высоким статусом, как у свиньи или у самки тарска. Твой статус еще ниже, чем у этих презренных животных потому, что Ты — рабыня.

— Значит, Вы связали меня, как рабыню!

— Вот теперь Ты говоришь правильно, — похвалил я ее.

— Что Вы собираетесь сделать со мной?

— Все, что я пожелаю!

Она застонала, и слегка потянула шнуры, связывающие ее запястья с лодыжкам.

— Ну что, теперь Ты начинаешь ощущать, что это значит для женщины, быть связанной мужчиной?

— Да, Господин, — прошептала она.

— Ты можешь убежать?

— Нет, Господин.

— Ты бессильна?

— Да, Господин. Я полностью бессильна.

— Что будет с тобой сделано?

— Я не знаю! — заплакала девушка. — Я беспомощна. Я — рабыня. Я в Вашем милосердии. Вы тот, кто решает, что должно быть сделано со мной.

— Возможно, я выпорю тебя, отстегаю своим ремнем, — рассуждал я. — А может быть, пну тебя, а потом снова и снова, убеждая тебя в твоей никчемности. Или, я встану на колени сев на твое тело, и буду систематически хлестать тебя по щекам, пока Ты не запросишь пощады. А еще я могу просто ради моего развлечения, бессмысленно избивать тебя.

— Пожалуйста, Господин, не надо.

— Возможно, это должен быть хлыст, — задумался я. — Пожалуй, я использую на тебе хлыст. Буду стегать долго, как упорную самку кайилы.

— Нет, Господин, — взмолилась она. — Пожалуйста, не надо, Господин!

— Ты действительно настолько непокорная?

— Нет, я не непокорная. Я послушная. Я покорная. Я готова доставлять Вам удовольствие, и я желаю доставить его Вам.

— Возможно, я забью тебя до смерти. Но возможно, я возьму тебя.

Она в ужасе смотрела на меня.

— Что бы Ты предпочла, быть забитой или взятой? — наконец спросил я.

— Взятой, Господин, — отчаянно закричала она. — Я прошу взять меня.

— Взять как свободную женщину, — решил уточнить я, — с некоторой долей уважения к ее достоинству, гордости и статусу, или взять как рабыню?

— Я — рабыня, Господин. Я молю о том, что положено рабыне.

Я смотрел на девушки колени, крепко сжатые вместе.

— Разведи колени в стороны, и широко.

— Да, Господин.

— Теперь, проси, — приказал я ей.

— Я умоляю, Вас Господин.

В некоторые моменты, мне приходилось затыкать ее рот ее же волосами, скатанными в клубок, а когда и это не помогало, то я еще и зажимал ей рот своей рукой. Ее глаза были просто бешеными. Она дико пиналась в гибких, черных кожаных путах, снова и снова. Тогда, пожалев, я развязал ее конечности, и позволил ей выпрямить ее трясущееся тело на моих одеялах. Затем, пальцем я вытянул клубок влажных волос изо рта. Она задыхалась, и дрожала. Я держал рабыню, прижав к себе, еще несколько минут, чтобы она, тем временем, в тепле и под защитой моих рук, могла бы внести некоторые поправки в то новое измерение, которое она обнаружила в своем существе.

— Что это было? — счастливо прошептала она.

— Это был маленький, — заверил ее я.

— Что это было? — шепотом повторила она.

— Это был первый, как мне кажется, из твоих рабских оргазмов, — пояснил рабыне, и, поднявшись, подобрал и бросил ей крошечную рабскую тунику.

— Надень это, — приказал я.

Она с трудом натянула свою влажную одежду, и я осторожно взяв девушку на руки, и отнес к ее месту на цепи. Я аккуратно положил девушку на траву. Когда я взял открытый ошейник, чтобы закрыть его на ее горле, она взяла руками мои запястья, и стала нежно их целовать. Она смотрела на меня своими глазами прекрасными и кроткими.

— Я даже не представляла, что это могло бы быть так, — тихо сказала она.

— Это был только маленький, — усмехнулся я.

— Неужели может быть больше? — удивилась девушка.

— Ты еще не начинала изучать, что это такое быть рабыней.

Она испуганно посмотрела на меня.

Тогда я защелкнул ошейник на ее горле.

— Ты знаешь кто, в конечном счете, окажется твоим лучшим тренером?

— Нет, Господин.

— Ты сама, собственной персоной. Девушка, непосредственная, нетерпеливая к удовольствиям, изобретательная и умная, контролирующая свои собственные действия и чувства, стремящаяся всячески улучшить и усовершенствовать их. Ты сама будешь в значительной степени ответственна за превращения себя в превосходную рабыню, которой Ты скоро станешь.

— Господин?

— Ошейник, — сказал я, касаясь стальной полосы на ее горле, — одевается снаружи, он лишь окружает рабыню, настоящее рабство приходит изнутри.

— Господин?

— Рабство, — объяснял я ей, — истинное рабство, всплывает изнутри тебя, из глубин твоего собственного Я. И Ты, мое прекрасное, маленькое, рыжеволосое домашнее животное, я уверяю тебя, как свидетель твоего сегодняшнего поведения и твоих действий этой ночью, истинная рабыня. Не борись со своим рабством. Позволь ему свободно, спонтанно, искренно, сладко и беспрепятственно вырваться наружу и заявить о себе. Это — то, что Ты есть!

— Да, Господин.

— А кроме того, — усмехнулся я, — это спасет тебя от многих встреч с ударом плети.

— Да, Господин.

Тогда я отвернулся и оставил ее на цепи, рядом с остальными спящими рабынями.

— Господин! — окликнула она, но я не обернулся. Она осталась там, на караванной цепи, куда я ее приковал. Она была всего лишь рабыней.

Я возвратился к своим одеялам, и ляг снова, чтобы успеть задремать на несколько енов перед тем, как лагерь шевелился.

Не произошло ничего особенного. Я просто сделал одолжение для Гранта, моего друга, вскрыв гибкотелую, рыжеволосую девушку для него, одну из его рабынь.

Безусловно, она была симпатичная, и первая на караване.

14. Хорошая торговля. Прыщи. Я изучаю кое-что из Ваниямпи. Стебли кукурузы. Знак. Грант и я продолжаем двигаться восток

Рыжеволосая девушка вскрикнула в боли и страха, сбитая с коленей на спину пышной, презрительной, крепконогой свободной краснокожей женщиной из племени Пыльноногих. Рабыня в ужасе смотрела на нее. Рабыни знают, что больше всего на свете им надо бояться именно свободных женщин.

— Wowiyutanye! — прошипела женщина Пыльноногих на испуганную девушку, лежащую в траве перед ней.

— Да, Госпожа, — с полным непониманием ответила рабыня на гореанском.

Мужчины на торговом месте почти не обращали на них своего внимания.

Я сидел поблизости, на расстеленном одеяле, на котором я разложил кое-что из своих товаров принесенных мной в Прерии, главным образом зеркала, краски и бисер.

Женщина Пыльноногих перекатила девушку на правый бок и задрала ее тунику на левом бедре. Испуганная рабыня не сопротивлялась.

— Inahan! — завопила женщина Пыльноногих другим стоявшим рядом, указывая на клеймо на бедре девушки. — Guyapi!

— Хо, — одобрительно сказал один из мужчин.

— Inahan, — согласился другой.

— Winyela! — объявила краснокожая женщина.

— Inahan, — поддержали ее сразу несколько человек.

— Cesli! — презрительно сказала краснокожая девушке.

— Пожалуйста, не делайте мне больно, Госпожа, — просила рыжеволосая по-гореански.

— Ahtudan! — Закричала женщина сердито, и затем плюнула в нее.

— Да, Госпожа, — плача повторяла рыжеволосая девушка. — Да, Госпожа!

Она тогда лежала в траве, подтянув ноги, и смотрела вниз.

Женщина Пыльноногих отвернулась от нее и пошла туда, где на одеяле сидел я. Она смотрела на меня с сияющей улыбкой. Пыльноногие, в целом, являются приветливыми, чистосердечными и щедрыми людьми. Они склонны быть щедрыми и дружелюбными.

— Хау, — поприветствовала меня женщина, становясь на колени перед одеялом.

— Хау, — ответил я.

Трудно не любить их. Наибольший товарообмен идет именно с ними. Они также выступают в роли посредников и дипломатов западных Прерий.

Женщина открыла, свисавший с ее плеча прямоугольный кожаный парфлеш, украшенный вышивкой. В нем были различные образцы вышивки бисером и несколько маленьких лоскутов шкур. Она разложила кое-что из этих предметов на ее краю одеяла.

— Хопа, — сказал я, восхищенно. — Хопа!

Она сверкнула сильными и белыми зубами, сиявшими на широком, красновато-коричневом лице.

Она указала на маленькое зеркало, с красной металлической оправой. И я передал его ей.

Я оглянулся. Позади и в стороне от нас рыжеволосая девушка, робко, испуганно, снова поднялась на колени. Я не думаю, что она лично оскорбила женщину Пыльноногих. Я думаю, что, скорее всего, это женщина Пыльноногих просто не имела большой приязни к белым рабыням. Многие из женщин краснокожих, несмотря на предпочтения их мужчин, не одобряют эти мягкие, соблазнительные, желанные товары, доставляемые в Прерии.

Женщина тщательно исследовала маленькое зеркало. Я смотрел мимо нее, туда, где на расстоянии нескольких ярдов, были привязаны несколько кайил приехавших Пыльноногих.

Там, вместе с четвероногими животными, присутствовало еще одно — двуногое, и эти две ноги были прекрасны, и несомненно принадлежали они тому же хозяину, что и лапы кайилы. Она носила короткий предмет одежды из колец темной кожи, рваный и заляпанный грязью, несомненно, когда-то бывший платьем свободной женщины, но выброшенный ей, и теперь обрезанный до длины подобающей для рабыни. Девушка была мокрой от пота и темной от пыли. Ее темные волосы были влажными и спутанными. Ноги, сильно поцарапанные и местами покрытые засохшей кровью, были черными от смешавшихся пыли и пота. Тут и там можно было видеть, следы капель пота сбежавших по пыли покрывавшей ее ноги толстым слоем. На бедрах, где она обтирала руки, пыль была исчерчена мокрыми мазками. Она прибежала сюда бок обок с кайилой ее владельца и было очевидно что делалось это не медленно.

Грант был занят беседой с четырьмя или пятью из мужчин Пыльноногих. Затем он встал, и пошел к своим запасам, чтобы достать и продемонстрировать прекрасный топор.

Рабыня Пыльноногих, вставшая на колени рядом с кайилой, носила украшенный бисером ошейник, приблизительно полтора дюйма шириной. Это был довольно красивый ошейник. Он представлял собой ажурную ленту, плотно прилегающую к ее шее и завязанную на горле спереди. Узоры на ошейнике образованные бисером весьма интересны. Они указывают на ее владельца. Подобные образцы используются здешними мужчинами, чтобы пометить их стрелы или любое другое личное имущество и оружие. Особенно важно идентифицировать стрелы, поскольку это может иметь значение в разделе мяса. Снять такой ошейник без разрешения, для рабыни — смерти подобно. Кроме того ошейник завязан так называемым узлом подписи, сложным узлом, в пределах данного племенного стиля, вязь которого известна только человеку, который его изобрел. Это служит для очень практических целей, получается, что невозможных удалить и снова надеть такой ошейник без владельца, ведь при проверке узла хозяин всегда может определить, развязывался ли узел. Достаточно сказать, что рабыни дикарей никогда не снимают ошейники. Девушка держала свою голову опущенной вниз. Очевидно, ей не разрешали поднимать глаза на торговом месте. Таким образом, если ее владелец желал, она могла бы, прийти и уйти с торга ничего не видя, или ничего не узнав, кроме возможно, травы между ее коленями и лапами кайилы ее хозяина. Рабыни на Горе, везде, где они могут быть найдены, скажем, в городах или в Прериях, всегда содержатся под железной дисциплиной. Это — гореанское правило.

— Два, — сказала женщина Пыльноногих, по-гореански, держа два пальца. Она указала на зеркало, теперь лежавшее перед нею, и на два украшенных бисером прямоугольника, вытянутых из ее парфлеша. Этот тип вышивки бисером популярен в сувенирных магазинах в различных гореанских городах, далеких от границы. Кроме того, подобные поделки используются кожевниками для дальнейшей переработки в различные изделия, такие как кошельки, кисеты, бумажники, художественно оформленные пояса, кожуха и ножны. Интересно, что подобные товары, тем более популярны, чем дальше отъезжаешь от приграничья. Дело не просто в том, что в приграничье подобное не является экзотикой, но, я думаю, что оно еще и служит напоминанием о реальной близости земель краснокожих. Тогда как эти же самые земли и племена их населяющие, вдалеке от границы, склонны рассматриваться не только как отдаленные, но и как почти мифические народы. Оглушительный крик воина Кайила, например, никогда не пробуждал законопослушного бюргера из Ара от его дремоты.

— Пять, — предложил я краснокожей женщине. Я помнил, что Грант, два дня назад, на другом торге, получил пять таких прямоугольников за подобное зеркало. Я улыбнулся, когда я сделал это предложение женщине Пыльноногих. В такой торговле это — хорошая идея, с обеих сторон, много улыбаться. Это делает обмен, если он имеет место, намного более приятным для обеих сторон. Мало того, что напряженные отношения могут быть ослаблены, но и тщеславие не будет вовлеченным в торговлю. Уступки, таким образом, для обеих сторон, меньше походят на поражения и больше на пользу, даруемую друзьям. В конечном счете, это увеличивает процент взаимно удовлетворительных сделок, и человек, который счел контакт с Вами удовлетворительным, наиболее вероятно, будет иметь дело с Вами снова. Он становится, в действительности, постоянным клиентом. Лучше получить меньше прибыли от клиента сейчас и сделать так, чтобы он возвратился, чем получить более высокую прибыль один раз и не увидеть его снова. Дикари, похоже, прониклись добрыми чувствами к Гранту, который казался популярным среди Пыльноногих, и, насколько я могу судить, ориентируясь в основном на звуки голосов.

Я снова бросил взгляд на белую рабыню Пыльноногих, стоящую на коленях, опустив глаза вниз, в ее украшенном бисером ошейнике. Я думал, если ее вымыть и расчесать, стала бы она привлекательной. Легко было понять, почему мужчины Пыльноногих находили такие товары интересными. Приятно иметь такое прекрасное животное подле себя, чтобы оно готовило мясо, содержало вигвам, а также, ублажало тебя на мехах, покорно и старательно. Я мог также понять, почему женщины Пыльноногих рассматривали такой товар с отвращением и презрением. Как могут они, свободные, начать, конкурировать с рабыней? Как они могли даже начать думать об этом, пока, также не стали рабынями?

— Два, — повторила женщина.

— Пять, — стоял я на своем. Мой интерес к Прериям, конечно, был не в торговле. Исходя из моей заинтересованности, я мог бы просто отдать этой женщине зеркало. Но с другой стороны, я знал, и Грант хорошо прояснил мне это, что нельзя оскорблять дикарей, и вести дела с ними нереалистично, особенно в свете других торговцев, которые могли бы следовать за мной. Если бы я отдал товары, или обменял их слишком дешево, то это заставило бы краснокожих предположить, что я поставил дешевые или низкокачественные товары, вывод, который будет не в моих интересах. Также, они могут подумать, если товар качественный, что они платили слишком много за них в прошлом, и будут ожидать, чтобы следующие торговцы ставили бы точно такие же цены, чего они, вероятно, сделать не смогут, будучи просто не в состоянии, и торговля может заглохнуть.

Один из мужчин Пыльноногих с большим тщанием исследовал топор, который Грант показал ему. Грант извинился и поднялся на ноги. Не стоит торопить дикарей в их рассматривании товаров.

Грант тем временем снова пошел к его вьюкам и показал некоторые пакеты, обернутые в вощеную бумагу.

— Canhanpisasa, — сказал Грант. — Canhanpitasaka. Canhanpitiktica.

Он тогда начал, обходить и одаривать мужчин и женщин Пыльноногих, леденцами, кусками сахара и хлопьями высушенной патоки. Женщина, с которой я имел дело, также, получила полную горсть хлопьев патоки. Она растянула губы. Грант и она при этом обменялись фразами, на мой взгляд, соответствующими любезностям и поздравлениям.

Она указала на Гранта.

— Wopeton, — сказала она. — Akihoka, Zontaheca.

Я посмотрел на Гранта. Я знал, что одним из его имен, среди краснокожих было Wopeton, что означает Торговец или Коммерсант.

— Она говорит, что я — квалифицированный и честный товарищ, — перевел он.

— Хопа! Wihopawin! — сказал он ей.

Пухлая женщина сложилась пополам от смеха. «Хопа», я уже знал, подразумевается — симпатичный или привлекательный.

— Я сказал ей, что она симпатичная женщиной, — объяснил Грант, — и теперь она дразнит меня. Она говорит, что я — шутник, тот, кто заставляет других смеяться.

— Два, — сказала женщина мне.

— Пять, — не уступал я.

Грант осмотрелся, держа конфеты в руке. Он увидел молодого краснокожего сидящего рядом с группой взрослых мужчин. Паренек носил рубашку, узкие брюки и бричклаут. Торговец поманил его жестом, приглашая подойти ближе.

Грант предложил ему некоторые из конфет. Молодой человек покачал головой, отрицательно. Он не отрывал глаз от рыжеволосой девушки.

— А-а-а! — протянул Грант, и, повернувшись к рыжеволосой, резко приказал. — Раздевайся!

Стремительно и без колебаний, испуганная рабыня, сделала то, что ей было приказано.

— Покажись ему, — приказал он ей. — Наш молодой посетитель находит тебя более интересной, чем леденцы и патока. — Затем он поставил свой ботинок ей на спину и толкнул ее вперед на живот, в сторону молодого парня. — Будь любезна к нему, — потребовал Грант.

— Господин? — непонимающе спросила она.

— Встань на колени перед ним, — объяснил он. — Зубами сними с него бричклаут. Попытайся заинтересовать его собой.

— Да, Господин, — всхлипнула она. Это был уже не первый раз, когда она нравилась кому-то из клиентов торговца, и ей приходилось их ублажать.

Грант убедился, что девушка поднялась на колени, и принялся убирать конфеты, обертывая их, и тщательно пряча в своем мешочке.

Девочка испуганно смотрела на молодого краснокожего.

— Четыре, — снизил я цену для женщины Пыльноногих. Я поздно сообразил, что должен был установить свою начальную цену несколько выше. Уже я получал меньше за маленькое зеркальце, чем Грант сторговал подобном рынке позавчера.

— Winyela, — проворчала женщина, с отвращением, глядя мимо меня на рыжеволосую девушку.

Я оглянулся. Испуганная, кроткая и изящная она явно приглянулась подростку. У меня не было сомнений в том, что он ею заинтересуется.

— Winyela, — повторила женщин Пыльноногих, и плюнула в траву. На расстоянии нескольких ярдов, около кайилы, белая рабыня Пыльноногих стояла на коленях, низко опустив голову, и не смея ее поднять.

Грант уже вернулся к каравану, где большинство его, скованных цепью за шеи девушек толпились вместе. Там он отстегнул от каравана Джинджер, и двух шведок — Уллу с Ленну. Всех девушек в лагере, за исключением рыжеволосой, теперь назвали. В каждом случае им присвоили их бывшее земное имя, но теперь, как кличку, решением их владельца, как рабское имя. Двумя американками, рядом с рыжеволосой, были Лоис и Инес, француженку назвали Коринн, две англичанки — Присцилла и Маргарет.

То, что рыжеволосую пока еще никак не назвали, не было следствием факта, что Грант или я сам видели неудобство с Миллисент, как с рабским именем. Имя прежней дебютантки казалось нам довольно подходящим для имени рабыни. Скорее дело было в том, что он еще не хотел, чтобы она была названа. Она должна была пожить, в течение некоторого времени, как безымянная рабыня. Целью этого было понизить ее статус в лагере, что должно помочь в ее обучении. В предоставлении ее услуг в качестве жеста гостеприимства нескольким из его гостей, также была подобная цель. Грант теперь шел впереди, держа Уллу и Ленну за волосы, и ведя их следом, низко склонив их головы. Джинджер следовала за ними в шаге или двух позади. Пять его рабынь были теперь отстегнуты от караванной цепи, четыре из них — это рыжеволосая, Джинджер, Улла и Ленна. Другой была англичанка Маргарет, которую он положил голой на траву, под шкуру кайилиаука, причем ее ступни торчали из-под шкуры.

Грант бросил обеих девушек на колени около сидящих мужчин, и сдернул с них туники.

— Сдвиньте волосы на груди, — приказал он. — Прикройте себя ими, как можно лучше.

Джинджер быстро и умело перевела его команды. Эти две девушки немедленно подчинились. Они покрыли себя, как смогли своими волосами. А еще они скрестили руки, прикрывая ими грудь, сжали колени вместе, и опусти головы.

Сидящие мужчины захохотали. Их развлекло видеть рабынь в таких положениях. Они что? Думали, что были свободными женщинами, перед их похитителями? Все же, я думаю, что там было немного тех, кто не был бы пробужден, видя женщин в таком положении. А такое положение, в его умилительной притворной скромности, просит быть грубо законченным, ибо оно насмехается над владельцем, и вынуждает его приступить к последующему бескомпромиссному осмотру рабыни. Такое положение, если продлится больше, чем несколько мгновений, может стать неприятным и неудобным хозяину. Таким образом, оно редко допускается надолго. Его основная ценность, в том и состоит, что разрешая рабыне принимать это, Господин должен принудить ее верить и надеяться, что она может получить некоторую крошечную частицу достоинства или уважения — иллюзия, которая вскоре, к ее позору и унижению, будет полностью разрушена владельцем.

Потом Грант, пяткой своего ботинка начертил на земле круг, приблизительно десять футов в диаметре.

За тем он обратился к Пыльноногим. Один из мужчин встал и указал на Уллу.

Грант приказал ей, встать в круг, что и было переведено Джинджер. Напуганная, сжавшаяся шведка, вошла в круг.

Я видел, что краснокожий парень уже опрокинул рыжеволосую на спину.

— Сопротивляйся изо всех своих сил, — скомандовал Грант Улле через Джинджер, и шведка испуганно кивнула головой, услышав перевод.

Один из Пыльноногих с ремнем, сделанным из сыромятной кожи, ступил в кольцо, очерченное в траве.

Улла попыталась сопротивляться ему так, как она могла, но краснокожий не собирался с ней миндальничать, и через мгновение, сбитая и задыхающаяся, она уже валялась на животе в траве, в руках дергавших и связывающих ее. За тем мужчина перевернул ее на спину, и вытащил из круга за ноги, которые он держал каждую отдельно.

— Eca! Eca! — одобрительно сказали другие мужчины.

— Eca! — согласился торговец.

— Теперь Ты, моя дорогая Ленна, — приказал Грант. — В круг! Борись!

Джинджер перевела его команду, но мне кажется, что Ленна не нуждалась в переводе. Ясно, что она не хотела быть избитой, подобно Улле. Но с другой стороны она знала и то, что должна повиноваться, и приложив при этом все свои силы.

Другой краснокожий воин впрыгнул в круг, зажав в зубах кусок ремня сделанного из сыромятной кожи и свободно свисающего изо рта. Ленна отчаянно попыталась его ударить, но он захватил ее запястье, вывернул руку за спину и поднял высоко вверх, заставив девушку в мучениях сложиться пополам и закричать.

Я даже испугался, что он сломает ей руку. Затем он подсек ее ноги, и она оказалась на животе. Он схватил волосы девушки обеими руками, и, вздернув на колени, выгнул назад, пока ее голова не коснулась травы, демонстрируя красоту изгиба схваченного тела своим товарищам. Потом он резко бросил ее вперед, снова на живот, и через мгновение, встав на колени через ее тело, плотно стянул ей запястья. После чего, как и его товарищ, перевернул ее на спину, потащил из круга так, чтобы она опиралась на локти, оказавшиеся под ней, и держа за ее расставленные ноги. Улла и Ленна, теперь вместе лежали около круга, на спинах с заломленными назад руками и с широко разведенными ногами. Второй краснокожий справился с Ленной еще быстрее, первого своего товарища обработавшего Уллу. Обе девушки были быстро побеждены, и обе теперь, беспомощные, лежали в траве в ногах их завоевателей.

— Eca! — хором воскликнули мужчины.

— Eca! — добавил Грант. — Eca!

— Помните, — сказал торговец, обращаясь к беспомощным Улле и Ленне, — Ваши владельцы должны быть полностью удовлетворены вами. Вы никогда, если только вам не скомандуют, не будете сопротивляться или противоречить им. За это Вам отрежут руки, или Вы можете быть замучены и убиты.

— Да, Господин, — с жутью в их голосах ответили девушки на гореанском, после перевода Джинджер.

Улла смотрела на мужчину, который победил и связал ее. Ленна разглядывала краснокожего, который точно так же поступил с ней. Ни одна из них, я думаю, не ожидала, что окажется настолько беспомощной так быстро, и с такой силой. Девушки обменялись взглядами, и затем отвели глаза друг от друга, покраснев и пристыжено. Они были крепко связаны, как женщины, и как рабыни. Не сомневаюсь, они задавались вопросом, каково это будет — принадлежать таким мужчинам.

Грант сел и начал разговор с другими сидящими мужчинами. Двое победителей все еще стояли рядом со своими призами. Грант делал вид, как будто ничего не произошло, как если бы это было только спортом с двумя порабощенными шлюхами, только представлением для развлечения его гостей.

Один из стоявших мужчин указал на Уллу, и сказал что-то. Другой, повторил фразу, указывая на Ленну.

— О? — откликнулся Грант, невинно.

Я улыбнулся сам себе. Тяжеловато для мужчины подчинить и связать голую женщину, и не захотеть ее. Я подумал, что Грант сможет получить превосходную цену за этих двух красоток.

Рыжеволосая девушка, всхлипывая, все еще лежала под молодым дикарем, сжатая в его руках. Она испуганно посмотрела на меня, а краснокожий, тем временем, уже снова, нетерпеливо, входил в ее тело.

Она здорово преуспела в пробуждении его интереса, было хорошо видно, как он ее желал. Он грубо повернул ее, с любопытством, то рассматривая со всех сторон, то время от времени, лаская, и ощупываю, и, вынуждая доставлять ему удовольствие. В углу ее рта выступило немного крови, раз или два парень хлестал ее по щекам. Я видел ее руки, казалось, они наполовину желают схватить и прижать его, а наполовину оттолкнуть назад. Он говорил с нею на языке Пыльноногих медленно и разборчиво.

— Да, Господин, — скулила рабыня по-гореански. — Да, Господин.

Меня развлекло, что юноша, как и очень многие люди, которым только один язык и знаком, настолько знаком, что кажется, что все люди должны, так или иначе, быть сведущими в нем, казалось, думал, что девушка должна, понять его, если только он будет говорить бы достаточно медленно и достаточно отчетливо. Грант, возможно, помог бы ей, но он был занят бизнесом. А у меня, хотя я и заучил несколько слов из языка Пыльноногих, было немногим больше понимания, относительно того, что говорит краснокожий, чем у девушки. Тон его голоса позволял предположить, что он не рекомендовал ей при ее красоте, заигрывать с владельцами, ибо они не склонны тратить время впустую на своих белых рабынь, я предпочитают приказать, чтобы она сделала что-то.

— Расслабься, — подсказал я девушке. — Выпусти саму себя. Чувствуй. Отдавайся.

Она смотрела на меня с испугом.

— Ты — рабыня, — напомнил я ей. — Отдавайся, и отдавайся полностью — как положено рабыне.

Тогда она, благодарно сжала юношу, и восторженно рыдая и дрожа, закинула свою голову на землю.

Я тогда видел, что мое присутствие, имело для нее запрещающее влияние. Она была на грани того чтобы отдаться целиком, но боролась со своими чувствами и самой собой, очевидно пристыженная тем, что готова отдаться как рабыня другому мужчине в моем присутствии.

Она вскрикнула с удовольствием, прижимаясь к краснокожему парню.

Рабыни должны отдаваться полностью, любому мужчине. Весь набор их ментальных качеств, если можно так выразиться, на мехах ориентируется на обеспечение владельца изумительными удовольствиями, и в их собственном случае, позволяет чувствовать это так богато и глубоко, насколько это возможно. И в конце, в бескомпромиссной и восхитительной капитуляции, подчиняясь полностью своему владельцу, получить судороги страсти от того, что она просто побежденная женщина, ноль, находящаяся в собственности и ничтожная рабыня.

Это очень отличается от поведения, свободной женщиной на мехах, конечно, с сопутствующими вредными последствиями для самой свободной женщины, поскольку любую женщину можно было назвать свободной, кто не отдан и не принадлежит. Свободная женщина, извращает свой характер в мехах, стараясь вести себя как культурное подобие мужчины, а не так, как она по своей природе должна поступать, как прислуга и рабыня ее Господина. Так что — неудивительно, что свободная женщина, обеспокоенная своей предполагаемой идентичностью, своим статусом, имиджем, достоинством и гордостью, часто бывает зажатой и сексуально инертной в мехах. Гореане говорят, что, если у Вас никогда не было рабыни, у Вас не было женщины. Так же есть тайное высказывание, среди гореанских мужчин, что любая женщина не женщина, пока ее не сделали рабыней. Свободная женщина, часто, просто боится чувствовать. Рабыня, с другой стороны, просто боится не чувствовать, поскольку тогда она может быть наказана. То же самое безразличие, которое может считаться достоинством среди свободных женщин, фигурируя в их соревнованиях тщеславия как, то, насколько хорошо они могут сопротивляться мужчинам, обычно является для рабынь поводом для наложения серьезного наказания.

Оно может даже рассматриваться как преступление, караемое смертной казнью. Для униженной рабыни существует небольшой выбор, между отдаться и отдаться хорошо. Интересный вопрос возникает относительно того, разрешено ли женщине, ее собственное желание в этом вопросе, поскольку рабыня, даже если не хочет, все равно будет вынуждена отдаться. На этот вопрос есть два ответа, и различие между ними — прежде всего функция требуемого времени. В пределах некоторого промежутка времени, скажем, половины ана, некоторые женщины могут сопротивляться мужчинам. С другой стороны, всегда есть некоторые мужчины, которым женщины не могут сопротивляться, и кому, несмотря на их желание в вопросе, они отдадутся неудержимо. При наличии некоторого более длительного времени, однако, любая женщина может быть заставлена уступить перед натиском мужчины, желает ли она того или нет, причем под натиском любого мужчины. Иногда, после такой уступки, она оказывается в ошейнике. «Сопротивление теперь больше не разрешено», — говорит он ей. «Да, Господин», — отвечает она. Она теперь знает что, как рабыня, должна открыть себя для чувства, и даже страстно искать его, даже зная, что оно ведет, к признанию мужчины как хозяина, и ее как его рабыню.

Позади меня рыжеволосая девочка стонала от удовольствия в руках краснокожего парня.

— Winyela, — высокомерно фыркнула женщина Пыльноногих.

— Четыре, — сказал я, обращая ее внимание к нашей торговле.

— Два, — она сказала, посматривая на зеркало.

— Четыре, — не уступал я.

— Три, — подняла цену она, внезапно сверкнув прекрасными сильными зубами, яркими на ее красновато-коричневом лице.

— Три, — решил я согласиться. Я видел, что она очень хотела это зеркало.

Я отдал ей зеркало, а она передала мне три украшенных бисером кожаных прямоугольника. За тем она поднялась, очень довольная собой покинула торг. Я свернул одеяло вместе с товарами и сегодняшней выручкой. Я, конечно, не провернул выгодную сделку. Грант два дня назад, получил пять подобных предметов за такое же зеркало. Пожалуй, стоило бы установить свою начальную цену повыше.

Я посмотрел направо, и увидел, что два краснокожих воина завязывают украшенные бисером ошейники на шеях Уллы и Ленны. Одежда из кожи кайилиаука лежала радом на траве. Сегодня Грант изготовил волокуши для своей вьючной кайилы. Такое устройство представляет собой длинные жерди, закрепленные вдоль тела кайилы, они конечно уменьшают скорость животного, но позволяет при этом транспортировать более тяжелый груз. Волокуши широко распространены среди краснокожих, особенно при смене места лагеря. Я подозревал, что эти волокуши будут в тяжело загружены к тому моменту, когда Грант будет готов к возвращению в Кайилиаук.

Я бросил взгляд туда, где стояли кайилы Пыльноногих. Темноволосая девушка в украшенном бисером ошейнике, все также стояла на коленях, в том же месте, где она была оставлена, у лап кайилы ее хозяина. Ее голова по-прежнему была опущена. Она не оглядывалась.

Похоже, она была превосходно выдрессирована.

Между тем местом, где сидели мужчины, и караваном, немного правее, была растянута шкура кайилиаука, под которую Грант положил Маргарет, голую, с торчащими наружу ногами. Она находилась под шкурой в течение нескольких часов. На солнце, под шкурой ей должно быть очень жарко, а в траве еще будут насекомые. Я усмехнулся. Я думаю, что сейчас она познавала свое рабство. Это была хитрая уловка со стороны Гранта. Конечно, Пыльноногим, которые, как и большинство дикарей, любопытны и наблюдательны, было бы интересно узнать относительно точного характера товара, который лежит под той шкурой. Ясно, что это была женщина. Тогда зачем Грант пытается скрыть ее?

Я видел, что к бисерным ошейникам Уллы и Ленны привязали кожаные ремешки. Другие концы этих ремешков были закреплены на высоких луках седел кайил. Такие седла весьма распространены среди краснокожих, хотя они обычно используются для нанесения визитов вежливости, торговых поездок и церемоний. На охоту и войну дикарь обычно едет без седла. Ремешки были приблизительно семь или восемь футов длиной, и краснокожие поставили, теперь уже своих рабынь на колени, около кайил, под их передними лапами.

Один из дикарей теперь прогуливался вокруг шкуры кайилиаука, под которой томилась Маргарет.

Краснокожий юноша уже слез с рыжеволосой, поправляя свой бричклаут. Он указал, что она должна перекатиться на живот, что она и сделала без промедления. Он тогда шлепнул ее дважды по бедрам, похвалив рабыню таким незамысловатым способом. Ее руки вцепились в траву, а молодой дикарь неторопливой походкой пошел прочь.

Я подошел к ней.

— Кажется, что я выполнила свое назначение, — сердито прошептала она по-английски.

— Это одно из твоих назначений, в настоящее время, — ответил я, также говоря с нею на английском языке.

