Наталья Игнатова


Последнее небо


Книга об увлекательных приключениях оборотня и кровавого убийцы по прозвищу Зверь. Каждый раз его враги умирают сегодня, а он остается жить до завтра. Многие обязаны ему смертью, многие обязаны ему жизнью. Когда же по всем признакам ему приходит конец, открываются Ворота в иную реальность…





Bashka__7 для Spaces.ru

Автор выражает благодарность Александру Брусину за терпеливые и ПОНЯТНЫЕ консультации.
Часть I
ЧЕЛОВЕК
Весной волки уже не собираются в стаи. Весна и лето — время семейной жизни. И все же каждый год в начале мая звери забывали об этом. Оставив свои охотничьи угодья, волки уходили, убегали, спешили в заброшенный поселок в степи, притулившийся рядом с выработанной шахтой.
Одиночки присоединялись к другим таким же. Пары и тройки сбивались в небольшие стаи. Те, в свою очередь, сливались в одну — огромную. Весенняя степь полна жизни, волки легко находили себе пищу и не слишком отвлекались на охоту.
Они торопились.
Они знали: когда заканчивается пора цветения, когда уходит весна, когда солнце окончательно просыпается от зимней спячки, в пустой дом на окраине пустого поселка приходит Хозяин. Сильный, властный, жестокий. Любимый.
Волки знали: Хозяин пойдет убивать людей. И знали: он поведет за собой свою стаю.
Глава 1 КТО В ТЕРЕМОЧКЕ ЖИВЕТ?
Ад? Не понимаю Какой смысл в наказании, длящемся вечно?
Это уже не наказание — это жизнь такая поганая.
Жертва была намечена. Выслежена. Обречена.
Олег вед машину, расслабленно откинувшись в кресле. Легко, ласково касался ладонями руля. Внимательный взгляд не отрывался от серой «Волги» впереди. Голову и плечи священника, сидящего на заднем сиденье автомобиля, он видел четко, несмотря на тонированное стекло. Один выстрел — и все может закончиться. Плечи останутся, а голова… Олег покривил губы. В лучшем случае голова превратится в головешку. Но если учесть неизбежные искажения луча, можно предположить, что череп священника просто взорвется.
Грязно. И никакого интереса. Слишком быстрая смерть. Слишком легкая.
Жертву наметил магистр.
Олег, признаться, совсем не был уверен в необходимости для Ордена именно этого, сравнительно молодого, не так давно окончившего духовную семинарию священника. Он мог позволять себе сомнения. Даже в отношении решений магистра. Потому что был нужен Ордену. А еще потому, что нужен был лично магистру. Однако поговорить с тем возможности не представилось. Технически — никаких проблем, но… не хотелось. В этой ситуации, получив это конкретное задание, Олег меньше всего был склонен советоваться с кем бы то ни было. Может быть, как раз потому, что спросить совета очень хотелось.
Обычно он не брался за дела, которые вызывали подозрения, но на сей раз решил действовать себе назло. Личная заинтересованность.
Плохое подспорье в работе такого рода, но, если уж появилась она, — никуда не денешься, надо считаться.
В конце концов относительно приемлемое объяснение действий Ордена все-таки было. Жертвоприношение совершалось скорее в целях политических, если можно так выразиться, чем по идейным соображениям.
Политики во всем этом с воробьиный нос. Скорее, так, игрушки. Но не все же большими делами ворочать, надо иногда и поиграться. Орден пытался наложить лапу на пока еще независимое объединение демономанов. Олегу даже само название их не нравилось. «Черный Ритуал», это ж додуматься надо! А вот магистр на такие мелочи, как название, внимания не обращал. Магистру люди были нужны. Секта, состоящая преимущественно из молодежи, управлялась людьми разумными. Со своими, конечно, странностями, ну так а кто сейчас нормальный? Загорелись люди идеей собрать под крыло детишек с… э-э… необычными способностями. И взялись собирать. Все бы ничего — дело благое, по-своему даже интересное, — если бы почтенный глава Ордена сам не съехал на таких детишках лет этак десять назад.
Олег улыбнулся.
Серая церковная «Волга» по-прежнему шла впереди. Скоро она свернет к храму.
На самом деле, десять лет с момента, когда магистр поверил в чудеса, исполнятся в последний день июля. Через десять недель. Но май — тоже месяц по-своему знаменательный. Именно в мае Игорь Юрьевич узнал про Олега. Именно в мае он решил попытаться создать для Ордена идеального экзекутора. Создал?
Да. Без сомнения.
Какого же черта долбаный священник попался на дороге именно сегодня, когда все уже сделано, капкан для него расставлен и хочется просто проехать по городу, в котором неизвестно еще, когда придется побывать снова?
Случайная встреча с любой другой жертвой ничуть не обеспокоила бы. Но этот, отец Алексий, теперь его зовут так, «любым» пока что не стал. Вот сдохнет, тогда — да, тогда все будет в порядке.
И все-таки, почему он? Может, дело и вправду в «Черном Ритуале»?
Магистр хочет подгрести секту под себя, а смерть священника как нельзя лучше отвечает этой задаче. Подорвать авторитет верхушки… Подростки обожают «настоящие» дела. Гонять кошек по кладбищам, переворачивать кресты и пугать богомольных старушек — это все, конечно, весело. Им наверняка нравится. Ничего большего командование делать не позволяет, но мальчики-девочки и не рвутся. Потому что знать не знают, как оно бывает на самом деле.
Узнают. Скоро. Уже завтра. И это им понравится намного больше. А те, кто заправляет сектой, наоборот, проявят себя не с лучшей стороны. Люди нежные, чувствительные, с тонкой душевной организацией — испугаются они, когда настоящий Ритуал увидят. Даже если не захотят бояться — испугаются. Потеряют и лицо, и чувство собственного достоинства, и жизнь, если будет на то приказ магистра.
Весело.
Отец же Алексий, один из тех немногих христиан, которые чтят не букву, а дух Божьего закона, слишком хорошо зарекомендовал себя. Он приобрел известность как в кругах набожных горожан, так и среди местных сатанистов, и его смерть произведет нужное впечатление. Хотя, по чести сказать, на ритуаловцев произвела бы впечатление любая смерть. Точнее, любое убийство. Нечасто убивали кого-то в нынешнее благополучное время. Но, конечно, священник — это более надежно. И более ценно.
Ценно, разумеется, лишь в том случае, если обряд жертвоприношения будет проводиться Зверем.
Он проехал за церковной «Волгой» по центральному проспекту города и облегченно вздохнул, когда машина жертвы свернула на неширокую улицу, круто уходящую вверх. К храму.
Все в порядке. Случайная встреча. Бывают ведь и просто сны.
Священник закончил дневные дела и возвращался в церковь. Сейчас он узнает, что его просил приехать богатый и набожный старикашка из пригородного поселка, и вновь отправится в путь.
Дедуля наладился помирать, значит, отец Алексий мешкать не станет. Ну а Олегу можно никуда не спешить. Есть время на то, чтобы заняться своей внешностью. Священник пробудет с клиентом до самого конца, конец же наступит лишь завтра с рассветом. Ясное дело, что храмовой водила не станет дожидаться утра в машине, скорее всего, пройдет в комнаты для прислуги, откуда его придется изымать на глазах у благодарной публики. Дело это нетрудное, но подготовиться стоит как следует.
«Нора» его в этом городе была точь-в-точь похожа на все прочие в других городах и других государствах. Плохонькая квартирка в огромном, много подъезд ном доме Дикая планировка: три лифта, лестницы отделены переходными балконами. В таких домах люди зачастую не знают не только соседей по подъезду, они не знакомы даже с обитателями квартир на собственном этаже. Очень удобно. Спасибо большое тому умнику, который первым додумался до подобного архитектурного изыска.
Олег запер за собой хлипкую дверь. Вздохнул, оглядевшись.
Низкие потолки, крохотная прихожая, утыкающаяся в кухню-пенал. Пора бы уже привыкнуть к унылой бесприютности таких вот временных обиталищ. Да никак не получается. Здесь же вообще неудачно вышло: в квартире за стеной обитает семейка алкашей, своими ежевечерними пьяными воплями и ежедневными похмельными скандалами способная вывести из себя даже человека, напрочь лишенного нервов.
А Олег был весьма эмоционален.
Он слушал визгливый голос женщины за стеной, пока накладывал на волосы прозрачный косметический клей. Он слушал громкие матюги мужчины, ожидая, пока прихватится клеем «скальп» — чуть усовершенствованное подобие парика. Он слушал дуэт соседей, надевая неприметно строгий костюм и повязывая галстук. Он знал, что перед отъездом из города убьет и мужчину, и женщину. Просто так. Чтобы впредь неповадно было. Знал, а посему не очень раздражался.