Она поднялась на руки и колени, и, посмотрев на меня, она покраснела и опустила свою голову. За тем она снова сердито посмотрела на меня, и снова, краснея, склонила голову.

— Почему Вы заставили меня уступить ему? — спросила она.

— Ты хотела этого, — объяснил я. — А, кроме того, как рабыня, Ты должна бала отдаться ему полностью.

Она не отвечала.

— Ты правда сердишься?

— Да.

— А я слышал, что Ты вскрикивала и стонала от удовольствия, — заметил я.

— Это правда, — прошептала она. — Я действительно хотела отдаться. Насколько ужасной я теперь стала.

— Такие чувства, такие желания уступить, отдаться, не только допускаются для рабыни, но требуются от нее.

— Требуются? — вздохнула она.

— Да. Не путай себя со свободной женщиной. Ты очень отличаешься от нее.

— И как рабыня, я должна была отдаться. У меня не было никакого выбора, не так ли?

— Не было. Рабыня должна отдаться любому мужчине и полностью.

— Как же Вы сможете уважать меня? — спросила она со слезами.

— На живот! Подползи и поцелуй мои ноги, рабыня, — скомандовал я.

Она сделала так, как было ей приказано.

— Так каков был твой вопрос?

— Как? Как Вы можете уважать меня? — повторила она свой вопрос, наполовину задохнувшись.

— А и не уважаю, — усмехнулся я в ответ. — Ты знаешь почему?

— Да, Господин.

— И почему же?

— Поскольку я — рабыня.

— Правильно.

— Насколько сильны мужчины этого мира, — проговорила она, с любопытством. — Как они владеют и управляют нами. Как перед ними мы можем быть чем-либо еще кроме как женщинами?

— Твой вопрос об уважении был глуп. Возможно, сегодня тебя ждет порка.

— Пожалуйста, не наказывайте меня, Господин, — взмолилась она.

Я уже поворачивался, чтобы уйти.

— Господин! — окликнула она.

— Да.

— Сегодня вечером, я прошу быть взятой из каравана для Вашего удовольствия.

— Сегодня вечером, я думаю, что могу быть больше в настроении для Лоис или Инес, или возможно Присциллы. Мы посмотрим. И еще, сегодня вечером, в караване, Ты будешь связана, по рукам и ногам. Возможно, это научит тебя не задавать больше глупых вопросов.

— Да, Господин, — сказала она, глотая слезы.

Затем я перешел к шкуре кайилиаука, где уже стоял один из Пыльноногих. Грант уже стоял там. Казалось, что Грант отказывался снять шкуру.

— Хау, — поприветствовал я краснокожего.

— Хау, — ответил он мне.

— Ieska! — позвал один из сидевших Пыльноногих, вставая. Это было вторым из имен, под которыми Грант был известен в Прериях.

Это буквально означает — «тот, кто хорошо говорит». Менее буквально, это используется в качестве общего названия переводчика.

Грант извинился и пошел узнать, что хотел человек. Это был тот самый, кто осматривал топор. Краснокожий поднял три пальца, и затем он указал на темноволосую девушку, стоящую на коленях рядом с кайилой.

Немедленно она была позвана, и поспешила к нему, так быстро как могла, не поднимая своей головы, после звука его голоса. Когда она подбежала к своему хозяину и Гранту, ее владелец взял девушку рукой за подбородок и толчком поднял голову. Она глядела пораженно и дико, ей наконец-то позволили посмотреть вокруг. Она увидела других кайил и мужчин, Гранта, меня и девушек в караване. Сразу она была раздета и поставлена на колени голышом, перед Грантом. Он поднял ее и медленно повернул, осматривая, заставил выгнуть спину и положить руки на затылок. После осмотра, он снова поставил ее на колени.

— Тэрл, — крикнул мне Грант. Я подошел к нему, и он бросил мне свой кнут. — Проверь-ка, хорошо ли она чувствует кнут, — попросил он.

Девушка испуганно посмотрела на меня.

— На руки и колени, — приказал я ей, и она без колебаний приняла указанное положение.

Много может быть сказано по реакции девушки на боль, и по тому, как она дергается под кнутом.

Я отвесил ей три удара. В конце концов, я не избивал ее, а просто проверял реакцию. Я не бил ее в свою полную силу, но с другой стороны, она должна ясно понимать и чувствовать боль. Ну а как еще этот тест мог состояться и считаться истинным? Она вскрикнула, сбитая на живот моим первым же ударом. Не ожидая пока девушка поднимется, я добавил ей второй удар. Она опять вскрикнула в страдании и повернулась на бок, поджав ноги. После моего третьего удар, она закричала и зарыдала, подтянув ноги к себе еще больше. Я решил, что она неплохо двигалась под кнутом. Она, это было хорошо видно, остро чувствовала боль.

— На руки и колени, — приказал Грант. Он тогда, пока она дрожала от боли и страха, ощупал ее, находящуюся под впечатлением силы мужчины, только что выпоровшего ее.

— Хорошо, — сказал Грант.

Она стоила Гранту трех топоров. Она была, в конце концов, всего лишь белой рабыней, и топоры были прекрасного качества.

— Ieska! Wopeton! — позвал, краснокожий стоявший возле шкуры кайилиаука.

Мы оставили темноволосую девушку на траве там, где ее отстегали, а затем купили.

Пыльноногий попросил, убрать шкуру кайилиаука. Грант, парень проницательный, казалось, возражал, и, действительно, даже пригласил товарища исследовать других девушек на цепи каравана. Дикарь, однако, едва бросил на них взгляд, но они съеживались даже от такого поверхностного осмотра, боясь принадлежать краснокожему Господину. Он более пристально и длительно присмотрелся к рыжеволосой, но Грант что-то ему сказал, и дикарь отвернулся от нее, чтобы снова размышлять о том, что могло лежать скрытое под шкурой кайилиаука. Грант, очевидно, не хотел выставлять рыжеволосую в общей продаже. Насколько я помнил, он держал для нее в памяти другое предназначение. Он предполагал, сторговать за эту рабыню пять шкур желтого кайилиаука. Нет, она не была просто приведена, в поход по Прериям, в качестве простого вьючного животного. Она была еще и ценным товаром.

Один или две из других Пыльноногих тоже подошли туда, где лежала шкура, скрывающая Маргарет, раздетую английскую девушку. Первый краснокожий уже показывал признаки нетерпения. Он, конечно, вовсе не был дураком. Ему было ясно, что Грант, если бы он действительно, серьезно, хотел скрыть девушку, то припрятал бы ее, связанную, с заткнутым ртом и завязанными глазами, вне поля зрения, возможно в овраге приблизительно в одном пасанге отсюда. Так что понятно, что шкура кайилиаука, это только хитрость, чтобы пробудить интерес возможного покупателя. Пыльноногий, несомненно, понял это. Далее, несомненно, понял он и то, что его интерес был все же возбужден, несмотря на очевидность этой хитрости. Соответственно, я не мог обвинить его, за чувство некоторого раздражения или негодования. Я надеялся, что Грант знал, что он делал. Он уже имел успех, в его уловке со шведками, и по моему мнению, вступал на опасную землю. Внезапно Пыльноногий и Грант, говоривший с ним, разразились хохотом. Мне потребовался приблизительно один миг, чтобы понять, что произошло, и в течение одного ена, все стало предельно ясным.

Краснокожий, если ему интересно, должен был предложить цену, не глядя, на то, что лежит под шкурой. На самом деле все это было, шуткой и азартной игрой. Вопрос теперь прояснился, и Пыльноногий со своими товарищами, были довольны. Он пытался обойти вокруг и заглянуть под шкуру, но Грант, со всей очевидной серьезностью и вдумчивостью, успевал вернуть края шкуры на место.

Краснокожие, в целом, любят шутки и азартные игры. Их шутки, что и говорить, могли бы показаться немного чудаковатыми или грубыми более цивилизованным народам. Любимая шутка, например, это сказать молодому человеку, что его предложение кайилы родителям его возможной женщины было отклонено, таким образом погружая его в отчаяние, а потом с хохотом, сообщить ему, что оно было-таки принято. Этот тип шутки, кстати, не считается, нарушением сообщения правды, практика, которой краснокожие придерживаются с большой строгостью. Азартная игра, также, представляет интерес для дикарей. Общие игры — лото, игра в кости и угадывание камней. Пари, также, может иметь место в связи с такими вещами, как падение стрел, или появления животных, особенно птиц.

Скачки на кайилах, само собой разумеется, также очень популярны. Вся деревня, будет наблюдать такие забеги. То, что происходило сейчас, не могло бы быть ясно понято, если не подразумевать, что Пыльноногие знали, уважали и даже любили Гранта. В такие игры они не стали бы играть с незнакомцем. Теоретически, краснокожий мог бы предполагать, высокую вероятность того, что как только будет сделано выгодное предложение цены за товар, что лежит скрытый под шкурой, и затем шкура будет убрана, то там можно найти распутную девку, столь же уродливую, как тарларион. Но практически Пыльноногий знал, на своем опыте, что Грант им такого делать не будет. Они понимали, что он спрятал там не только что-то хорошее, но очень хорошее. Кроме того, так как предложения за товар, который нельзя посмотреть и пощупать, почти всегда ниже, то он мог оказаться для них хорошим подарком. Пыльноногий с большой драмой отказался повышать цену выше чем две шкуры кайилиаука за то, что лежит под этой шкурой. Грант должен был теперь или принять или отклонить это предложение. Оно было, конечно, принято, и Грант, с некоторой театральностью, отбросил шкуру.

Маргарет, внезапно выставленная на всеобщее обозрение, вскрикнула от страха. Она моргала от ослепившего ее света, и пыталась казаться еще меньше и незаметнее, лежа на боку. Сжавшаяся в траве, обнаженная, испуганная, и уже принадлежащая новому хозяину, девушка была изящна. Два друга краснокожего, выкрикнули с удовольствием и, ударяя его по плечам и спине, поздравили того с удачей. Маргарет съежилась в их ногах. Краснокожий, который был более чем рад, даже попробовал, заставить Гранта принять, по крайней мере, еще одну дополнительную, шкуру за девушку, но конечно, Грант великодушно от этого отказался. Заключенная сделка была, в конце концов, заключенной сделкой, и правил надо придерживаться. В конце концов, кто здесь был торговцем? Маргарет вздернули на колени, и Пыльноногий сразу завязал свой бисерный ошейник на ее горле. Потом он плотно связал ее маленькие запястья спереди, длинной веревкой, поднял уже свою собственность на ноги, и повел, держа за свободный конец веревки, к своей кайиле, сопровождаемый его друзьями.

— Похоже, они очень рады, — заметил я.

— Я тоже так думаю, — ответил Грант улыбаясь.

Мы наблюдали за Пыльноногими, которые рассаживались по своим животным, мужчины и женщины, готовясь покинуть торговое место. Улла и Ленна были уже на ногах, их руки все так же были связаны за их спинами, их шеи, были привязаны к высоким, разукрашенным седлам своих новых хозяев. Их владельцы рассматривали их. Они похлопывали по голым бокам девушек с видимым удовольствием, как если бы это были кайилы. За тем и они вскочили в седла, оставляя девушек пешими, голыми, и привязанными за шеи, около своих стремян. Девушки смотрели на хозяев со страхом, а затем, поскольку кайилы начали движение, поспешно пошли следом около высоких животных, в траве достигавшей их бедер. Я не сомневался, что им скоро будут преподавать их обязанности, и те, что вне вигвама и те, что внутри него. Я увидел Маргарет, безумно смотрящую через плечо, будучи увлеченной вперед, веревкой связывавшей ее запястья, вслед за животным ее нового Господина. Несомненно, она также скоро получит инструкции относительно методов служения и ублажения, которые будут взысканы краснокожим рабовладельцем.

Мы смотрели вслед уезжающим сквозь травы Пыльноногим.

— Это была хорошая торговля, — польстил я.

— Я тоже так думаю, — согласился Грант. — Все остались довольны.

— Ты думаешь, эти два краснокожих, которым достались Улла и Ленна достаточно рады? — спросил я. — Мне показалось, что Ты, провел довольно рискованный маневр, и они могут почувствовать себя обманутыми.

— Я не думаю, что они возражали бы против такого обмана, — сказал он. — Разве Ты не видел, как они шлепали своих девушек по бедрам, по-хозяйски, с гордостью и добродушно? Они более чем рады иметь таких девушек на своих привязях, привести их домой, добавить их к своим кайилам и прочей собственности.

— Ну, что ж, пожалуй Ты прав.

— Пристегни эту к каравану, — попросил он, указывая на темноволосую девушку, которую мы обменяли на три топора. Она так и лежала в траве подле нас, — и последи, чтобы она помылась.

— Сделаю, — пообещал я. — Какие у Тебя планы на будущее?

— Мы встанем лагерем здесь.

— Здесь? — поразился я.

— Поблизости есть вода, — пояснил он, — и лес.

— Ты собираешься оставаться какое-то время на торговом месте? — спросил я, озадаченно. Это был последний торг на территории Пыльноногих. Мне не казалось, что есть смысл ожидать еще одного появления Пыльноногих, по крайней мере, не в течение ближайшего времени. Сам же я стремился двинуться в дальше на восток.

— На сегодняшний вечер, — уточнил Грант.

— Мы могли бы сделать пять пасангов еще до темноты.

— Мы расположимся лагерем здесь, на сегодняшний вечер, — повторил он.

— Очень хорошо, как скажешь, — не стал больше спорить я.

Он пошел к девушке, лежащей в траве.

— Womnaka, Amomona, — сказал он. — Womnaka, Wicincala.

— Ho, Itancanka. Ho, Wicayuhe, — отозвалась темноволосая.

— Она говорит на языке Пыльноногих, — сказал он. — А еще это значит, что она сможет понимать и язык племени Кайила.

Это — два тесно связанных языка, или, лучше сказать, два диалекта единого языка. Пересмешники также близки с ними, но более отдаленно.

— Она отвечала на твои команды раньше, — напомнил я. — Она должна знать еще и гореанский.

— Ты говоришь по-гореански? — спросил он. Она могла, в конце концов, знать только определенные команды, как мог бы их знать дрессированный слин.

— Да, Господин.

— Я займусь лагерем, — сказал Грант, осматриваясь. — А Ты проследи, чтобы она помылась в ручье.

— Хорошо.

— И не спеши с ней. Еще не поздно ее вернуть.

— Хорошо.

Грант внимательно оглядывался вокруг, рассматривая окружающую степь. Затем он пошел к каравану, где его ждала Джинджер. Он освободил нескольких девушек и приставил их работе. Мы разбили здесь лагерь еще в начале этого дня.

Я посмотрел вниз на девушку у моих ног. Она смотрела на меня снизу вверх. Я пнул ее так, что она вздрогнула.

— На руки и колени, — скомандовал я.

— Да, Господин.

Я указал ей в направлении ручья.

— Да, Господин, — сказала она и поползла в указанную сторону. Она была рабыней, а вставать ей никто не разрешал.

— Вы здорово отхлестали меня, Господин, — улыбнулась она, стоя на коленях в мелком ручье, омывавшем водой ее тело.

— А Ты хорошо билась под кнутом, — похвалил я.

— Спасибо, Господин.

Сексуально отзывчивая женщина всегда хорошо извивается под плетями. Это — вероятно, зависит от высокой степени чувствительности кожи и глубины и уязвимости ее ощущений. Чувствительность и восприимчивость делают такую женщину особенно беспомощной под плетью. Гореане говорят, что та, кто лучше всего извивается под плетями, та лучше всего извивается и на мехах.

— Вода, просто преобразила тебя, — заметил я.

Она была теперь существенно чище. Большая часть пыли, крови, грязи и пота были смыты. Ее темные волосы, сейчас мокрые, казались еще темнее, и очень блестели. Она стояла на коленях в воде, расплетая колтуны и узлы из своих волос.

— По крайней мере, я больше не womnaka.

— А что это означает?

— Господин говорит на языке Пыльноногих или Кайила?

— Нет.

— Это — что-то, что источает много запаха, — засмеялась она.

— А что означали слова, которыми Грант, твой новый хозяин, назвал тебя? — спросил я с интересом.

— Wicincala — это означает Девушку, а Amomona — Ребенка или Куклу, — перевела она.

— Понятно.

Сам я предпочитаю применять такие выражения не к рабыням, а к надменным свободным женщинам, чтобы напомнить им, что они, несмотря на их свободу, являются только женщинами. Это полезно, между прочим, если надо смутить свободную женщину, заставить ее предполагать что, возможно, мужчина рассматривает ее скорое порабощение. В разговоре с невольницей я предпочитаю такие выражения, как «Рабыня», «Рабская девка» или просто имя девушки, она ведь ясно понимает, что это — только рабское имя, всего лишь кличка животного.

— И что Ты отвечала ему?

— «Wicayuhe», «Itancanka», — она сказала, — слова, которые означают Владельца.

— Я так и подумал так, — сказал я.

Я сидел на берегу, наблюдая, как она приводит в порядок свои волосами. Она расчесывала их пальцами. Она еще не имела права, конечно, пользоваться щеткой и гребнем, караванных девушек. Другие рабыни, если владельцы не вмешаются, будут голосовать, нужно ли ей разрешить их использование.

Это — способ призвать новую девушку к нормальным отношениям и на равных участвовать в общей работе. Один голос против, и новая девушка не прикоснется к расческе. Приостановка привилегий щетки-и-гребня также используется, по необходимости, первыми девушками как дисциплинарная мера, в пределах каравана. Другими дисциплинарными мерами, применяемыми среди самих рабынь, могут быть такие способы как связывание, уменьшение порций или стрекало. Женщины, таким образом, под контролем старших рабынь, назначенных владельцем, обычно сохраняют хорошие отношения между собой. Все они, конечно, включая старших, являются объектами собственности, в конечном счете, находясь в полной власти их хозяина.

— Джинджер! — крикнул я.

Джинджер, уже через мгновение, была у ручья.

— Принеси гребень и щетку — приказал я ей.

— Да, Господин. — Ее власть над рабынями, могла быть отменена любым свободным человеком.

Прошло совсем немного времени, а Джинджер уже возвратилась с гребнем и щеткой.

— Дай ей гребень, — скомандовал я ей, а сам взял щетку, которую я положил подле себя. Джинджер забрела в ручей, и отдал гребень новой девушке.

— У тебя еще нет общих привилегий гребня-и-щетки, — сообщала она ей. — Если, конечно, хозяева не приказывают обратного, — добавила она следом.

— Да, Госпожа, — сказала новая девушка, покорно склоняя свою голову.

Джинджер возвратилась в берег и несколько успокоенная, повернулась, чтобы оценить новую девушку, которая теперь расчесывала свои волосы гребнем из рога кайилиаука.

— Она довольно привлекательна, — заметила Джинджер.

— Я тоже так думаю, — согласился я. Она была стройной девушкой с красивой фигурой.

— За нее можно было бы сторговать четыре шкуры, — предположила старшая рабыня.

— Возможно, — не стал спорить я, и отпустил Джинджер.

Я рассматривал девушку, а она смотрела на меня, медленно расчесывая волосы.

— Спасибо Господин, за разрешение пользоваться гребнем, а возможно позже и щеткой, — весело сказала она.

— Это — для моего удовольствия, — честно признался я ей.

Я разглядывал ее. Она была довольно красива, и эта красота была в тысячу раз более возбуждающей, чем красота свободной женщины, ведь она была рабыней.

— Господин разглядывает меня слишком пристально, — застенчиво сказала она.

— Ты — рабыня, — напомнил я.

— Да, Господин.

В случае свободной женщины, из уважения к скромности или достоинству, мужчины могли бы отвести глаза от ее красоты. Это привилегия, конечно, редко, если вообще когда-либо, предоставляется рабыне. Ее можно медленно рассматривать, со вниманием к деталям, а если Вы чувствуете, что она того заслуживает, то с открытым и явным восхищением. Для гореанских мужчины весьма обычно, свободно вести себя в таких вопросах, хлопнуть в ладоши, ударить себя по бедру, или одобрительно крикнуть после осмотра обнаженной рабыни. Такие реакции, о которых можно было бы думать как о смущающих или противоестественных в случае свободной женщины, вполне подходят к рабыням, являющимся не более, чем прекрасными животными. Даже в случае свободных женщин, мужчина гореанин, кстати, считает ниже своего достоинства симулировать незаинтересованность женской красотой. Он, к добру или к худу, не стал жертвой подавления своей сексуальности и сокращающего жизнь навязанного психосексуального редукционизма, подействовавшего на очень многих мужчин в большем количестве патологических культур Земли. Его цивилизация не была куплена ценой его мужественности. Его культура была выработана, не чтобы отрицать природу, но дополнять ее, как бы это, ни было поразительно для некоторых умов.

Она продолжала расчесывать волосы, повернув свою голову в сторону, и медленно ведя по ним гребнем.

— Я вижу, что Господин не находит рабыню полностью неприятной? — игриво заметила она.

— Нет, — усмехнулся я. — Полностью неприятной, я тебя не нахожу.

— Рабыня очень рада.

Я улыбнулся.

— Господин, как Вы думаете, я могла бы стоить четыре шкуры? — продолжала заигрывать рабыня.

— Стоишь Ты или нет, но твою цену можно легко определить.

— Конечно, Господин, — она рассмеялась. — Я же рабыня.

— Сейчас Ты выглядишь совсем не так, как выглядела во время твоей покупки.

— Трудно остаться свежей и хорошо выглядящей, — заметила она, — когда пробежишься сквозь кусты рядом с кайилой, да еще с петлей на шее.

Я кивнул.

— Я верю, — с надеждой сказала она, — что меня не будут использовать подобным образом в вашем лагере.

— Ты, и другие, будете использоваться в соответствии с тем, как нам это нравится, во всех отношениях.

— Да, Господин, — быстро исправилась она, и даже прекратила расчесывать волосы.

— Продолжай ухаживать за собой, рабыня, — скомандовал я.

— Да, Господин.

— Как тебя называли среди Пыльноногих?

— Wasnapohdi, — ответила она.

— Что это означает?

— Прыщи.

— У тебя нет никаких прыщей, — удивленно сказал я.

— Господин, возможно, заметил, что мои бедра не отмечены, — указала она.

— Да.

— Я не одна из тех девочек из городов, которые были заклеймены, — сказала она. — О, не волнуйтесь, — засмеялась девушка, — что мы здесь не достаточно хорошо понимаем, что мы рабыни. В стойбищах, среди племен, наши краснокожие владельцы держат немало белых женщин, таких же, как я, в своих бисерных ошейниках, за попытку снять который без разрешения, нас ждет смерть.

Я кивнул.

— А кроме того, кем может быть белая женщина в Прериях, кроме как лишь презираемой рабыней.

— Верно, — согласился я.

— Так что, в любом случае, мы все здесь хорошо отмечены.

— Это точно.

— Я родилась среди Ваниямпи, в одном из загонов племени Кайилиаук, — горько сказала она, — продукт принудительного спаривания, между родителями, неизвестными даже друг другу. Родителей выбрали и одобрили краснокожие рабовладельцы. Родители, даже притом, что они были «Одинаковыми», были вынуждены совершить Уродливый Акт, с мешками на головах и под кнутами, в день размножения Ваниямпи.

— Есть кое-что в твоих словах, чего я не понял, — сказал я. — Кто такие Ваниямпи, и Кайилиаук?

— Многие из племен разрешают немногочисленным сельскохозяйственным сообществам существовать в пределах их земель, — начала объяснять она. — Люди в этих сообществах связаны с землей и принадлежат все вместе всему племени, в пределах земель в которых им разрешают жить. Они выращивают для своих хозяев, таких как Вагмеза и Вагму, кукурузу и зерно, и такие овощи как тыквы и кабачки. Они должны, также, работать на краснокожих, когда это требуется и по прихоти их владельцев могут быть обращены в индивидуальных рабов. Когда кто-то взят из загона, то он прекращает быть Ваниямпи — общинным рабом, и становится обычным рабом, принадлежащим отдельному владельцу. Обычно они забирают дочерей, поскольку краснокожие хозяева находят их привлекательными в качестве рабынь, но иногда, также, берут и молодых парней. Слово «Ваниямпи» означает буквально, «прирученный скот». Это — выражение, относился ко всем вместе находящимся в общеплеменной собственности рабам в этих крошечных сельскохозяйственных сообществах. Кайилиауки — это племя краснокожих, объединенное с Кайила. Они говорят на тесно связанных диалектах.

— Родители происходят из того же самого сообщества? — заинтересовался я.

— Нет. В течение дней размножения, мужчин, с мешками на головах и в рабском караване, собирают среди различных сообществ. В день размножения их ведут к отобранным, ожидающим их женщинам, уже связанными и с завязанными глазами. Размножение происходит в областях вагмеза, под присмотром краснокожих.

— Ты говорила об Уродливом Акте? — припомнил я. Мне не понравилось подобное название. Это напомнило мне о далеком и больном мире, мире хихиканья, затруднений и грязных шуток. Насколько же честней мир плетей и ошейников Гора?

— «Одинаковые», — рассказывала она дальше, — относятся неодобрительно ко всем сексуальным отношениям между людьми, и особенно между таковыми разных полов, как являющихся оскорбительным и опасным.

— Я могу понимать, это так, что где-то есть кто-то, кто мог бы расценить сексуальные отношения между партнерами противоположных полов, как являющихся оскорбительным для женщины, — сказал я, — ибо в таких отношениях ею часто манипулируют, владеют и ставят на место. Но, с другой стороны, если она находится на своем месте, и это — ее естественная судьба, принадлежать и управляться, не ясно, в конечном счете, как можно считать подобное оскорбительным для нее. Скорее, как мне кажется, что это было бы полностью подходящим для женщины. На самом деле, использование ее любым другим способом, в конечном счете, оказалось бы, намного более оскорбительным. Но как могут такие отношения рассматриваться как опасные?

— Они считаются опасным не для здоровья, — объяснила она, — а как опасные для Учения.

— А что представляет собой это Учение? — спросил я.

— То, что мужчины и женщины — то же самое, — усмехнулась она. — Это — центральный принцип Ваниямпи.

— И они верят этому? — удивился я.

— Они претендуют на это. Но я не знаю, верят ли они этому в действительности или нет.

— Они полагают, что мужчины и женщины — то же самое, — я был просто поражен.

— Кроме того, женщин они расценивают несколько выше, — снова усмехнулась она.

— Тогда их верования, кажутся мне, не только очевидно ложными, но и абсолютно непоследовательными.

— Согласно Учению каждый должен признать это, — сказала она. — Задумываться — преступление. Подвергать сомнению — богохульство.

— Я так полагаю, это Учение лежит в основании общества Ваниямпи.

— Да, — подтвердила она. — Без этого общество Ваниямпи разрушилось бы.

— И что?

— Они не принимают разрушение своего общества так легко, как Вы думаете, — она улыбнулась. — Также, Вы должны понять полезность такого учения. Оно представляет превосходную философию для рабов.

— Не могу в это поверить.

— Оно, по крайней мере, дает мужчинам оправдание не быть мужчинами.

— Что ж, возможно Ты и права.

— Это помогает им оставаться Ваниямпи, — высказала она свое мнение. — Они, таким образом, надеются привлекать меньше внимания, или избежать гнева их краснокожих владельцев.

— Понимаю, — отметил я. — Я думаю, что также понимаю, почему в таком обществе, как Ты выразилась, женщины оцениваются несколько выше.

— Только, они неявно предполагаются как стоящие выше, — поправила она. — А явно, конечно, все подписываются под тезисом сходства.

— Но почему женщины расценены, пусть и неявно, но выше? — никак не мог я понять этой философии.

— Из-за презрения, чувствуемого к мужчинам, — сказала она, — что не стали отстаивать свои естественные права. Кроме того, если мужчины отказываются от ведущей роли, то кто-то должен принять ее на себя.

— Да, пожалуй, — я вынужден был согласиться.

— Всегда есть хозяева, даже если кто-то притворяется, что это не так.

— В руках женщин, — заметил я, — господство становится просто насмешкой.

— У насмешки нет никакого выбора, кроме как самоутверждаться, в то время как действительность отрицается.

Я молчал.

— Сообщества Ваниямпи, источники большого развлечения для краснокожих владельцев, — сказала она.

А я уже думал о том, что иногда краснокожие называют как Память.

— Я понимаю, — наконец сказал я.

Дикари, несомненно, сочли свою месть сладкой и соответствующей. Такой, почти необъяснимо жестокой она была, такой ужасной, блестящей и коварной.

— Учение Ваниямпи, — предположил я, — несомненно, было изначально наложено на них их краснокожими владельцами.

— Возможно, — не стала спорить она. — Я не знаю. Но возможно, они сами могли изобрести Ваниямпи, чтобы извинить свою трусость, слабость и бессилие.

— Возможно, — признал я.

— Если Вы не сильны, естественно надо сделать достоинством слабость.

— Я полагаю так же, — согласился я, размышляя, что, возможно, судил дикарей слишком резко. Учение Ваниямпи, как мне кажется вероятным, предало себя, и своих детей. Со временем, подобные абсурдные теории, впрочем, могут начинать считаться чем-то само собой разумеющимся. Со временем они могут стать общепринятой традицией, одним из самых дорогих замен для человечества.

— Но Ты сама, — сказал я. — Не кажешься мне зараженной невменяемостью Ваниямпи.

— Нет, — ответила она. — Я нет. У меня были краснокожие хозяева. Они научили меня новым истинам. А кроме того, меня забрали из их сообщества в раннем возрасте.

— Сколько лет тебе тогда было? — заинтересовался я.

— Я была взята из загона, когда мне было восемь лет. Меня забрал в свой вигвам воин Кайила, в качестве симпатичной маленькой белой рабыни для его десятилетнего сына. Я рано начала учился нравиться и умиротворять мужчин.

— Что произошло дальше?

— Не о чем особо рассказывать, — с грустью сказала она. — В течение семи лет я была рабыней своего молодого Господина. Он был добр ко мне, и часто защищал меня от других детей. Хотя я был всего лишь его рабыней, я думаю, что я ему нравилась. Он не помещал меня в ножные распорки, пока мне не исполнилось пятнадцать лет.

Она замолчала.

— Я расчесала волосы, — вдруг сказала она.

— Подойди сюда, — приказал я ей, — и, встань на колени здесь.

Она вышла из ручья, покрытая каплями воды, подошла и встала на колени в траве, на берегу небольшого ручья, куда я указал ей. Я забрал гребень и отложил в сторону, затем взял щетку и, встав на колени позади нее, начал тщательно вычищать ее волосы. Для гореанских рабовладельцев весьма обычно расчесывать и ухаживать за рабынями, или украшать их лично, как они могли бы делать с любой вещью, которой они владели.

— Мы собирали ягоды, — продолжила она свою историю. — А потом я увидела как он, вдруг, почти бешено, срубил палку, и ножом сделал зарубки на концах. А еще у него были веревки. Я испугалась, поскольку уже видела, как других белых рабынь помещали в такие устройства. Он повернулся лицом ко мне. Его голос показался мне громким, тяжелым, и хриплым. «Сними свое платье, ляг на спину, и широко разведи ноги», — приказал он. Я стала плакать, но повиновалась ему, и быстро, поскольку я была его рабыней. Я почувствовала, как мои лодыжки оказались плотно привязаны к палке, с палкой сзади. Я не знала, что он стал настолько сильным. Тогда он встал и посмотрел на меня сверху вниз. Я была беспомощна. А он засмеялся с удовольствием, смехом мужчины, который видит перед собой связанную женщину. Я заплакала. Он присел подле меня. Тогда, внезапно, даже раньше, чем я поняла то, что я делала, я открыла свои объятия для него, неожиданно застигнутая пробуждением моей женственности. Он схватил меня, и я начала рыдать снова, но на сей раз от радости. В первый раз все закончилось почти прежде, чем мы поняли это. Но он не оставлял меня. В течение многих часов мы оставались среди крошечных фруктов, разговаривая, целуясь, и ласкаясь. Позже, перед закатом, он освободил меня, чтобы я могла набрать ягод, и покормить его ими. Позже я легла на живот перед ним и поцеловала его ноги.

Той ночью мы возвратились в деревню. Остальные в деревне смогли понять то, что произошло. Он не разрешил мне ехать позади него, на его кайиле. Он связал мне руки за спиной и привел меня у его стремени, привязав веревкой за шею к луке своего седла. Тем утром два ребенка покинули стойбище, чтобы ночью туда вернулись Господин и его законная белая рабыня. Я была очень горда. Я была очень счастлива.

— И что произошло дальше? — спросил я. Я уже прекратил расчесывать ее волосы.

— Я любила своего Господина, — сказала она, — и я думаю, что и он тоже. Он заботился обо мне.

— Да?

— То, что казалось, что он любил меня, вызывало насмешки его товарищей. Вы не можете этого знать, но к подобному, краснокожие, в их племенных группах, чрезвычайно чувствительны. Чтобы смягчить эти насмешки, он в гневе, ругал меня при всех, и даже избил меня в присутствии других.

Наконец, чтобы положить конец вопросу, и возможно боясь этих обвинений, что могли быть правдой, он продал меня пожилому человеку из другой деревни. После этого у меня было много хозяев, и теперь вот, я принадлежу еще одному.

Я снова начал причесывать ее волосы.

— Это ведь именно этот парень, дал тебе имя Прыщи?

— Да, — подтвердила она. — Мне дали имя во время полового созревания и, по некоторым причинам, оно никогда не менялось. Краснокожие рабовладельцы обычно дают такие имена к своим белым рабыням, банальные имена, которые кажутся им соответствующими рабыням. В мой первый год в качестве рабыни моего молодого Господина мне вообще не давали имя. Меня подзывали только как «Wicincala», или «Девочка». Позже меня назвали «Wihinpaspa», что означает жердь вигвама или шест для палатки, вероятно потому, что я была маленькой и худой. Уже позже, как я упоминала, меня прозвали Прыщами, «Wasnapohdi», это прозвище, частично из-за привычки, а частично потому, что оно развлекало моих хозяев, было сохранен для меня.

— Ты не маленькая, и ни худая, — похвалил я, — и, как я уже отметил, у тебя нет прыщей.

— Возможно, я могла бы стоить четыре шкуры, — засмеялась она.

— Вполне возможно, — согласился я. — Ты думаешь, что твой первый Господин узнал бы тебя теперь?

— Я не знаю, — грустно сказала она. — Я хочу надеяться на это.

— Ты помнишь его?

— Да. Трудно забыть первого человека, который связал тебя.

— Ты любишь его? — спросил я, откладывая щетку в сторону.

— Я не знаю. Это было так давно. И он продал меня.

— Ой, — только и успела сказать девушка, а ее руки уже были стянуты за спиной веревкой. Она напрягалась.

— Хорошо ли твои краснокожие владельцы научили тебя, чем должна быть рабыня? — потребовал я ответа.

— Да, Господин.

Я затянул узел на ее запястьях.

— Ты думаешь, что твоя судьба будет с нами легче?

— Я не знаю, Господин, — вздрогнула девушка.

— Этого не будет, — заверил я ее.

— Да, Господин.

Я наклонился и поцеловал ее в бок, в один из длинных рубцов, оставленных ударами кнута, моими ударами, силу которых она уже признала.

— Вы ударили меня с очень сильно, — пожаловалась она.

— Нет, я сделал это не так сильно как мог бы, — предупредил я.

Она задрожала.

— Тогда Вы очень сильны, — прошептала она.

Я повернул ее, и положил на спину, перед собой. Я встал на колени рядом с ней и принюхался к низу живота рабыни.

— Опять, — заметил я. — Ты — womnaka.

— Я — только рабыня, — простонала она. — Скажите, Господин то, что я неспособна сопротивляться Вам, это нравится Вам, или вызывает у Вас отвращение?

— Это не вызывает у меня отвращения, — успокоил ее я, прикоснулся к ней.

— О-о-о! — закричала она, закрыв глаза, беспомощно выгибаясь, поднимаясь наполовину вверх, напрягаясь и затем падая обратно на спину. Она дико смотрела на меня.

— Ну что же, Ты — действительно рабыня, — сделал я свое однозначное заключение.

— Да, Господин.

— Вы просишь быть взятой?

— Да, Господин, — простонала она. — Да, Господин!

— Во-первых, — сказал я, — Тебе придется заработать свое содержание. Ты будешь приставлена к работе.

— Да, Господин.

Тогда я вытянул ее на колени, и прилег на бок, опираясь на локоть и лениво наблюдая за ней. Теперь она, на коленях, с руками связанными сзади, с ее волосами, ее ртом и телом, с потребностью, полной и отчаянной, начала мне нравиться. В скором времени я схватил красотку и бросил под себя.

— А-а-и-и! — рыдала она. — Ваша Рабыня отдает Вам себя, мой Господин мой Владелец!

Она была превосходна. Я задавался вопросом, о том, имел ли тот юноша, который был ее первым хозяином, и кто теперь должен стать мужчиной, и продал ее, хоть какое-то представление о том какой удивительной, искусительной, соблазнительной, покорной, сногсшибательной и торжественной стала его Жердь Вигвама или Прыщи, теперь расцветшая восхитительной и беспомощной красотой. Имел ли он хоть какое-то понятие этого, трудно было бы предположить, но он будет не в состоянии узнать это, пока он снова не завяжет свой бисерный ошейник на ее горле. Совершенно ясно, что она стала теперь тем видом женщины, за которую мужчины могли бы убить.

— Стою ли я четыре шкуры, Господин? — задыхаясь, спросила она.

— Пять, — заверил ее я.

Она счастливо рассмеялась, и поцеловала меня.

— Это — Wagmezahu, Стебли кукурузы, — сказал Грант. — Он — Пересмешник.

— Хау, — поприветствовал меня Стебли кукурузы.

— Хау, — ответил я ему.

— Как там новая рабыня, она действительно чего-то стоит? — спросил Грант.

— Вполне.

— Хорошо.

Я расслабился, сидя со скрещенными ногами, вдали от огня. Теперь я понял, почему Грант присматривался к равнинам, и почему он хотел остаться на этом торговом месте. Он, несомненно, ждал этого Пересмешника. Это было также и причиной, что он поощрил меня не торопиться с новой девушкой, чтобы не повредить ей. Хотя Пересмешники говорят на языке, родственном Кайила и Пыльноногим, но отношения между ними натянутые, и война среди них — обычное дело.

Получается, Пересмешник ждал в окрестностях прежде, чем прибыть в лагерь. Если Пыльноногие и знали о его присутствии в их землях, то они не захотели делать с этим что-либо, возможно из уважения к Гранту.

Грант и Пересмешник говорили в значительной степени в знаке, это было проще для них, чем попытка общаться устно.

Я сидел позади огня, внимательно за ними наблюдая. Был уже поздний вечер. Грант укоротил караван, убрав два ошейника с их цепями. Я приковал новую девушку в ошейник Маргарет, после Присциллы и перед Хобартами. Это было положение «Последней Девушки», которое, подходит ей как самой новой рабыне в караване. Формирование каравана, кстати, редко бывает произвольным. Самый обычный принцип формирования — по росту, с самыми высокими девушками, поставленными впереди. Такой караван невольниц прекрасно смотрится.

Иногда, также, караваны устроены в порядке красоты или предпочтения, самую красивую или наиболее привилегированную девушку, ставят на первое место. Цвет волос, кожи и тип телосложения также важны в этом деле. По таким причинам, возможно, что караван невольниц иногда называют ожерельем работорговца. Методика продажи, также, может приниматься во внимание при формировании каравана, так например, когда красотку приковывают между двумя более простыми девушками, чтобы подчеркнуть ее красоту, или превосходная девушка должна быть оставлена напоследок, и много еще других соображений, также, могут быть приняты во внимание при формировании каравана. Когда кто-то видит цепочку красоток, скованных вместе, скажем за шеи, за их левые запястья или левые щиколотки, то ему надо иметь в виду, что ошейник или браслет держит их на этой крепкой металлической привязи, точно там, где их владелец того желает, и редко их места бывают просто случайны.

После того, как я принес новую рабыню к цепи и аккуратно положил ее в траву, защелкнув ошейник на ее горле, я пошел к рыжеволосой, и, поскольку я ранее обещал ей, связал ей руки и ноги. Она задала глупый вопрос, о претензиях на уважение. Теперь она проведет ночь связанная.

— Действительно ли новая девушка так приятна? — она спросила меня, укоризненно.

— Да.

— Приятней меня? — спросила она, лежа у моих ног, с руками связанными сзади, лодыжкам скрещенными и связанными, и с шеей в ошейнике каравана.

— Да. Она — опытная рабыня. А Ты — только свежее рабское мясо, и тебе еще многому надо учиться.

— Да, Господин.

Затем я, как меру усиления наказания, затолкал кляп ей в рот. Она должна понять, что стала рабыней.

Стебли кукурузы покинул нас через некоторое время. Прежде, чем он исчез, Грант дал ему немного карамелек и прекрасный стальной нож.

— Ты кажешься расточительным, — заметил я Гранту. Он же вернулся к костру, и молча, сидел перед ним.

— Это — мелочь, — ответил он.

— Я хотел бы научиться языку Пыльноногих, — сказал я.

— Я буду учить тебя по дороге, — пообещал он.

— Если получится изучить язык Пыльноногих, то я смогу, до некоторой степени, понимать и диалект Кайила, — предположил я.

— Очень легко, — согласился Грант. — Эти языки мало чем отличаются, и еще, Ты будешь в состоянии объясниться к Кайилиауками, и, до некоторой степени, с Пересмешниками.

— Я кое-что слышал про Кайилиауков.

— Они не известны к западу от границы, — сказал он. — Их земли находятся на юго-востоке от земель Кайилы.

— Я заметил, что Ты говорили со Стеблями кукурузы в основном на знаке.

— Да. Для нас проще изучить знак, — он посмотрел на меня. — Наверное, это будет более полезным и для тебя, учитывая твои поверхностные знания языка Пыльноногих.

— Научи меня знаку, — попросил я.

— Само собой, но будет разумным для тебя изучать и язык Пыльноногих. Знак не сможет заменить возможности разговаривать с этими людьми на их собственном языке. Зато Знак, насколько я знаю, одинаков для всех племен Пустошей.

— А почему их называют Пыльноногими?

— Не знаю, но думаю, что это — потому что они были последним из главных племен, кто приручил кайилу. Пешком, они слишком зависели от власти других краснокожих. Их наследие как торговцев и переговорщиков может происходить из того же периода.

— Интересная гипотеза, отметил я.

— В скорости я смогу научить тебя сотне знаков, — пообещал Грант. — Это — очень ограниченный язык, но удобный. Он вполне может использоваться в большинстве ситуаций. Это потому, что многие из знаков кажутся очень подходящими и естественными, и потому его легко изучить. Через четыре или пять дней Ты сможешь изучить большинство из того, что тебе необходимо.

— Я хотел бы также изучать язык Пыльноногих и Кайила, а также их письменность, — добавил я.

— Я буду рад тебе помочь в этом, — заверил меня Грант.

— Грант? — окликнул я его.

— Да.

— После того, как я подошел сюда, чтобы присоединиться к вам, Стебли кукурузы надолго не остался.

— Он же тебя не знает.

Я кивнул. Гореане вообще, а не только краснокожие, склонны опасаться незнакомцев, в особенности тех, кто говорит на других языках или прибывает из других территорий или городов. Кстати, враг и незнакомец в гореанском языке обозначаются одним словом. Безусловно, определенные добавления, обычно ясно обозначают, в каком контексте используется это слово. Гореане отлично знают, разницу между знакомыми врагами и дружелюбными незнакомцами.

— Он приходил не для торговли, насколько я понял, — высказал я свои соображения.

— Нет, — согласился Грант. — Мы просто говорили. Он — друг.

— А какой знак обозначает краснокожего? — спросил я.

Грант потер тыльную часть левой руки от запястья до сустава указательным пальцем правой руки.

— Общий знак для мужчины — это, — сказал он, и поднял правую руку перед грудью, подняв указательный палец вверх, и поднял его перед лицом. Затем он повторил знак для краснокожего.

— Мне не понятна подоплека знака для дикаря, — продолжал Грант. — Но заметь, однако, что тот же самый палец — указательный палец, используется и в знаке для мужчины. Вообще, происхождение многих из знаков неясно. Некоторые думают, что знак для краснокожего имеет отношение к распространению среди них боевой раскраски. Другие думают, что он означает человека, который идет прямо, или человека, который близок к земле, к природе. Несомненно, есть и другие объяснения. А это — знак для друга. — Он соединил средний и указательный пальцы и поднял их вверх, держа около лица. — Вероятно, это означает двух мужчин, растущих вместе.

— Интересно, — отметил я и спросил, — а что означает вот это? — Я поместил средние пальцы правой руки на большом пальце, вытягивая указательный палец и мизинец. Это было похоже на острую морду и уши.

— Ты видел, подобный знак у Пыльноногих, — сказал Грант. — Он означает дикого слина, но также его используют для племени Слинов. А знаешь, что означает вот это? — Он тогда растопырил указательный палец и средний пальцы своей правой руки и протянул их слева направо, перед телом.

— Нет, — я даже не мог догадаться.

— Это — знак для домашнего слина. — Видишь? Он походит на оглобли волокуши, в которые могло бы быть запряжено такое животное.

— Да! — воскликнул я.

— А что это? — спросил он, проведя своим указательным пальцем правой руки через лоб, слева направо.

— Белый? — попробовал я угадать.

— Правильно. Неплохо.

— Это походит на линию края шляпы, поперек лба, — пояснил я.

— Хорошо, — похвалил он. — А это? — Немного изогнутыми пальцами обеих рук, он сделал нисходящие движения от верха головы к плечам. Было похоже, как если бы он расчесывал волосы.

— Женщина?

— Хорошо. Отлично. И это?

— Белая женщина? — спросил я.

— Да, — согласился он. Он прочертил линию своим указательным пальцем правой руки через лоб, слева направо, а за тем открыл руку и опустил ее, к его плечу, в движении расчесывания.

— Как Ты думаешь, что это означает?

Он тогда сделал движения расчесывание рукой, затем опустил свою голову и посмотрел на левое запястье, которое он крепко сжал в правой руке. Левое более слабое запястье, беспомощно во власти более сильного правого.

— Я не уверен.

— Второй знак указывает на неволю, — намекнул он.

— Рабыня?

— Правильно, — улыбнулся Грант, — но, этот знак в более широком смысле, может означать любую белую женщину, и часто используется именно так.

— Значит тот же самый знак, означает и белую женщину и рабыню?

— Да. Это — наиболее распространенный способ обращения с белой женщиной. Ты же видишь, в Прериях, все белые женщины рассматриваются, как являющиеся рабынями. Наши друзья с равнин делят белых женщин на тех, кто уже, должным образом, был порабощен, и тех, кто, ненадлежащим образом, еще пока на воле.

Я задумался над природой женщин, и их привлекательностью.

— Это имеет смысл, как мне кажется, — сказал я. — А есть ли какие-нибудь краснокожие женщины, которые являются рабынями?

— Конечно, есть, — подтвердил Грант. — Они обожают захватывать женщин своих врагов, чтобы потом превратить их в собственных рабынь. Конечно, Ты можешь себе представить, насколько приятно для этих парней, быть обслуженным, одной из женщин врага, да еще и как рабыней.

— Конечно, — не мог не согласиться я.

— Такая женщина может быть обозначена следующим образом, — стал показывать он, — при помощи знака женщины, сопровождаемого знаком для краснокожего, и сопровождаемого знаком неволи. — Он иллюстрировал свои слова знаками.

— Я понял.

— Если контекст ясен и так, то могут использовать только знаки для просто рабыни.

— Понятно.

— Вот еще один способ обозначить белую женщину или рабыню, — продолжил он.

Он сделал знак для женщины, сопровождаемой нисходящим выразительным жестом, как если бы держал стрекало или плеть.

— Иногда, также, когда контекст понятен, может использоваться один только этот знак. — Он тогда растопырил, средний и указательный пальцы правой руки и положил их на указательный палец его левой руки. — Видишь? Это — лодыжки, привязанные к ножным распоркам.

— Я понял.

— Значения этих знаков понятны, более слабое, удерживаемое более сильным, она, кто подвергается кнуту, или та, ноги которой могут быть разведены для удовольствия ее Господина.

— Да.

— А что, по-твоему, это? — загадал Грант следующую загадку. Он держал левую руку ладонью, перед грудью, и поместил указательный и средний палец правой руки верхом на ребре левой ладони.

— Наездник? — Предположил я.

— Кайила, — поправил он. И держа свои руки так, как они есть, он покрутил ими маленькими кругами, как если бы кайила была в движении. — Это будет — скакать верхом.

— Понятно, — сказал я.

— Следующий знак. — Он поместил левый кулак передо ртом и прорезал между ним и лицом краем открытой правой руки.

— Не знаю.

— Это — нож, — объяснил он. — Видишь? Кто-то держит мясо в руке и зажимает его между зубами. Теперь он отрезает кусок от мяса, чтобы съесть, таким образом, это знак для ножа.

— Хорошо, — сказал я. — А что это означает? — Я прочертил воображаемую линию через горло указательным пальцем правой руки. Я видел, что Стебли кукурузы сделал этот знак в его разговоре с Грантом.

Глаза Гранта, казалось, потемнели.

— Это — знак для Кайила, — ответил он. — Племя головорезов.

— Ох, — только и смог выговорить я.

— Ты, возможно, видел вот этот знак, — продолжил Грант. — Он — интересный. — Он тогда поднял кулаки перед грудью, почти касаясь большими пальцами, и затем выбросил остальные пальцы, горизонтально.

— Понятия не имею, что это означает.

— Это тебе ни о чем не напоминает? — спросил Грант, и повторил знак.

Внезапно волосы у меня на затылке встали дыбом.

— Это похоже на мужчин, выбегающих из колонн, — сказал я, — разбегаясь, чтобы занять позиции для сражения.

— Да, — согласился Грант. — Это — знак для солдат.

Он добавил к нему знак для верховой езды, и тот, что для Кайила.

— Солдаты и кайила, — угадал я. — Кавалерия.

— Да, — сказал мой преподаватель. Он тогда поднял оба кулака близко к груди, с тыльными сторонами рук вниз и полусогнутыми указательными пальцами. Потом он сделал круговое движение вперед.

— Колеса? — предположил я, и сразу поправился: — Фургоны.

— Да, — сказал торговец.

Эти последние знаки использовались Стеблями кукурузы. Грант знал, что я это видел.

— Я не хочу показаться любопытным, — обратился я к Гранту.

— Все в порядке, — заверил меня Грант.

— Возможно, мы не должны продолжать.

— Все в порядке, — повторил Грант.

Я опустил руки к земле, с пальцами изогнутыми вверх и немного в стороны, качнул свои ладони в маленькой, восходящей кривой.

— Трава.

Я поднял правую руку, ладонью вниз, на уровень плеча, и опустил ее, пока до земли не осталось приблизительно восемнадцать дюймов.

— Высота, — объяснил Грант. — Высоко. Высокая трава. Лето.

Летнее солнцестояние произошло несколько дней назад.

Я сложил руки, правая рука, покоящаяся сверху левой, потом поднял обе руки, пока мои пальцы не указали вверх.

— Распространение света. День. Свет.

Я повторил жест еще дважды.

— Три дня. Три дня назад, мы можем предположить.

Я поднял руки перед собой, с немного изогнутыми пальцами, и сцепил руки, вместе образуя кривой кольцо.

— Много, — сказал Грант. — Очень много.

Я потер тыльную стороны левой руки от запястья до сустава указательным пальцем правой руки.

— Краснокожие, — улыбнулся Грант. — Пересмешники, Кайила, Слины, Желтые Ножи, Кайилиауки.

Я медленно ударил в ладони три раза. Это походило на удары крыльев. Теперь я понял, что это знак для племени Пересмешников. Пересмешник — большая, желтая, длинноклювая, общительная, прожорливая птица Прерий. Ее иногда, также называют Птицей Зерна или Птицей Кукурузы. Я прочертил пальцем по горлу. Это обозначало Кайила — головорезов. Знаком для племени Слинов был тот же самый знак, что и для дикого животного, соединение среднего и безымянного пальцев правой руки с большим и вытянутые указательный и мизинец, это изображение острой морды животного и его ушей. Знаком для Желтых Ножей был знак для ножа, сопровождаемого знаком для пересмешника. Позже я узнал, что знак для одного только ножа будет достаточен для этого племени. В составном знаке птица используется из-за своей окраски.

Кстати говоря, прилагательные в знаке обычно, хотя и не всегда, следуют за существительными.

Несомненно, подобная конструкция отражает общую грамматическую особенность разговорных языков дикарей. Слово «mazasapa», например, буквально означает «черный металл». «Maza» переводится как металл, а «Сапа», как — черный. Мы перевели бы это выражение, конечно, как «железо». Знак для кайилиаука, как я ожидал, состоял в том, чтобы держать три пальца, предполагая три рога украшающих косматую голову этого большого, несдержанного, громыхающего жвачного животного с маленькими глазами.

— У тебя превосходная память, — заметил Грант. Я как мог, восстанавливал ту часть беседы, между Стеблями кукурузы и Грантом, которую я видел.

Я поднял руки перед собой, с ладонями, смотрящими друг на друга, с левой рукой немного впереди правой. Я быстро выдвинул правую ладонь, вперед.

— Быстро, — перевел Грант. — Быстрый. Спешить.

Я поднял левую руку перед собой, ладонью наружу, со своим разведенными указательным и средним пальцами, формируя «V». Я прижал свою правую руку к своему правому плечу, с указательным пальцем, поднятым вверх, и быстро опустил этот палец, в пространство между указательным и средним пальцами левой руки.

— Убить, ударить, бороться.

Я дополнил этот знак, знаками «много», «белый», «белая женщина», «солдат», и «кавалерия».

— А теперь скажи, что это за знак? — спросил я. Я придал чашевидную форму правой руке, опустив ее почти до земли, с частично закрытыми пальцами, и поднял ее на несколько дюймов от земли, с коротким, волнистым движением.

— Это — знак для огня, — пояснил Грант. — Огонь.

— Вот это предшествовало знаку огня, — показал я, и поднес кулаки близко к груди, с тыльными сторонами вниз, и изогнул указательные пальцы. За тем сделал круговое движение вперед, показывавшее вращение колес.

— Этот последний знак, как я помню, показывает фургоны.

— Да, правильно.

Я замолчал. Я не чувствовал необходимости в разговоре. Я слушал потрескивание огня.

— Фургон, или фургоны, конечно, — согласился Грант. — Точное значение зависит от контекста. Это — то же самое, как и со всеми знаками.

— Я понял.

— Три дня назад, или приблизительно три дня назад, — заговорил Грант, — отряд краснокожих, состоящий из Кайила, Желтых Ножей, Слинов, Кайилиауков и Пересмешников внезапно напал на обоз и колонну солдат — пехоту и конницу. Фургоны были сожжены. Была резня.

— Я думаю, что знаю о ком речь, продолжил я за Грантом. — Первый — это покинувший Кайилиаук обоз, они вышли прежде, чем я достиг города. Они были поселенцами. Вторыми, должно быть, были наемники Альфреда, капитана, из Порт-Олни. Он покинул Кайилиаук незадолго до того, как это сделали мы. Альфред, не останавливался для торговли, и двигался стремительно, не сдерживаемый караваном рабынь, похоже, нагнал и вступил в контакт с поселенцами. Несомненно, они приветствовали его присутствие. Я задавался вопросом относительно судьбы поселенцев и солдат, и выжил ли кто-нибудь. Альфред, как мне показалось, мог быть хорошим командующим. Но он не был знаком, с войной в Прериях. Он, возможно, сильно недооценил своих краснокожих противников. Он, не мог знать их возможную численность и навыки. А еще я думал о квадратных фургонах, которые сопровождали солдат, несомненно, скрывая монстров Сардака и Кога. Было семнадцать таких фургонов. Если эти животные были уничтожены, я мог бы, подумать о возвращении из Прерий. Зарендаргар, в этом случае, был бы в безопасности. По крайней мере, пока против него не послали другую такую силу. Возможно, Царствующие Жрецы, через их агентов, могли бы контролировать города, такие как Форт Хаскинс и Кайилиаук. Вскользь я подумал, о краснокожем парне, Урте, предположительно Пыльноногом, что был с солдатами в положении раба-переводчика. Если бы дикари нашли его в цепях, прикрепленного к фургону белого, то они, возможно, для развлечения, могли оставить его там, умирать. Еще я думал о высокой, спрятанной под вуалью Леди Мире из Венны. Без сомнения теперь, она больше не носила свои вуали. Я не думал, что дикари могли бы убить ее. Есть лучшие вещи, что можно сделать с такими женщинами. Несомненно, сейчас она была раздета, с веревкой на шее, и осмотрена так же небрежно как домашняя кайила. Если бы захватчики нашли ее интересной, то возможно они дали бы ей шанс, хотя и маленький, чтобы спасти свою жизнь, абсолютным и полным подчинением, и удовольствием для новых Господ, как и подобает рабыне. Я не мог не отметить, что несколько, часто взаимно враждебных племен, объединились для нападения, разрушения и убийств. Память, как это называют, и их ненависть к белым, взяла верх, как это обычно происходило, над их кровавыми и почти непрерывными межплеменными сварами. Краснокожие, если бы они пожелали, с их численностью, и их единством, учитывая приблизительный технологический паритет в вооружении, были в состоянии держать Прерии неопределенно долго против вторжения белых.

— Это — было ужасающе, — пробормотал Грант, почти оцепенело.

— Да, — согласился я. — А что означает это? — Я поместил правую руку против сердца, с большим и остальными пальцами, указывающими вниз, и немного придал чашевидную форму.

— Сердце, — перевел Грант.

Тогда я опустил руку к земле. Я видел, что Стебли кукурузы сделал это, после его отчета о сражении, если это сражение было.

— Сердце лежит на земле, — объяснил Грант, и добавил. — Мое сердце, лежит на земле. Мне жаль.

Я кивнул.

— Мое сердце, также, находится на земле. Мне, тоже жаль, — прошептал Грант.

— Ты думаешь, что могли быть оставшиеся в живых? — спросил я.

— В действиях такого рода, наши друзья равнин редко склонны оставлять кого-то в живых. Но возможно они и сделали так, скажем, сохранили некоторых детей, чтобы отправить их пастись в загоны Ваниямпи. Чтобы выросли с ценностями Ваниямпи, подходящими для рабов, или, возможно, некоторых женщин, обнаженные тела которых у их ног они, сочли приемлемым. Кто знает? Они — победители. Все зависело от их прихоти.

— Что могло стать с краснокожим рабом белых?

— Мужчина или женщина? — спросил Грант.

— Мужчина, — сообщил я.

— Я не думаю, что у него было много шансов, — не оставил надежд Грант.

— И я сомневаюсь, — согласился я с его мнением.

— Возможно, нам стоит возвратиться, — размышлял Грант. — Сейчас будет опасно идти на восток. Кровь у молодежи бушует. Жажда убийств все еще может быть с ними.

— Они выполнили поставленную цель. Они провели в жизнь свои законы, и против виновных и против невинных. Надеюсь, теперь они возвращаются в земли их племен, — предположил я.

— В такое время, малые отряды могут быть более опасными, чем крупные, — начал объяснять Грант, — более многочисленные группы, сделав свою работу, возвращается по домам, скорее всего под командой Блотанхунка — военного вождя, обычно человека опытного со зрелыми суждениями. Он осуществляет контроль, он командует, он сдерживает. Малая группа может состоять из молодежи, недостаточно дисциплинированной, которая подстегивает друг друга еще к одной опасности, еще к одному подвигу, которая не желает, чтобы их забавы заканчивались, которая стремится совершить еще одно убийство, которая хочет получить еще один трофей.

— Ты боишься, что такие отряды могли бы задержаться в здесь? — понял я.

— Иногда их даже специально оставляют позади, — пояснял Грант, — чтобы выследить оставшихся в живых, которые, возможно, скрылись в траве.

— Но мы не были частью подвергшихся нападению групп, — возразил я.

— Конечно, можно было бы надеяться, — сказал Грант, — что они будут чувствительны к таким различиям.

— Мы не нарушали законы, — напомнил я.

— Но мы белые.

— Я должен двигаться на восток, — предупредил я.

Для меня было важно определить судьбу Кюров, которые были с наемниками.

— Грант, — позвал я.

— Да.

— Согласно моим сведениям, собранным вдоль границы, Ты необычный торговец. Ты проник в дальше всех в Прерии, и знаешь их лучше всех среди белых.

— Возможно, — не стал спорить Грант. — Мне трудно судить о таких вещах.

— Именно по этой причине, я искал тебя.

Он, молча, пристально посмотрел на меня.

— У меня есть кое-что среди моих товаров, что я хотел показать бы тебе, — решился я, наконец. — Я подозреваю, что эта вещь тебе может быть знакома, или точнее Ты видел подобные вещи и знаком с их происхождением.

— Я буду рад посмотреть на это, — заинтересовался Грант.

Я возвратился к огню через некоторое время, и на земле, при свете костра, развернул кожу, которую мы с Самосом получили в заброшенном тарновом комплексе, приблизительно в четырех пасангах от северо-восточных ворот Порт-Кара.

— Это — кожа истории, — догадался Грант.

— Ты сможешь прочитать это?

— Да, смогу.

— Но Ты не читаешь, — отметил я то, что он не сделал, ни глазом, ни пальцем, попытки проследить прорисованную историю, на светлой мягкой коже.

— Я уже читал, — сказал он. — Где Ты взял это?

— Около Порт-Кара, — приоткрыл я часть правды.

— Интересно, — протянул он.

— Почему?

— Это слишком далеко отсюда. Порт-Кар находится в дельте Воска.

— Я так понял, что эта кожа прошла через твои руки.

— Прошлой осенью, — сказал он. — Я получил это от Пыльноногих. У них, в свою очередь, она оказалась от Кайил.

— Ты знаешь, от какого клана Кайил?

— Нет.

— Кому Ты продал кожу?

— Раму Сэйбару, в Кайилиауке.

— Значит, все совпадает! — воскликнул я.

— Ты не торговец, — сообразил Грант. — Зачем Ты пришел в Прерии?

Я указал на рисунок двух перьев вначале рассказа.

— Имя автора, — сказал я, — кажется, Два Пера. — Я вспомнил, что Ког предположил это, в его интерпретации истории.

Мой товарищ пожал плечами.

— Это не обязательно должно быть так, — объяснил он. — Эти два пера могут быть талисманом, или оберегом. Они могут указать на местность. Они могли даже указать, что у автора истории есть два удачных купа, каждый из которых отмечен одним пером.

— Я понял, — задумался я. Это было действительно нежеланной новостью. Внезапно моя задача, как и Прерии, оказались намного огромней.

— Бывает легче истолковать знак, который иногда может оказаться трудным для понимания, чем интерпретировать кожу истории. Условное обозначения на коже, и их значения, часто являются более уникальными, более личными.

— Ты часто имел дело с кожами истории? — спросил я.

— Нет, — ответил Грант. — Найти одну из них среди товаров обмена довольно необычно.

— Рам Сэйбар, хорошо заплатил за нее, не так ли?

— Он заплатил двойной золотой тарн.

— Он казался стремящимся получить это?

— Он даже не торговался, — вспомнил Грант. — Пожалуй, да.

Я кивнул. За такую монету можно было бы без труда купить много рабынь.

— Так зачем Ты пришел в Прерии? — повторил свой вопрос Грант.

— Ты видишь этого зверя? — Указал я на изображение на проекте щита, который нарисован в конце истории. Это был рисунок Кюра, с наполовину оторванным левым ухом.

— Ну вижу, и что?

— Я ищу его, — раскрыл я свою цель.

Он уставился на меня.

— Нет, я не безумен, — успокоил я Гранта.

— Это — животное из видения, — объяснил Грант. — Это не настоящее животное.

— Он реален. И я не уверен, произошло ли это в видении.

— Я никогда не видел подобных существ, — стоял Грант на своем.

— Они не являются аборигенами Прерий.

— Ты думаешь, что сейчас это находится в Прериях.

— Я уверен в этом. И я думаю, что могут быть еще несколько других таких же.

Я не знал того, что стало с кюрами, которые были с капитаном наемников Альфредом из Порт-Олни. Возможно, конечно, что они были уничтожены во время нападения на колонну и обоз.

— Ты — охотник? — спросил Грант.

— Если потребуется, — усмехнулся я.

— Прерии огромны, — предупредил Грант.

— Как Ты думаешь, автором кожи мог бы быть Кайила? — спросил я.

— Я получил кожу у Пыльноногих, которые получили ее от Кайил, — размышлял Грант. — Но являлись ли Кайила первыми владельцами, я не знаю.

— Я должен рискнуть, и пробраться в земли Кайила, — заявил я.

— Чтобы это сделать, Ты должен будешь пересечь земли Пересмешников, я потом и земли Слинов и Желтых Ножей, — напомнил он.

— Насколько я знаю, я не нарушил их законов.

— Но ты белый, — не сдавался Грант. — Ты можешь подвергнуться их нападению просто потому, что они так захотели, и неважно нарушил ли Ты их законы, или нет.

— Я понимаю это.

— Ты собираешься выходить утром?

— Да.

— Ты понимаешь, какие опасности тебя ждут впереди?

— Думаю, да.

— Я пойду с тобой, — решил он.

— Тебе не надо этого делать, — отказался я.

— Уже — лето. А я еще не забрался настолько далеко, чтобы не успеть возвратиться.

— Ты, собираешься пойти в восточном направлении?

— Да.

— Твое намерение — пойти в земли Кайила?

— Да. У меня есть дела там. И я был там прошлым летом.

— У тебя есть договоренности о торговли там?

— Да, и важно, чтобы я выполнил эти договоренности. Мне важно, поддержать свою репутацию среди этих людей, с которыми я говорю, на одном языке.

— Когда Ты должен быть там?

— В Кантасави, луна, когда сливы краснеют. — Это была луна, следующая после луны, которая известна по-разному, как Такиюхави — луна Гона Табука, или Канпасапави, луна Созревшей Черемухи.

— Ты успеешь возвратиться в Кайилиаук? — спросил я, понимая, что иначе он будет вынужден зазимовать в Прериях. Иногда и сами-то краснокожие считали трудным пережить долгие и суровые зимы, особенно если охота была неудачна.

— Две луны будут достаточны, чтобы возвратиться в Кайилиаук, — объяснил Грант. — Если Ты не останавливаешься для торговли.

Насколько я позже выяснил, этими двумя лунами, которые он имел в виду, были Канвапегиви — луна, во время которой листья становятся коричневыми, и луна, известная по-разному как Ваюксапиви — Полнолуние перед осенним равноденствием зерна, или Канвапекаснави — луна, когда ветер избавляется от листьев. Осеннее равноденствие происходит в Канвапегиви.

— Почему это так важно, относительно Кантасави? — заинтересовался я.

— Это — луна, во время которой стадо Бенто входит в страну Кайила. Это — время сбора Кайила, время больших охот и праздников.

— Я не отказался бы от твоей компании, — сказал я, более не расспрашивая о его бизнесе среди племени Кайила.

— Тогда решено, — воскликнул Грант. — Мы выступаем утром, вместе.

— Хорошо.

Девушки, в их шейных кандалах, конечно, не знали о ни нашем решении, ни о том, чем это могло бы закончиться, и для них в том числе. И это было правильно, поскольку они были всего лишь рабынями.

— По дороге в земли племени Кайила я хотел бы осмотреть место резни.

Грант озадаченно посмотрел на меня.

— У меня есть причины сделать это, — объяснил я, не вдаваясь в подробности.

— Это недалеко отсюда, — сказал Грант.

— Я не знал.

— И это не будет приятно, — добавил он.

Я кивнул. Все же я должен был определить, были ли кюры среди павших, и, если да, то сколько.

— Сегодня вечером, Ты можешь попользоваться Присциллой, если желаешь, — предложил Грант поднимаясь.

— Нет, — отказался я, — не сегодня.

15. Пересмешник

— Здесь, — указал Грант вниз с седла высокой кайилы, — видишь следы фургона, вон те колеи?

— Да, — отозвался я. Мы обнаружили следы, где они появились из небольшого ручья. Им было несколько дней.

— Теперь не далеко.

— Ты видел дым? — спросил я, вспомнив медленно поднимающиеся из-за низких холмов столбы дыма, позади и слева от нас, и перед нами, и справа. Расстояние между двумя дымами было, вероятно, приблизительно десять — пятнадцать пасангов.

— Да, — подтвердил Грант, — но их намерения не является враждебными, насколько я прочитал их. Это, скорее информация. Это не более чем обозначение нашего маршрута.