Строго говоря, сам виноват. Мог бы выбирать «нору» более придирчиво. Поторопился — получил, что заслуживал. Беда с алкоголиками: у них эмоциональные рамки сдвинуты. Те, что за стеной живут, даже от скандалов удовольствие получают. Кричат, ругаются нецензурно, иногда драться начинают, и ведь нравится им! А о других подумать? Эгоисты чертовы! Ладно остальные соседи, которые только шум терпеть вынуждены, но что прикажете делать заезжему убийце, который привык питаться чужими неприятностями?
На этаже еще пять квартир, но дотянуться получается только до смежных. И, конечно, извольте видеть: с одной стороны — счастливые алкаши, с другой — того хуже: какие-то ненормальные молодожены… Хоть бы раз поссорились р-романтики. За три-то дня можно было время выбрать.
Этажом выше обитает семейка — вырезать такие нужно, под корень. Полувзрослая дочь, мать, отец и собака. Этакая противная шавочка незрелого возраста и черно-коричневой масти. Обычно подобные семьи — самый благодатный источник силы: дети конфликтуют с родителями; собака гадит по углам и грызет мебель; старшее поколение ударяется в панику, стоит младшему опоздать с дискотеки хотя бы на полчаса, а младшее, в свою очередь, за этот жесткий лимит времени страстно на старшее обижается.
Благодать! Всего по чуть-чуть, но как насыщенно!
И что? Родители изволили уехать на дачу аж на неделю. Дочь счастлива. Ее приятели ликуют. Даже собака в полном восторге.
Про квартиру внизу вспоминать не хотелось вовсе.
Там жил саксофонист.
Олег негромко рассмеялся. Что-что, а расписать собственную незавидную участь в самых ярких красках он умел всегда. Еще бы научиться самому в это верить! Угу, и собственными эмоциями питаться. Вот жизнь была бы!
А вечер еще не скоро. Утро — тем более. Неожиданно легко все получилось с капканом. И теперь можно спокойно посидеть, вживаясь в чужую шкуру, можно посмотреть из окна на чужой город, нужно дотянуться душой до своего неба. Оно потрясающе красиво здесь, в горах. Понятно, что это из-за заводов, из-за того, что воздух грязный и солнышко ласково улыбается сверху, сквозь решето озоновых дырок. Но причины не важны. Результат важен. А небо грязным не бывает.
Работать придется на глазах у прислуги, хозяйской и гостевой, следовательно, выглядеть нужно также, как они. Многие из этих ребят знакомы, но не все со всеми, а соберется их предостаточно. Увидеть увидят, однако внимания не обратят, просто не запомнят. Особенно если вести себя правильно.
Оценив свое отражение в зеркале, экзекутор досадливо поморщился и взял коробочку с гримом.
Сколько всего было сказано о правильной маскировке! Сколько придумано! А сколько придумок отвергнуто! Люди рано или поздно приходят к мысли о том, что чем проще, тем эффективнее. Но что делать, если рождаешься с такой мордой, не запомнит которую разве что слепой?
Вот и приходится смягчать излишнюю резкость черт, менять разрез глаз, осветлять кожу. Работая без парика, нужно еще и цветные линзы в глаза вставлять. Потому что светлые волосы и агатово-черная радужка — не самое удачное сочетание для того, кто хочет стать невидимым.
— Не обошлось без водолаза, — привычно буркнул Олег.
Имя и черты лица достались ему от отца-украинца. Разрез и цвет глаз были материнские, самые что ни на есть татаро-монгольские. Прибавить ко всему этому волосы того оттенка, который приличные люди называют пепельным, но Олег, пренебрегая условностями, обозначал как «серый», и получается нечто несусветное. Олег Михайлович Зверь собственной персоной. Экзекутор Ордена. Работа договорная, оплата сдельная. Нелюдим, но обаятелен. В общем, сам себя не похвалишь…
Весь остаток дня он просто слушал соседей, ни о чем не думая и ничего не предпринимая. А когда стемнело, вышел из спячки, быстро собрался, вновь глянул в зеркало. Увидел там совершенно незнакомого, самоуверенного холуя из тех, что кормятся непосредственно с хозяйской руки, кивнул ему как равному и вышел в темный подъезд.
По горящим огнями улицам, мимо неона рекламы, под слепыми взглядами фонарей — за город. Лента шоссе стелилась под колеса.
Медленнее, парень, медленнее. Куда гонишь? Ты не умеешь, тебе не положено уметь водить машину по-настоящему. Двойное убийство выбило из образа? Ну, так входи обратно. Сбрасывай скорость. Сначала сделай все, что нужно. А потом можно будет вернуться в город и забрать еще чью-нибудь жизнь. Скажем, тех самых молодоженов. Сначала убить парня, потом — девушку. Как тебе такая идея, экзекутор?
Дурацкая? Верно. В этой шкуре тебе убивать нельзя. Ладно, впредь наука — не забирать жизни, уже надев личину. Слишком сильная получается встряска.
А дорога приятная. Таких немного пока. Совсем недавно научились в этой стране делать правильные дороги. Смешно, если задуматься, ведь первую инопланетную колонию устроили раньше, чем выделили деньги на доведение до ума автомобильных трасс. Здесь все и всегда было не как у других.
Вот и нужный поворот. А за ним еще один. В лес, в уютный соснячок, сухой и чистенький. Фары выключить — незачем внимание привлекать, достаточно того, что хвоя под колесами хрустит.
Олег посидел немного с открытой дверцей, слушая ночь вокруг.
Ночь исправно издавала все положенные звуки: птичьи голоса, шум ветерка в колючих кронах и редких машин на недалеком шоссе. Четвертый час пополуночи. Самое время.
В дом он вошел. Просто вошел. Охранники на входе не обратили на него внимания. Видеокамера над дверями, конечно, не человек, ей голову не задуришь, но с нее спросят в последнюю очередь, И даже когда спросят, ну кому будет польза с зафиксированного старательной аппаратурой фальшивого изображения фальшивого человека?
Он привычно не обращал внимания на враждебность дома. Обмануть неживое трудно, почти невозможно, не только видеокамеры, но даже мебель, даже стены здесь знали прекрасно: этот пришел со злом. Однако зла вокруг хватало и без незваного гостя. Сюда спешила смерть. На ее фоне те маленькие пакости, которые собирался учинить человек, терялись, таяли, как тает свет фонарей в свете яркого солнца.
По коридору. Налево. Здесь.
В комнате было накурено. Пятеро сидели за столом, играли в карты. На вошедшего даже не обернулись.
Олег коснулся плеча одного из игроков:
— Жень, на минутку…
И поймал его недовольный взгляд, поймал осторожно, Мягонько, чтобы не трепыхнулся человек, не заподозрил неладное.
— Скажи, что тебе пора, и выходи из дома следом за мной, — безмятежно улыбаясь, приказал Олег. Уходя из комнаты, он слышал сокрушенное:
— Все, мужики. Время вышло.
Дальше пошло как по маслу.
Без давящего ощущения враждебности работалось легко. Водила оказался человеком восприимчивым. Послушно сел в машину. Послушно повторил все, что должен был сделать. Завел мотор и уехал. Найдется он только к середине дня, едва-едва протрезвевшим. Как увозил хозяина обратно в город, вспомнит. А куда девал по дороге — уже нет. Провалы в памяти.
И то сказать, пить надо меньше. Тем более за рулем.
Потом был восход и несколько мгновений чистого счастья, когда отключились системы жизнеобеспечения и умер наконец-то богатый старик.
Он хотел умереть. Зверь еще вчера утром убедил его в этом. Так что посмертный дар был слабеньким, едва заметным Без искрящихся силой потоков боли, почти без страха, даже с гадковатым привкусом радости, и все-таки это был посмертный дар. И Олег принял его с благодарностью. Он умел быть благодарным и умел ценить то хорошее, что делали для него зачастую совершенно незнакомые люди.
Священник вышел из дома четвертью часа позже.
Первое, что почувствовал отец Алексий, — это мягкое кожаное сиденье автомобиля. Автомобиль ехал. Отец Алексий лежал. Руки его были аккуратно сведены за спину и скованы наручниками. Слегка тошнило. Но никаких других неприятных ощущений не было.
«Бред какой-то!»
Не шевелясь и не открывая глаз, священник принялся вспоминать.
Он оставался со стариком до самого конца. Потом утешил, как требовали того сан и обычная человечность, горько плачущую хозяйку, пожилую, если не сказать старую, женщину, помнившую еще времена повального атеизма.