Такие сигналы распространены на равнинах, но все, же не столь распространены как сигналы зеркалом. Послание при сигналах зеркалом, кодируется длиной и числом вспышек, подобно тому же, что и у сигналов дымом. Сигналы, кстати, не являются шифром замены. У дикарей, нет письменности, и нет стандартизированного алфавита или слоговой азбуки. У сигналов, которых существует приблизительно пятьдесят или шестьдесят, есть условные значения, такие как, «Мы — Кайила», «кто Вы?», «Возвращайтесь», «мы засчитали куп» и «возвращаемся, чтобы разбить лагерь». Обычно дымовой сигнал получается, помещением сырых веток, листьев или травы в огонь. Сигналы формируются подъемом и опусканием одежды или одеяла, промежутки между закрытием и открытием костра и являются закодированным сообщением. Ночью такие сигналы могут быть переданы количеством и расположением факелов, или единственным факелом, поочередно показываемым и скрываемым от наблюдателя, снова с помощью одежды или одеяла. Другие обычные способы подачи сигналов, могут использовать такие подручные средства как броски пыли в воздух, движения одежды и телодвижения кайил.

— Мне не нравится находиться под наблюдением подобным образом, — заметил я.

— Ничего страшного, — успокоил меня Грант. — Ты же видишь, они позволяют нам видеть, что мы находимся под наблюдением. Если бы их намерения были враждебными, то, скорее всего, они не были бы настолько открыты.

— Это верно, — признал я.

— Я прочитал дым. Он говорит, что маленькая группа белых двигается в восточном направлении. Дым справа просто подтверждает получение этого сообщения.

— Надеюсь, что Ты не ошибся.

— Это был общепринятый код, — пояснил Грант. — Чтоб Ты знал, общепринятые коды иногда перестраиваются, чтобы скрыть истинное значение. Например, сообщение, которое обычно означает, что Кайилиауки были увидены и готовятся, могут понимать, на самом деле означает намерение совместного нападения.

— Изумительно, — съязвил я.

Грант пожал плечами.

— Эти люди, — усмехнулся он, — вынуждены выживать рядом друг с другом.

— Внимание! — вдруг напряженно скомандовал Грант.

Наездник показался внезапно, на невысоком холме перед нами, на расстоянии приблизительно в двадцать ярдов. Он одерживал свою кайилу. Пыль поднималась из-под лап животного.

— Не трогай оружие, — приказал Грант. — Это — Пересмешник, — добавил он.

— Откуда Ты знаешь?

— По волосам, — указал Грант. — Они собраны в клубок, и зачесаны назад.

— Как и Стеблей кукурузы, — теперь обратил внимание и я.

Волосы краснокожего спускались по его спине, доставая даже до спинного хребта кайилы. Он ехал верхом, без седла, с длинным копьем украшенным пером в правой руке, и маленьким круглым щитом — боевым щитом, на котором были нанесены магические знаки, в левой.

Краснокожий послал свою кайилу вниз по склону, по направлению к нам.

— Будь осторожен, — предупредил Грант. — На его счету два убийства и засчитаны несколько купов. Алые круги на пере указывают на убийства, красные марки на его ногах, и на носу кайилы, показывают купы.

Пересмешник осадил кайилу в нескольких шагах от нас. Грант расслабился в седле и широко улыбнулся. Он поднял правую руку до лица, указательный и средний пальцы смотрели вверх, другие пальцы были прижаты.

— У него нет седла, — обратил мое внимание Грант. — Его тело, и тело его кайилы, все еще разрисованы марками купов. Несомненно, он принимал участие в боевых действиях несколько дней назад.

Затем Грант, все так же улыбаясь, сжал левую руку с правой, и встряхнул ими.

Этот знак используется некоторыми племенами в качестве знака для друга.

— Kodakiciyapi, — заговорил Грант. — Hau, Koda. Hau, Mitakoda.

— Мир, дружба, — перевел Грант для меня. — Приветствую, друг. Приветствую, мой друг. Это на языке Пыльноногих.

Потом он добавил, на Кайила, для закрепления, то же самое сообщение.

— Hau, Kola. Hau, Mitakola. Hau, Mitakola. Olakota. Wolakota. — И тут же для меня. — Приветствую, Друг. Приветствую, мой друг. Мир, Мир, Дружба.

Дикарь пристально разглядывал нас, не говоря ни слова, ни устно, ни на знаке.

Я не был уверен, что Грант, поступал, мудро обращаясь к нему на диалекте Кайила. Для Пересмешников — Кайила были извечными врагами. С другой стороны, что интересно, такое сходство между их языками предлагают общего предка. Различие между диалектами и языками, поскольку диалектные расхождения со временем увеличиваются, может стать гигантским, и совпадения почти произвольными. Большинство людей, тех, кого это касается, рассматривают языки Кайила и Пересмешников как различные. Конечно, Кайила и Пересмешники так делают, и немногие видят смысл в оспаривании их точки зрения.

— Wopeton, — сказал Грант, указывая на меня. — Wopeton, — повторил он, указывая на себя.

Это слово и у Пыльноногих и у Кайила означает торговца, или купца.

Краснокожий не перебрасывал свое копье в положение атаки, но держал его твердо, поставив на упор под его правой рукой.

— Не двигайся, — предупредил Грант.

Дикарь тем временем, ударом пятками по бокам кайилу, послал свое животное вокруг нас, постепенно приближаясь.

— Стойте прямо, — скомандовал Грант рабыням в караване, которые воспользовавшись нашей паузой, поставили свои вьюки на землю. — Держите головы поднятыми, но не встречайтесь с ним взглядом. Это — Вы, здесь товары, симпатичные домашние животные и рабыни, а не он. Вы здесь не для того, чтобы разглядывать, а для того, чтобы быть осмотренными.

Я подумал, что Грант поступил благоразумно, предупредив девушек избегать смотреть в глаза воина Пересмешников. Такой обмен взглядами, может подействовать как удар током, вызывая столкновение, жуткое и почти неизбежное. Кто знает то, что один человек мог бы распознать в глазах другого? Видит ли она в его глазах, что он — один из тех, кто мог бы стать ее Господином? И видит ли он в ее глазах, что она — та, кто не сможет не признать себя, его беспомощной и естественной рабыней, причем, несмотря на ее собственные желания? Иногда, всего лишь встретившись глазами, владельцы и рабыни узнают друг друга. «Да, я должен владеть ей. Она моя», — говорит он себе. «Я принадлежу ему. Я — его рабыня», — шепчет ей сердце. Вопрос зрительного контакта интересен и имеет много аспектов. Это одна из наиболее первоначально пугающих и тревожащих вещей для земных женщин, перенесенных на Гор, поскольку гореанские мужчины смотрят на них исключительно, как на рабынь. А они не привыкли к такому, чтобы быть осмотренными, как женщины, действительно, с оценкой и желанием, как свою собственность. В начале, пока они все еще плохо знакомы со своим ошейником, подобная тенденция, смущает и пугает их, но также, если продолжать это делать, начинает стимулировать их, причем даже более мощно. Это — первый раз, когда они обнаружили себя в соответствии со своей природой, теми, кто они есть. Это — первый раз, когда на них смотрят, откровенно и честно, в полном соответствии с их природой, как на то, что они есть — как на женщин, как на подходяще объекты мужского хищничества и желания. Это признание ее женственности, и та радость при освобождении чувств и самопознании, часто становились ошеломляющим открытием для земных женщин. Однажды открыв подобное для себя, они никогда снова не возвращаются к навязанным им идеалам нейтрализма и псевдо-мужественности, а впрочем, даже если бы она желала сделать так, то вряд ли ее владельцы разрешат подобное. Кстати, иногда во время обучения, в качестве дрессировки или наказания, рабыне не разрешают смотреть в глаза хозяина. А иногда, при обучении ей не разрешают поднять глаза выше пояса тренера. Кроме того, надо признать, что многие рабыни часто, и возможно все иногда, находят трудным смотреть в глаза хозяина. Он, в конце концов, имеет полную власть над ними, и они боятся вызвать его недовольство. Что, если он сможет расценить ее пристальный взгляд, как проявление, пусть наименьшего, но неповиновения или дерзости? Что, если он прикажет отстегать ее по подошвам ног, или жить в течение следующих пяти дней питаясь только корками хлеба? Но, с другой стороны, на Горе, в кругах рабовладельцев, нет никаких затруднений, по поводу зрительного контакта между хозяевами и их рабынями.

В действительности, в глубоких и абсолютных отношениях любви и неволи, такой зрительный контакт обычно приветствуется и поощряется. Что могут понять во взглядах хозяев и их рабынь те, кто были соединены в менее глубоких отношениях? Добавлю что, с практической точки зрения, для девушки полезно быть в состоянии посмотреть глаза своего хозяина. Так она может быть в состоянии прочитать его капризы, и желания, и соответственно, быть лучше подготовленной, для услужения ему, и возможно, спастись от порки или избиения, которые могут достаться менее внимательным, и более пассивным рабыням. Безусловно, всем девушкам, время от времени, доставались кнуты или пинки. И это хорошо для них, это помогает напомнить им, что они — рабыни. Красота рабыни, а к слову сказать, большинство рабынь красивы, поскольку женщины этого типа обычно и порабощаются, не извиняет плохого обслуживания. Даже самая красивая девушка должна служить своему Господину, с тем же самым совершенством, что и ее менее красивые сестры по несчастью. Гореанские рабовладельцы отличаются бескомпромиссностью в этом вопросе.

С точки зрения хозяина, смотреть в глаза рабыни это не только приятное занятие, но оно также имеет определенное практическое значение. Например, в ее глазах, можно суметь рассмотреть желание, и таким образом приказать ей, совершить действие, которое она, даже притом, что она рабыня, возможно, не смела бы попросить исполнить. Или, скажем, изучая ее глаза, можно было бы определить, выполнила она что-либо или пренебрегла чем-то, чем она должна была заниматься. Не брала ли она конфеты? Не забросила ли она выполнение своей работы, возможно сплетничая и бездельничая с другими девушками? Возможно, она еще не сходила в магазин? Или стирка еще не закончена? Такие нарушения требуют наказания. Но возможно, вместо порки, хозяин примет исполнение отчаянных умиротворяющих услуг со стороны негодной рабыни. Решать — ему. Так что я бы посоветовал рабыне быть превосходной.

Воин Пересмешник остановил свою кайилу перед Присциллой, предпоследней девушкой на цепи каравана, и поднял ее подбородок железным наконечником своего копья. Это был наконечник, купленный у белых, приблизительно девяти дюймов длиной, надетый на древко и закрепленный двумя заклепками.

Он одерживал свою кайилу довольно далеко от девушки.

Присцилла отводила свои глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом, как им приказал Грант.

Грант не собирался торговать Пересмешниками. Он хотел только пересечь их земли с миром.

Кайила фыркнула, подбросила голову, и завизжала, ее пасть была вывернута рывком уздечки закрепленной на челюсти. На его носу животного виднелись красные линии, марки купов, соответствуя тем, что были на ногах воина.

Глаза кайилы были обрисованы широкими кругами черной краски. На ее левой передней четверти тянулась зигзагообразная линия, обозначая молнию. На правой передней четверти животного были нанесены пять перевернутых «U». Правое ухо животного имело V-образный прокол. На левом боку виднелся непрозрачный красный круг с извилистой красной линией, спускающейся вниз. Правый бок отмечала черная горизонтальная линия, с полукруглой синей линией сверху. Марки купов и перевернутые «U» были обозначениями подвигов. Помеченная знаком перевернутого «U» кайила, была украденный у врага, эти метки, непосредственно являющиеся стилизованными условными обозначениями, чье, происхождение, я в этом не сомневался, могло бы быть прослежено от других животных, из другого мира и времени. Круги, нарисованные вокруг глаза и линии молнии на левой передней четверти, были знаками военного волшебства. Изображение магических кругов должно было позволить животному видеть ясно и далеко, а та извилистая линия, чтобы придать ее движениям что-то от той внезапности, той стремительности и власти, того страха, что сопровождает появление молнии. Непрозрачный круг с волнистой линией, спускающейся с него, был знаком ранения, местоположение метки, указывало на место раны, краснота, обозначала кровь конечно, и линия вниз — текущая кровь. Я не знал значения уха пробитого V-образной меткой, и было ли оно вообще, как и других символов на боках животного.

Пересмешник направил свою кайилу, на другую сторона каравана, так, чтобы осмотреть на девушек, одну за другой. Ни одна из них, следуя приказу Гранта, не подняла глаз. Они держали свои головы высоко, и смотрели вперед, зная их, что их тщательно исследуют как красивых, неразумных животных, которыми они собственно и были.

— Наш друг, — объяснил мне Грант, — является членом Всадников Синего Неба, воинского сообщества Пересмешников.

— Стоит быть осторожным с такими парнями? — спросил я.

— Я бы посоветовал поступить именно так, — улыбнулся Грант.

— Ты разбираешься в значении символов на боках его кайилы?

— Да. Темная линия земли, и всеобъемлющий купол синего неба.

— Теперь понимаю.

У большинства племен было несколько воинских сообществ. Эти сообщества имели огромное влияние в пределах племен, но на переменной основе, чтобы устранить возможность для любого сообщества стать преобладающим, и получить большую власть. Члены этих сообществ, как ожидалось, должны подавать пример во время войны и охоты.

— Я не думаю, что он планирует причинить нам вред, — успокоил меня Грант. — Кажется ему просто любопытно.

На воинские сообщества в племенах накладывается немало функций. Они — существенный компонент жизни племени. Такие сообщества, по очереди, занимаются такими делами, как поддержание порядка в стойбищах и на марше. Они также, исполняют функции охраны и полиции. Кроме того, существенной частью их обязанностей, является наблюдение за движением стад кайилиауков и организация племенной охоты. Сообщества, как это могло бы, быть отмеченным, очень полезны в различных социальных аспектах. Они предоставляют учреждения, через которые заслуга может быть признана и вознаграждена, и племенные традиции сохраняются, поддерживаются и обновляются. Они сохраняют магические предметы, держат церемонии и преподают историю. Им свойственно устраивать празднества и пляски. Их конкуренция обеспечивает выход межплеменной агрессии, а сопутствующие соревнования поощряют усилия для достижения превосходства. В пределах самого сообщества, конечно, участники извлекают выгоду от ценностей союза, духа товарищества и дружбы. Само собой разумеется, у каждого общества будут, также, свои собственные ритуалы и тайны.

Я внимательно наблюдал за Пересмешником. Насколько же запутанна структура и управление племенем.

— Ухо его кайил пробито, — указал я Гранту. — Это — эксцентричное украшение, или это сделано преднамеренно, и что-то значит?

— Это имеет значение. Так отмечают призовую кайилу, особенно тщательно обученную для охоты и войны.

Девушки продолжали смотреть строго вперед. Они мудро избегали прямого зрительного контакта с оценивавшим их воином, возможно, таким образом избегая столкновения с ним взглядом, который мог бы быть неверно истолкован, и вызвать непредсказуемое действие. Есть различные пути, которыми женщина может рассмотреть глаза человека. Один путь, конечно, прямым и самоуверенным пристальным взглядом таким, как если бы она могла бы быть равной мужчине, который оценивает ее, это способ свободной женщины. Это конечно не рекомендуется делать, скудно одетой женщине, да еще и с цепью на шее. Подобная дерзость, скорее всего, грозила бы красотке встречей с пятижильной гореанской рабской плетью. Почему тогда некоторые женщины все же смотрят в глаза мужчины подобным способом? А вот это — интересный вопрос. Некоторые думают, что это — их путь, возможно даже полусознательно, побуждая мужчину к их подчинению, побуждая его сделать их своей женщиной, рабыней. И это не необычно для женщины, во всяком случае, для той, что посмотрела в глаза мужчины подобным способом, позже обнаружить, что она изучает его глаза уже совершенно другим способом. И если тогда, она возможно, рассматривала его непосредственно, и нагло, то теперь она, стоя на коленях, раздетая, у его ног, в запертом ошейнике, поднимает свои глаза к нему уже совсем по-другому, делая это так, как простая рабыня к своему владельцу.

Пересмешник осадил его кайилу напротив Джинджер, животное почти присело назад на свои бедра.

На челюстях и губах кайилы выступила кровь, по-видимому, от того, что ранее наездник отдернул ее голову поводьями. Я видел, как мускулы заходили на боках животного под разрисованной шкурой.

— Ой! — вскрикнула рыжеволосая девушка, первая в караване, пораженная тем, что наконечник копья откинул ее волосы и оголил заднюю часть темного железного ошейника на ее горле. Она сразу затихла. Он поднял прядь ее блестящих рыжих волос своим копьем, двигая их на солнце, чтобы полюбоваться тем, как они сияют и отражают свет. Ему были любопытны такие волосы. Этот цвет чрезвычайно редок в Прериях. Грант не разрешил ей укорачивать их, или даже подрезать или подстригать. Это можно сделать и позже. А сейчас он хотел, чтобы волосы росли, и были максимально длинными. Пересмешник позволил волосам упасть с копья, а затем он положил боковую грань наконечника копья на край ошейника девушки, сталь коснулась правой стороны ее шеи.

Она задрожала, но стояла не двигаясь. Она рабыня, и находилась под жестким контролем. Я подумал, что это было удачно для нее. Движения, дрожь, чувствительность разоблачали ее перед любым мужчиной, знакомым с рабынями. Не мог этого не обнаружить и Пересмешник.

Любопытный краснокожий вернул свою кайилу в конец цепи, к последней девушке, которую мы назвали Прыщами, просто перевели на гореанский ее бывшее прозвище, первоначально данное ей владельцем Кайилой, «Wasnapohdi». Кстати, в языке Пыльноногих, у этого слова то же самое значение. Я заметил, что теперь, Грант неуловимо напрягся. Он уже хотел, чтобы Пересмешник поскорее заканчивал удовлетворять свое любопытство. Мое напряжение так же росло, вероятно, из-за состояния Гранта. Я надеялся, что наши реакции не будут заметны для Пересмешника, который находился на расстоянии нескольких ярдов от нас. Краснокожий, проходя вдоль цепи, древком копья касался девушек.

Прыщи вскрикнула, когда тот слегка тронул ее правое бедро. Затем, в различных местах, икры, бедра, лодыжки или шеи, были потроганы все девушки одна за другой, Присцилла, Инес, Лоис, Коринн, Эвелин, Джинджер и рыжеволосая безымянная девушка. Все происходило неожиданно, они не знали, где их коснется оружие. Каждая из девушек не могла не ответить своим собственным образом на своеобразный тест Пересмешника, на неожиданное прикосновение оружия мужчины к ее телу.

— Я полагаю, что он не захочет ни одну из них, — заметил Грант.

— Я надеюсь, что нет, — поддержал я.

Мы, конечно, не возражали против оценки девушек, они ведь были рабынями. Их осмотр не отличался от осмотра кайилы, кроме несколько иного назначения, и в целом, против него у нас возражений не было, вот только мы не хотели проблем и задержек.

Пересмешник опять задержал кайилу около рыжеволосой. За тем, копьем, он коснулся ее левого бедра, и вдруг, наконечником, он поднял подол короткой одежды к талии, и, выехав перед ней, сжал полы ее туники. Теперь она была отлично выставлена перед ним. Выставленная рабыня, прежняя мисс Миллисент Обри-Уэллс, дебютантка из Пенсильвании, и я видел, что она довольно красива. В Прериях она могла бы стоить пять шкур желтого кайилиаука.

Мы рассматривали краснокожего война, что теперь вновь выехал перед нами на своей кайиле.

Но он не стал приближаться к нам настолько близко, что он не смог бы, легко перебросить свое копье в положение для атаки.

— Не двигайся, — приказал мне Грант, улыбаясь Пересмешнику.

Краснокожий внезапно широко улыбнулся, и переложил свое копье в левую руку. Он держал правую руку перед собой, ладонью вниз и большим пальцем вблизи от левой груди. Потом, держа правую руку горизонтально, он провел ладонью наружу, и немного направо на уровне сердца, что означало «хорошо». А потом, указав на девушек, он очертил указательным пальцем правой руки горизонтальный круг, по часовой стрелке земных часов, а не гореанских, перед грудью. Это означало «все», круг, являющийся полным. Он вновь улыбнулся.

Грант поднял свою правую руку, держа тыльную сторону своего правого плеча. Указательный палец он направил вперед, а остальные сжал, опирая большой палец на средний. За тем двинул руку немного влево, и в то же самое время, соединив большой палец с указательным, сделал замкнутый круг.

— Да, — для меня перевел Грант, повторил знаки для «все» и «хорошо». «Все хороши» — показал он, и развел свои руки вперед, ладонями вниз, и опустил их. Это означало «Спасибо». Он поднял руки на уровень груди, с указательными пальцами, указывающими вперед и сжатыми остальными. Он двинул назад правую руку и направо на несколько дюймов, и затем он вернул ее на место, держа указательный палец вытянутым, и переместил его к левой руке. Первая часть этого знака означает «время», а вторая часть указывает, по-видимому, на движение вперед во времени. Буквально этот знак, состоящий из двух частей, указывает «будущее», но он используется также для «до свидания». Объясняется это, возможно, подобными этому выражениями, такими как, «я увижу Вас» или, «Пока мы не встретимся снова». Знаком для прошлого, кстати, является тот же знак что и для «прежде», использованный, вместе со знаком «время», но в этом случае, это сопровождается полчком вперед и оттягиванием правой руки назад.

Это должно, возможно, предложить переместиться назад во времени.

Краснокожий усмехнулся, и, перехватив свое копье правой рукой, внезапно, с диким выкриком, и ударом пяткам по бокам кайилы, умчался вдаль.

— У меня всегда были хорошие отношения с Пересмешниками, — похвастался Грант, а я наблюдал за наездником, быстро удаляющимся от нас. Он был членом сообщества Всадников Синего Неба. Не так-то просто добиться членства в таком сообществе. Я вспотел.

— Я подумал, что он мог бы захотеть одну или больше из наших девушек, — поделился я своими опасениями.

— Вполне вероятно, что он имеет, таких же хороших или даже лучших в своем собственном стойбище, — предположил Грант.

— Возможно, — не стал я с ним спорить.

Мы посмотрели на девушек. Некоторые все еще дрожали, не отойдя от оценки Пересмешника. Рыжеволосая пригладила подол туники, и своими маленькими руками, и как могла, стянула полы своей туники. Из всех она казалась наиболее потрясенной. Безусловно, именно она среди их всех, была оценена наиболее объективно и полно.

— А Пересмешник-то был впечатлен, — усмехнулся Грант. — Видел?

— Да, — ответил я.

— Я доволен ими всеми. Ты видел, как они ответили на прикосновение его копья?

— Да.

— Они — хороший товар, — отметил Грант.

— Я думаю так же, — согласился я.

— И я благодарен тебе, за твою помощь, в их дрессировке, и помощь в обучении их рабству.

Я пожал плечами. Нужно признать, что я получил большое удовольствие от девушек этого каравана, выбирая ту или другую из них, по своей прихоти или пожеланию, для своего использования в качестве рабынь. Я посмотрел на них и оценил. Их шеи были прекрасны в их железных ошейниках скованных цепью. Вчера вечером я пользовался Присциллой, англичанкой, рыдавшей в моих руках.

А предыдущую ночь у меня была Лоис, невысокая, белокурая американка. Сейчас, в цепях, она выглядела особенно хорошо.

— Твоя опека над ними, обучение их подчинению и рабству, воспитательные наказания и оскорбления, которым Ты их подверг, помогут сохранить им жизнь.

— Они — нетерпеливые ученицы, — усмехнулся я, — и, попав сюда, им пришлось понять, что они действительно рабыни.

— Хорошо.

А я задавался вопросом, почему Грант так мало вмешивался, если вообще вмешивался в процесс дрессировки и управления, своих скованных цепью животных. Он же не мог не заметить, так же как любой другой, их желанность и красоту.

— Поднимайте ваш груз, моими прекрасные животные! — прикрикнул Грант. — Вы думаете, что я кормлю вас за просто так? Думаете, что мы можем позволить себе бездельничать здесь весь день! Нет! Мы должны идти дальше!

— Как Ты думаешь, что Пересмешник здесь делал? — спросил я Гранта.

— Скорее всего он был оставлен позади, чтобы добивать оставшихся в живых, — ответил Грант, и предупредил: — Мы наверняка уже в землях Пересмешников. Он был в боевой раскраске.

— Но он не проявлял враждебности к нам, — отметил я.

— Мы не были стороной вовлеченной в нарушение из законов, — объяснил он.

— Я полагаю, место действия, уже довольно близко, — предположил я.

— Боюсь, что так.

— Возможно, нам стоит поехать далеко впереди каравана.

— Не буду спорить с этим, — согласился Грант.

16 Кюр. Встреча с Ваниямпи. Я слушаю Леди Миру

— Очевидно, это произошло здесь, — сказал Грант осматриваясь.

Мы смотрели вниз с пригорка, на расстилавшуюся впереди долину.

— Я думал, что будет хуже, — заметил я, вспоминая ужасное зрелище нападения на отряд Хобартов.

На равнине под нами были разбросаны опрокинутые и разбитые фургоны с обрезками сбруи, некоторые со следами огня. Останки гужевых тарларионов, тут и там, виднелись в траве. Однако, большинство животных, похоже, было отрезано от упряжи и угнано в стойбища победителей.

— Все может быть хуже, чем Ты думаешь, — угрюмо осадил меня Грант. Большинство трупов скрыты в траве.

— Возможно, — не стал спорить я.

— Вон там, видны несколько падальщиков, — указал он.

Я оглянулся. Рыжеволосая девушка, первая в караване, стояла около нас. Другие девушки, и Хобарты, один за другим подтягивались следом.

Выехав на холм и увидев картину разрушений, мы забыли про наших животных. Теперь уже не было смысла отгонять их назад. А кроме того, все увиденное оказалось не столь уж тошнотворным, как мы предполагали поначалу.

— По-видимому, они напали не на рассвете, но и не на закате, — предположил Грант.

— Ты так решил на основании расположения фургонов, — догадался я, — они не поставлены круг, а растянуты в колонну, что характерно для марша.

— Да.

— И нападение совершено не в конце дня, — попытался угадать я, — из-за того, что в этом случае могли остаться живые, скрывшиеся под покровом темноты.

— Это так. Я предполагаю, что фургоны как раз выводились и выстраивались в походную колонну.

— Если это верно, то мы должны найти остатки вечерних костров, больших костров для приготовления пищи, окруженных камнями, а не маленьких кострищ характерных для дневки, — прикинул я.

— Да, — согласился Грант.

Мы тронули своих кайил вниз по склону, по направлению к остаткам фургонов. Мы осмотрели некоторые из них, частью покосившиеся, некоторые опрокинутые, а кое-какие стояли в колеях целыми, с опущенными к земле оглоблями, словно бы ожидая, что люди вернуться, чтобы вновь использовать их по назначению. Большинство же было в разной степени обугленности. Ни на одном не было тентов, они были либо сорваны, либо сожжены. Кривые металлические дуги тентов в большинстве случаев остались на месте. На фоне неба это смотрелось жутко, и было похоже на оголенные ребра скелетов. Неровная линия фургонов растянулась примерно на пасанг. Когда мы подъехали ближе, то смогли увидеть, то тут, то там, а иногда в кузовах фургонов множество разломанных и разорванных предметов. Сундук опрокинутый и раскрытый. Я заметил куклу, валявшуюся в траве и мужской ботинок. Было много рассеянной по траве муки, высыпавшейся из разодранных мешков.

— Вон остатки вечерних костров, — указал я, направляя кайилу мимо камней, сложенных кольцами.

— Да, вижу, — отозвался Грант.

Эти костры, по-видимому, были в пределах круга фургона. Скорее всего, нападение произошло утром, вероятно во время, или вскоре после, запряжки гужевых тарларионов. Обрезанная упряжь предлагала второй вариант. Повсюду среди травы виднелись воткнувшиеся в землю стрелы. Их неподвижность, и почти вертикальное положение, резко контрастировали с колыханием травы на ветру, которая склонялась вокруг и шелестела, задевая за их древки.

Кайила, внезапно, с фырканьем, отскочила вправо. Я еле удержался в седле. Чтобы успокоить животное, пришлось применить силу. Я дернул поводья влево и ударил пятками, в шелковистые бока кайилы.

— Что это? — удивленно спросил Грант.

Я посмотрел вниз, в траву.

— Чем может быть то, что мы видим в траве? — требовал ответа Грант.

— Смерть, — отозвался я, наконец успокоив кайилу. — Но смерть необычная.

Я бросил поводья Гранту, и спешился. — Оставайтесь сзади, — приказал я девушкам.

Я исследовал то, что осталось от тела мужчины.

— Ни Пересмешники, ни Желтые Ножи не могли сделать этого, — заверил меня Грант.

— Я знаю.

Голова располосована, но раны поверхностные. Однако, глотка была перекушена. Левой ноги не было.

— Это, должно быть, кто-то из оставшихся в живых, — предположил Грант, — труп в одежде. Наверное, он решил вернуться к фургонам, может быть поискать съестного.

— Мне тоже так кажется, — согласился я.

— Вот тогда дикий слин, его и подкараулил, — допустил Грант.

— Слин, прежде всего ночной хищник, — не согласился я со своим товарищем. Я-то видел такие раны прежде, и не сомневался, что они оставлены на теле вовсе не слином.

— И так? — нетерпеливо ждал моего заключения Грант.

— Вот, смотри, — показал я. Между моим большим пальцем и указательным пальцем там была темная, вязкая масса.

Я вытер пальцы о траву.

— Я вижу, — кивнул Грант. — А еще заметь перепаханную землю. И она все еще черная.

Трава, вырванная с корнями, вокруг трупа, еще не пожухла, и оставалась зеленой.

— Заряди свой арбалет, — посоветовал я. Можно было не сомневаться, что нападение произошло не позднее одного ана.

Грант закрепил петлей поводья моей кайилы к луке своего седла. Я встал, и заозирался вокруг. Было слышно, как Грант взводил свое оружие, вставив ногу в стремя арбалета, и натягивая тугую тетиву.

Я подпрыгнул, и оказался верхом на кайиле, и забрал поводья у Гранта. Я был рад снова оказаться в седле. Подвижность важна в Прериях.

А кроме того, с высоты седла, обзор значительно увеличивается.

— Оно все еще здесь, где-то рядом, — убежденно сказал я, взглянув на арбалет Гранта. Ну, что ж, один выстрел у нас есть.

— Что это могло быть? Те звери, одного из которых Ты ищешь? — не выдержал торговец.

— Мне так кажется, — кивнув, ответил я. — А также, я думаю, что этот зверь, как и тот товарищ, что сейчас лежит здесь без ноги, один из выживших в сражении. То, что зверь задержался около фургонов, намекает мне, что он, также, был ранен.

— В таком случае находится здесь чрезвычайно опасно, — заметил Грант.

— Согласен.

Конечно, боль, голод и отчаяние навряд ли сделали бы подобное животное менее опасным, скорее наоборот.

В нескольких шагах влево от наших кайил валялся разбитый ящик с сахаром. Дорожка сахара, около четырех дюймов шириной, трех или четырех ярдов длиной, просыпанного через расколотую крышку, тянулась за ящиком. Вероятно, его кто-то нес под мышкой. Эта находка была объектом терпеливой работы тысяч муравьев, возможно, собравшихся с сотни окрестных холмов. Это был их приз, в маленьких и никем невидимых войнах.

Мы с Грантом направили кайил вперед. Позади я услышал, что рыжеволосую девушку вырвало в траву. Она подошла слишком близко к телу.

— Смотри! — закричал Грант. — Там, впереди!

— Я вижу, — крикнул я в ответ.

— Они что, не собираются защищаться? — спросил он в изумлении.

— Поторопись, — приказал я, посылая кайилу вскачь.

Мы помчались вперед. Мы отъехали где-то полпасанга от линии разбитых обугленных фургонов, и теперь приблизились к другим фургонам, но эти были не вытянуты в колонну, а разбросаны по степи. Это были те самые квадратные фургоны, что я ранее безрезультатно искал, те самые, что следовали с колонной наемников. Они, также, оказались переломанными. Два из них были опрокинуты. Некоторые были сожжены до основания, другие стояли без крыши или без крыши и стен. Ни у одного из них не осталось тарларионов. Учитывая их расстояние от первой линии фургонов и их размещение на местности, я решил, что часть наемников покинула общую колонну, и, ускорившись и оторвавшись от нее, попыталась сформировать оборонительный круг, но у них не хватило для этого времени, или присутствия духа.

Рядом с тремя из этих фургонов, стоявших небольшой группой, мы видели фигуры мужчин, приблизительно пятнадцать или двадцать человек, стоявших неплотной толпой. Один из них стоял чуть в стороне от основной массы. Именно ему, и угрожала коричневая, четко очерченная фигура, очевидно появившаяся из травы около них. Я не знал, потревожили ли они монстра, или просто двигались в его сторону, до тех пор, пока у того не осталось выбора, кроме как нападать.

Мужчина держал лопату, но он даже не поднял ее, чтобы защититься. Его положение показалось мне не храбрым, а скорее флегматичным. Может он не понимал всей опасности?

— Быстрее! — Подгонял я свою кайилу.

Лапы животного Гранта топали рядом.

— Он безумен! — прокричал мой товарищ.

Даже сам зверь казался озадаченным, и не понимающим действий мужчины.

Похоже, что он никогда прежде не встречал такой странной реакции на свое появление. Мужчины были одеты в странные серые рубахи, открытые снизу, заканчивающиеся, где-то между коленями и щиколотками. Зверь внезапно повернул голову, мордой к нам. Меньше чем через несколько ударов сердца я натянул поводья, вздыбив завизжавшую кайилу, между монстром и человеком. Монстр зарычал и шагнул назад. Я рассмотрел, что это был не Ког, и не Сардак.

— Отойдите! — предупредил я мужчин.

Покорно, они все, включая того который был передовым, отступили назад.

Я не отрывал глаз от зверя. Он поднял темную грязную лапу. Волосы между пальцами были спутаны и склеены. Я предположил, что это было результатом убийства совершенного приблизительно в одном пасанге отсюда.

Я принудил кайилу сделать пару шагов от монстра.

— Отойдите, — приказал я мужчинам.

Они повиновались.

Мех кюра был свалян и местами покрыт запекшейся кровью. Я думаю, несколько раз его все же поразили копьями. Возможно, он потерял сознание от потери крови, и пролежал в траве, принятый за мертвого. Он не был тем, кого могли бы искалечить краснокожие. Им подобный зверь был неизвестен, вот и посчитали его чем-то вроде урта или слина, а не мужчиной.

Зверь, зарычав, шагнул вперед.

— Он собирается напасть, — предупредил Грант. — Я могу убить это, — добавил он, подняв арбалет.

— Не стреляй, — попросил я.

Грант не стрелял, но оружие держал наготове.

— Но не спускай с него глаз, — предупредил я.

Монстр посмотрел на Гранта, потом на меня, и его губы раздвинулись, обнажая двойной рад белых клыков.

— Так он показывает свое презрение к нам, — пояснил я.

— Презрение? — Грант был озадачен.

— Да. Ты видишь, что он не вооружен.

— Это — животное, — убежденно сказал Грант. Но оружие он опустил.

— Это — Кюр.

Монстр рыкнул, и отступил от нас. Сделав несколько шагов, он повернулся и упал на все четыре лапы, и побежал сквозь траву, даже не оборачиваясь на нас.

Я двинул кайилу на несколько шагов вперед, туда, где зверь первоначально стоял в траве. Я хотел изучить следы на земле. Потом я возвратился туда, где ждали Грант, и другие.

— Ты должен был позволить мне убить его, — с укоризной сказал Грант.

— Возможно.

— Тогда, почему Ты не дал мне выстрелить?

— Это связано с кодексом, — объяснил я.

— Слушай, Ты — кто, скажи честно? — не выдержал Грант.

— Один из тех, кому кодекс когда-то был преподан, и один их тех, кто о нем полностью никогда не забывал.

Я развернул свою кайилу, и встал перед мужчиной, которому, наиболее угрожал зверь.

— Я боялся, что могло произойти насилие, — сказал он.

— Я исследовал траву на том месте, откуда появилось животное. Оно приближалось к вам, оставаясь невидимым. Оно вас преследовало, — сообщил я мужчине.

— Я — Тыква, — представился он. — Мир, свет, спокойствие, совершенство и удовлетворенность да пребудут с Вами.

— Оно преследовало вас, — повторил я, в то время как моя кайила тревожно вздрагивала подо мной.

— Сладость к Вам, — продолжал меж тем мужчина.

— Вы что, не понимали опасности, в которой Вы находились? Вас же могли убить!

— К счастью, Вы вмешались, — пожал плечами он.

— Вы что, настолько храбры, что столкнувшись с таким зверем, оставались настолько спокойными? — удивился я.

— Что есть жизнь? Что есть смерть? — спросил он, и сам ответил. — Обе незначительны.

Я озадаченно смотрел на человека. Потом обвел взглядом остальных стоящих за ним. Теперь, я разглядел, что они носили серые платья, вероятно, это были их единственные предметы одежды. Подолы этих платьев обрывались посередине между их коленями и щиколотками. Мужчины казались мне неловкими и глупыми в подобной одежде. Их плечи были опущены, а глаза безжизненны и пусты. Их стопы были обмотаны тряпками. Однако, я увидел, к моему интересу, что двое из них держали в руках украшенные перьями копьями.

Я снова посмотрел того, кому больше всего угрожал кюр.

— Сладость к Вам, — сказал он, улыбаясь.

Теперь я разглядел, что он не был храбр. Ему просто было не для чего жить. Я задался вопросом, готов ли он был к смерти. Он же даже не поднял свою лопату, чтобы защититься.

— Кто Вы?

— Мы — счастливые удобрения, — ответил один из толпы, — обогащаем и украшаем землю.

— Мы, искры на воде, делающие ее потоки прекрасными, — добавил другой.

— Мы — цветы, растущие на полях, — сказал третий.

— Мы добро, мы добро, — заговорили они разом.

Я еще раз внимательно посмотрел на того, кто казался старшим среди них, и кто назвал себя Тыквой.

— Вы — здесь старший? — спросил я у Тыквы.

— Нет, нет! — ответил он, поспешно. — Мы все одинаковые. Мы — то же самое! Мы все не неодинаковые! — В этот момент он все же показал одну эмоцию — страх. Он попятился, вливаясь в толпу других.

Я пристально посмотрел на них.

— Мы все равны. Мы все одинаковые, — заладил он снова.

— Откуда Вы это знаете? — поинтересовался я.

— Мы должны быть равными, — объяснил он. — Это — Учение.

— А верно ли ваше Учение?

— Да, — уверенно сказал Тыква.

— Откуда Вы это знаете?

— Это — проверка истины, — заявил он.

— Откуда Вы это знаете? — повторил я свой вопрос.

— Мы в Учении.

— Значит ваше Учение, это круг, висящий в воздухе, и ничем не поддерживаемый.

— Учение не нуждается в поддержке, — уверенно сказал Тыква. — Оно находится внутри нас: Это — золотой круг, самоподдерживающийся и вечный.

— Откуда Вы это знаете?

— Мы в Учении.

— В чем ваши мотивы? Какая вам польза от него?

— Наш мотив драгоценен, — проговорил человек торжественно. — Должным образом понятый и используемый он полностью совместим с Учением, и, в его наивысшем смысле, существует, чтобы служить Учению.

— Тогда в чем же, подтверждение ваших чувств?

— Чувства ненадежны, это общеизвестно, — ответил один из толпы.

— Чувства, которые кажутся, подтверждающими Учение могут быть сохранены, — заговорил еще один из них. — Те чувства, что кажутся противоречащими Учению, должно игнорировать.

— А какие аргументы, или свидетельства, если они могли бы иметь место, Вы могли бы принять в качестве указания на ошибочность Учения?

— Ничему нельзя разрешать указывать на ошибочность Учения, — заявил Тыква.

— Это в Учении, — объяснил еще один.

— Но ведь Учение, которое не может быть опровергнуто, также, не может быть, и подтверждено, — сказал я. — Учение, которое не может, даже в теории, быть опровергнуто, не только не верно, но и пусто. Если мир не может говорить с ним, то и оно не говорит о мире. Оно ни о чем не говорит. Это — лепет, пустая болтовня столь же бесполезная, сколь и тщетная и глупая.

— Это — глубокие вопросы, — сказал мужчина, которого я принял, за старшего среди них. — Но поскольку они не находятся в Учении, мы не должны интересоваться ими.

— Насколько Вы счастливы? — спросил я. Я знал, что словесные формулы, даже пустые, такие как музыка или магия, могли бы иметь эмпирические эффекты.

— О, да, — поспешно ответил Тыква. — Мы поразительно счастливы.

— Да, — отозвались несколько других.

— Сладость к Вам, — сказал другой.

— А мне Вы не кажетесь счастливыми, — брезгливо заявил я. — Я редко видел более нудный, потрепанный и бесхребетный набор организмов.

— Мы счастливы, — настаивал один из них.

— Истинное счастье, — сказал другой, — держаться Учения.

Я внезапно вытащил свой меч и сделал им движение, как если бы хотел ударить Тыкву. Он поднял свою голову и повернув шею ко мне.

— Мир, свет, спокойствие, удовлетворенность и совершенство да пребудут с Вами, — продекламировал он.

— Интересно, — пробормотал я, вталкивая клинок обратно в ножны.

— Смерть представляет немного ужаса для тех, кто никогда не умел жизнь, — объяснил Грант.

— Что есть жизнь? Что есть смерть? — спросил Тыква, и сам же ответил. — И то, и другое незначительно.

— Если Вы не знаете, каковы они, возможно, Вы не должны осуждать проблему важности воровства.

Я просмотрел на двух мужчин, державших копья.

— Где Вы нашли эти копья?

— В траве, — ответил один из них. — Их потеряли во время сражения.

— Было ли у вас намерение использовать их, чтобы защититься от зверя? — задал я вопрос мужчинам.

— Нет, конечно, нет.

— Вы что, предпочли бы быть съеденными? — моему возмущению не было предела.

— Сопротивление не разрешено, — объяснил один из них.

— Это борьба против Учения, — поддержал первого тот, что держал второе копье.

— Мы ненавидим насилие.

— Но Вы, же взяли копья. Что в таком случае Вы собирались с ними делать?

— Мы подумали, что Вы могли бы захотеть бороться с животным, — сказал тот. — В этом случае, мы предложили бы копье вам.

— А для кого, тогда, было второе копье? — опешил я.

— Для животного, — сказал мужчина с первым копьем.

— Мы не хотели бы, злить его, — пояснил мужчина со вторым копьем.

— Вы позволили бы другим вести Вашу борьбу за Вас, — спросил я в полном непонимании, — и Вы подчинились бы последствиям?

— Да, — ответил тот, что с первым копьем. — Не все мы столь же благородны и храбры как Тыква.

— Кто эти люди? — спросил я Гранта.

— Они — Ваниямпи, — ответил Грант с усмешкой. — Их ценности, это ценности трусов, идиотов и растений.

К этому времени, караван добрался до нас. Я заметил, что ни один из Ваниямпи не поднял глаз, чтобы оценить слегка прикрытое очарование скованных цепью товаров Гранта.

Я снова посмотрел на Тыкву, кто казался, несмотря на его опровержение, лидером среди них.

— Кому Вы принадлежите? — прямо спроси я.

— Мы принадлежим племени Кайила, — ответил Тыква.

— Далековато Вы от дома, — заметил я.

— Да, — согласился Тыква.

— Что Вы делаете здесь?

— Мы были приведены сюда, чтобы очистить территорию, — ответил он. — Мы должны похоронить мертвых, а также разобрать и сжечь фургоны.

— Значит, вас привели сюда незадолго до сражения, — догадался я.

— Да.

— Вы видели сражение?

— Нет, — отказался Тыква. — Нам приказали лечь на живот, закрыть глаза, и держать ноги и руки как если бы они были связанны. За нами следил мальчик.

— Он охранял Вас?

— Нет, он защищал нас от животных.

— На западе, среди других фургонов, есть тело мужчины.

— Мы найдем его, — пообещал Тыква.

— Местность в основном очищена, — заметил Грант. — Должно быть, были другие группы Ваниямпи.

— Это так, — подтвердил Тыква.

— Они все еще поблизости? — нервно спросил Грант.

— Я не знаю.

Потенциальный объект беспокойства Гранта, в настоящее время меня не волновал.

— Сколько всего было больших фургонов, таких как те, что на западе? Спросил я Тыкву.

— Более чем сто, — подумав, ответил Тыква.

— Сколько там было почти квадратных меньшего размера фургонов, таких как этот? — спросил я, указывая на остатки самого близкого фургона, одного из тех, которые были с колонной наемников.

— Семнадцать.

Эта информация мне пришлась по вкусу. В колонне виденной мной тоже было семнадцать таких фургонов. Таким образом, все совпадало. Монстры, которые сидели в них, полагаю один на фургон, учитывая территориальность и раздражительность кюров, теперь двигаются пешком. Возможно, кое-кто был убит в сражении.

— Сколько могил выкопали Вы, и другие Ваниямпи? — поинтересовался я.

— Более чем одну тысячу.

Я присвистнул. Потери были действительно огромны.

— И Ты должен понять, — сказал Грант. — Дикари уже очистили местность от своих собственных погибших.

На мгновение я был ошеломлен.

— Это было паническое бегство и резня, — напомнил Грант. — Насколько мы узнали от Стеблей кукурузы.

— Сколько могил, Вы выкопали для поселенцев, тех, кто был около больших фургонов?

— Чуть более чем четыреста, — посчитал Тыква. Он оглянулся назад к другим, ища подтверждения.

— Да, — подтвердили из толпы.

— Похоже, они уничтожили почти всех мужчин поселенцев, — отметил Грант.

Я кивнул. По-видимому, первое нападение имело место именно там, на той части колонны. Кроме того, у поселенцев было меньше возможностей к сопротивлению, чем у солдат.

— Около шестисот солдат тогда были убито, — прикинул Грант.

— Да, — подтвердил Тыква.

— Да, — согласился кто-то из толпы Ваниямпи.

— Это чрезвычайно интересно, — сказал я, обращаясь к Гранту. — Получается, что приблизительно четыреста солдат сбежали.

— То, что они не лежат здесь, не означает, что они не убиты, — не поддержал моего оптимизма Грант. — Их, скорее всего, преследовали и убивали на протяжении нескольких пасангов по степи.

— Фургоны, однозначно, подверглись разграблению, — отозвался я. — Наши друзья, возможно, сделали паузу для грабежа. К тому же, я не знаю, насколько их стиль войны хорошо приспособлен, к нападению на обороняющуюся колонну, хорошо подготовленную и сплоченную, находящуюся под охраной.

— И я не знаю, — сказал Грант, пожав плечами.

— А животные, — я вновь обратился к Тыкве, — такие как то, что угрожало Вам, скольких из них Вы похоронили, если таковые вообще были?

— Девять. Но мы не хоронили их, поскольку они не были людьми.

В расстройстве я ударил себя по бедру.

— Где эти тела?

Я хотел определить, были ли Ког и Сардак среди павших.

— Мы не знаем, — ответил Тыква. — Пересмешники на веревках вытащили их из этой местности.

— Я думаю, что они просто не знали, что с ними делать, — присоединился к разговору один из Ваниямпи.

Я был в ярости. Только что, я знал об одном выжившем кюре, а теперь их оказалось целых восемь, кто, возможно, избежал истребления дикарями. В действительности, многие дикари, по причинам их верований, возможно, просто отказались бы нападать на них, поскольку они не были существами, с которыми они знакомы. Что, если они были из мира магии? В таком случае, конечно, они не должны были бы подвергаться нападению, их скорее уважали бы и задабривали. Если Сардак выжил, то у меня не было сомнений, что он продолжит неуклонно следовать своей миссии.

— Вы хотите знать судьбу оставшихся в живых? — поинтересовался Тыква. — Вы кажетесь заинтересованными.

— Да, — согласился я.

— Кроме солдат, и животных, и тех, кто, возможно, убежал?

— Да.

— Некоторые дети были оставлены в живых, маленькие дети, — рассказал Тыква. — Они были разбиты на небольшие группы и связаны за шеи. Было четыре таких группы. Пересмешники взяли одну группу, состоящую из шести детей. Другие три группы, состояли из пяти детей каждая, и были поделены между Слинами, Желтыми ножами и Кайилиауками.

— А что же Кайила? — удивился я.

— Они не взяли ни одного из детей, — сказала Тыква.

— Детям очень повезло, — заговорили Ваниямпи. — Да. Они будут взяты в загоны Ваниямпи, и поднимутся как Ваниямпи. Какое благословение для них! Всегда лучше, когда Учение может быть дано детям. Это — самый верный способ гарантировать, что они всегда будут Ваниямпи.

Я задавался вопросом, могли ли ужасы и преступления, совершенные друг другу взрослыми, когда-либо соответствовать жестокости, причиненной детям. Мне это казалось маловероятным.

— Были ли еще оставленные в живых?

— Некоторые достаточно молодые и привлекательные женщины, — сказал Тыква, — но мы не смотрели на них. Они были голые. Им веревками связали руки, и за шеи привязали к седлам. Они должны были сопровождать своих владельцев, на привязи, идя рядом с кайилами.

— И какова по-вашему будет их судьба? — спросил я.

— Мы не смеем размышлять об этом, — ответил Тыква, перепугано и встревожено смотря под ноги, густо краснея при этом.

— Их сделают рабынями, — безжалостно объясни я, — ползая на животе и стоя на коленях перед мужчинами, они будут служить им покорно, полностью и всеми способами.

Тыква задрожал.

— Это верно, не так ли? — спросил я.

— Возможно, — пробормотал Тыква. Он не поднимал глаз, и я видел, что он боялся своей мужественности, и своего пола.

— Разве Ты не хотел бы иметь их служащими тебе подобным образом?

— Нет, нет! — закричал он, не поднимая глаз. — Нет, Нет, нет!

Страсть прозвучавшая в его ответе заинтересовала меня. Я посмотрел на других Ваниямпи, они отводили глаза, смотрясь смотреть в землю.

— Были ли другие оставшиеся в живых?

Он посмотрел на меня, с благодарностью и сказал: — Да, но, кажется, один из них очень ненадолго.

— Не понимаю, — удивился я.

— Мальчик, Пыльноногий, как мне кажется, — пояснил Тыква. — Он был рабом у солдат. Его оставили привязанным к столбу, там, на том холме. Нам приказали поддерживать его, пока мы не покинем это место, а затем оставить его здесь умирать.

— Он говорит о том парне, которого держали рабом в колонне наемников, они называли его Уртом, — растолковал я Гранту.

Грант пожал плечами. Он не знал об этом, так как прежде мы не разговаривали на эту тему.

— Был кто-то еще выживший?

— Взрослая женщина, — сказал Тыква, — та, что была с солдатами.

— Превосходно! — воскликнул я. — Это блондинка и прекрасной фигурой?

— Да она блондинка, но нам не разрешено смотреть, на ее тело.

— Это была Леди Мира из Венны, — пояснил я Гранту. — Превосходно! Отлично!

— Ты знаешь ее? — удивился Грант.

— Мы повстречались однажды, на дороге. Но теперь наша встреча, будет сильно отличаться от того раза, — засмеялся я.

— Что-то не так? — осведомился мой товарищ.

— Ничего, — на этот раз, я не стал объяснять.

Я был доволен, во-первых, что Леди Мира жива. Приятно, что такие женщины живут, особенно когда они закованы в цепи и ошейники. Во-вторых, меня развлекло, что деятельность очередного привлекательного агента Кюров внезапно и окончательно завершилась, причем столь неожиданным и прелестным способом. В-третьих, теперь ее можно допросить, и так или иначе, получить рассказ очевидца сражения, по крайней мере, в той части, что касалась ее лично.

— Где она? — потребовал я ответа у Тыквы.

— Там, позади того фургона, — указал он. — Мы держим ее там, так, чтобы не смотреть на нее.

Я вгляделся в Ваниямпи. Я не мог понять, почему они были такими.

— Задерите свою одежду, — приказал я им, — до талии, быстро.

Они пристыжено повиновались.

— Нет. Их не кастрировали физически. Просто это сделали психологически, через обучение, посредством Учения.

— Коварно, — пробормотал я.

— Да, — согласился Грант.

— Можете опустить свои платья, — разрешил я Ваниямпи. Они поспешно сделали это, разглаживая их, и краснея. Я понукнул свою кайилу к фургону, на который указал Тыква.

17. Раб

— Вы! — закричала, дернув ногам.

Приблизившись к ней, я стремительно и легко спешился.

— Почему Ваш кайиловый хлыст отстегнут? — спросила она с беспокойством.

Я сильно стегнул ее хлыстом, попав слева между шеей и плечом. Я не видел смысла в том, чтобы напрасно тратить время на уговоры.

— На колени, — приказал я.

Она встала на колени, быстро, но неуклюже из-за приспособления, надетого на нее. Она испуганно смотрела на меня. В ее глазах плескались слезы и удивление. Похоже, это был первый раз, когда она была, таким образом, поражена.

— Вы не отводите глаз от меня, — сказала она, поежившись.

— Это довольно трудно сделать, — признал я.

Я больше не мог, продолжать свое предприятие в второпях, как планировал. Ее очарование, просто, не позволяло мне этого.

Она была ошеломляюще красивой, и я стоял перед нею, смакуя ее красоту.

— Пожалуйста, — взмолилась она, со слезами на глазах.

Я медленно обошел вокруг пленницы.

Она мотнула головой, чтобы перебросить свои волосы вперед, на груди.

Хлыстом поднял волосы, и бросил их обратно за плечи. Она задрожала, когда кожа хлыста коснулась тела.

Я снова внимательно рассмотрел ее.

— Как Вы смеете рассматривать меня подобным образом? — возмутилась она.

— Ты красива, — объяснил я.

— Вы ударили меня, — упрекнула она меня.

— Действительно, твоя красота могла бы быть достаточной даже рабыни.

Она посмотрела на меня с удивлением и страхом.

— Да, — добавил я. — Это был лестный комплимент, с моей точки зрения.

— Вы ударили меня, — повторила она.

Я хлопнул хлыстом по своей ладони, и, усмехнувшись, сказал: — Да, и что?

— Вы ударили меня, как если бы я, был кайилой или другим животным, — возмутилась женщина.

— Да.

— Но я свободная! — воскликнула она.

— Ты, не кажешься, мне свободной, — заметил я.

Она стояла на коленях передо мной, абсолютно голая. Она носила импровизированное женское ярмо.

Он представлял собой обрезок крепкой жерди, приблизительно в два дюйма диаметром, и пять футов длиной, просверленный в центре и около краев. Обрезок размещался на тыльной стороне шеи девушки, и закреплялся на ней длинным шнуром из сыромятной кожи. Один узел был завязан на ее левом запястье, затем шнур проходил через сверление в левом конце ярма, и таким образом, запястье плотно подтягивалось к дереву. Тот же самый шнур, пройдя за ярмом и через центральное отверстие, был завязан узлом, чтобы предотвратить появление слабины слева, а затем пять раз был обернут вокруг шеи девушки, и, будучи снова завязанным узлом, чтобы не дать ослабнуть теперь уже вправо, возвращался через то же самое отверстие на тыльную сторону ярма, где шел к следующему отверстию в правой оконечности. Остаток шнура был продернут через последнее отверстие и затем, завязан и крепко удерживал правое запястье девушки на месте, вплотную к ярму. И вот теперь я мог полюбоваться полностью и аккуратно упакованной пленницей. Узлы около горла, что не позволяли шнуру дать слабину по направлению к рукам, служили двум функциям: во-первых, они держали запястья девушки плотно прижатыми к ярму, а во-вторых, пресекали любое нежелательное напряжение, которое могло бы появиться в петлях, наброшенных на шею. Задача этих петель держать горло девушки в ярме, надежно и плотно, но не вызывая дискомфорта, и не позволяя ей задушить саму себя дергая руками.

В связывании женщин гореанские мужчины знают толк. Более длинное ярмо, подобное этому, кстати, обычно, используются при пеших переходах.

Заключенная таким образом, с вытянутыми руками, девушка может напрягаться сколько угодно, но освободить себя не сможет. Меньшое ярмо, приблизительно два — два с половиной фута длиной, аналогичным образом закрепленное, могут использовать в других целях, например во время наслаждение девушкой на мехах. После использования, она всегда может быть поставлена на колени или прикована цепью. Мягкая, плетеная кожаная веревка, усиленная проволочным сердечником, приблизительно пятнадцати или двадцати футов длиной, была пять раз обмотана и завязана на левой лодыжке девушки, и привязана, к оси соседнего фургона. Это — полезная санитарная мера, поскольку девушке, не придется сидеть или лежать рядом с собственными экскрементами. Проволочный корд в веревке, препятствует попытке перегрызть привязь. Легкие цепочки, служащие кордами в шелковых, атласных или бархатных путах, кстати, служат для той же цели, так как их прочности, более чем достаточно для предотвращения освобождения женщины. Кстати, бывает, что для подобного типа связывания женщины используются три отдельных веревки, две коротких и одна длинная. В этом случае крепления к ярму, каждое запястье связано короткими веревками. Свободные концы получившихся узлов пропускаются через отверстие, и просто завязываются большим узлом, который не пролезет через маленькие сверления в концах ярма. Таким образом, ее запястья удерживаются на своих местах. Конец более длинной веревки протягивается сквозь центральное отверстие, и также как и в предыдущем случае обматывается петлями вокруг шеи девушки, обычно пять-шесть раз, затем возвращается через отверстие, и, как в случае с запястьями, оба конца связываются крупным узлом, большим по размеру, чем отверстие. Шея девушки, таким образом, удерживается вплотную к ярму. Это, также, конечно, эффективный способ закрепить девушку. Выбор способа крепления женщины к ярму зависит от таких тривиальных условий, как природа и длина доступного материала, например это могут быть веревки, скрученный шелк, шнуры или ремни. Что до моих собственных предпочтений, возможно, я бы выбрал способ с единой веревкой. Он надежен, и за счет меньшего числа веревок привлекательней с точки зрения эстетики. Второй же ведет только к абсолютной беспомощности связанной женщины, но в умах гореан всегда есть место привлекательности ее пут. Считается, что они должны использоваться, чтобы подчеркнуть красоту невольницы, так что если лишать свободы, то делать это надо с абсолютным совершенством. Подобное ярмо, кстати, не стоит путать с колодками.

Это обычно — пара досок с одной стороны соединенных шарнирной петлей, с выструганными полукруглыми выемками в досках. Запястья и шея девушки прижимаются к выемкам одной доски. Доски закрываются, и связываются или запираются. Ее шея и запястья, беспомощны, и удерживаются на месте. Они находятся заключенными в эффективном и превосходном ограничителе свободы. Иногда девушку запирают в колодки, когда она лежит на спине, при этом, если передняя доска достаточно широка, то невольница не может видеть мужчину и того, что он с ней делает. Она может только чувствовать это. Подобные ощущения можно вызвать в женщине, просто одев ей на голову рабский колпак. Будет ли она при этом связана или нет, это уже как понравится ее Господину.

— И тем не менее, я свободна! — гордо заявила Леди Мира.

— Откуда Ты знаешь? — заинтересовался я.

— Я не заклеймена, — сказала она неуверенно.

— Ты же знаешь, конечно, не обязательно носить клеймо, чтобы быть рабыней, — напомнил я ей.

— Спасите меня, — попросила она. — Я хорошо заплачу Вам за свою свободу!

Я улыбнулся. Неужели, эта прекрасная агентесса кюров действительно думает, что я мог бы даже рассматривать ее освобождение?

— Освободите меня! Я хорошо заплачу Вам!

— Тебе понравился мой удар? — спросил я.

— Нет!

— Тогда Ты ответишь на все мои вопросы правдиво, прямо и быстро, — предупредил я.

— Что Вы хотите знать? — спросила она в растерянности.

— Ты красива в этом ярме, — похвалил я.

— Спасибо, — неуверенно ответила она.

— Оно тебе идет.

— Спасибо, — прошептала она.

— Возможно, Ты родилась рабыней, — заметил я.

Она посмотрела на меня и сказала: — Спасибо.

— А теперь кратко опиши мне произошедшее здесь сражение, — потребовал я.

Я обернулся, услышав небольшой шум позади себя. Несколько Ваниямпи приблизились к фургону.

— Я вижу, что Вы нашли ее, — сказал Тыква.

— Да.

Я отметил, что ни он, ни кто-либо другой из Ваниямпи, не смотрели, явно и непосредственно на женщину, хотя она была красива и связана.

— Это Вы, раздели эту красотку?

— Нет, нет, — торопливо залепетал Тыква. — Это сделали краснокожие владельцы.

— Тогда, должно быть, это Вы, привязали ее к ярму так красиво и хорошо.

— Нет, нет, — причитал Тыква. — Это, также, было сделано краснокожими Господами.

— Я понимаю, — сказал я.

Я конечно предполагал, что это не Ваниямпи сорвали одежду с женщины, и не они обездвижили ее столь просто, и все же столь эффективно и блестяще.

— Мы привязали ее позади фургона потому, что мы не должны были смотреть на нее, но делая это мы отводили глаза от нее, насколько это было возможно.

— Ваши краснокожие владельцы разрешили вам это?

— Да, — сказала Тыква. — Для развлечения, они принимали наши просьбы.

— Это было одной из них.

— Да, — ответил Тыква.

— Опиши мне, как протекало сражение, насколько Ты в этом разбираешься, — приказал я раздетой белокурой пленнице, уделяя ей толику своего внимание еще раз.

— Пожалуйста, скажите кто эти люди? Они даже не смотрят на меня. Я что настолько уродливая или отталкивающая?

— Ты ни уродливая, и не отталкивающая, — успокоил я женщину. — На обычном гореанском невольничьем рынке Ты бы стоила как рабыня среднего уровня. Соответственно, Ты довольно красива.

— Кто они? — прошептала она со страхом. — Они — мужчины?

— Их называют Ваниямпи, — объяснил я, — в переводе с языка Пыльноногих и Кайила на гореанский получится «прирученный скот».

— Они — мужчины? — переспросила она.

— Это — интересный вопрос. Я сам не знаю.

Девушка вздрогнула. Гореанка по рождению она была незнакома, по крайней мере, лично, с такими организмами. Если бы она была Земного происхождения, конечно, она была бы поражена гораздо меньше, поскольку подобные существа ей показались бы намного более знакомыми. На загаженных лугах Земли пасутся многочисленные стада Ваниямпи.

— Начинай, — потребовал я.

— Мы ничего не боялись, мы верили в наши силы, мы были неукротимы. Мы не ожидали проблем. Мы считали, безумием, попытку напасть на нас. Были выставлены недостаточные дозоры. Дежурства неслись из рук вон плохо.

— Продолжай.

— Десять дней назад считая сегодняшний, произошло нападение. Оно началось около восьмого ана. Наши фургоны были растянуты в линию, тарларионы уже запряжены. Мы заметили небольшую группу верховых краснокожих на юго-востоке. Альфред, капитан из Порт-Олни, во главе двухсот всадников, больше для развлечения, чем из практических соображений, поскакал в их сторону, чтобы отпугнуть. Мы поднялись на фургонах, чтобы посмотреть.

Альфред, конечно, не должен был лично командовать тем отрядом. Для такой атаки, если она вообще была нужна, хватило бы младшего офицера в качестве командира.

— А через мгновение, позади нас, внезапно, с криками выскочили сотни пеших дикарей. Они подползли до рубежа атаки, скрываясь в траве. Они просто кишели в траве. Они смели наши фургоны. Самые ужасные дела, я думаю, случились с большими фургонами, что с семьями двигались на запад. Они были практически беззащитны. Мой собственный фургон был под охраной солдат. На юго-востоке, тем временем, из оврагов и низин, внезапно показались сотни наездников. Они заманили Альфреда в ловушку. Он, внезапно обнаружив себя в абсолютном меньшинстве, развернулся, и преследуемый, отступил назад к фургонам. Я думаю, что при этом потери кавалерии были значительными. Когда он достиг нашего лагеря, фургоны на западе были уже в огне. Он не поскакал к ним на выручку. Он сплотил своих мужчин и приказал, им прорываться на север. Это было в том направлении, откуда напали пешие дикари.

— А что пехота? — спросил я.

— Их он предоставил самим себе, — ответила она с горечью в голосе.

Я кивнул. Не было трудно проследить за мыслями Альфреда. Дикари пешком были бы не в состоянии остановить конницу, а преследователи с юга, и юго-востока должны завязнуть в фургонах. Это было бы так, конечно, но только если столкнутся с пехотой, оставшейся без поддержки.

— Погонщики попрыгали от фургонов, и разбежались, спасая свои жизни, — продолжила она свой рассказ. — Я кричала. Но мой собственный погонщик тоже исчез. Тарларион, напуганный суматохой, тянул фургон то туда, то сюда, но главным образом смещаясь к востоку, подальше от дыма и шума. Я не могла остановить тарлариона потому, что у меня не было поводьев. Я проехала четверть пасанга, мимо солдат, мимо фургонов и мимо других мужчин, прежде чем фургон остановился. Я видела, как один из пехотинцев убил всадника, ударив его сзади пикой, и завладел его кайилой. Альфред поворачивал своих всадников, но к своему ужасу, он понял, что его план провалился. С севера, а теперь, и с запада, подходили все новые отряды кавалерии краснокожих.

Я кивнул. Конечно, дикари ожидали попытку прорыва в секторе, где они, казалось, поместили то, что, в действительности, было их временной пехотой. План нападения оказался разумным и осторожным. В особенности накопление сил и очередность атак показали прекрасную интуицию того, кто руководил отрядами дикарей, на что указывали направление и фазы развития сражения. Кстати, тактические распоряжения в рукопашной свалке, обычно, отдают воинские сообщества, или их назначенцы, свистом — используя свистки из крыльевых костей птицы Херлит, или движениями длинного, оперенного жезла битв.

— Напуганные мужчины метались вокруг моего фургона. Я увидела Альфреда, он крутился на своей кайиле, поворачивая ее то туда, то сюда. Я протягивала к нему руки, я даже крикнула ему. Он посмотрел на меня, но не уделил мне внимания. Пехотинцы, вокруг, боролись с кавалеристами за их кайил. Всадники с проклятиями, хлестали в них хлыстами. Дикари с юга и юго-востока мощно ударили в линии пехотинцев занявших оборону с копьями. Но строй удержался.

Я кивнул, поощряя ее продолжать. Гореанская пехота, встав в ступенчатые линии и уперев пики торцами в землю, обычно могла отразить нападение легкой кавалерии. Я подозревал, что краснокожие были изрядно удивлены, что оказались неспособны пробиться через линии пехоты. Но такие линии, легко охватить с фланга.

— Я снова крикнула Альфреду, но он не обратил на меня никакого внимания, — пожаловалась она мне. — Казалось, мужчины были повсюду. Вспыхивали поединки на мечах, визжали кайилы. Дикари с севера и запада рвались через фургоны. Некоторые прошли в пределах шагов от меня. Некоторые были голы, и ни один, не носил ничего больше, чем бричклаут. Они жутко кричали. Они были раскрашены, и их кайилы тоже. Перья были в их волосах, и в шерсти их животных. Я видела мозги мужчины, разлетевшиеся не более чем в нескольких шагах от меня.

— Что по поводу животных из ваших фургонов, — неожиданно спросил я, — тех, кто может перемещаться опираясь на руки, но кто может пойти и на двух ногах, когда они того пожелают.

Она удивленно смотрела на меня.

— Я знаю о них. Говори, — крикнул я, и резко хлопнул хлыстом по своей ладони. У меня не было ни малейшего раскаяния или предрассудков для применения его на моей хорошенькой собеседнице.

Она казалась напуганной.

— Сколько их там было?

— Семнадцать.

— Что случилось с ними?

— Когда сражение началось, они выскочили из своих фургонов. Некоторые вступили в бой и убили несколько мужчин, даже наших собственных солдат, которые не знали, кто это такие.

Некоторые боролись с дикарями. Часть была убита дикарями. Небольшая группа, совместными усилиями пробились на север. Казалось дикари, в основной своей массе отказывались напасть на них.

— Сколько было сбежавших? — спросил я.

— Я не знаю. Возможно, семь или восемь, — ответила она.

Эти цифры показались мне соответствующими тем, что я получил от Тыквы и Ваниямпи и моими собственными догадками.

— Продолжай, — приказал я девочке.

— Используя в своих интересах некоторое замешательство, среди краснокожих, после их неудачи в атаке линий пехоты, Альфред приказал своим людям скакать через собственные линии пехоты, и повел их снова на юго-восток. Его действия разрушили строй пехоты, часть солдат были просто растоптаны, или разбросаны в стороны, этим сразу воспользовались дикари, и устремились через нарушенную линию. Некоторые, возможно, преследовали убегающую кавалерию, но большинство, я думаю, осталось добивать пехоту, после бегства Альфреда полностью расстроенную.