Подумалось тогда, что мужчины почему-то умирают раньше, чем женщины. Хотя надо бы наоборот, ведь мужчина сильнее…
Жени, водителя, в комнате прислуги не оказалось. Парни, что сидели там, сказали, мол, уже полчаса как вышел. Евгений всегда отличался предусмотрительностью, и отец Алексий подумал, что шофер захотел проверить, все ли в порядке с машиной.
Предупредительный охранник распахнул перед ним двери. Тропинка, что вела через сад к гаражу, была ярко освещена…
А потом сиденье автомобиля. Связанные руки.
Господи, да не бывает такого!
Отец Алексий приоткрыл один глаз.
Несмотря на серьезность положения, ему было почему-то весело. Может быть, от абсурдности ситуации.
Глаз он открыл левый. Но поскольку лежал на левом боку, то ничего, кроме обшивки сиденья, не увидел. Тогда он открыл правый глаз. Несколько секунд посозерцал спинку переднего сиденья и слегка повернул голову.
— Быстро. — Голос был мягкий, дружелюбный. — У вас, отец Алексий, очень сильный организм.
— Кто вы?
— Зверь. Священник хмыкнул:
— Не рановато ли для пришествия?
Подниматься со скованными руками было неудобно, но разговаривать с человеком, выворачивая шею, нисколько не лучше, и священник сел, устроившись так, чтобы кисти не упирались в спинку сиденья.
Теперь он мог видеть собеседника. Судя по всему, вез его один из шоферов, что дожидались в коттедже своих господ. Но чей шофер? И зачем все это устроено? Дурацкие шутки новых хозяев жизни?
Поднимающееся солнце светило прямо в лобовое стекло. Алым заливало салон, спинки кресел, лицо и руки водителя.
Зверь, значит? Претенциозно. Весьма.
— Куда мы едем?
— На вашем месте я бы спросил: куда вы меня везете? — Зверь был отвратительно вежлив.
— Хорошо. Куда?
— Вперед.
«Вот как? Ладно». — Священник решил включаться в игру. Все равно выбирать особо не приходилось.
— А зачем?
— Вы жертва.
— Чья?
— Моя.
Вот сейчас стало не по себе.
Шутка. Дурацкая шутка.
Попрощаться с человеком, чье покаяние только что принимал отец Алексий, съехалось множество людей, имеющих деньги и обладающих властью. Были среди них и такие, кто относился к сану священнослужителя без всякого уважения. Больше того, кому-нибудь могло показаться удачной идеей повеселиться за счет попа.
Но чьим же шофером может быть этот, назвавшийся Зверем? Чьим-чьим? Да кто ж их разберет?! Все эти парни на одно лицо. Все одинаково высокомерны, с равно небогатым словарным запасом и идентичными короткими стрижками.
— А где Женя?
— Кто это?
— Мой шофер.
— Откуда мне знать. — Зверь слегка пожал плечами. — А где он должен быть?
Понятно. Евгению задурили голову, отправили куда-нибудь ненадолго, может, минут на пять. Проще всего — заперли в туалете. Сволочи. Сговорились, надо полагать, пока отец Алексий был с умирающим.
Ладно. Шутка шутке рознь. И эти шутники еще не знают, с кем связались на свои головы.
Говорить было не о чем. Водитель молчал. Отец Алексий тоже помалкивал, смотрел в окно. Трасса летела через лес, петляла между невысокими, поросшими сосняком холмами Священник пытался опознать места — изъездил и исходит в свое время немало. Но в рассветной дымке, в свете сонного еще солнышка каждый холм казался точной копией предыдущего, где уж там различать какие-то запоминающиеся детали.
А потом окна машины затемнились. Чистым осталось лишь лобовое стекло, отец Алексий глянул вперед — все та же битумная лента — поднял глаза на зеркало, перехватил там черный, равнодушный взгляд Зверя…
Это было похоже на плохую видеозапись. Когда посреди кадра изображение вдруг пропадает. Полосы ряби бегут по экрану. А потом вновь начинается фильм. Но какой-то кусок его потерялся. И нужно время, чтобы вникнуть в сюжет.
Итак. Новый кадр. Просторная комната, обшитые деревом стены, окна узкие, как бойницы.
Мебель дорогая, деревянная, сделана под старину, старательно, с любовью, но совершенно безграмотно. Откуда бы взяться в старинном тереме мягким, глубоким креслам, обитому настоящей кожей широкому дивану, роскошному ковру на полу?
А руки были свободны.
И первое, что сделал отец Алексий, это потер руками лицо. Потом огляделся снова.
Та же комната. Та же мебель. Та же спокойная роскошь. В общем, стилизация понятна, но наивна до крайности Странно, что нет иконостаса в углу. Обилие икон обычно считается чем-то вроде знака качества в подобных русифицированных хоромах.
Ладно, прежде чем появятся те, кто, собственно, все затеял, стоит оглядеться. Может статься, получится с самого начала огорчить шутников какой-нибудь встречной шуткой.
Священник прошелся по комнате, оглядывая солнечно-желтые стенные панели. Он двигался мягко, неслышно, походил чем-то на большого, сытого, добродушного с виду кота. Такому зверю ничего не стоит сбить с ног взрослого человека, разорвать когтями лицо, вырвать горло. Но ленив котище. Очень ленив. И даже когда на хвост ему наступают случайно, он лишь шипит недовольно, ленясь хотя бы уйти с дороги. Только вот не стоит и пытаться обидеть этакую тварь по-настоящему.
Впрочем, пока священник и вправду был ленивым котом.
Довольно быстро отец Алексий отыскал небрежно замаскированные видеокамеры, разбил их без зазрения совести и принялся за поиски тех, что спрятаны по-настоящему.
Этому тоже учили. Многому учили. И когда-то думалось, что впрок наука не пойдет. Воистину людям свойственно ошибаться.
Священник обнаружил еще три миниатюрных глаза. Эти были спрятаны более грамотно. И если бы не столь же грамотное их размещение, позволяющее наблюдать за любой точкой в комнате, отец Алексей, пожалуй, не отыскал бы камеры в хитросплетениях резьбы на стенах. К счастью, тот, кто оборудовал роскошную тюрьму, прошел серьезную школу и действовал по правилам. Тем же самым, по которым невольный гость занимался сейчас поиском.
Отец Алексий прикинул, куда еще стоило бы воткнуть маленьких шпионов. Решил, что он сам ограничился бы теми точками, где камеры уже есть, и отчасти успокоился.
Может статься, других сюрпризов в комнате не будет.
В шкафчиках, встроенных в стены, не обнаружилось ничего полезного. Так же как и в баре. Если там и стояли когда-нибудь стеклянные или глиняные бутылки, они были кем-то изъяты.
В ванной комнате оказалось нисколько не веселее. Но там хотя бы видеокамер не было. Это и удивило, и порадовало. Увы, иных поводов для радости не нашлось.
Пластиковые бутылочки с шампунями, лосьонами, депиляторами. Отец Алексий пригладил короткую черную бородку. Да-а, ничего, что можно было бы использовать в качестве оружия. Случайность? Вряд ли. При известной фантазии оглушить или даже убить человека можно самыми неожиданными предметами. С фантазией у священника было все в порядке. Значит ли это, что в похожем ключе рассуждал и тот, кто готовил для него эти покои?
— Почему нет?
Немало найдется людей, которые с той или иной долей серьезности занимались всем, что связано с теорией и практикой человекоубийства. Почему бы здесь не оказаться одному такому?
«Двоим таким», — поправил себя священник.
И услышал, что дверь в комнате открылась.
— Отец Алексий, — донесся все тот же приятный, располагающий к себе голос, — будьте любезны, выйдите из ванной на середину комнаты. Сядьте там в кресло и держите руки на виду.
— А если нет? — насмешливо поинтересовался пленник.
— Я пристрелю вас. И поеду искать другую жертву. Выходите.
Шутка становилась совсем уж несмешной. Отец Алексий вышел в комнату. Зверь стоял в дверном проеме, прислонившись спиной к косяку. Смотрел на священника внимательно. С некоторым любопытством. Он успел переодеться, и сейчас, не затянутый в безликий костюм водителя-охранника-пристебая, казался более человечным. Более настоящим, что ли. Сухой, поджарый, тонкокостный — совсем не страшный и уж никак не похожий на убийцу.
Проходя мимо Зверя к глубокому креслу, священник вполне серьезно задумался о том, чтобы напасть прямо сейчас. И отказался от идеи с некоторым сожалением. Кто знает, на что реально способен этот, взявший претенциозную кличку? Слишком уверенно он держится. И уверенность эта, увы, не наигранна. Интересно, она идет от осознания силы, или Зверь просто не понимает, что заигрался?
— Где ваш хозяин? — спросил отец Алексий, усаживаясь в низкое кресло. Удобное и очень уж мягкое. Сразу не встанешь, тем более не встанешь резко, не рванешься в убийственный бросок.