— Кроме того они не хотели давать пехоте шанс перестроиться, закрыться, и вновь восстановить линии, построив твердый периметр.

Она пожала плечами.

— Возможно, и так, — прошептала она. — Тогда показалось, что вокруг меня были только визжащие кайилы, кричащие дикари, краска и перья.

— Это, несомненно, были совместные силы краснокожих, — пояснил я, — собранные, чтобы добить пехоту.

— Я думаю также, — согласилась она.

— Был ли кто-либо еще оставшийся в живых? — поинтересовался я.

— Я так не думаю.

— Похоже, Альфред поступил правильно, сбежав, — заметил я.

— Наверное.

— Сколько мужчин ушло вместе с ним?

— Я не знаю. Возможно, триста или четыреста.

— Что делала Ты?

— Я легла в фургоне, и постаралась спрятаться, — рассказывала она дальше. — Они нашли меня позже, днем, после сражения. Двое мужчин вытянули меня из фургона. Они сорвали мои вуали и капюшон. Я была брошена на колени в траву, один из мужчин держал мои скрещенные запястья передо мной. Другой заносил надо мной тяжелую палицу, навершие которой представляло собой тяжелый, деревянный шар. Они, очевидно, готовились вышибить мне мозги. Но кто-то громко скомандовал, и мужчины отстранились. Я посмотрела вверх, и увидела высокого дикаря, сидящего верхом на кайиле. Это именно он командовал ими. Он сделал мне знак подняться, и так я и сделала, напуганная я еле стояла на ногах. Все эти мужчины в краске и перьях были отвратительны, я боялась их. Всадник крикнул, и через мгновение я была раздета прямо перед ним, и стояла абсолютно голой. Тогда он склонился с седла и указал мне на передние лапы своего животного. Я испуганно отпрянула. Он сказал что-то еще, и внезапно я вновь стояла на коленях, как и прежде, только теперь раздетая, мои скрещенные руки и удерживались передо мной одним краснокожим, а другой готовил палицу, чтобы выбивать мои мозги. Тогда я закричала, умоляя меня пощадить. Дикарь на кайиле заговорил снова, и я опять была отпущена. Тогда он еще раз указал на передние лапы своей кайилы.

Она задрожала, и прекратила говорить. В ее глазах стояли слезы.

Я видел, что продолжать для нее будет трудно.

— Ну? — наконец не выдержал я.

— Я должна продолжить?

— Да, — потребовал я, поскольку не считал целесообразным проявлять милосердие к ней. Она была рабыней.

— На сей раз, — продолжила она. — Я подползла на животе к кайиле, опустила голову, и поцеловала лапы животного. Я облизывала и сосала их! Я убрала всю грязь и пыль зубами и языком, с лап и даже с ногтей.

— Превосходно, — обрадовался я.

Она встревожено смотрела на меня.

— Да, превосходно, — повторил я.

Она опустила голову.

Женщина, конечно, оценивалась на предмет обращения в рабство. Во-первых, она была раздета. Поэтому, как только ее уже неинтересные мужчинам одежды сокрытия были сорваны с нее, как только она была представлена вниманию хозяев полностью, то было решено, что ее лицо и фигура вполне подходят для того, чтобы обратить ее в рабство. Мужчины решили, что при прочих равных условиях, она может представлять для них интерес, чтобы иметь ее в своей собственности. Конечно, в мире есть много красавиц. Но красота, строго говоря, не является даже необходимым условием для порабощения, уже не говоря о достаточности этого условия. Существует множество женщин, фактически даже не считавшихся действительно красивыми, пока они не были превращены в рабынь.

Во второй части теста ей приказывали. На коленях, раздетая, удерживаемая, с палицей, занесенной над головой, она представляла себе последствия отказа. И тогда она взмолилась о пощаде. В действительности же, она просила дать ей второй шанс доказать свою пригодность для рабства. И победители этот шанс, в милосердии своем, ей предоставили. Она поползала к лапам кайилы дикаря и там, на животе, языком и ртом очистила лапы животного. Это было действием, достойным рабыни, даже не смотря на то, что она отчаянно стремился спасти свою собственную жизнь. Ее работа по очистке лап кайилы, очевидно, была оценена дикарями, так что теперь, передо мной она стояла на коленях, будучи живой.

Значение теста ясно. Смысл такого интимного действия исполненного перед простым животным владельца, в том, что ничтожная просительница, захваченная женщина, признается ему непосредственно и всем остальным, нерасторжимо и публично, что она предлагает себя в качестве кандидат на неволю, что она умоляет поработить ее. Ну и конечно, подобные действия дают возможность мужчине оценить прикосновения, чувствительность, приемы и умения девушки. Если она не может даже показать себя перед лапами кайилы то, чего можно ожидать на мехах Господина? Если она не сможет преуспеть даже с животным то, что может заставить думать, что она смогла бы добиться большего успеха с мужчиной? Самый важный аспект этого теста, конечно, состоит в том, что он дает мужчинам средство для того, чтобы оценить, не только действительно ли девушка просит поработить ее, но и что еще более важно, является ли она действительно рабыней. Девушка не будет считаться прошедшей этот тест, если своими действиями недостаточно ясно прояснила всем, что та, что лежит у лап кайилы, действительно рабыня. Это проявляется через тонкие поведенческие реакции, обычно физически, но иногда и словесно.

Я внимательно разглядывал женщину, стоящую на коленях передо мной. То, что ее мозги не выбиты дубиной дикаря, означало не только, что она своими интимными и длительными действиями выпросила разрешение быть порабощенной, но то, что она, судя по результатам этих действий, на самом деле оказалась рабыней. Я задавался вопросом, а знала ли она, что уже была рабыней. Я предполагал, что она все еще думала о себе как о свободной женщине. Это заблуждение всегда можно рассеять к удовольствию мужчины. Кстати изначально реплики, которые показывают рабство в женщине, могут быть тонкими. Позже, по мере ее роста как рабыни, она начинает понимать, что ее самая глубинная и полная сущность не только может быть показана, но и должна быть показана. Что теперь не только допустимо показывать свою женственность, но и должно ее показывать полностью. Поняв и полностью осознав все это, следуя высвобождению чувств, она подвергается изумительному преобразованию. Она становится жизнеспособной, чувственной, любвеобильной и счастливой. Это интересно — наблюдать за женщиной во время подобного преобразования. Счастлив тот, у кого есть рабыня.

— После подобных своих деяний, Ты, несомненно, ожидала, что тебя будут долго и с удовольствием насиловать, — предположил я.

— Да, — не стала отрицать Леди Мира, — практически с того момента, как я чувствовала теплую траву под животом, и взяла в рот лапы того животного.

— И они оправдали твои ожидания? — заинтересовался я.

— Нет, — сердито буркнула она. — Я была связана, и отдана этим людям.

— Я заметил, — усмехнулся я, поскольку, был уверен, что так оно и было.

— Не бойтесь, — попытался Тыква успокоить раздетую красотку, стоящую на коленях, и хорошо привязанную к примитивному ярму. — Ваши испытания и несчастья, Ваши затруднения и бедствия, скоро закончатся.

— Не убивайте меня, — взмолилась она.

— По желанию твоих хозяев, тебя могут и убить, — напомнил я ей.

Она побледнела. Я видел, что где-то она уже поняла, что стала рабыней.

— Но Вам очень повезло, — сказал один из Ваниямпи.

— Владельцы сочли целесообразным оказать Вам свое милосердие, — поддержал другой.

— По крайней мере, в течение какого-то времени, — добавил третий.

— Владельцы? — переспросила женщина.

— Владельцы, ваши и наши, рабыня, — пояснил Тыква.

— Рабыня! — она закричала и задергалась в ярме. Но она не пыталась встать. Я думаю, из-за моего присутствия.

— Да, — заверил ее Тыква.

— Мы собираемся назвать ее Репой, — добавил кто-то из Ваниямпи.

— Я — свободная женщина, — закричала она. — Я — Леди Мира из Города Венна!

Я улыбнулся про себя. Такой наивной казалась эта, стоящая на коленях рабыня, уже названная Репой.

— По приказу наших владельцев, — сказал Тыква, — Вы должны быть взяты, как есть, в ярме и голой, в загон.

— В загон? — удивилась она.

— Да, в одиннадцатый сад, в наш дом, — объяснил Тыква.

— Вы будете счастливы там, — добавил другой из Ваниямпи.

— Все мы будем счастливы, — поправил следующий.

— К несчастью, Вы должны быть будете идти за нами на привязи, через степь, раздетая и в ярме, как если бы Вы были простой гореанской рабыней, чье рабство отмечено клеймом.

— И, несомненно, я доставлю Вам большое удовольствие в этом походе, едко добавила девушка.

— Мы будем с нетерпением ждать удовольствия от Вашей компании, — сказал один из них.

— Я понимаю, — добавила она.

— Я не думаю, что Ты на самом деле понимаешь, — усмехнулся я, — по крайней мере, пока еще не понимаешь.

— Не бойтесь. Если время от времени на Вас и будут смотреть, то только с полным достоинством и уважением, — постарался успокоить ей Тыква.

— Мы не будем даже смотреть на Вас, по крайней мере не пристально, — поддержал еще один.

— По крайней мере, пока Ваш грех не будет скрыт, — добавил еще один.

— Грех? — удивленно, спросила девушка.

— Ваша красота, Ваша привлекательность, — объяснил кто-то их них.

Потом Ваниямпи заговорили все сразу:

— Не все Одинаковые, те, у кого есть такая неважная и незначительная черта, такая как женственность, будут рады вашему появлению.

— Таким образом, Вы можете заставить их чувствовать, что они не такие же как Вы, или, что Вы не то же самое, что и они.

— Они не хотели бы этого.

— Греховно заставлять людей чувствовать, что они — не такие же.

— Поскольку на самом деле, все равны.

— Конечно.

— Также Одинаковых, тех, у кого есть такая незначительная и неважная черта, как мужественность, это может обеспокоить. Это может вызвать у них определенные виды желаний, объяснил Тыква.

— Не у меня, — заявил один из Ваниямпи.

— Только не я, — тут же отозвался другой. — У меня никогда не было таких желаний.

— Но не все мы, — предупредил Тыква, — столь, сильны и хороши, как Морковь и Капуста.

— Что до меня, — сказал другой, — то я считаю, что такие вещи не имеют совершенно никакого значения.

Ваниямпи отозвались хором восхищения.

— И не как Бобы, — добавил Тыква. — Но для некоторых из нас Ваша здоровая внешность может быть чрезвычайно тревожащей.

— Она делает меня больным, — признался кто-то.

— Да, мне тоже становится плохо, когда я смотрю на нее, — поддержал товарища другой из Ваниямпи. — Меня приподняло, когда увидел ее в первый раз.

— Она и меня тревожит, — прошептал кто-то еще.

— Я признаю, это «Честной исповедью», — торжественно сказал Тыква. — И поздравляю вас за вашу искренность и правдивость. Дальнейшая ваша задача состоит в том, чтобы добиваться совершенства.

— Да, — покаянно проговорил один из овощей. — Возможно, если бы мне разрешили смотреть на это чаще, то я мог бы самостоятельно справиться с этим.

— Лучше посвящай себя трудной, отнимающей много времени и занимающей ум работе, — осадил его Тыква.

— И почаще купайся в холодных ручьях, — посоветовал Морковь.

Парень понурил голову. Я не обвинял его. Я и сам не любил купаться в холодных ручьях. Я предпочел теплую ванну, принятую совместно с хорошенькой рабыней.

В конце концов, обязан ли свободный мужчина, натирать сам себя маслами, самостоятельно счищать грязь со своей собственной кожи и, да еще и самостоятельно вытираться полотенцем? А зачем же тогда вообще нужны рабыни?

— Вы видите, — сказал Тыква связанной девушке, — Ваша внешность, даже если бы она не выглядела такой здоровой, вызывает у некоторых из нас определенные мысли и чувства. Она может даже вызвать движения в наших телах. Оставаться Одинаковыми при этом становится затруднительно. А это грех для нас не быть Одинаковыми.

— Поскольку мы — Одинаковые, — добавил Капуста. — Все это знают.

— Исходя из всего сказанного, раз Ваша внешность может вызвать грех, и она уже вызывает грех, значит, она греховна, — сделал вывод Тыква.

— А еще, — пробормотал Бобы, — она может отвлечь от действительно важных вещей.

— Таких, как оставаться Одинаковыми, — сказал Капуста.

— Да, — заключил Тыква.

Девушка дрожала, убежденная, что она, возможно, была в присутствии сумасшедших.

Сумасшествие — интересное понятие. Некоторые полагают, оно зависит от правил установленных в обществе на данном отрезке времени. Таким образом, в стране безумцев именно нормальные будут считаться сумасшедшими. Молчаливое согласие с временными аксиологическими правилами, конечно не единственный возможный абстрактный подход к подобным вопросам. Другой подход — это представить себе мир, совместимый с действительностью и благоприятный человеческой природе, мир, в который наука могла бы быть свободной, мир, в котором правда не будет противоречить закону, мир, рожденный не для вреда, деформации и страданий человечества, а для его удовлетворения.

— Не надо бояться, — успокаивал Тыква пленницу. — Как только мы доберемся до нашего загона, Вы будете прилично одеты.

— Так же как Вы? — спросила она, с отвращением рассматривая длинные, серые, грубые и неуклюжие платья, надетые на Ваниямпи.

— Такая одежда помогает нам подавить наши желания и быть скромными, — объяснил один из Ваниямпи.

— Они напоминают нам, что мы все Одинаковые.

— Что все мы, что бы мы ни говорили и не делали, ничто, но Ваниямпи.

Мне показалось, что это имело смысл. У человека есть стремление быть последовательным, независимо от того, из каких эксцентричных исходных условий он может выйти, но обычно он будет вести себя по жизни, таким образом, который приличествует его одежде. Так что, английское выражение, что одежда делает человека, имеет глубокий смысл.

— Уж лучше, быть раздетой и с кожаными ремнями на шее! — возмущенно, сказала девушка.

— А что делают в вашем загоне с теми, кто не Одинаковый? — задал я вопрос Ваниямпи.

— Мы пытаемся преобразовать их. Мы уговариваем их. Мы рассуждаем с ними.

— И что бывает, если Вы не можете убедить их в своей одинаковости? Я спросил.

— Тогда мы изгоняем их из загона, умирать в Прериях.

— Это горько для нас, поступать подобным образом.

— Но это должно быть сделано.

— Инфекции их ереси нельзя позволить заразить других.

— Польза целого должна иметь приоритет перед пользой частей.

— Вы убиваете их? — спросил я.

— Нет!

— Мы не можем убить!

— Это противоречит Учению.

— Но Вы выгоняете их, предполагая, что они погибнут в Прериях, — напомнил я.

— Но ведь это — Прерии, будут тем, что убьет их, а не мы.

— Мы, таким образом, невиновны.

— Такое изгнание является приемлемым для Учения? — спросил я.

— Конечно. Как еще загон может избавиться от них?

— Вы должны понять, что нам не нравится поступать так.

— Так поступают только после того, как любая иная альтернатива была исчерпана.

— Различность нападает на корень Одинаковости. Одинаковость важна для самой цивилизации. Таким образом, Различность угрожает обществу и цивилизации непосредственно.

— Различность должна быть уничтожена.

— И что же, получается что, есть только одна ценность, одно достоинство? — не выдержал я.

— Да.

— Один это один, — глубокомысленно изрек кто-то из них, — самоидентичный и одинаковый.

— А шестнадцать, это шестнадцать, — заметил я.

— Но шестнадцать, это, же шестнадцать раз по одному, и таким образом все опять уменьшается до одного, который один.

— А что тогда относительно половины и половины? — спросил я.

— В целом они составляют один.

— Что относительно одной трети и одной трети, тогда? — уже издевался я.

— Каждый из тех есть всего лишь одно число, и, таким образом, каждый это один, и один это один.

— А что Вы думаете о разнообразии вокруг Вас, — спросил я, — скажите, как относиться к кайиле и слину?

— Одна кайила и один слин, оба один, который есть один.

— Что Вы можете сказать относительно ноля и одного?

— Ноль — одно число, и каждый — одно число, и таким образом каждый есть один, и один есть один.

— А относительно ничто и один?

— Один это один, и ничто это ничто, как если один был покинут одним, который и являлся одним.

— Но у Вас было бы по крайней мере одно ничто, не так ли?

— Ничто или ничто или один. Если это ничто, тогда это ничто. Если это один, то это один, и на одном.

— Таким образом, все — то же самое, — заключили Ваниямпи.

— По-моему, то, что Вы несете это полный бред, — не выдержал я. — Вы знаете об этом?

— Для неосведомленного глубина часто кажется бредом.

— Действительно, для некоторых, кому не хватает просвещенности, это может также показаться бредом.

— Чем более абсурдным что-то кажется, тем более вероятно что, это должно быть верно.

— Это кажется абсурдным, — согласился я с первой частью последнего довода.

— И это, само по себе, есть то самое доказательство, которое показывает, что Учение наиболее вероятно правильно.

— И это, как предполагается, самоочевидно? — спросил я, уже ничему не удивляясь.

— Да.

— Но это не самоочевидно для меня, — заметил я.

— Это не изъян его самоочевидности.

— Вы не можете обвинить самоочевидность Учения в этом.

— Что-то, что самоочевидно одному человеку, может быть не самоочевидно другому.

— Как это может быть самоочевидно одному, и не быть таковым другому? — продолжал я издеваться.

— Кто-то может быть более талантливым в обнаружении самоочевидности, чем другой.

— А как Вы различаете то, что только кажется самоочевидным, и то, что действительно самоочевидно?

— Царствующие Жрецы не обманули бы нас.

— Они-то тут причем? — удивился я.

— Это самоочевидно.

— Вы когда-либо ошибались о том, что самоочевидно?

— Да, часто, — признался Тыква.

— Как Вы объясняете это? — Я спросил.

— Мы слабы и немощны.

— Мы — только Ваниямпи.

Я посмотрел на Тыкву.

— Безусловно, — сказал он. — Есть место для веры во все это.

— Довольно большое место, насколько я догадываюсь, — предположил я.

— Достаточно большое, — подтвердил Тыква.

— Насколько же большое? — допытывался я.

— Достаточно большое, чтобы защитить Учение, — сказал он.

— Я так и думал, — усмехнулся я.

— Нужно же верить хоть чему-то, — объяснил Тыква.

— Почему бы не поэкспериментировать с правдой? — предложил я.

— Мы уже верим правде, — сказал один из Ваниямпи.

— Что же заставило вас?

— Учение говорит нам.

— Вы должны понять, что нам не нравится изгонять людей на смерть. Нам очень жалко поступать так. В случаях изгнания мы часто едим в тишине, и льем горькие слезы в нашу кашу.

— Я уверен, что это выглядит очень трогательно, — усмехнулся я, представив себе эту картину.

Тыква посмотрел вниз, в сторону девушки. Непосредственно на нее он не смотрел, но она знала, что стала объектом его внимания, пусть и косвенного.

— Научите меня своему Учению, — попросила она. — Я хочу стать Одинаковой.

— Замечательно, — обрадовался Тыква. Он даже было протянул руку, чтобы тронуть ее, столь доволен он был, но внезапно, в ужасе отдернул руку назад. Он покраснел, на его лбу выступил пот.

— Превосходно, — загудели Ваниямпи все сразу. — Вы не пожалеете об этом.

— Вы полюбите быть Одинаковой. — Это — единственная цель бытия.

— Когда мы доберемся до загона, Вы будете развязаны и должным образом одеты, — пообещал Тыква. — В одежде подходящей Ваниямпи, Вы оцените нас по своим прежним критериям, из предшествующей жизни, и поймете какую честь, и уважение вам будут оказывать среди нас.

— Я буду нетерпеливо ожидать моего приема в загон, — пообещала девушка.

— Также, и мы будем приветствовать нового гражданина, — торжественно произнес Тыква.

Он повернулся к остальным.

— Нам пора возвратиться к нашей работе. Еще есть мусор, который надо собрать и обломки, которые надо сжечь.

Как только Ваниямпи удалились, я вернулся, к рассматриванию девушки.

— Они сумасшедшие! — Закричала она, извиваясь в ярме. — Безумцы!

— Возможно, — сказал я. — Я полагаю, что это — вопрос точки зрения.

— Точки зрения? — не поняла она.

— Если нормы вменяемости — общественные нормы, — объяснил я, — а по определению, норма нормальна.

— Даже если общество полностью оторвано от реальности? — спросила она.

— Да.

— Даже если они думают, что они все урты, или ящеры или облака?

— Я полагаю, что так, и в таком обществе тот, кто не думает, что он — урт, или, скажем, ящерица или облако, считался бы сумасшедшим.

— И были бы сумасшедшими?

— С той точки зрения.

— Это — нелепая точка зрения.

— Согласен.

— И я не принимаю этого, — решила девушка.

— Как и я, — согласился я с ней.

— Тот безумен, — сказала она, — кто верит ложным ценностям.

— Но все мы, несомненно, верим многим ложным ценностям, — заметил я. — Теоретически общество могло бы верить многочисленным ложным суждениям и тем не менее, в обычном смысле этого слова, рассматриваться как нормальное, даже если, во многих отношениях, это общество ошибочно.

— Что, если общество ошибается, и старается изо всех сил избегать исправлять свои ошибки, что, если оно отказывается исправить свои ошибки, даже в свете неопровержимых доказательств его ошибочности? — спросила девушка.

— Доказательства могут отрицаться, или им может даваться иное толкование, чтобы согласовать с существующей теорией. Я думаю, что это обычно — вопрос качества. Возможно, когда теория просто становится слишком архаичной, устаревшей и громоздкой, чтобы защититься, когда она становится просто нелепой и очевидно иррациональной, чтобы серьезно продолжить защищать ее, вот тогда, если находится кто-то, кто все еще навязчиво отстаивает эту теорию, вот тогда можно было бы говорить о его здравомыслии. Но даже тогда, другие теории могли бы быть плодотворнее, чем такие радикальное упрямство или возведенная в закон иррациональность.

— Почему? — не поняла она.

— Из-за неопределенности понятия безумия, — попытался объяснить я, — и его часто неявная ссылка на статистические нормы. Например, человек, который верит, скажем, в магию, при условии, что его вера основана на том, что он живет в обществе, которое верит в магию, он не будет считаться безумным. Точно так же такое общество, не будет, по всей вероятности, рассматриваться как безумное, хотя могло бы быть расценено как вводимое в заблуждение.

— А что, если там действительно существуют такие вещи, как магия? — спросила девушка.

— Тогда это общество, просто было бы правильным.

— А что же с этими мужчинами, которые только что были здесь? Действительно ли они не сумасшедшие?

— Поосторожнее с выбором определений, я предполагаю, что мы определяем их здравомыслие или безумие, в зависимости от того, одобрили мы их взгляды или нет, но трудно получить удовлетворение из побед, которые достигнуты дешевым средством тайного изменения абстрактной структуры.

— Я думаю, что они безумцы, сумасшедшие, — не выдержала она.

— По крайней мере, они ошибаются, — сказал я, осторожно, — и, во многих отношениях отличаются от нас.

Она вздрогнула.

— Большинством пагубных верований, — продолжал я, — не являются в действительности верованиями вообще, лучше назвать их псевдо-верования. Псевдо-вера не является уязвимой перед доказательствами, даже теоретически. Ее безопасность от опровержения — результат ее бессодержательности. Она не может быть опровергнута, ничего не говоря, ничего и не произведешь, даже в теории. Такая вера не сильна, но пуста. В конечном счете, это не более чем набор слов, организованный в словесные формулы. Люди часто боятся исследовать свою природу. Они прячут их внутри себя вместе другими проблемами. Они боятся, что их опора — солома, они боятся, что их подпорки — тростники. Правда замалчивается, и юридически избегается. Это не человеческий разум. И что является самым замечательным? Кто знает, в какую сторону будет рубить меч правды? Кажется, некоторые люди лучше умрут за свои верования, чем согласятся проанализировать их. Мне кажется, что должно быть очень страшно, исследовать свою веру, раз так мало людей делают это. Конечно, иногда кто-то устает от запачканной кровью пустой болтовни. Сражения формул, которые никто не может вычислить и опровергнуть, и слишком часто решается кровью и железом. Как я отметил, некоторые люди, готовы умереть за их веру. Но, кажется даже большее число, готово убить за нее.

— Это не неизвестно для мужчин, бороться за ложные ценности, — заметила она.

— Это верно, — согласился я.

— Но, в конце концов, — сказала она, — я не думаю, что бои ведутся ради формул.

Я пристально посмотрел на нее.

— Они лишь штандарты и флаги, с которыми идут в сражение, — объяснила она, — стимулирующие толпу, в полезном для элиты направлении.

— Возможно, Ты права, — вынужден был я согласиться. Я не знал. Человеческая мотивация слишком сложна. То, что она ответила, как ответила, и неважно, была ли она права или нет, напомнило мне, что она была агентом кюров. Такие люди обычно видят вещи с точки зрения женщин, золота и власти. Я усмехнулся, смотря на нее сверху вниз. Этот агент, раздетый и в ярме, теперь надежно выведен из строя, и стоит передо мной на коленях. Она больше не была игроком в игре, она была теперь только призом.

— Не смотрите на меня так, — попросила бывший агент.

— Я не из Ваниямпи, — обрадовал ее я, — женщина.

— Женщина! — повторила она возмущенно.

— Тебе лучше начинать думать о себе в таких терминах, — не мог не посоветовать я.

Она сердито выкручивалась в ярме. Потом посмотрела на меня.

— Освободите меня, — потребовала она.

— Нет.

— Я очень хорошо заплачу Вам, — вновь пообещала она.

— Нет.

— Вы могли бы забрать меня у этих дураков.

— Подозреваю, что это будет не сложно.

— Тогда уведите меня с собой, — вновь потребовала она.

— Ты просишь быть уведенной? — спросил я.

— Да.

— Если я сделаю так, — напомнил я, — Ты станешь рабыней.

— Ох, — она все поняла.

— Ты все еще просишь быть уведенной?

— Да.

— Как признавшая себя рабыней, — уточнил я, — полной и презренной рабыней?

— Да! — подтвердила она.

— Нет, — отказал я.

— Нет? — она была ошеломлена.

— Нет, — повторил я.

— Возьмите меня с собой, — взмолилась она.

— Я собираюсь оставить тебя точно там, где Ты сейчас находишься, — разочаровал я ее, и добавил, — моя прекрасная наемница.

— Наемница? — удивилась девушка. — Я не наемница! Я — Леди Мира из Венны, из касты Торговцев!

Я улыбнулся.

Она откинулась назад, на свои пятки.

— Что Вы знаете обо мне? Что Вы делаете в Прериях? Кто Вы? — посыпались вопрос за вопросом.

— Ты хорошо выглядишь в ярме, — похвалил я ее, вместо ответа.

— Кто Вы? — не отступала пленница.

— Путешественник.

— Неужели Вы собираетесь оставить меня здесь, вот так?

— Да.

— Я не хочу идти в загон этих людей. Они безумцы, они все сумасшедшие.

— Но, Ты же просила их взять тебя с собой в загон, — напомнил я, — чтобы брать уроки их Учения.

— Я не хочу умирать, — всхлипнула она. — Я не хочу быть оставленной на смерть в степи.

— Тогда, тебе лучше всего начинать истово верить их Учению. Скорее всего, они не останутся спокойными, будучи обманутыми в этом отношении.

— Я не хочу жить их лицемерной жизнью.

— Уверен, что многие именно так и живут в загонах Ваниямпи.

— Неужели, я должна пытаться верить их нелепостям?

— Если сможешь, то это сильно облегчит твою жизнь.

— Но я же не дура.

— Безусловно, легче всего принять чуждые верования, когда они были внушены с детства. Внушение эксцентричных верований обычно наиболее успешно действует на невинных и беззащитных, даже более успешно, чем на неосведомленных и отчаявшихся.

— Я боюсь их, — вздрогнула она.

— Они будут смотреть на тебя с достоинством и уважением, как на то же самое.

— Лучше ошейник в городах, — закричала она, — лучше надругательства и продажа с общих полок, лучше быть рабыней, запуганной и послушной у ног ее хозяина.

— Возможно, — я даже не стал спорить с ней.

— Я боюсь их, — повторила она.

— Почему?

— Разве Вы не поняли, как они будут смотреть на меня? Я боюсь, что они заставят меня стыдиться моего собственного тела.

— Тем не менее, помни, что Ты красива.

— Спасибо, — прошептала она.

Безусловно, опасность, о которой она говорила, существовала, и была довольно реальной. Для ценностей одних довольно трудно не быть затронутым ценностями других, тех, кто находится вокруг. Даже изумительной красоты и глубины человеческой сексуальности, бывает недостаточно, в некотором окружении, стремящемся вызвать причудливые реакции беспокойства, затруднения и позора. Среднему гореанцу такие реакции показались бы непостижимыми. Возможно, подобное окружение, могло бы просто быть признано безумным. Трагедией является то, что в такое окружение попадают дети, и впитывают окружающее их безумие.

— Вы действительно думаете, что я красива?

— Да.

— Ну тогда заберите меня с собой!

— Нет.

— Вы оставите меня с ними?

— Да.

— Почему?

— Это развлекает меня.

— Тарск! — крикнула она.

Я поднес хлыст к ее лицу.

— Ты можешь поцеловать это, или быть избита этим, — предложил я ей.

Она поцеловала гибкую, тонкую кожу хлыста.

— Еще раз, и медленно, — приказал я.

Она подчинилась, а потом взглянула на меня.

— Вы назвали меня наемницей, — вспомнила пленница.

— Я ошибся. Ты — теперь только бывшая наемница, — поправился я.

— И что я теперь?

— Думаю, Ты можешь сама догадаться, — усмехнувшись, сказал я.

— Нет! — крикнула девушка.

— Да, — заверил ее я.

Она вновь безрезультатно попыталась вырваться из ярма.

— Я — беззащитна, — простонала она.

— Да.

Она выпрямила тело, и вскинула голову.

— Если Вы заберете меня с собой, то, несомненно, я стану вашей рабыней.

— Полностью, — подтвердил я.

— Получается, что большая удача для меня, что Ваниямпи уведут меня в их лагерь. Там я буду свободна.

— Все Ваниямпи — рабы, рабы краснокожих дикарей, — объяснил я.

— Дикари живут в загонах? — спросила она.

— Обычно нет. Они обычно предоставляют Ваниямпи самим себе. Они не очень заботятся, присмотром за ними.

— Значит, с практической точки зрения, они — рабы без хозяев, — заключила она.

— Возможно.

— И значит я, тоже, буду рабыней без хозяина, — сделала она вывод.

— С практической точки зрения, насколько я знаю, большую часть времени, Ваниямпи, принадлежат всему племени, а не конкретному человеку. Таким образом, их рабство есть нечто отдаленное и обезличенное. Принадлежность общности, конечно, может затенить рабство, но не отменить его.

— Это — наилучшая ситуация для раба, быть одному без владельца, — сказал она.

— Так ли? — переспросил я. — Одинокий и ненужный раб без хозяина.

— Когда я была пленена, я боялась, что меня сделают рабыней, истинной рабыней. Я боялась, что, мне придется бежать в стойбище краснокожего хозяина, вспотевшей у взмыленного бока его кайилы, с веревкой, завязанной на моей шее, что там одетая в рабские тряпки, я буду использоваться для грязной работы и удовольствий Господина. Я боялась, что меня унизят до состояния домашнего животного. Я боялся, что бисерный ошейник будет завязан на моем горле. Я боялась, что за малейшую провинность меня подвергнут жестокому наказанию веревкам и плетьми. А главным образом я боялась остаться в вигваме наедине со своим Господином, где я, по его знаку, должна буду служить ему глубоко, смиренно и долго, исполнять все его малейшие прихоти, что он сможет пожелать, с полной внимательностью и услужливостью рабыни. Вы можете вообразить себе мой ужас от простой мысли о том, чтобы оказаться так беспомощно принадлежащей мужчине, быть такой беспомощной в его власти, и стать беспомощным объектом его господства и владычества.

— Конечно.

— И вот теперь, — сказала она, — я могу радоваться, что буду избавлена от всего этого. Я поражена своей удаче. Насколько же глупы, оказались дикари, чтобы быть настолько снисходительными ко мне!

— Они не глупы, — заверил я пленницу.

— Я слышала, что они взяли в свои стойбища других женщин, — сказала она.

— Да.

— Но это не было сделано со мной.

— Нет.

— Они оставили меня.

— И почему же они так поступили? — поинтересовался я.

— Я не понимаю, — ответила она.

— Тебя нашли среди солдат, — напомнил я, и, отвернувшись от нее, запрыгнул в седло.

— Да, и что?

— Других девушек просто обратили в рабство, — пояснил я. — Им дарована честь, служить достойным владельцам.

— А я? — не понимала она.

— А Ты, будучи найденной с солдатами, и очевидно некая важная персона, была выбрана для наказания.

— Наказания? — Удивилась она.

— Да.

Насколько же краснокожие должны были ненавидеть солдат, и тех, кто пришел с ними, чтобы настолько хитроумно и коварно отомстить, размышлял я.

— Но мне оказали уважение и предоставили честь, — сказала она, стоя на колени на земле, в ярме. — Меня решили послать жить с Ваниямпи!

— Это — твое наказание.

Я тогда развернул кайилу, и оставил ее в одиночестве.

18. Кувигнака, Слин, Желтые Ножи, Кайила

— Это, тот парень, о котором говорили Ваниямпи, — показал Грант. Я присоединился к остальным на гребне невысокого холма, на восточном краю бывшего поля боя. Ему было приблизительно двадцать лет. Он был раздет, и привязан к шесту в траве. Около него, в грунт было воткнуто копье, обмотанное белой тканью. Оно отмечало место в траве, где он был привязан. Тогда я еще не знал, значения этого копья, ни ткани на нем.

— Это тот самый парень, про которого Ты рассказывал? — спросил Грант.

— Да, — ответил я, гладя вниз на юношу. — Это — тот самый, что был с колонной наемников.

Теперь он не был прикован цепью. Цепи с него сняли. Его обездвижили способом, наиболее распространенным в Прериях.

— Он — Пыльноногий, — предположил Грант.

— Я так не думаю, — усомнился я, и спросил. — Ты говоришь по-гореански?

Краснокожий открыл глаза, и сразу же закрыл их.

— Я говорил с ним на языках Пыльноногих, Кайила, и немного на языке Пересмешников, — сказал Грант. — Он не отвечает.

— Почему?

— Мы — белые, — объяснил торговец.