— Далеко, — Улыбка у Зверя оказалась на удивление хорошая. Открытая такая улыбка. — Не думаю, что вы когда-нибудь сможете с ним познакомиться. — Он по-прежнему стоял в дверях, пройти в комнату не спешил. — Собственно, я всего лишь хочу ознакомить вас с распорядком на ближайшие дни. Сожалею, но так уж вышло, что вам придется здесь задержаться. Итак, завтрак в восемь утра. Полагаю, для вас это не слишком рано? Обед в два часа пополудни. В четыре — полдник. И в семь вечера ужин. Чтоб не возникло между нами недопонимания, будьте любезны к указанному времени ожидать меня в этом самом кресле. Да, сразу хочу извиниться за меню. Выбор продуктов невелик, в основном консервы, но уж придется вам довольствоваться тем, что есть. Это все.
— Нет. — Отец Алексий покачал головой. — Это не все.
— Вопросы, — понимающе кивнул Зверь. — Ну, спрашивайте.
— Вы сказали, что мне придется задержаться здесь на несколько дней. А что будет потом?
И снова Зверь улыбнулся. И снова священник с трудом, подавил желание улыбнуться ему в ответ.
— Потом я вас убью, — услышал он.
Не понял сначала, осознать не сумел. А когда осознал, не нашлось слов. Только давящими показались вдруг мягкие объятия глубокого кресла. Так он и остался сидеть, глядя на закрывшуюся дверь. Почему-то заболела голова,
Оставшуюся часть утра отец Алексий посвятил поиску выхода. Он все еще не мог поверить в то, что похититель его говорил серьезно. Точнее, в серьезность поверил сразу: что-что, а отличать правду от лжи для него, священника, труда не составляло. Не верилось в то, что Зверь действительно убьет. В то, что жизнь может закончиться вот так вот глупо, всего через несколько дней.
Он прикидывал про себя так и этак, сколько у него шансов в прямой стычке. Зверь сказал, что в случае неповиновения будет стрелять. Значит, он вооружен. Это странно, конечно, учитывая, что закон запрещает хранение и ношение оружия всем, кроме полицейских. Но на фоне всего случившегося странности как-то блекли. Итак, прямая атака? Из кресла? Это будет нелегко, однако попробовать стоит.
Зверь даже с виду легче. Наверняка на скорость и гибкость он привык полагаться больше, чем на силу.
«И, кстати, ростом тоже не удался», — с непонятным удовлетворением отметил отец Алексий, разглядывая деревянные кружева стен. Он запомнил витки резьбы, на которые улыбчивый страж опирался плечами, и примерился к ним сам. Результат порадовал.
А ведь из кресла казалось, что Зверь куда выше.
Воистину не верь глазам своим, когда смотришь снизу.
И не лезь в драку, пока не поймешь, с кем имеешь дело. Мысленно священник щелкнул себя по носу за излишнюю самоуверенность. Да, Зверь невысок, да, он легче и, без сомнения, слабее физически, но нельзя сказать наверняка, насколько он быстр и что может предпринять. Посмотреть бы, как двигается этот красавец! Просто посмотреть. А уж потом можно будет делать выводы.
Солнце поднималось все выше. Тонкие золотые струны протянулись через комнату от окон к двери. В горячем свете радостно плясали сверкающие пылинки.
Отец Алексий снова, в который уже раз, прошелся по комнате. Без особой цели. Он наметил себе приблизительный план действий и сейчас обдумывал детали, а размышлять на ходу было проще, чем сидя. На воплощение задуманного требовалось время, терпение и капелька безрассудства. Если честно, то не безрассудства, а совершеннейшей безмозглости, но, коли уж приходится выбирать между смертью и смертью, лучше погибнуть, пытаясь спастись, а не сидеть без дела. Итак, безрассудства хватает, терпением священник должен обладать практически безграничным — должность такая, что же до времени, надо полагать, его хватит.
В восемь утра пленник сидел в кресле, положив руки на округлые подлокотники. Он снял рясу и подрясник, оставшись в удобных свободных брюках и не стесняющем движений джемпере, и теперь уже меньше походил на добродушного кота. А на священника не походил вовсе.
Пока отец Алексий был в рясе, бородка и длинные, собранные в небольшой хвост волосы безошибочно и четко указывали на его сан, на особое положение в мире. Да и внешность соответствовала: доброе, круглое лицо; внимательные глаза, тоже добрые, понимающие такие; добродушная полнота — грех чревоугодия из тех, с которыми трудно бороться. Люди встречают по одежке, что правда, то правда. И почему-то недолюбливают прихожане стройных попов. Может, из-за детских штампов? Бабник Арамис, безжалостный хитрец Ришелье, маньяк Савонарола…
Каким чудом полнота превратилась в текучие мускулы? Как на круглом лице оформились рубленые углы скул? И почему из добрых черных глаз глянула Великая Степь? Или в рясе было все дело? В одной лишь рясе?
Священник исчез. Развалившись в глубоком кресле, ожидал прихода Зверя спокойный, как каменное изваяние, мертвоглазый степной воин.
Такими вот равнодушными, безжалостными, нечеловечески хладнокровными являлись они мирным жителям мирных городов почти тысячу лет назад. Жгли, насиловали, убивали. Появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда, в безграничное ничто великих степей. Таким предстал перед убийцей православный священник Вознесенской церкви, всего за год работы прослывший человеком если не святым, то уж, во всяком случае, отмеченным благодатью.
Деревянная пластина на дверях, украшенная резным цветком, повернулась, открыв зарешеченное окошко. Потом кракнул замок. И дверь отворилась.
— Почему же христианин? — поинтересовался Зверь, вкатывая в комнату легкую тележку на колесиках. — Роль шамана подошла бы вам больше. Я надеюсь, вы не настаиваете на утреннем кофе? Чай намного полезнее.
— Не настаиваю, — священник поднял брови, когда снял салфетку с пластиковой тарелочки. К чаю были горячие маленькие булочки. Джем. Черная икра. И масло в пластиковой же масленке.
— Я полагал, нас в доме только двое.
— Двое, — кивнул Зверь. — Но я же не совсем безрукий.
Это настолько не походило на него. Эти горячие, мягкие булочки и недавнее обещание убить настолько не сочетались, что степняцкая невозмутимость покинула отца Алексия.
— Однако. — Он покачал головой. — Присоединитесь?
— Благодарю, — Зверь был уже в дверях, — но я позавтракал. Столик оставьте у дверей. Я зайду за ним через полчаса. Вам лучше быть к тому времени в этом же кресле. Приятного аппетита.
И вновь закрытая дверь.
Отец Алексий, поморщившись, оглядел пластиковый ножик. Срок жизни таких — те самые полчаса, что Зверь отвел ему на завтрак. Потом нож истает. Рассыплется в пальцах мягкой трухой. Обидно. Но странно было бы ожидать, что ему принесут стальной тесак, равно удобный как для рубки, так и для колющих ударов. Тем более что к намазыванию масла и разрезанию мягкой сдобы оные тесаки совершенно непригодны.
Зверь. Претенциозное прозвище. Не от большого ума берут такие. А речь у него правильная. И лексикон, кажется, не так уж беден. Впрочем, ум и богатство словарного запаса — вещи, зачастую никак между собой не связанные.
Зверь. Совершенно неприметное лицо. Волосы темные. Высокий… Нет, он только кажется таким. Двигается хорошо, правильно двигается, со спокойной грацией сытого хищника.
Ведь только что был здесь, а вспомнить удается лишь детали, которые никак не складываются в единый облик. Или образ. Серое скользящее пятно, облако тумана, меняющее очертания. Глаза… Мгновенное столкновение взглядов в машине. Отражение в зеркале заднего вида. И потом провал. Что же это было такое? Газ? Наркотик? Отсюда и головная боль как постэффект, и память сбоит.
Что ж, есть три дня на то, чтобы обо всем подумать и во всем разобраться. А если не во всем, так хотя бы в самом главном, в жизненно важном, в том, как выбраться из этой роскошной тюрьмы.
Размышления ничуть не помешали отцу Алексию отдать должное завтраку. Неизвестно еще, каким этот Зверь был бойцом, но поваром он оказался отменным.
А из окон-бойниц видно было лишь синее небо да верхушки косматых сосен.
Олег сидел в зале, возле камина, смотрел сквозь распахнутую дверь на залитую солнцем полянку и меланхолично размышлял.
Он знал, что священник наверху, в тюремных покоях, занят сейчас тем же самым. Обстановка несколько другая. Мысли другие. Но дело-то не в этом, дело в процессе. Оба мыслят. И оба о странностях, что случились с ними за несколько прошедших часов.
Священник! Православный! Батухан в реалиях современности. Покончить бы со всем этим поскорее! Но магистр желает отложить церемонию. Сейчас ясно уже, что предположения Олега относительно «Черного Ритуала» подтвердились полностью. Можно не беспокоиться хотя бы о том, почему вдруг потребовал глава Ордена смерти именно этого, конкретного святого отца. Алексия Чавдарова. Ведь знал же, не мог не знать, и забыть не мог, кто он, этот самый отец Алексий, и что он для Олега. Да и для магистра, если уж на то пошло.
А с ритуаловцами, значит, возникли сложности. Это тоже понятно. И такое случалось. Ребятки боятся идти на чужую церемонию, они пока что считают себя серьезными конкурентами Ордену и намысливают всякое разное. Тех ужасов, которые их здесь на самом деле ждут, лишенные фантазии мозги юных демономанов все равно не придумают.
Три дня в одной клетке с Сашкой Чавдаровым. А твои-то мозги, экзекутор, фантазии отнюдь не лишенные, могли измыслить подобное?
И надо же было так неосторожно представиться. Подставиться. Конечно, священник никогда не узнает его. Нереально это. Десять лет прошло. Тогда они оба были еще детьми. Один только-только начал убивать. Второй… мечтал стать рейнджером. Космическим десантником. Жизнь вывернула все на свой лад. Впрочем, Олег-то убийцей остался…
Не узнает. Имя — ничто. Тем более что очень уж похоже это имя на претенциозную кличку, на прозвище дурацкое. А тот Зверь, что дружен был когда-то с Сашкой Чавдаровым, тот чудесный мальчик с пепельными волосами и большими раскосыми глазищами, — он умер давно. Ах, какая это была грустная и страшная история…
Три дня в одной клетке.
Не стоило браться за это дело. С самого начала ясно было, что плохо оно пахнет. Где же твои принципы, экзекутор? Или хотя бы где твое отсутствие принципов, замешанное на инстинкте самосохранения? Ты наркоманом стал. В этот раз волки не успели поохотиться вволю, и ты голоден, палач. Тебе хочется крови. Боли чужой. Страха. И силы, своей, прибывающей с каждым мгновением долгого, бесконечно долгого умирания жертвы на алтаре.
И сейчас ты ругаешь себя только потому, что три чужих жизни забрал этой ночью, потому, что ты получил три посмертных дара. Плохоньких. Слабеньких. Дрянных. Но получил. Семейка алкашей и богатый старик. Не бог весть что, однако достаточно, чтобы утолить жажду, позволить рассуждать разумно.
Ладно, теперь уже поздно что-то менять. Можно, конечно, прямо сейчас пойти и пристрелить святого отца. А потом бежать отсюда, из уютного домишки в лесу. Залечь на дно. Спрятаться так, чтобы даже магистру понадобилось бы время на розыски, а уж кому другому в жизни не отыскать. Можно связать священника по рукам и ногам, оставить на три дня беспомощным и неподвижным…
Чтобы ко времени церемонии он потерял большую часть воли и сил? Чтобы весь интерес пропал? Вся радость от убийства?
Эх, Олег Михайлович! В твоем-то возрасте можно уже избавиться от мальчишеского бахвальства. Двадцать четыре года. Почти тридцать. А ты все еще ловишься на слабо. Тебе нужно, важно, необходимо сломать этого священника, сломать Сашку Чавдарова, хренова космодесантника, сломать… себя самого переломить, наконец. Поставить во всей этой истории красивую, убедительную точку. Раз и навсегда.
Дурак ты, Зверь. И имя у тебя дурацкое.
Этажом выше, в своей роскошной тюрьме, отец Алексий внимательно читал надписи на пластиковых флакончиках в ванной. Он перебирал разнообразнейшие лосьоны, одеколоны, туалетную воду. Искал такой, где выше всего содержание спирта. Священник убедился уже, что флакончики все новые, нетронутые, пульверизаторы в них работали прекрасно. Остановив свой выбор на призрачно-зеленом одеколоне с невнятным названием «Каменный цветок», священник спрятал флакончик между подушкой и подлокотником своего кресла.
Для начала неплохо.
— Новый шаг в карьере служителя культа. — Отец Алексий убедился, что одеколон можно будет вытащить быстро и незаметно, и вернулся в ванную. Сейчас следовало заняться водопроводным краном.
Небольшой и изящный, тот вполне мог сойти за биток. Повозившись с незнакомой системой, прикинув, насколько удобно лежит в кулаке тяжелая пластиковая трубка, отец Алексий наконец снял кран с резьбы. Он хмыкнул довольно, взъерошил бородку и вернулся в комнату. Импровизированный биток уместился в том же кресле, но с другой стороны.
Сделать все нужно будет быстро. И сразу. Второй возможности учинить что-либо подобное Зверь ему не даст. Привяжет к креслу и оставит так на все оставшееся время. А заглядывать в гости будет лишь для того, чтобы убедиться, крепко ли держат веревки или что он там использует в качестве привязи.
Когда повернулась на несущих и сдвинулась в сторону панель, загораживающая смотровое окошко, священник спокойно сидел на своем месте. Руки, как и ведено, на подлокотниках. Ноги вытянуты. Очень удобно сидеть так в глубоком и мягком, обнимающем, как живое, кресле.
И первый удар — по легкой тележке с блюдами, отец Алексий нанес ногами.
Дальше пошло само.
Зверь качнулся в сторону. Быстрый парень, быстрее, чем может показаться, пока не видишь его в деле. Тележка, что должна была ударить, если не в пах, то хотя бы где-то близко, заставить нагнуться, прокатилась к дверям. А вот струя одеколона попала в глаза. Зверь зашипел от боли. Он должен был схватиться за лицо. Поднять руки. Естественный человеческий жест. Вместо этого убийца ударил. Вслепую. И в первый раз он не попал. Твердый кулак просвистел, едва-едва коснувшись скулы отца Алексия. А священник уже бил. Снизу, в область между носом и верхней губой. Он ни на секунду не задумался, что так людей убивают. И он-то не промахнулся. Только вот Зверь словно не почувствовал удара.
Мир вокруг взорвался. Полыхнуло алым и потемнело в глазах. Потом было тихое жужжание за пределами видимости, холодная влажная ткань на лице, и ныла челюсть.
Отец Алексий коснулся языком зубов. Нет. Не шатались. А казалось, что сейчас выпадут все.
Он лежал на диване, и Зверь, сидящий рядом, улыбался:
— И все-таки, почему христианин?
Ударить бы сейчас, но тело отказывалось повиноваться.
Губы… губы Зверя и вообще вся область, куда пришелся удар, должны были превратиться в кровавую кашу. Да что там, вообще все вышло наоборот. Ведь это Зверю положено было лежать. А ему, отцу Алексию, если оставлять все как есть, полагалось бы сидеть рядом с ним, обрабатывая раны. Но на лице убийцы не осталось ни следа. Словно и не случилось только что короткой бешеной стычки.
Священник одними глазами проследил, как Зверь смочил чем-то марлевый тампон. И снова ласковая прохлада на скулящей от боли челюсти.
— Ах да! — Убийца поморщился досадливо, заглянул в глаза пленнику, глубоко заглянул, словно в душу пытался проникнуть: — Вы можете говорить.
— Разве что с трудом, — осторожно произнес отец Алексий, мимоходом удивляясь странному чувству, словно говорить ему и вправду позволили только сейчас. И стоит ли говорить? Разговаривать с этим… Впрочем, найти в себе ненависти или хотя бы презрения не получалось. И надо бы порадоваться, — ведь действительно не подобает христианину, тем более священнику, ненавидеть или презирать своих врагов, но вместо радости было смутное недовольство собой. — Чтобы понять, нужно верить. — Он вспомнил наконец о вопросе Зверя. — В того единственного Бога, который создал нас и весь мир. В Бога, который всех нас любит и хочет, чтобы мы были достойны этой любви.
— Угу. — Зверь кивнул и сменил тампон, — Убедительно. Бога не выбирают.
Боль понемногу отступала. Стихло и жужжание. Открылась и тихо затворилась дверь.
— Пылесос, — объяснил убийца. — Ковер чистил. М-да, а меню придется пересмотреть: жевать вы теперь вряд ли сможете. Значит, так, святой отец, я полагаю, вам совсем не интересно будет провести оставшееся время, лежа пластом. Да и кормить вас с ложечки кажется мне не самой удачной идеей. Так что после моего ухода вы снова сможете двигаться. Но поверьте, лучше бы вам не повторять своих рискованных фокусов. Я знаю, что вы хороший боец, и я знаю, что я лучше, понимаете?