— Он не очень хорошо выглядит, — заметил я.

— Я не думаю, что он долго протянет, — предположил Грант. — Ваниямпи, исполняя приказ, давали ему немного воды или пищи.

Я кивнул. Насколько я помнил, они должны были поддерживать его, до тех пор, пока они не покинут это место, и оставить его здесь, в одиночестве умирать. Я осмотрелся с вершины холма. Я мог видеть как Ваниямпи, собирают и складывают обломки. Я мог видеть остатки фургонов, а также, и тот, позади которого я оставил девушку в ярме.

— Даже не думай вмешиваться, — предупредил мой товарищ.

Но я спешился, подошел к своей грузовой кайиле и принес кожаный бурдюк с водой. Он был еще наполовину полон.

— О нем заботятся Ваниямпи, — напомнил Грант.

Я присел около парня, и мягко просунул одну руку ему под голову. Он открыл глаза, смотря на меня. Подозреваю, что ему потребовались некоторое время, чтобы сфокусировать взгляд.

— О нем заботятся Ваниямпи, — настойчиво повторил Грант.

— Мне не кажется, что они заботились достаточно хорошо.

— Не вмешивайся, — еще раз предупредил торговец.

— У него явные симптомы обезвоживания, — сказал я.

Я видел подобное в Тахари, и на своем собственном опыте, представлял какие страдания, сопровождаю этот вид пытки.

— Не делай этого, — попросил Грант.

Осторожно, зажав бурдюк под мышкой, и придерживая рукой, я поднес его ко рту юноши. Жидкость булькала под кожей.

Парень набрал немного воды в рот, и я убрал бурдюк. Он посмотрел на меня, и внезапно, с ненавистью, повернул голову в сторону и выплюнул воду в траву. За тем он снова откинулся на спину, в прежнее положение, и закрыл глаза. Я встал.

— Оставь его, — предложил Грант.

— Он гордый, — сказал я, — гордый, как настоящий воин.

— Ты ничем ему не сможешь помочь, только продлишь его мучения.

— В чем смысл этого копья, и зачем его обмотали тканью? — поинтересовался я.

— Это — копье воина. Разве Ты не видите, что это за ткань? — удивился он.

— Мне кажется, что это часть добычи взятой с обоза, — предположил я. Ткань была белой, и она как казалось, не была одеждой мужчины.

— Ты, прав. Но разве Ты не видишь, что это? — обратил мое внимание Грант.

Я присмотрелся внимательнее.

— Это — женское платье, — наконец понял я.

— Именно.

Я возвратился к вьюкам моей грузовой кайилы, и положил бурдюк на место.

— Мы должны идти своей дорогой, — нервно сказал Грант. — Здесь были Ваниямпи, из различных загонов.

Я помнил, что мы получили эту информацию ранее от Ваниямпи, с которыми мы разговаривали. Это, казалось, также, тревожило Гранта. Что его беспокойство было очень обоснованно, я убедился позже. Но в тот момент, я еще не осознавал его значения.

— Ты что творишь! — закричал Грант.

— Мы не можем его оставить здесь, вот так, — сказал я, и присел около парня, доставая свой нож.

— Не убивай его, — попросил мой товарищ. — Это — должны сделать прерии, жажды, голод или дикие слины.

— Остановись! — вскричал Грант.

Но мой нож уже разрезал кожаный ремешок, державший левую лодыжку парня с привязанной к жерди.

— Ты ничего не понимаешь в Прериях, — кричал торговец. — Оставь его в покое. Не вмешивайся!

— Мы не можем оставить его здесь умирать.

— Ваниямпи так и сделали бы.

— Я не Ваниямпи, — напомнил я.

— Посмотри на копье, на платье, — просил он.

— В чем их значение?

— Он не поддерживал своих товарищей по оружию, — объяснил Грант. — Он не присоединился к ним на тропе войны.

— Я понял.

Тот, кто отказывается бороться, предоставляя другими вести бой вместо него, тот, кто предоставляет другим рисковать вместо себя, подчас смертельно, тогда как именно его обязанностью было принять и разделить эти риски. Почему-то для таких людей, другие, являются менее особенными и драгоценными чем он. Не мне судить о моральных качествах такого человека. Отвратительная эксплуатация окружающих, скрытая в таком поведении, кстати, редко замечается. Действительно, не требуется большой храбрости, чтобы быть трусом. Подобное поведение, распространенное на все общество, конечно, приведет к разрушению такого сообщества. Таким образом, как это ни парадоксально, но только в сообществе храбрых трус может процветать. Своим процветанием он обязан тому самому обществу, которое он предает.

— Но копье не сломано, — обратил я внимание Гранта.

— Нет, — ответил тот.

— Какому племени принадлежит это копье? — спросил я.

— Кайила, — ответил товарищ. — Это видно по способу крепления наконечника, и боковыми красными метками около него на древке.

— Понятно.

Мой нож уже закончил резать ремни на левой лодыжке парня.

Тогда я переместился к ремням правой его лодыжки.

— Стой! — приказал Грант.

— Нет.

Сзади и выше меня раздался скрип натягиваемой тетивы арбалета, потом стук болта уложенного на направляющую.

— Ты действительно хочешь оставить один из своих болтов в моем теле? — невозмутимо, спросил я Гранта, не оборачиваясь.

— Не вынуждай меня стрелять.

— Мы не можем оставить его здесь умирать.

— Я не хочу стрелять в тебя, — простонал торговец.

— Не бойся, — успокоил я своего товарища. — Ты не будешь этого делать.

Я услышал, как болт покинул направляющую, и щелчок сброса натяжения пустой тетивы.

— Мы не можем оставить его здесь умирать, — повторил я, и занялся путами на левом запястье юноши.

— Ваш друг должно быть глубоко переживает за Вас, — вдруг заговорил краснокожий паренек, на гореанском. — Он не убил Вас.

— Ты все же говоришь по-гореански, — улыбнулся я.

— Вам повезло иметь такого друга, — сказал парень.

— Да, — не мог не согласиться я.

— Вы знаете, что Вы делаете? — спросил юноша.

— Вероятно, нет.

— Я не встал на тропу войны, — объяснил он.

— Почему же? — поинтересовался я, занимаясь своим делом.

— Я не ссорился с Пересмешниками, — ответил он.

— Это дела твои и людей твоего племени.

— Не освобождайте меня, — вдруг попросил он меня.

Я задержал свой нож.

— Почему?

— Я привязан здесь не для того, чтобы быть освобожденным.

Я не ответил на это, и мой нож дорезал путы на его левом запястье. Через мгновение было покончено и с ремнями правого запястья.

— Я — раб, — горько произнес он. — Теперь я — Ваш раб.

— Нет, — успокоил я его. — Ты свободен.

— Свободен?! — Парень был поражен.

— Да. Я освобождаю тебя. Ты свободен.

— Свободен? — переспросил он, оцепенело.

— Да.

Он со стоном перекатился на бок, будучи едва в состоянии шевелиться, а я встал, и вложил в ножны свой нож.

— Ну что ж, Ты все-таки сделал это, — хмуро глядя на меня, произнес Грант.

— Ты же знал, что мы не могли просто оставить его здесь умирать, — сказал я.

— Я? — удивился мой товарищ.

— Да. Зачем еще Ты приехал бы на этот холм?

— Ты думаешь, что я слаб?

— Нет. Я уверен, что Ты силен.

— Мы — идиоты, — хмуро сказал он.

— Почему?

— А Ты посмотри вон туда и туда, — показал он.

С трех направлений к нам приближались три группы верховых воинов, приблизительно по пятнадцать или двадцать мужчин в каждой, высокие на своих кайилах, и свирепые в своей раскраске и перьях.

— Слины, Желтые Ножи и Кайила, — перечислил Грант.

— Ты — Кайила, не так ли? — спросил я освобожденного парня.

— Да, — ответил он.

Я так и думал, что он им окажется. Я сомневался, что Пыльноногие, у которых он был куплен белыми, около Границы, продали бы в рабство кого-то из своего собственного племени. Копье около него, то самое на котором было намотано белое платье, было копьем того племени, если верить Гранту. Похоже, кто-то из Кайила, закрепил его.

— Этого я и боялся, — пробормотал торговец. — Вокруг было несколько групп Ваниямпи. Нам сказали об этом. Само собой и их охранники, были где-то поблизости. Мы видели, что дым поднимался с этого места. А еще, теперь виден дым и на юго-востоке.

— Да. — Теперь уже и я заметил это.

— Это — дым лагеря, — объяснил Грант, — дым от костров на которых готовят ужин.

Я кивнул, только теперь, впервые, полностью осознав причину ранее замеченного беспокойства Моего товарища.

— Надеюсь, мы не нарушили каких-либо их законов, — предположил я.

— У них превосходство в численности и оружии, — указал Грант. — Я не думаю, что им нужен еще какой-то закон.

— И Вы освободили меня, — напомнил парень, уже сидя на траве, и потирая свои запястья и щиколотка. Я был удивлен, что он мог сидеть.

— А Ты силен, парень, — похвалил я его.

— Я — Кайила.

— Уверен, что нет такого закона, который не позволял бы мне освободить тебя.

— Нет никакого определенного закона к данному случаю, — подтвердил юноша, — но не стоит рассчитывать на то, что они будут очень довольным случившимся.

— Я могу это понять, — сказал я.

Осматриваясь, я сосчитал всадников в приближающихся отрядах. Всего воинов было пятьдесят один.

— А если бы такой закон был, Ты нарушил бы его? — поинтересовался молодой дикарь.

— Да, — ответил я, не задумываясь.

— Те, кто ближе всего к нам — Слины, — прокомментировал Грант. — Те, что приближаются с юга — Желтые Ножи. С востока подходят Кайила.

Парень попытался подняться на его ноги, но упал. Потом снова, Но он продолжал бороться, и, в конце концов, он встал. Я поддерживал его. Он, оказался, необычайно силен для столь юного возраста.

— Ты — Кайила, — восхищенно, сказал торговец.

— Да, — с гордо ответил краснокожий.

— Мы будем надеяться, что Ты походатайствуешь о нас перед Кайила, с надеждой проворчал мой товарищ.

— Именно они-то меня и привязали.

Грант не смог ничего сказать, но его беспокойство явно усилилось.

Я улыбнулся сам себе. Ситуация мне не навилась.

— Они могут захотеть подарки, — размышлял торговец.

Я наблюдал за неторопливым приближением отрядов краснокожих всадников. Они давали нам время, чтобы рассмотреть их. Их неспешная скачка казалось изощренной угрозой, в это время и в этом месте.

— Только щедрые подарки, я подозреваю, — все успокаивал себя Грант.

— Самые опасные среди них, это войны моего племени, — с гордостью провозгласил освобожденный парень.

Я не был полностью уверен в этом, мне все они казались весьма опасными.

— Как тебя зовут? — поинтересовался Грант.

— Ваши люди назвали меня Урт. Пыльноногие звали — Нитоске.

— Женское Платье, — перевел торговец. — Быстро, Парень, как тебя называли Кайила? Мы же не можем звать тебя Женское Платье.

— Кувигнака, — представился парень на родном языке.

Грант с отвращением плюнул в траву.

— Что-то не так? — удивился я.

— Это означает то же самое, только на Кайила, — объяснил Грант. — Кроме того, на обоих диалектах, это — фактически слово для платья белой женщины.

— Замечательно, — проворчал я. — Так как нам тебя называть?

— Кувигнака, — предложил он. — Женское Платье.

— Очень хорошо.

— Это — мое имя, — сказал Кувигнака.

— Очень хорошо, — повторил я.

Дикари уже были вокруг нас. Девушки в караване звякали цепью, и, скуля от страха, столпились в общую кучу. Меня сильно толкнули в плечо древком копья, но я устоял на ногах. Я знал, что они искали хотя бы минимальное проявление гнева или сопротивления.

— Улыбайся, — сквозь зубы скомандовал мне Грант. — Улыбайся.

Вот только улыбнуться у меня никак не получалось, но, также, я не оказывал и сопротивления.

19. В пути

Эвелин вскрикнула от ужаса, когда на ее шее затянули веревку. Она беспомощно дергала своим маленькими, связанными за спиной запястьями. Потом ее, спотыкающуюся толкнули к Джинджер, Максу и Кайлу Хобартам. Все они были раздеты.

— Хэйя! — прокричал высокий воин племени Слинов, один из воинов отряда, и ударил в бока своей кайилы. Животное взвизгнуло, фыркнуло, скакнуло в сторону и двинулось вперед. Через мгновение оно следовало за колонной удаляющихся воинов, возглавляемых военным вождем, несшим крюкоподобный, украшенный перьями жезл, используемый для передачи приказаний в сражении.

Казалось, что он ведет их в лагерь с триумфом очередной победы. Он вел на привязи Хобартов, Джинджер и Эвелин. Два других Слина, следовали позади колонны воинов, в нескольких ярдах за пленниками, контролируя их.

Грант стоял, и, сжав кулаки, наблюдал за всем этим.

Рядом с Грантом, лежали его раздетые рабыни, уложенные в линию, голова к ногам, одна за другой, Коринн, Лоис, Инес и Присцилла. Они лежали в стандартной позе для связывания, на животах со скрещенными за спиной руками и перекрещенными щиколотками. Присцилла пискнула и вздрогнула, когда воин Желтых Ножей, встал на колени при этом сев ее на спину, и начал связывать запястья невольницы за спиной. Обычно связывать начинают с последней девушки в такой линии. Так меньше вероятность того, что другие рабыни смогут убежать. Таким образом, девушка, не видит ту, которую связывали до нее, и ее собственное связывание оказывается неожиданным.

Я смотрел вслед отряду воинов племени Слинов. Они были очень довольны совершенным мародерством. Джинджер и Эвелин были прекрасными трофеями, а Хобарты, несомненно, окажутся полезными в тяжелой работе или в качестве пастухов присматривать за табунами кайил.

Воин Желтых Ножей уже связывал руки Инес.

Караванные цепи и наручники, которые Хобартов, валялись, брошенные в траву.

Рыжеволосая девушка, голой стояла на руках и коленях в траве, воины, спешившиеся и верхом на кайилах, Желтые Ножи и Кайила, собрались вокруг нее.

Руки Лоис уже были связаны за спиной.

— Хопа! — воскликнул один из воинов Кайила, сидевший верхом, широкоплечий малый, в красной одежде украшенной длинными тесемками, смотря сверху вниз на рыжеволосую девушку. Он тронул ее своим копьем, с длинным кремниевым наконечником, которое держал в левой руке. Она испуганно дернулась, посмотрела на краснокожего, а затем, боясь встретиться с ним взглядом, быстро опустила голову.

— Wihopawin, — прокомментировал воин.

Тем временем, Желтый Нож пересел на следующую девушку.

Верховой воин Кайила приказал что-то Прыщам, которая при быстром дележе добычи, была передана в распоряжение Кайила.

— Хо, Итанканка, — отозвалась Прыщи, и быстро подскочив к рыжеволосой, и подняла ту на колени, заведя ее руки за голову.

— Грудь вперед, — скомандовала она по-гореански. Рыжеволосая не мешкая приняла положение, стоя на коленях, с локтями, отведенными назад и выпятив вперед свои груди. В ее глазах появились слезы. Это — стандартная поза для оценки рабыни.

Руки следующей девушки, Коринн, были связаны за спиной.

— Хопа! — крикнули сразу несколько воинов Кайила, глядя на рыжеволосую девушку.

Я задавался вопросом, представляла ли когда-нибудь прежняя дебютантка из Пенсильвании, лежа на кровати в своем особняке, что однажды будет стоять на коленях, голышом, в траве чужого мира, беспомощной рабыней, бессовестно выставляя себя для оценки ее будущим хозяевам, дикарям.

Веревки уже привязывали на шеи Коринн, Лоис, Инес и Присциллы.

— Хопа, — повторил Кайила, разглядывая рыжеволосую.

— Вастэ, — сказал другой Кайила.

— Хопа, — одобрительно сказал верховой воин Кайила. — Хопа, Вихопавин!

— Хау, — поддержал другой.

Один из стоящих рядом пеших Желтых Ножей погрузил руку в волосы стоящей на коленях девушки.

Внезапно наконечник копья, сделанный из синеватого кремня с зазубренными краями, прижалось к шее Желтого Ножа. Он быстро вскочил, и злобно откинул угрожавшее ему копье в сторону. Его рука уже лежала на рукояти его ножа, пока еще находившегося в украшенных бусами ножнах на его бедре. Наконечник копья, отброшенный было в сторону, угрожая, возвратился на место, так же легко, как ветка, наклоненная ветром, возвращается к своему прежнему положению. Ноги воина Кайила напрягались. Отпрянувшая было кайила, сделала шаг вперед, приближая копье к Желтому Ножу. Воины Желтых Ножей и Кайила, извечные враги, напряглись.

Коринн, Лоис, Инес и Присциллу, веревками, привязанными к их шеям, потянули, вынуждая подняться на ноги.

Один из воинов Желтых Ножей, стоявший подле товарища, находящегося под угрозой копья, что-то сказал. Тогда краснокожий, перед грудью которого балансировал наконечник копья, отступил назад с сердитым видом. Он обернулся и поглядел на четырех девушек, уже поднятых на ноги. Их привязи передали другому Желтому Ножу, сидевшему верхом на кайиле. Вожак отряда Желтых Ножей что-то приказал своему товарищу, после чего тот отвернулся, всем своим видом показывая неудовольствие, и запрыгнул на свою кайилу. У Желтых Ножей уже была своя доля в трофеях. После недавнего сражения, произошедшего здесь, эта местность на какое-то время, была объявлена землей перемирия.

Урт, или Кувигнака — Женское Платье, как он, оказалось, хотел, чтобы его назвали, сидел в траве, глубоко дыша и потирая свои запястья и лодыжки. Я видел, что ему было очень трудно и болезненно управлять своим телом. Затем он, борясь с заплетающимися ногам, встал и пошел к копью, воткнутому в дерн. На мгновенье парень замер опустив голову, и держась за копье, пытаясь сохранить равновесие. Затем, смотал с древка платье и натянул на себя через голову. Далее, он оторвал низ подола платья, сделав его длиной чуть выше коленей, и он разорвал левую сторону, чтобы обеспечить себе большую подвижность. Он вырвал копье из земли, на мгновение, потеряв равновесие, но взмахнув оружием, удержался на ногах.

— Слины, Тарски, вот кто Вы все, — отчаянно простонал Грант по-гореански, с ненавистью глядя на воинов Желтых Ножей, по-хозяйски разбирающихся с его собственностью.

— Что означали желтые копья, нанесенные на бока кайил воинов племени Слинов? — спросил я Гранта, надеясь отвлечь его.

— Копья Солнца, — ответил Грант, — воинское сообщество их племени.

— А метки на боках кайил Желтых Ножей? — продолжил спрашивать я.

— Знак Солдат Уртов, — сказал Ворчание, — это сообщество Желтых Ножей.

Я кивнул. Для членов этих сообществ было весьма характерно выходить вместе на тропу войны.

— Кайила представлены двумя сообществами, — объяснял Грант. — Большинство относятся ко Всем Товарищам, и один, тот, что позади с боевым щитом, из сообщества Желтых Всадников. Это видно по стилизованному отпечатку лапы кайилы, нарисованному желтой краской и обведенному красной, поверх красных линий, на боках его животного.

Я кивнул. Красная горизонтальная линия, или линии, как в данном случае, обычно ассоциируется с Кайила, племенем головорезов. Кроме того на морде и передних четвертях кайилы того парня было нанесено множество марок куп.

— Это — престижное сообщество, — пояснил торговец. — Только опытных и хорошо зарекомендовавших себя воинов, имеющих много купов, участников нескольких военных походов и краж кайил допускают в него.

— Значит, знаком для Всех Товарищей, является сердце и копье, — сделал вывод я.

— Да, — подтвердил мое наблюдение Грант. — Их еще иногда называют, по их знаку — Боевые Сердца. Однако, название сообщества, более правильно переводится, как Все Товарищи.

— Понятно, — ответил я. Части оружия изображенные символически не оставляли для меня никакого сомнения относительно тех предприятий, в которых такие ребята, наиболее вероятно, будут товарищами.

— Жизнерадостность обозначена высотой сердца, рядом с копьем, — пояснил Грант.

— Понятно. — Сердце, помещенное на горизонтальную линию, символизирующую землю, предложило бы сердце на земле, или печаль. Грант многому научил меня за прошедшие несколько дней. Теперь я мог понять кое-что из того, что было сказано на наречие Кайила.

— Не вмешивайся, — приказал мне Грант, быстро хватая меня за руку. Два мародера Кайила начали рыться в наших вьюках с товарами.

— Замечательно, — сказал я.

— Желтый Всадник, — объяснял дольше Грант, — это — Kahintokapa, что значит «тот, Кто Идет Перед», он из клана Casmu, или по-гореански — Песка.

— Он их вожак?

— Маловероятно, в отличие от остальных, он не принадлежит ко Всем Товарищам. Я думаю, что он приставлен к ним в роли наблюдателя, вероятно посланного вместе с молодежью, чтобы советовать и обучать.

Я кивнул.

— Как Ты мог заметить, он не находится в центре событий, — объяснил мой товарищ.

— Мне кажется, что их вожак, тот молодой воин, что интересовался рыжеволосой, не так ли? — спросил я.

— Вполне может быть, — отозвался Грант. — Я не знаю его. Он из клана Isbu, Малых Камней.

— Значит, того наблюдателя, Ты знаешь, — предположил я.

— Да, когда я последний раз был в землях Кайила, я встречал его на общем совете, вместе с Mahpiyasapa — Черными Тучами, гражданским руководителем клана Isbu.

— Похоже, что Ты не ожидал больших трудностей с Кайила? — спросил я.

— Я так не думал, — вздохнул торговец. — Именно для Черных Туч, я и привел рыжеволосую рабыню в Прерии. За такую женщину, если она достаточно ему понравится, он обещал мне пять шкур желтого кайилиаука.

— А я-то гадал, для кого Ты ее предназначал.

— Это так, — вновь вздохнул он.

— Значит, она должна быть продана вождю, — понял я.

— Да.

— Ты, дал ясно понять это нашему молодому другу? — спросил я торговца.

— Да.

— Тогда, почему она до сих пор у лап его кайилы? — не понял я.

— Нет! — закричал мой друг, и поспешил к нашему молодому дикарю, и другим Кайила, собравшимся вокруг него. Двое из них, выглядевших рассерженными, подскочили и схватили Кувигнаку. Грант боролся с их захватом, но без результата. Испуганная девушка, лежа на животе, продолжала свою работу, в этот момент она своими губами, зубами и языком сгрызала, облизывала и высасывала пыль и грязь с лап и ногтей кайилы.

Двое мужчин обменялись горячими и гневными словами. На попытку Гранта примирить и утихомирить дикарей, никто всерьез не воспринял. Конфликт уже подходил к точке кипения, и моего друга просто отбросили назад. Двое из воинов Кайила вытянули свои ножи. Я напрягался. Однако у торговца, хватило здравого смысла не злить их.

Даже находясь в состоянии гнева, он вдруг понял, что может быть убит.

Молодой воин что-то сказал девушке лежащей у лап его кайилы.

— Встань, быстро, — перевела Прыщи. — Стой прямо. Опусти руки вниз, ладони прижми к бедрам. Подними голову. Что бы ни случилось, не сопротивляйся.

Рыжеволосая повиновалась без малейшей задержки.

Молодой дикарь бросил украшенный бусами воротник одному из своих воинов, стоявшему недалеко от девушки, не мешкая, тот подошел к ней.

В этот момент Грант, на взволнованной смеси языков Пыльноногих, Кайила и гореанском, в гневе и смятении, снова начал протестовать.

— Кайила, — напомнил я Гранту. — Кайила!

Тогда торговец замолчал, покачал головой и, собравшись с мыслями, обратился, ясно и спокойно, на наречии Кайила, к краснокожему юноше.

Но было совершенно очевидно, что разукрашенный дикарь, сидящий верхом на высокой кайиле, сжимавший в руке копье и одетый в бричклаут останется непреклонен.

Тогда, более зрелый воин из сообщества Желтых всадников, тронул свое животное в сторону конфликта. Он, также, заговорил с молодым краснокожим, но тот только сердито покачал головой. Желтый Всадник сказал что-то, обращаясь к Гранту, и повернув свое животное, снова удалился на прежнее место. Я видел, что он был не доволен, но старался не показывать вида. Для него было не прилично, вступать в спор с более молодым воином, да еще из другого сообщества, к тому же у которого было меньше засчитанных купов. Также, именно этот молодой человек, и не он, Blotanhunka, был вожаком этого отряда Всех Товарищей.

Вожак сказал что-то своему товарищу, стоящему около рыжеволосой девушки, и жестом указал на беспомощную голую женщину, стоящую прямо перед ним, с поднятой головой и руками, плотно прижатыми к бедрам.

Мы с Грантом молча смотрели, как на горле девушки завязывают ошейник молодого дикаря.

Все, рыжеволосая рабыня была в ошейнике ее нового Господина.

Грант в отчаянии сжал кулаки.

Рыжеволосая девушка со страхом смотрела на своего нового хозяина. Он был высок, силен и красив в своей жестокости и дикости. Все ее тело казалось переполненным страхом, и эмоциями и возбуждением. Именно этому зверю, она теперь принадлежала. А еще, она понимала, что именно ее судьба была причиной вспыхнувшей напряженности. Несмотря на представленные аргументы, наверняка весьма серьезные, дикарь решил, что только он, и никто другой, будет владеть ей. А девушка знала, что она ничтожная рабыня, ставшая объектом необоримой страсти.

— Мне не нравится то, что здесь произошло, — сказал мой товарищ. — Это будет означать неприятности.

— Возможно, — не стал я спорить.

А молодой краснокожий тем временем оценивал свою новую рабыню, радостно и одобрительно. Она густо покраснела под его оценивающим взглядом, но не дрожала и не прятала своих глаз от его взгляда. Затем ее глаза расширились, и она отпрянула. Она поняла, что может быть только его рабыней, и что Господином он будет бескомпромиссным. Но я видел, что именно это ей и понравилось.

— У тебя есть один мизерный шанс выжить, — объясняла ей Прыщи. — Ты должна служить ему полностью, нравиться ему, и доставлять удовольствие ему всеми способами.

— Я буду, — прошептала она и повторила. — Я буду.

Тогда глаза молодого краснокожего Господина и нового рабыни снова встретились. И на сей раз, неспособная выдержать его пристальный взгляд, она опустила свою голову. Она была очень красива, стоящая перед своим хозяином, склонившая голову дрожащая рабыня.

Я видел, что она была возбуждена и очарована своим Господином, впрочем, как и он ей.

— Да не стой же Ты так, Ты маленькая идиотка, — прошипела Прыщи. — Вставай на колени перед ним, и прижми голову к земле.

Рыжеволосая рабыня поспешно повиновалась.

Я смотрел на нее, как она опускалась на колени перед своим владельцем. Несомненно, она будет тяжело и много работать, и пользоваться ей будут часто. Она ни сколько не сомневалась относительно своего рабства, ни в стойбище, ни в его вигваме.

Молодой дикарь что-то приказал.

— Встань, — перевела приказ Прыщи. — Пойди к нему. Ты можешь поцеловать его стопу и щиколотку.

Рабыня встала и подошла к молодому воину. Он величественно смотрелся в своих краске и перьях, с копьем и верхом на кайиле. Она прижала губы сначала к его мокасину, затем к лодыжке, нежно целуя, и только после этого она подняла голову, посмотрела на хозяина, и отступила назад, встав прямо, одетая лишь в завязанный узлом на ее горле бисерный ошейник.

— Тебе оказали чрезвычайную милость, — объяснила Прыщи рыжеволосой девушке. — Хотя Ты — только бледнолицая рабыня, тебе уже разрешили прикоснуться губами к его телу.

Молодой дикарь опустил длинный, узкий, конический, сделанный из синеватого кремня наконечник копья, пока не оказался всего лишь в дюйме от ее обнаженной груди. И указывая на нее своим копьем, произнес:

— Winyela.

— Тебе дали имя, — сказала Прыщи. — Опусти голову. Прижми пальцы к груди, и скажи: — Хо, Итанканка, Виньела.

Рыжеволосая повторила, то, что ей было приказано, и подняла голову снова, к своему Господин.

— Виньела, — сказал он.

— Виньела, — эхом повторила она.

Затем он перенес свое внимание в другое место, к вьюкам с товарами главным образом принадлежавшими Гранту, в которых рылись двое из его воинов. Топоры, зеркала, ножи, ткани и тому подобное теперь были рассеяны вокруг, в траве. Он понукнул свою кайилу к тому месту. Подобная меркантильность могла бы показаться неуместной для высокого военного вождя — Блотанхунка, но кажется, он решил дать понять девушке, что она для него — ничто.

— Мне дали имя, — сказала рыжеволосая рабыня, — Виньела.

— Да, Виньела, — подтвердила Прыщи. Я улыбнулся про себя. Наконец-то у рыжеволосой появилось имя.

— Это означает «Она-животное» или «Самка», — перевела Прыщи.

— Ох, — озадаченно произнесла рыжеволосая Виньела.

— Для тебя это — вполне хорошее и подходящее имя, не забывай, что Ты — рабыня, — объяснила Прыщи. — Здесь рабыни часто носят имена, такие как Wasna — Жир, или Cespu — Струпья или Бородавка, до тех пор, пока они не научаться быть достаточно приятными Господину и заработать лучшее.

— Меня саму назвали Wasnapohdi, что означает «Прыщи».

— Вас все еще называют «Прыщами», — вспомнила Виньела.

— Очевидно, я еще не заработала лучшего имени, — улыбнулась Прыщи.

— Виньела, — повторила рыжеволосая. — Мое имя звучит красиво.

— Не забывай его значение, — напомнила Прыщи. — Она-животное. Самка.

— Не забуду, — сказала рыжеволосая Самка-Виньела.

— И заруби себе на носу, что Ты теперь стала прекрасной самкой, его животным, послушным, бесстыдным и преданным, во всех отношениях.

— Как рабыня, — прошептала Виньела.

— Да.

— Вы думаете, что такой мужчина позволил бы мне быть меньшее? — робко улыбаясь, спросила она.

— Нет, — ответила Прыщи. — Я уже была однажды рабыней среди Кайила. Я знаю этих мужчин. Они примут только смиренную и безупречную службу от женщины.

— Даже если бы он разрешил мне меньшее, — призналась рыжеволосая девушка, — Я сама, добровольно, не захочу, отдавать ему меньше.

Я завидовал молодому краснокожему воину его прекрасный, рыжеволосой рабыне, Виньеле. Да и действительно, какой мужчина не важно, красный или белый, положа руку на сердце, не позавидовал бы? Но возможно, чтобы понять это, надо владеть рабыней, всего хотя бы раз в жизни.

— Посмотри на счастливую и бесстыдную рабыню, — усмехнулся я. — Она, возможно, родилась именно для этого ошейника.

— Возможно, — хмуро отозвался мой товарищ.

— Не возможно, а точно, также точно как и то, что все твои протесты оказались неэффективными.

— Она предназначалась для Mahpiyasapa — Черных Туч, — сказал Грант. — Этот парень и Махпийясапа принадлежат к одному клану Isbu. Уверен быть проблеме. А, кроме того, я остался без оплаты за нее.

— Это верно, — посочувствовал я ему. — А что тебе сказал Желтый Всадник, после того, как он поговорил с вожаком, и прежде, чем он возвратился в свое место?

— То, что парень был в своем праве, — сказал Грант, — и что при сложившихся обстоятельствах, он мог требовать ее, по праву рабского захвата.

— Который он и осуществил? — спросил я.

— Конечно. А разве Ты не поступил бы так же? — поинтересовался торговец.

— Возможно, — улыбнулся я.

— В любом случае, это уже сделано. На ней его ошейник.

Это было верно. Ошейник теперь был завязан на ее горле. Девушка была полной собственностью молодого краснокожего.

Я смотрел на нее, и видел, что она была готова хорошо служить ему.

Внезапно, осматриваясь вокруг, я заметил, что один из мародеров, которые копались в наших товарах, вытащил из моего вьюка весьма важный для меня сверток. Это были те самые кожа истории и переводчик, доставшиеся мне от Кога и Сардака, и принесенные мной из Порт-Кара.

— Остановись, — крикнул мне Грант, но я уже был у бока своей кайилы, взял воина за руку, и твердо отодвинул ее в сторону от свертка. Тот смотрел на меня, как громом пораженный.

Наши руки метнулись к нашим ножнам, но копье молодого вожака встало между нами. Мы оба сделали шаг назад.

— Мой! — громко сказал я, по-гореански, указывая на означенные вещи из моего вьюка. Также, я ткнул большим пальцем себе в грудь, что на Знаке показывает «Я», «Меня», или «Мой», в зависимости от контекста.

— Howo, Akiboka, — приказал молодой вожак своему товарищу, чью руку я оттянул от вьюка, и теперь стоящему напротив меня.

— Howo, Keglezela, — скомандовал он уже другому парню, и затем слегка понукнул свою кайилу, и медленно поехал, туда, где стоял краснокожий юноша, которого я освободил от пут, Кувигнака — Женское Платье, держась за пику. Он сам надел на себя это белое женское платье, укоротив его, и порвав сбоку. Парень выглядел очень слабым, однако он не пытался поесть или попить, в присутствии других дикарей. Они должны были знать смысл этого жеста, и, несомненно, они должны были уважать его за это. Несмотря на свою одежду, он показывал им, что, по крайней мере, в этом, он мог считаться Кайила. Два товарища, Акибока и Кеглезела, следовали за своим вожаком. Я вернул свои вещи на место и тщательно закрепил их веревками на спине моей кайилы. Надо признать, что меня заинтересовало то, что молодой воин поступил подобным образом, что по каким-то мне не понятным причинам, он защитил меня. Я не знал его, и никогда не видел его прежде. Я не понимал смысла его поступка, его действия были для меня загадкой. Я был озадачен. Почему он сделал это?

Молодой вожак дикарей подъехал на своей кайиле к Женскому Платью, встал лицом к лицу с ним. Я отметил, что его воины, заняли позиции по бокам от него и слегка позади, выстроившись в шеренгу. Они стояли, в нескольких шагах от Женского Платья, развернувшись, как будто приготовившись зачитать приговор. Взгляд Кувигнаки, все еще держащегося за копье, чтобы не упасть, был направлен поверх их строя. Он стоял перед ними, не показывая страха. Я подошел, и встал рядом с моим новым другом. Грант, сделал то же самое.