— Понимаю, — произнес отец Алексий. Что-то брезжило на самом краю сознания. Какая-то мысль… ухватить ее не получалось. Двигаться… снова сможете двигаться… И руки. Чуткие, гибкие, очень красивые руки… — Мы уже начали разговаривать, так, может, стоит продолжить? Заглядывайте в гости. Этак по-соседски. У меня ведь здесь даже книг нет.
— Хотите что-нибудь почитать? — предупредительно поинтересовался Зверь.
— Я предпочел бы с кем-нибудь побеседовать. Поскольку выбирать особо не приходится, единственным собеседником можете стать вы.
— Если это вас развлечет. — Убийца пожал плечами. — В любом случае сейчас я принесу вам поесть, потом рекомендую отдохнуть. Синяка быть не должно, но к вечеру снова может разболеться.
— Уж поверьте, что наличие или отсутствие синяка волнует меня меньше всего.
— Ну да. Под бородой не видно.
Когда Зверь вышел, священник вздохнул и попытался сесть.
У него получилось.
День уступил место вечеру. Как и предсказывал Зверь, челюсть снова начала болеть. Так что вместе с ужином обаятельный убийца принес отцу Алексию какое-то зелье в бутылочке и несколько марлевых тампонов.
— Подержите с полчасика. Это снимет боль. Иначе не заснете.
Его заботливость изумляла. Так же, как и спокойное дружелюбие.
— Я правильно понял, что вы собираетесь меня убить? — спросил священник, осторожно прихлебывая горячий, крепкий чай. Зверь сидел напротив, разглядывал небо сквозь узкое окошко.
— Правильно.
— В таком случае к чему это? — Отец Алексий показал на бутылочку. — Так ли важно мое самочувствие, если жить мне осталось два дня?
— Конечно, важно, — убийца перевел взгляд на собеседника. — Мне хотелось бы видеть вас бодрым и полным сил. Слабая жертва очень быстро сдается. Покоряется. Прекращает борьбу. Это плохо. Смерть должна приходить медленно, неспешно, страшно. Вы будете драться до конца, отдавая себя по капле, и в каждой этой капле будет вдесятеро больше силы, чем в разом отнятой жизни какого-нибудь перепуганного ничтожества.
— Значит ли это, — спокойно произнес священник, — что вы собираетесь убивать меня медленно?
— Значит, — кивнул Зверь. — Есть определенный набор правил, и я придерживаюсь их по возможности. Ваша смерть затянется на несколько часов. Полагаю, вы пройдете, умирая, все стадии от ненависти до отчаяния, от сопротивления до рабской покорности. В конце концов, вы разуверитесь даже в своем Боге.
— Неужели?
— Мне нравится ваша ирония, — черные глаза убийцы потеплели, — и ваша вежливость. Но, помнится, даже Христос незадолго до смерти упрекал Бога в том, что тот оставил его. Жаль, не было на Голгофе никого, кто смог бы оценить это.
Отец Алексий покачал головой:
Нынче немодно богохульствовать.
— Убивать священников тоже не в моде. Но ведь кто-то должен.
— Зачем?
— Зачем священников или зачем именно вас?
— Ну, на меня, полагаю, выбор пал совершенно случайно.
— Случайно ничего не делается. — Зверь разглядывал своего собеседника так же внимательно, как утром. — Я же сказал, что вы жертва. Жертва моя, но убить вас я собираюсь по приказу того, кому служу.
— Сатана! — Отец Алексий откинулся в кресле. Рассмеялся чуть слышно. — Подумать только, а я спрашивал, кто ваш хозяин! Как вы сказали тогда? Он далеко, и я вряд ли с ним встречусь? Ну конечно. Теперь понятно, почему священники. И прозвище ваше… Послушайте, но это же детство. Сколько вам лет, Зверь?
— Конечно, детство, — спокойно улыбнулся Зверь. — Дьяволу все равно, кого убивают, как убивают и убивают ли вообще. Но многие верят, что ему нужны смерти, особенно смерти тех, кто служит тому, другому. А я, уж поверьте, получаю свой маленький кусочек радости от хорошо выполненного убийства.
— Обыкновенный садизм, — понимающе кивнул священник. — Взращенный на почве какого-нибудь застарелого комплекса.
— Надо полагать, — легко согласился Зверь, — Я иногда пытаюсь понять, откуда что взялось. Но, знаете, это довольно слабая зарядка для ума. Слабее даже, чем устный счет.
— Не боитесь?
— Чего?
— Вы признаете существование Сатаны, следовательно, признаете и существование ада. Что ждет вас после смерти?
— Да уж не то, что вас. — Зверь задумчиво опустил взгляд. — И, конечно, если бы все жертвы были такими шустрыми, как вы, святой отец, я бы не зажился. Однако мне везет. Просто безобразно везет, и вы сегодня столкнулись с этим на практике, не так ли? Так что проживу я еще долго. И достаточно счастливо.
— А потом придется платить.
— Так ведь потом. Какое чудное средневековье получается, не находите? Христианский священник пугает ужасами загробной жизни погрязшего в грехах сатаниста.
— Большинство грехов — это соблазны. — Отец Алексий поставил пустую чашку. — И вполне понятно, что люди не находят в себе ни сил, ни желания противостоять им. Однако убийство — это не то, что может привлекать, и не то, без чего трудно обойтись.
— Слаб человек, — вздохнул Зверь, — А смерть, своя или чужая, это самый большой соблазн, какой только есть в мире. И если уж прощает церковь самоубийства…
— Простите? — Священник чуть приподнялся в кресле, но тут же опустился обратно. — Что значит прощает самоубийства?
— А разве не самоубийство совершил наш финансовый патриарх? — невинным тоном поинтересовался Зверь. Он словно и не заметил движения отца Алексия, как сидел, так и остался сидеть, — Сам выбрал день и час своей смерти и умер в срок. А вы, как я понимаю, отпустили ему все грехи. По неведению, конечно, но отпустили ведь. И похоронят самоубийцу на освященной земле, ведь так? И попадет он в рай… хотя в этом я сомневаюсь, но в любом случае, если и не пустят его на небеса, то уж не за такую ерунду, как добровольный уход из жизни.
— Вы хотите сказать, этот человек…
— Испортил собственные системы жизнеобеспечения. Да. Именно так.
— Я не знал об этом, — отец Алексий чуть скривился, — и отпустил грехи. Обмануть священника легко — он всего лишь человек, — но Бога обмануть невозможно. А покаяние совершается именно перед…
— Я вас перебью, простите. — Зверь поднялся. — Время позднее. Спать пора. Что же до грехов и соблазнов, вспомните лучше, что и вы сами когда-то готовы были убивать. Да еще как убивать. Ничуть не хуже, чем делаю это я. И сдается мне, не умерла в вас эта готовность, а просто затаилась до времени. Спокойной ночи.
Темно в комнате. Тусклые лунные лучи белесыми потоками льются сквозь узкие окна. Закрыта дверь. Отец Алексий задумчиво посмотрел на скрытый в резьбе выключатель. Спать пора. И вправду поздно уже.
Вразуми, Господи!
Вертится мысль на самом краю сознания. Осознание. Знание. Вот оно, тут, рядом, поймать бы только. Но как тень, что ловится на пределе видимости и исчезает, стоит присмотреться, как тень мысли…
Нет ничего. Но ведь было. Поблазнилось?
Привиделось?
Вразуми! Господи!
А утро ясное и свежее. Жить интересно и весело. Даже в одной клетке с хищным и опасным животным. С человеком. Он тоже мог бы назваться Зверем. Или его могли так назвать. Что снилось ночью? А что хорошего могло присниться, если этот, там, наверху, взывал к своему Богу с отчаянной страстностью первохристиан? Убить такого — дело чести, если бы была честь у экзекутора. Дело принципа, если бы были у него принципы. Убить такого интересно. И полезно. Во всех отношениях.
Немалая доля отнятой у трех позавчерашних покойников силы ушла на то, чтобы устоять на ногах после того удара. И еще больше на то, чтобы за несколько секунд залечить разбитые губы. Молодец священник. Это додуматься надо — одеколоном в глаза брызнуть. Впредь тебе, господин палач, наука. Не расслабляйся. Самому-то и в голову не пришло, что безобидные, мягкие и легкие бутылочки могут быть опасны. Все-то ты расцениваешь с точки зрения грубой силы.
Олег закончил разминку. Вымылся. Позавтракал. Настроение, несмотря на дрянные сны, было прекрасным. Прожить сегодня. А завтра вечером — все. Хорошая жертва будет хорошо умирать. И щенки из «Черного Ритуала» пачками станут валиться в обморок от страха. А те, кто не упадет, кто сумеет почувствовать и принять из его рук чудесный дар чужой смерти, из них люди вырастут. И новое убийство через месяц. Большое и красивое, как то, что предстоит завтра. А там до дня Всех Святых можно будет оставаться в небе, сил от двух церемоний хватит надолго. Если, конечно, не поступит еще какой-нибудь внеочередной заказ от магистра… магистр. Нет, плохо пахнет это дело. Разумом не понять, чутье звериное, Звериное, покою не дает.