Виньела и Прыщи оставались в стороне, стоя рядом друг с дружкой.

Молодой воин заговорил, стараясь делать это разборчиво. Его наречие, для людей незнакомых с ним, может показаться наполненным непривычными хриплыми и гортанными звуками перемежающимися скрежетом и свистом. Подобная речь кажется текучей и выразительной. Иногда, она подобна взрыву, особенно когда краснокожий говорит быстро или взволнованно.

— Кто тебя освободил? — перевел Грант.

— Я свободен, это главное. Кто это сделал, не имеет значения.

Молодой воин заговорил с Женским Платьем быстро и гневно, почти вспыхнув от такого ответа. Мне показалось нелепым, что Женское Платье, ослабленный, еле держащийся на ногах, одетый в остатки белого женского платья, говорит так дерзко и решительно с молодым вожаком. Оба они, конечно, были Кайила. Меня мучил вопрос, а не знали ли они друг друга, когда-то прежде. Я не мог не отметить, что Женское Платье, не смотря на имя, оставался мужчиной.

— Что происходит? — спросил я Гранта.

— Блотанхунк хочет знать, кто освободил Женское Платье, а тот защищает тебя.

— Это я освободил его, — сказал я краснокожему вожаку, выходя вперед. — Переведи это, — попросил я торговца.

— Я не думаю, что это было бы в твоих интересах, — предупредил Грант.

— Просто переведи это.

Грант неохотно подчинился, и заговорил на языке дикарей.

Молодой воин пристально посмотрел на меня.

— Он не удивлен, — заметил Грант. — Именно этого он и ожидал.

Я кивнул. Конечно, я был главным подозреваемым в этом вопросе, поскольку было очевидно, что только я здесь не знаком с обычаями Прерий. Можно было не сомневаться, что именно я окажусь тем, у кого хватило глупости, или незнания, чтобы столь безрассудно перерезать ремни.

— Я — Кэнка — Огненная Сталь, — перевел Грант. — Я — воин. Я из клана Малых Камней. Я из племени Кайила.

— Тал, — поздоровался я, и представился: — я — Тэрл Кэбот.

— Wopeton, — сказал Грант, указывая на меня. — Хау, Хау, Кола.

— Твое имя было бы для них бессмысленно, — объяснил он, повернувшись ко мне. — Я назвал тебя «Вопетон», что значит «Торговец» или «Купец». Это может служить тебе именем, если Ты не захочешь иного. Я также передал ему твое приветствие.

— Я понял, — ответил я.

Долее я попробую воспроизвести суть последующей беседы, в которой Грант и Женское Платье, то один, то другой выступали переводчиками. Конечно, сказано было больше, здесь переданы лишь основные моменты. Кроме того Кэнка и Кувигнака, Женское Платье и Огненная Сталь, в определенные моменты вступали в разговор друг с другом.

— Я так и думал, — с грустью сказал Кэнка, обращаясь ко мне, — что это был Ты, кто мог освободить этого раздетого пленника.

— Он выжил, и он сильный, — сказал я. — Как и Ты сам, он Кайила. Вам стоило бы уважать его.

— Он был рабом у бледнолицых.

— Теперь он свободен.

— Он не носил оружие. Он не вышел на тропу войны.

— У меня не было раздоров с Пересмешниками, — встрял Кувигнака.

— Мы поместили его в платье женщины и дали ему имя Кувигнака, — объяснил Кэнка.

— У меня не было раздоров с Пересмешниками, — повторил Кувигнака.

— Ты опозорил клан Малых Камней, — крикнул Кэнка.

— У меня не было раздоров с Пересмешниками, — стоял на своем Кувигнака.

— Когда в очередной раз мы пошли против Пересмешников, мы дали ему возможность присоединиться к нам, заслужить право носить бричклаут и стать мужчиной. И он снова отказался. За это мы связали его и в женском платье продали его Пыльноногим.

— У меня не было раздоров с Пересмешниками, — гордо повторил Кувигнака.

— У Кайила есть раздор с Пересмешниками, а Ты — Кайила, — напомнил Кэнка.

— Пересмешники на меня не нападали, — ответил Кувигнака.

— Твой дед был убит Пересмешником, — зашел с другой стороны Кэнка.

— И мы, тоже, убили Пересмешника.

— Как получилось, что Ты посмел вернуться в Прерии? — спросил Кэнка.

— Он был приведен, объяснил я вместо него. — Белые наемники привели его. Он не мог сопротивляться этому.

— Они привели меня, — подтвердил Кувигнака, — но я бы и сам возвратился, рано или поздно.

— Почему? — потребовал ответа Кэнка.

— Я — Кайила, — гордо заявил Кувигнака, — не меньше, чем Ты!

— Ты думаешь, что Ты — мужчина? — возмущенно спросил Кэнка.

— Я — Мужчина, — ответил Кувигнака.

— Ты не носишь бричклаут, — указал Кэнка.

— Мне это не разрешено, — пожал плечами Кувигнака.

— Это потому, что Ты — женщина, — не унимался Кэнка.

— Я не женщина.

— Если Ты вернешься, и захочешь жить в стойбище, Ты будешь жить как женщина. Ты будешь носить женское платье, и выполнять женскую работу. Ты будешь скоблить кожи и готовить пищу. Ты будешь собирать кизяки за кайилиаками для наших костров. Ты будешь ухаживать за вигвамами. И Ты будешь ублажать воинов, — предупредил Кэнка.

— Я не буду ублажать воинов, — ответил Кувигнака.

— Я думаю, что подарю тебя Акихоке в качестве рабыни.

— Я не буду ублажать воинов, — повторил Кувигнака.

— Это — главная обязанность женщины, повиноваться мужчинам, и ублажать их, — напомнил Кэнка.

— Я не женщина.

— Ты не носишь бричклаут, — указал Кэнка. — И эти другие, также, его не носят, — сказал он, посмотрев на нас с Грантом.

— Ярд или два ткани, — не определяют мужественность в моей стране, — намекнул я Кэнке.

— В его стране, и в моей, — добавил Грант, — можно носить бричклаут, но не быть мужчиной, а можно быть мужчиной и не носить его.

— Это — очевидно не касается Прерий, — заметил я. — Здесь, в Ваших землях, кажется, что все, что имеет значение для мужчины, это носит ли он определенный предмет одежды. Если это так, то в у Вас, мужество дешево, и цена его не более, цены отрезка ткани.

— Это не так! — возмущенно воскликнул Кэнка.

— Будь осторожен, — предупредил меня Грант. — Пожалуйста, будь осторожнее мой друг.

— Бричклаут не делает мужчину мужественным. Он является лишь признаком мужества. Именно поэтому мы не разрешаем носить его тем, кто мужчинами не является, — объяснил Кэнка.

— Кувигнака — мужчина, — напомнил я, — но Вы не разрешаете ему носить бричклаут.

— Это большая удача для тебя, что Ты не воин, — возмутился Кэнка.

— Akicita hemaca! — сердито ответил я вожаку, на его собственном языке, ударяя себя в грудь. — Я — воин!

— Будь осторожен, — прошептал Грант. — Не ставь себя в систему купов.

— Я не знаю, являешься ли Ты воином или нет, — сказал Кэнка, откинувшись назад в седле. — Но возможно это правда. Ты действительно освободил Кувигнаку. Значит Ты, по крайней мере, храбрый мужчина, и у тебя есть мое уважение.

Я был озадачен, поскольку не ожидал такого его отношения к себе.

— Это Ты был тем, кто привязал его к шесту? — спросил я молодого воина.

— Это был один из Кайила, — осторожно сказал Кэнка.

— Это сделал Хси, со своими товарищами из сообщества Солдат Слинов, Клана Малых Камней, сын Махпиясапы, гражданского вождя клана, — прямо сказал Кувигнака.

— Значит, это сделали не Кэнка и Все Товарищи? — уточнил я.

— Нет. Зато именно Кэнка вместе со Всеми Товарищами и Хси с Солдатами Слинами сначала заставили меня одеваться в женскую одежду, а позже связали меня в такой одежде и продали Пыльноногим в качестве раба. Это было решение совета клана Исбу, контроль над которым осуществляет Махпиясапа.

— Мне кажется что Кэнка, не рассержен, что Ты свободен, — заметил я Кувигнаке, говоря по-гореански.

— Нет, не рассержен, — подтвердил Кувигнака.

— Ты носишь женское платье, — вдруг зло сказал Кэнка Кувигнаке. Он сказал это, как-то слишком эмоционально, как будто это касалось его лично. Казалось, что он, считал это позорным лично для себя.

— Я — Кувигнака, — сказал парень, вызывающе глядя на Кэнку.

— Вы держишься за копья Кайила, — зло сказал Кэнка. — Сдай его.

— Ты сам, когда нашел меня привязанным к шесту, воткнул подле меня не сломанное копье. Ты сам взял это платье, брошенное здесь Хси, и намотал его на древко копья.

Кэнка молчал. Такое его действие, конечно, делало место, где лежал парень заметным издали. Место было отмечено почти так же хорошо, как если бы тут установили флаг. Мы с Грантом заметили это почти сразу после прибытия к месту сражения. А еще не было ни одного мужчину, по крайней мере, ни одного из нашего общего мира, кто бы ни заметил таких символов, как не сломанное копье обернутое тканью, которые не могли не служить какой-то цели для того, кто поместил их туда. Возможно, они могли означать некоторую меру уважения и общих воспоминаний. Может быть, это копье, было безмолвным символом, хотя бы для трав Прерий, для их ветров и облаков, и возможно для тех из Магического Мира, если он существует, кто, возможно, смотрел вниз на него, и размышлял над увиденным.

— Сдай копье, — снова приказал Кэнка.

— Нет, — отказался Кувигнака. — Ты воткнул его около меня, не сломанным.

— Сдай его, — требовательно прокричал Кэнка.

— Не сдам. Если Ты хочешь это копье, тебе придется отобрать его у меня.

— Я не стану этого делать, — усмехнулся Кэнка, и добавил, посмотрев на меня — но Ты был освобожден. Кто-то должен заплатить за это.

— Он — мой друг, — крикнул Кувигнака.

— Я — Блотанхунк, — напомнил Кэнка. — Кто-то должен заплатить за это.

— Я заплачу, — заявил Кувигнака.

— Кто-то здесь должен заплатить, и этот кто-то не Ты.

— Я заплачу, — упрямо повторил Кувигнака.

— Ты, не тот, кто должен заплатить. Есть другой, кто должен заплатить.

— Я — воин, — напомнил я Кэнке. — Я требую права на бой.

— Я не хочу убивать тебя, — отмахнулся Кэнка.

Что уже в который раз поражало меня, так это необычная забота обо мне, проявленная Кэнкой. Он защитил меня в ситуации, когда Акихока и Кеглезела занимались разграблением моих вьюков. Теперь, у него не было никакого желания вступить в бой со мной. Он не боялся меня, уж в этом я был уверен. Я не сомневался, также, что он думал, что мог бы убить меня, если бы такой бой состоялся. Как любой краснокожий он оценивал себя как фаворита, или в худшем случае как равного любому белому в поединке.

В целом, белых даже не рассматривали, в пределах системы купов.

И все же, он явно выразил свое уважение ко мне. Таким образом, мне не казалось, что его нежелание бороться со мной, было мотивировано, каким бы то ни было неуважением ко мне или позорностью поединка для него. Он не отказывался бороться со мной, как ларл мог бы отказаться бороться с уртом. Здесь было, что-то другое.

— Я ничего не понимаю, — прошептал мне Грант по-гореански.

— Так же как и я, — успокоил я его.

— Кажется, он испытывает к Тебе какой-либо враждебности, — сказал Грант.

— Я это заметил.

— Кто-то должен заплатить, — повторил свое требование Кэнка.

— Тогда мы должны сразиться, — сказал я, отступая на шаг назад.

— Я не могу драться с тобой, по причине, которой Ты не сможешь понять, — сказал Кэнка, — зато у других, у моих друзей, Всех Товарищей, нет этой причины.

Несколько его товарищей, при этих словах, покрепче перехватили свои копья. Их кайилы задвигались под ними, ощущая их возбуждение.

— Выставьте против меня своего лучшего бойца, — предложил я. — Я буду биться с ним, а потом в случае успеха, каждым из остальных по очереди.

— Я — Блотанхунк, — сказал вожак. — Я не буду рисковать своими мужчинами таким способом.

— Это значит, все на одного, — усмехнулся я.

— Да, — усмехнулся он в ответ.

Я отступил еще на шаг, и сказал:

— Я готов.

— Откажись, — крикнул Грант. — Это — Исбу Кайила, Все Товарищи. И их здесь — семнадцать. Каждый из них, опытный и умелый воин. У всех есть засчитанный куп. Если Ты начнешь бой, Ты обречен.

— Ты будешь драться, или нет? — спросил Кэнка.

— Да, — уверенно ответил я.

— Tatankasa, — уважительно сказал Кэнка.

— Красный бык, — перевел Грант.

— Мне будет тяжело, приказать убить тебя, — сказал Кэнка.

Tatanka на языка краснокожих, это бык Кайилиаук. Суффикс «sa» определяет красный цвет, как например в «Mazasa» — «Красный Металл», то есть Медь. Слово «Кайилиаук» используется большинством племен для обозначения кайилиаука — животного, которое не имеет аналогов на Земле. Слово «Рте» означает самку кайилиаука, или корову. Но, что интересно это же слово, используется в разговорной речи, для кайилиаука вообще. Возможно, потому что «Pte» рассматривается, как, в некотором смысле, мать племен. Это — она, делает возможной их кочевую охотничью жизнь. Как и все подобные народы, живущие в единстве с природой, краснокожие вообще с очень большим почтением и привязанностью относятся к животным в их среде обитания. Это особенно верно для животных, которых они используют в качестве пищи. Бесполезная или бессмысленная резня такого была бы невероятна.

— Я готов к бою, — ответил я.

— Не будь дураком, — простонал Грант.

— Я готов, — повторил я, смотря не Кэнку.

— Есть альтернатива, — с некоторой надеждой проговорил Грант. — Разве Ты не видишь? Он выжидает.

— Чего? — не понял я.

— Ошейник, — подсказал торговец.

— Никогда, — отрезал я.

— Пожалуйста, Татанкаса, — сказал Кэнка, с надеждой во взгляде.

— Пожалуйста, — поддержал его Кувигнака.

— Пожалуйста, — эхом повторил Грант.

В каком-то оцепенении, я расстегнул свой пояс. Я обернул этим поясом ножны своих меча и ножа, и вручил сверток Гранту. Я сам разоружился.

Раздалась громкая команда на Кайила, и один из дикарей, тот, что был слева от вожака, Акихока, спрыгнул на землю. Кэнка бросил ему ошейник, немедленно завязанный на моей шее.

Я пристально рассматривал Блотанхунка. Теперь я был его рабом.

Руки Акихоки сжались в вороте моей туники. Я должен был быть раздет донага перед ними.

— Нет, — приказал Кэнка.

Тогда другой воин подошел ко мне, с ремнями и сделанной из сыромятной кожи веревкой, и дернул мои руки назад. Я должен был быть связан, и взят на привязь, как простое животное, которым я теперь был, всего лишь рабом.

— Нет, — вновь повторил свой приказ Кэнка.

Воины отошли от меня, явно озадаченные, и снова запрыгнули в седла своих высоких животных.

Кэнка повернул свою кайилу, и просмотрев на меня через плечо, скомандовал:

— Следуй за нами.

— Превосходно, — проворчал я.

— Howo, Winyela, — приказал Кэнка Виньеле, указав на место в траве около левого бока его кайилы.

— Быстро, — подтолкнула Прыщи Виньелу. — Беги к месту, которое он тебе указал. Это — твое место, чтобы следовать за его кайилой, на рабской привязи.

Виньела стремительно бросилась к своему месту около кайилы ее Господина, и покорно замерла там с опущенной головой.

— Не плохо, — похвалила ее Прыщи.

— Виньела, — позвал Кэнка.

Она подняла свои глаза, встретившись с его.

— Виньела, — повторил Кэнка, снова. В этом контексте он не называл ее по имени, а лишь напоминал ей о том, кем она была теперь на самом деле.

— Скажи, Хо, Итанканка, — подсказала Прыщи.

— Хо, Итанканка, — послушно повторила Виньела.

— Молодец.

Затем Кэнка, в хорошем расположении духа, уперся пятками в бока кайилы, медленно трогая животное с места. Девушка, раздетая и босая, с повязанным на горле бисерным ошейником, поспешно пошла рядом с ним, стараясь, держаться точно в указанном ей месте.

— Я разорен, — простонал торговец.

— Вы разорены? — переспросил я. — А я теперь — разоруженный раб.

— Есть что-то странное во всем этом, — заметил Грант. — Тебя не раздели, и не привязали. Я не понимаю этого.

— Виньела также, не привязана, — сказал я, используя новое имя рыжеволосой.

Мы посмотрели вслед удаляющимся воинам. Виньела торопливо перебирала ногами у левого бока кайилы Кэнки, места бегущей девушки рядом с животным ее владельца.

— Не беспокойся, — сказал Грант. — В ошейнике Кэнки рыжеволосая красотка научится быть рабыней быстро и хорошо.

— У тебя все еще есть большинство твоих товаров, — напомнил я.

— И я среди них, Господин, — вмешалась в разговор Прыщи. — Конечно же, и я чего-то стою.

— На живот, — приказал торговец.

— Да, Господин, — пролепетала рабыня, немедленно, подчиняясь. Она заговорила без разрешения.

— Рыжеволосая, — сказал Грант, зло, смотря в след воинам, — была предназначена для Махпиясапы, гражданского вождя Исбу. В прошлом году, когда я был в землях Кайила, он заказал мне именно такую женщину. Это женщина входила в список его пожеланий, если можно так выразиться.

— Несомненно, когда Кэнка вернется в основное стойбище, он передаст ее Махпиясапе, — попробовал я успокоить своего товарища.

— Ты, правда, так думаешь? — удивился Грант.

— Нет, — не стал я врать.

— Я хочу пить, — простонал Кувигнака, опускаясь на землю. — И я ослаб от голода.

Это были первые признаки слабости, которые он показал. Каким же пристыженным и глупым я внезапно почувствовал себя, от того, что так мало внимания и понимания, мы уделили нашему другу. Я бросился к своей вьючной кайиле, и принес бурдюк с водой. Грант, из его собственных запасов, вынимал какие-то спрессованные сухари, приготовленные еще в Кайилиауке из муки Са-Тарна. Мы следили, за его едой и питьем, так как не сомневались, что его живот пока не готов к мясу кайилиаука. Оно у нас было, выменянное у Пыльноногих. Это были завернутые в листья, тонко нарезанные, почти столь же тонко как бумага, высушенные на солнце прерий куски мяса, лежавшие в кожаном парфлеше. Признавая свою потребность в питье и еде перед нами Кувигнака, с его точки зрения, оказывал нам уважение. Подобным образом воин Кайила может поступить только среди тех, кого он рассматривал своими друзьями и товарищами.

— Мясо, — попросил Кувигнака.

Мы с Грантом обменялись быстрыми взглядами, но, все же выдали Кувигнаке несколько полосок сушеного мяса кайилиаука.

Он, сидя на земле со скрещенными ногами, медленно съел часть из предложенного ему угощения и сказал:

— Этого достаточно.

Он вернул Гранту остаток, и тот убрал его обратно в открытый высокий парфлеш.

— Теперь я готов идти в лагерь, — сказал Кувигнака.

— Может Ты в состоянии поехать туда, — предложил я.

— Я готов, — кивнул он.

— Значит, поедешь, — сказал я.

— Я смогу идти, — упрямо сказал он, с трудом поднимаясь на ноги. Он поднял копье, опираясь на него, как на посох, чтобы не упасть.

Я начал снимать вещи с моей кайилы, оставляя только уздечку, седло и попону.

— Что Ты делаешь? — удивился Грант.

— Готовлю транспорт для Кувигнаки.

— Не будь идиотом, — крикнул на меня торговец. — Это же твоя возможность бежать. Прыгай в седло, и скачи как ветер на запад. Беги!

— Не понял, — сказал я, посмотрев на своего товарища.

— Разве мой друг не видит? — спросил Кувигнака. — Они дали Вам этот шанс, чтобы убежать.

— Они же могут просто, последовать за мной, идя по следам кайилы, пока мое животное не падет от усталости, — заметил я.

— Несомненно, — согласился Кувигнака, и добавил — но я не думаю, что они поступят таким образом.

— Они позволяют тебе уйти, — объяснил Грант.

— Уходите сейчас, — предложил Кувигнака, — позже, в главном лагере, другие, возможно, не будут настолько снисходительны.

— Беги, — сказал торговец. — У тебя будет прекрасная фора перед другими, из главного лагеря, что в нескольких днях пути отсюда. Они могут захотеть преследовать тебя. Беги сейчас, и у тебя будет хороший шанс на спасение. Это — несомненно, и было их намерением.

— Почему они позволили мне подобное? — не понимал я.

— Я не знаю, — пожал плечами мой товарищ.

— Мне приказали следовать за ними, и я пообещал, что сделаю это.

— Было необходимо, чтобы такая команда была дана, — сказал он. — Ни один из них не ожидает, что Ты будешь ее выполнять.

— Но я сказал, что буду.

— Они не ожидают, что белый сдержит свое слово, — пояснил Грант.

— А твое слово уважают в Прериях, или нет? — поинтересовался я.

— Думаю, что да, — ответил он.

— Отныне также, будет и с моим словом, — сказал я.

— Беги, не будь дураком, — закричал Грант.

— Что Ты собираешься делать? — спросил я своего друга.

— Я пойду в основное стойбище Кайила. Я приехал сюда, чтобы торговать.

— Значит, у тебя есть дела в этих местах?

— Да.

— Вот и у меня тоже, есть дело в этом месте.

— Ты безумец, — развел руками Грант.

— Возможно. Но я пришел в Прерии, не для того чтобы отступить теперь.

— Вставай, — приказал он, ребром своей стопы слегка пиная Прыщи в бок. — Пора работать.

— Да, Господин, — проговорила она, вскакивая, и расправляя ладонями подол своей крошечной рабской туники. Она была единственной из девушек, одежда которых не была сорвана дикарями. Рыжеволосая, Лоис, Коринн, Инес, Присцилла и другие, все были немедленно раздеты. Кэнка разрешил ей оставить одежду, так как есть, чтобы обозначить различие между той, кто мог говорить на языке Кайила, и другими, теми, кто не мог.

Безусловно, существуют некоторые споры относительно того, унизительно ли для женщины находиться перед Господином в одежде или просто абсолютно голой, за исключением, разве что ошейника. Конечно, рабские туники оставляют немного простора для воображения. Среди рабынь, конечно, мало практических разногласий, хотя есть некоторые теории. Девушки, крайне дорожат даже самой крошечной тряпкой, которая могла бы предоставить им некоторую, хотя бы призрачную защиту, от властного и пристального взгляда Господина. Также, с точки зрения рабовладельца, немного одежды на рабыне можно было бы оставить, поскольку они находят, что это заинтриговывает, возбуждает и призывает их сорвать ее с женщины. Кроме того, если позволить рабыне носить, пусть скудную, но одежду, то появляется еще один способ держать ее в узде. Например, ей могут приказать снять одежду, или он будет просто сорван с нее, и не маловажно, к это будет сделано, наедине или публично. Нужно помнить, что рабыня, не имея никаких прав, не имеет права и на одежду, которая, как и она сама является собственностью рабовладельца. То, что девушка носит, даже тряпка обычно — символ того, что хозяин ей доволен, и довольно значительный символ.

Зачастую одежда рабыне достается ой как нелегко. Наедине со своим Господином, конечно, ей часто не предоставляют даже тряпки, чтобы прикрыть наготу. Рабыня — собственность Господина, и внутри его жилища, она выглядит полностью в соответствии с его предпочтениями.

— Позаботься о вещах, которые были моими, — попросил я. — Если Ты конечно не против.

— Я сделаю это, — пообещал Грант.

У рабов нет собственности. Это именно они являются собственностью.

— Я думаю, что пора последовать за Кэнкой, — сказал я Кувигнаке.

— Скачи отсюда. Спасайся, — в последний раз попросил Грант.

— Забирайся в седло, — скомандовал я Кувигнаке, который все еще стоял, покачиваясь, опираясь на копье, как на посох.

— Я пойду сам, — упрямо отказался краснокожий юноша.

— Ты слишком слаб, — напомнил я.

— Я — Кайила. Я пойду сам.

Он, раскачиваясь из стороны в сторону, сделал два или три неверных шага, помогая себе копьем. Но, внезапно, его же ноги, признали его ошибку. Мгновение он еще удерживал себя копьем, но не устоял, и завалился на бок. Уперев свое копье в землю, и помогая руками, юноша вновь принял вертикальное положение. Он смог сделать еще два или три шага вслед Кэнке и его отряду, раскачиваясь и держась за импровизированный костыль, но снова тяжело упал в траву. Я дернулся, чтобы прийти к нему на помощь, но рука Гранта легла на мое плечо, останавливая меня.

— Нет. Не унижай его. Он — Кайила!

Я заметил, что Прыщи даже не пошевелилась, чтобы помочь ему. Я кивнул.

Кувигнака с трудом принял сидячее положение, и теперь с сердитым видом сидел в траве со скрещенными ногами. Копье осталось лежать около него.

— Я решил отдохнуть, — сказал он. — Я посижу здесь некоторое время. А потом встану, и пойду дальше.

— Замечательно, — сказал я.

— Возможно, он будет не в состоянии идти в течение нескольких дней, — заметил мой товарищ.

— День или два, как минимум, — прикинул я.

— Возможно, — не стал спорить Грант.

— Он — Кайила, — сказал я.

— Это верно, — улыбнувшись, согласился Грант, повернулся к Прыщам, и сказал:

— Девочка, Тебе, что, нечем заняться? Упакуй наши товары во вьюки. Нас ждет дальняя дорога.

— Да, Господин, — отозвалась она.

Я оказал свою помощь Гранту и Прыщам, и за несколько ен, мы уложили товары, что были разбросаны вокруг на волокуши, и частично во вьюки наших грузовых кайил. Прыщи убрала ненужные теперь караванные цепи и наручники, привязав их к шкурам, погруженным на волокушах.

— Желаю тебе всего хорошего, — сказал я Гранту.

— И тебе всего хорошего, — с грустью ответил он мне.

Напоследок я обернулся и посмотрел на Гранта с Прыщами, и направился вдаль, сквозь высокие травы. Они махали мне вслед, и я махнул им в ответ. Через некоторое время, когда, я достаточно удалился от них, идя по следам Кэнки и его отряда, вдали я смог разглядеть дым вечерних костров. По-видимому, это был лагерь воинов Кайила.

Кэнка не связал руки Виньелы. Он позволил ей бежать, у бока его кайилы, не будучи привязанной веревкой за шею. Это казалось необычайной льготой, распространенной на новую девушку. Я улыбнулся про себя. Я подозревал, что молодой воин уже позаботился о своей рыжеволосой рабыне. Что-то я сомневался, что он жаждет передать ее Махпиясапе, своему вождю.

— О чем Вы думаете? — спросил меня Кувигнака.

— О разном.

— Если Вы не собираетесь бежать, — заметил Кувигнака, — то Вам стоит поторопиться вслед за Кэнка.

— Я буду ждать тебя, — сказал я ему.

— Я могу посидеть здесь некоторое время, — сказал он.

— Я буду ждать, — сказал я, и улыбнулся.

— Доля раба среди Кайила, да и среди всех наших народов вообще, не легка, — предупредил краснокожий.

— Я и не ожидал иного, — заверил я моего нового друга.

— По крайней мере, Вы не женщина, — улыбнулся Кувигнака. — Кайила, как и все остальные племена, не отличаются особой нежностью в отношении со своими бледнолицыми красотками.

Я кивнул, соглашаясь. Иного я и не предполагал.

Полная приятность, всегда и всеми способами, и полная покорность любому мельчайшему капризу хозяина, обычное требование ко всем гореанским рабыням, кстати, не только для тех, кто носит ошейники краснокожих. У меня не было никаких сомнений, что нашлось бы немало мужчин в городах, кто мог бы проинструктировать даже дикарей в вопросах, того как надо использовать, управлять и контролировать рабынь. Если я что и подозревал так это то, что участь рабыни в Прериях могла быть даже немного легче, чем доля ее порабощенной сестры в гладких коридорах и прекрасных дворцах высоких городов. На каждой улице, на каждой площади в каждом городе, совершенно точно, Вы сможете найти место для привязи рабынь и кольца для наказаний.

— Кэнка даже не привязал Виньелу, — напомнил я.

— Пусть она только попробует вызывать у него недовольство, даже самое наименьшее, — усмехнулся Кувигнака, — и она быстро обнаружит, что она — рабыня, а он — ее Господин.

— Можно не сомневаться, — согласился я.

Я думал, что это могло бы быть хорошо для прежней мисс Миллисент Обри-Уэллс, прежней дебютантки из Пенсильвании. Такие девушки расцветают лучше всего, когда их держат под угрозой наказаний.

— И я не был раздет и связан.

— Нет.

— Я не могу понять этого.

— Не так уж и трудно это понять, — усмехнулся Кувигнака.

— Почему подобные обычные процедуры не были применены ко мне? — прямо спросил я Кувигнаку. — Почему на меня не напали? Почему мне предоставили возможность сбежать? Почему ко мне отнеслись с такой терпимостью?

— Разве Ты не можете предположить? — спросил Кувигнака, хитро прищурившись.

— Нет, — недоуменно ответил я.

— Кэнка — мой брат.

— Что Вы делаете? — удивился Кувигнака, когда я подвел к нему свою кайилу. — Что Вы делаете? — возмутился он, но я уже поднял и аккуратно водрузил в седло. — Я могу идти сам.

— Нет, не можешь.

— Через некоторое время я буду в состоянии сделать это, — заявил он.

— Езжай, — оборвал я его.

Я поднял из травы копье и вручил его краснокожему. Оно было с длинным металлическим наконечником, приблизительно девяти дюймов длиной, прикрепленным к древку двумя заклепками, и дополнительно усиленным обмоткой сыромятным ремешком. Характер этой обмотки и три боковые красные марки у края древка четко указывали, что копье принадлежит Кайила. Другие марки на оружие, возможно, указывавшие на владельца, были глубоко процарапаны, вероятно лезвием ножа. К копью не было прикреплено ни одного пера, что говорил о том, что оно еще ни разу не касалось врага.

Кувигнака покачнулся в седле, и я помог ему удержать равновесие.

Я смотрел вдаль, в бескрайние прерии. Где-то там скрывается Зарендаргар.

Я пришел сюда, чтобы найти его. И не я один. Есть и другие, прибывшие на его поиски. Ког и Сардак с несколькими соратниками, и, по крайней мере, еще одним кюром, которого я видел рядом с Ваниямпи, пережили недавнее сражение. Я не сомневался, что они пойдут до конца в своей кровавой миссии. Кюр стоек. Я не думал, что эти кюры, подвергнутся большой опасности от дикарей. Несколько из них смогли выбраться из центра сражения практически неповрежденными. Они были незнакомы краснокожим. Полагая, что они могут быть жителями Мира Магии, дикари, вполне вероятно, дадут им приют и помощь, везде, где возможно.

К ним не будет такого предубежденного отношения, как к одинокому белому мужчине, путешествующему по Прериям. За таким, здесь могут начать охоту просто для развлечения.

Я предположил, что Альфред из Порт-Олни, капитан наемников вместе со своими людьми, сейчас должен быть где-то на пути назад к цивилизации. Я ожидал, что они будут успешны в этом усилии. Немногие племена, большинство из которых обычно делятся на мелкие кланы, вероятно, желали бы, или были бы в состоянии, испытать свою силу против приблизительно трехсот или четырехсот всадников. Тем более что солдаты наученные горьким опытом, теперь несут службу не в пример внимательнее. Уроки из их глупого высокомерия были извлечены. Те, кто пережил такие ошибки, редко допускают их повторение впредь. Я не ожидал снова увидеть Альфреда, или его мужчин.

Я оглянулся и посмотрел вниз, в неглубокую долину. Я мог видеть Тыкву и его Ваниямпи, что все еще очищали место бойни. Позади одного из частично сожженных, брошенных фургонов была та, кто когда-то был гордой Леди Мирой из города курорта Венна, и агентом кюров по совместительству. Теперь она не более чем раздетая, сочная, прикрепленная к ярму рабыня, привязанная за лодыжку к оси фургона. Она была найдена среди солдат, но, несмотря на это, была раздета для оценки того, могли ли она заинтересовать дикарей на предмет обладания ей. Данный ей небольшой шанс спасти свою жизнь, показав свое желание к подчинению и совершению интимных действий с ногами кайилы хозяина, он не упустила, хорошенько облизав и высосав грязь с пальцев и ногтей ног животного. Тем самым, возможно спасая свою жизнь, она ясно дала понять всем, что она пригодна для рабства, что ее хорошенькое горло вполне пригодно для ошейника. Вот только, совершив эти грязные и унизительные действия, подходящие только рабыне, и я не удивлюсь, будучи неистово ими возбужденной, она была обманута в ее ожиданиях и вместо того чтобы быть отданной властному и строгому Господину, но оказалась связанной и переданной Ваниямпи. Такая интересная шутка была сыграна с возбужденной и униженной женщиной. Насколько жестоки, могли быть унижения краснокожих! Раздетую и уже почувствовавшую себя рабыней, ее отдали бесполым Ваниямпи. Она была бы приписана к одному из их загонов. Они будут «уважать» ее. Ей даже уже дали кличку, теперь она — Репа.

— Я думаю, что я уже готов, — сказал Кувигнака.

— Ты уверен, что сможешь выдержать дорогу? — спросил я.

— Да, уверен.

Я еще раз окинул взглядом бескрайний простор, открывавшийся с холма. Нас ждали широкие горизонты Прерий.

Насмотревшись на окрестности, я тронулся в путь вниз по косогору, ведя кайилу с восседавшим на ней Кувигнакой, держащим копье. Я внимательно смотрел под ноги, отмечая следы, прошедших здесь ранее Кэнки и его отряда. Позади остались Грант и Прыщи, впереди виднелись дымы вечерних костров стойбища клана Исбу племени Кайила.

Спустя какое-то время Кувигнака выпрямил спину. Я был рад видеть, что он снова ехал с гордо поднятой головой. Он был силен. Он был Кайила.

— Дорога ждет, — сказал Кувигнака.

— Да, — согласился я.