Но ведь как раз в этом и дело.
Испугаешься сейчас, так и останешься на всю жизнь человеком. Будут, конечно, бояться. И нуждаться в тебе отчаянно тоже будут. Но при всем при том будут и знать, что ты, экзекутор, так же слаб, как все другие. Что сердце у тебя есть и душа какая никакая.
Пройти Посвящение, что ли? Продаться с потрохами. Интересно, сам-то магистр верит во все эти глупости с продажей души? Верит не верит, а уговорить пытается. Зачем, интересно? Хочет, чтобы убийца его прикормленный ручным стал? Нет уж. Много чести. Понять магистр не может, что палачу без него так же, как и ему без палача, не прожить.
Смерти нужны. Кровь нужна. Четырежды в году — это как минимум, а сколько еще убийств промежуточных, быстрых, почти незаметных. И еще, нередкие во время церемоний смерти тех, кто приходил в Орден, чтобы разнюхать, разведать, рассмотреть и рассказать не там, где следует, и не тем, кому стоит знать слишком много. Не так-то легко будет утолять голод, когда не окажется к услугам экзекутора всего прекрасно отлаженного механизма Ордена. Без сети «нор», без смены машин, без надежного прикрытия, долго ли проживет такой наркоман?
Долго. Положа руку на сердце — достаточно долго. Потому что есть уже свое. Не столь могучее, не столь широко раскинутое, но есть. Однако лениво ведь. Лениво.
Утро ясное и свежее. Голова почти не болит. И челюсть как новая. А ведь Зверю ничего не стоило переломать ему все кости. Интересно, кто это придумал, что большой парень всегда уделает маленького парня? Шутник какой-то, не иначе.
Сатанист. Глупо-то как. И как страшно. Отец Алексий знал, что в большинстве случаев сатанизм — забава для детей. Многие проходят через это, но почти все излечиваются рано или поздно. Есть вещи куда более серьезные, интересы куда более жизненные. Разумеется, встречаются люди больные, с насквозь прогнившей душой, находящие какое-то извращенное удовольствие в служении злу.
В изуверских убийствах.
И, конечно, были, есть и будут люди, которые строят свое благополучие на чужой искренней вере. Люди, отбивающие хлеб у церкви.
Отец Алексий закончил отжиматься и отправился по комнате на руках, машинально считая шаги. Если быть честным с самим собой, то действительно, церковь занималась примерно тем же самым. Так повелось от века. Православие жило за счет подаяния и милостыни. Но церковь и отдавала сторицей. И не только в трудные для Отечества годы. Сколько пожертвований получили школы, больницы, дома престарелых и детские приюты…
Приюты…
«Оправдываешься?» — ехидно поинтересовался священник сам у себя.
И мысль ускользнула. Так же, как ускользала всю ночь.
Убийство. Убийство… Господи, он ведь действительно готов был убить. Тело действовало само, без проблеска мысли. Делал, как учили. И сейчас холодными мурашками по телу запоздалый страх. А если бы убил?! Как быть тогда?
О том, что его самого смерть ждала буквально на следующий день, священник не забывал ни на миг. Спасти себя было необходимо, но не ценой чужой жизни, пусть и жизни убийцы Смерть — таинство страшное и великое, и не людям решать, когда и к кому придет она.
В положенное время появился Зверь. Привез завтрак. Поинтересовался самочувствием. Спокойный и вежливый, как вчера.
Отец Алексий убедился уже, что в ванной не осталось ничего хоть сколько-нибудь опасного. Кран, да. Кран был поставлен на место и прикручен так, что снять его без инструментов было невозможно.
— Задним умом медведь умен, — пробормотал отец Алексий вместо «доброе утро».
— Да толку в нем, — вздохнув, продолжил Зверь. — Вы наверняка придумаете что-нибудь еще. Целый день впереди. Попробуйте порвать простыни на веревку. Если переставить вон то кресло сюда, к дверям, веревку можно будет зацепить за его ножки и протянуть у самого пола.
— Чтобы натянуть, когда вы войдете?
— Ну да.
— Ничего не выйдет. Я думал об этом. От моего кресла до того места, где вы споткнетесь, слишком далеко. А вчерашняя моя попытка нападения убедительно доказывает бесполезность прямой атаки даже с расстояния, куда более близкого. Кстати, ведь я вас ударил. Как же получилось, что на вас ни царапины?
Зверь покачал головой:
— Все разговоры после ужина. Вам принести что-нибудь почитать?
— Не хочу показаться банальным, но, может быть, здесь найдется Библия? Или вы таких книг не держите из принципа?
— Отец Алексий, — укоризненно протянул Зверь. — За кого вы меня принимаете? Не могу сказать, что священное писание — моя настольная книга, но уж для вас-то найдется экземпляр. Правда, без обложки. Очень она твердая и тяжелая. Это ничего?
— Без обложки, это не страшно, — в тон убийце ответил священник, — главное, чтобы без порнографических картинок между страницами.
— Хм… — Зверь, уже стоящий в дверях, задумался. — Удивительно, почему Библия с порнографией пришла в голову вам, а не мне? Ладно, принесу. Без обложки и без картинок.
Ветхий завет выучен уже, казалось бы, наизусть. Сколько же можно читать его и перечитывать, пытаясь открыть для себя что-то новое? До бесконечности, наверное. Особенно сейчас, когда горячим нетерпением налито тело. Когда хочется бить и убивать… как это страшно все-таки. Непривычно, но кажется почему-то таким естественным.
Очень важно понять, как случилось, что удар, который должен был если не убить, то хотя бы оглушить надолго, не нанес ни малейшего вреда.
И не менее важно найти оправдание этой своей готовности лишить жизни другого человека.
«Око за око».
Были времена, когда священники сражались, как солдаты. Погибали и убивали. Значит ли это, что сейчас, здесь, спасая свою жизнь, он, отец Алексий, может убить, чтобы выжить?
В общем, да. Допустимо убийство ради спасения близких или себя самого. Но невозможно служить после пролития крови. Литургия — важнейшая из служб, становится недоступна.
И, по правде сказать, убивать конкретного человека, этого самого Зверя, спокойного, обаятельного, дружелюбного, не хотелось совсем. Это нежелание исчезнет, как только вновь дойдет до дела. В бою очень легко забыть, кто перед тобой — друг или враг. В бою есть противник, и ты должен победить, или победят тебя. Должен убить, или тебя убьют.
Что же смущает?
За что так упорно цепляется разум, что за мысль не дает покоя?
Неприметная внешность.
Не столь уж и неприметная, если приглядеться внимательно. Очертания рта: короткая, словно срезанная верхняя губа. И четко очерченная нижняя. Подбородок выпирает вперед, вызывающий, но не тяжелый, тонкая переносица… Где он видел это?
Позабыв о книге, отец Алексий сорвался с места и влетел в ванную комнату.
Зеркала. Пластиковые, намертво впаянные в стены. Их не разбить, а значит, нельзя использовать как оружие. Но не оружие нужно было сейчас священнику.
Выворачивая шею, скашивая глаза, он пытался разглядеть себя в профиль. Потом сообразил, открыл зеркальную дверцу шкафчика и встал так, чтобы видеть свое отраженное лицо в большом зеркале на стене.
Борода мешала, конечно. Борода и усы. Но не настолько мешали они, чтобы не разобрать те же самые очертания губ, почти такой же подбородок и нос. Типичные. Вызывающе-монголоидные.
— И руки, — усевшись на теплый пол ванной, пробормотал отец Алексий.
Тонкая кость, характерная для семитов, некоторых африканских народов и монголоидов. В Звере не было ярко выраженных семитских черт. Уж тем более не походил Зверь на негра. В его лице вообще не было приметных особенностей. Если не смотреть внимательно. А отец Алексий присматривался, еще как присматривался, когда пытался понять, как же удалось его тюремщику уцелеть после смертельного удара.
— Зверь, — почти простонал священник и бессмысленно уставился в мягко светящийся потолок ванной комнаты. — Зверь.
Как же быть теперь? Как вести себя? Как говорить с ним? И что же он сам, воскресший из мертвых, разве не знает, кого держит в уютной тюрьме, так близко от себя? Так близко. Ближе, чем позволяет здравый смысл и инстинкт самосохранения.
«Око за око».
«Ты же не знаешь ничего, — напоминал себе отец Алексий, — ты ни в чем не можешь быть уверен».
Но, не слушая доводов разума, сердце ли или душа, наитие какое-то свыше или из непроглядной бездны говорили: знаешь. Все знаешь. И во всем уверен. И легко, прочно, как детальки детского конструктора, сцеплялись друг с другом домыслы и факты. Выстраивалась картинка. Горло давилось криком, руки — в кулаки — до боли, до смертной белизны на костяшках.
Как это легко: сложить два и два. Как это невыносимо трудно.
Можно ли считать первым слагаемым монголоидные черты лица и выразительные, тонкие, красивые руки?
Можно ли считать вторым — готовящееся убийство? — И прозвище? Зверь. Не прозвище, а имя. Точнее, фамилия, странная для слуха, но тем не менее настоящая.
— Мам, а знаешь, как его зовут? Зверь!
— Правда? Олежка, кто же тебя так назвал?
— Никто, Гюльнара Ануаровна. — Голос вежливый, чудесная улыбка. — Это фамилия. У меня папа украинец. — И после паузы. Кратенькой. Почти незаметной. — Был.
Эта пауза. Сколько смысла в ней. Бедный ребенок потерял обоих родителей…
Мразь, ах, какая же мразь.
И сияющие глаза Маринки. Сестренка…
Она в таком восторге была от нового своего друга. Пусть не скажешь про него, что он из хорошей семьи, так даже привлекательнее. Романтика. Другие люди, другие отношения, и компания, странная, но интересная. Мама с папой не возражали. Их можно понять. Пусть лучше дочка бегает в какой-то там детский клуб, где есть кому присмотреть за ребятами, где заняты они делом, читают книжки, обсуждают их, чем свяжется с действительно дурной компанией.
А уж Олег, он просто очаровал всю семью. Даже бабушку, убежденную противницу всех и всяческих гостей в доме Чавдаровых. Маринка.
— Отец Алексий…
Священник вздрогнул от этого приятного, спокойного голоса. Поднялся на ноги. И остался стоять. Нельзя поддаться чувствам сейчас. Вообще нельзя поддаваться чувствам. Зверь пристрелит его сразу, как только поймет, насколько опасен стал священник. Как только поймет, что теперь в его клетке тоже сидит зверь.
— Отец Алексий, будьте любезны выйти из ванной и сесть в свое кресло.
Как может он говорить так спокойно? Как может быть Дружелюбным и вежливым? Как…
«Так же, как и ты, — холодно сказал себе священник. — Точно так же».
«Он играет».
Злость отбивала в груди рваные стаккато. И нужно было смирить ее, успокоить, упокоить, удавить.j
«Он просто играет».
Давным-давно, еще в детстве, отец Алексий — тогда его звали Александром, Сашкой, — сам был таким. И они с Олегом… со Зверем, понимали друг друга прекрасно. Дети любят риск. Не зная еще ни настоящей боли, ни настоящего страха, дети играют. Родители могут волноваться, переживать, запрещать что-то. Дети не могут. Не умеют и не хотят. Не для них это.
И Зверь играет.
Он представился своим настоящим именем. Он ничего не скрывает, а если спросить — ответит. Ответит честно. Он предоставил своему пленнику определенную свободу действий. Он знает, что жертва его опасна. И ему это нравится.
Пацан!
Скорее, кошка, привыкшая играть с мышами, но схватившая крысу. И знает уже, что крыса, пожалуй, способна ее сожрать, а остановиться не может.
Или нет?
Отец Алексий проследил, как открылась дверь, и Зверь выкатил тележку с посудой.
Нет.
Ему наплевать. Ему все равно, кого поймал он. Кого хочет убить. Для него не имеют значения события десятилетней давности. Ведь не по Зверю ударили они. Это не его сестру нашли убитой, изуверски убитой. Господи, за что?! Как долго умирала она? Минуты? Часы? Это не его мать сошла с ума, не в силах справиться с горем. Не его отец, раздавленный всеми бедами сразу, начал спиваться, на глазах теряя человеческий облик…
«Ты себя жалеешь, никак? — Отец Алексий упруго поднялся с кресла и начал ходить по мягкому ковру, кружить по комнате бесцельно и бессмысленно. — Вот уж зря. Жалеть надо других. Тех, кому плохо сейчас. Ты свои беды в прошлом оставил. Богу себя вручил. Ты счастлив должен быть».
Быть счастливым. И помнить. Всегда помнить.
Сияющие глаза Маринки.
«Ей выкололи глаза еще живой… живой еще… понимаешь ты?!»
Пьяные крики отца.
«Печень вырезали… а она жила. Глаза выкололи. Жила. Сердце вырвали, а она еще жива была… Да кто же он, дружок твой?! Не человек он. Нет. Он тварь, которой на земле не место!»
И такая черная, злая ярость кипела в душе. Ведь и Олег погиб. Три дня прошло после смерти Маринки, ее еще и не нашли тогда, когда сгорел его интернат. Сгорел. Никто не выжил. Сигнализация сработать не успела. Потом, когда выяснили, кто убийца, Сашка Чавдаров чуть сам не спятил от сознания, что не он, не его руками… Он бы за сестру, за все… Порвал бы на куски, изуродовал, глаза вырвал…
«Сколько эмоций. — Отец Алексий продолжал расхаживать по комнате. Неторопливо. Спокойно. Сколько было эмоций».
А ведь именно благодаря Зверю пришел он к Богу. Понял, что есть в мире зло. И решил, что должно быть добро. Такое же совершенное, абсолютное, беспредельное, как зло, сотворенное с его семьей. Конечно, все случилось позже. Много позже. И понято было многое. И оценено. И переоценено. И смерть Олега стала спасением для Сашки. Спасением от себя и от зла, что жило в его собственной душе. Убийца отомщен, но мстил не человек. И это правильно. Так и должно быть. Бог знает лучше, когда и чей приходит черед.
Присутствие Зверя в доме он ощущал почти физически. Не просто знал, что убийца его сестры где-то поблизости, нет. Чувствовал. Позвоночным столбом осязал.
Не человек стережет его теперь и не зверь даже. Нечто безликое и бессмысленное, живой организм, созданный для творения зла. Кем созданный? Не важно. Если даже и Богом, это все равно не имеет значения. Такое не должно существовать. Такое должно быть уничтожено.
Ни в Ветхом, ни в Новом завете не найдет отец Алексий слов, которые поддержали бы его сейчас, слов, которые укрепили бы. Но Сашка Чавдаров в этих словах и не нуждался. Он только не мог понять, как же получилось, что его удар, удар, которым убивают, не причинил Зверю ни малейшего вреда.
— Эта комната изначально замысливалась как тюрьма?
— Думаю, да. — Матово-черные глаза задумчиво оглядывают стены. — Безобразный интерьер, не правда ли? Вкус у дизайнера, без сомнения, был, а вот образования очень не хватало. — Зверь чуть виновато пожал плечами. — Я давно собираюсь что-нибудь с этим сделать, но, откровенно говоря, руки не доходят. Да и зачем? Покои отведены для мертвых, для тех, кто живет последние часы, не думаю, что их волнует соответствие стиля и реальной истории.
— Остальная часть дома оформлена иначе?
— Да.
— Зачем тюрьма вам, понятно. А как использовал ее предыдущий хозяин?
— Вы очень любопытная жертва. — Зверь приподнял бровь. — С вами даже интересно. Я не знаю насчет предыдущего хозяина, но дом этот стар. Очень стар. Он строился еще в те времена, когда некоторым людям было позволено многое. Правда, содержали здесь, скорее всего, женщин.
— Что, люди, которым было позволено многое, не могли позволить себе женщин без насилия? Зверь задумчиво покусал губу:
— Нет. Дело, пожалуй, в том, что с насилием интереснее. Победить всегда приятнее, чем договориться.
— Победить, а потом убить?
— Я не знаю, как тогда было принято, — честно признался Зверь. — Такие вопросы лучше задавать историкам.
— Что же знаете вы? Помимо теории и практики убийств?
— Да, в общем-то, мне ничего больше не нужно.
— Жаль. — Отец Алексий вздохнул. — Вы не самый интересный собеседник.
— Это верно. — Убийца хмыкнул. — Я обычно не развлекаю жертв разговорами. Я их убиваю.
— Ну, до этого времени нужно еще дожить.
— Не переживайте. — Зверь улыбнулся. — Доживем.
— Может, опишете пока процесс? Чтобы я хоть знал, чего ожидать.
— Отец Алексий, — в черных глазах легкая укоризна, — вы же прекрасно знаете весь процесс. Я бы сказал, знаете в подробностях.
— То есть все будет так, как в книгах? Алтарь, пентаграммы, благовония, каменный нож…
— Каменного не обещаю. Вообще, ритуальные ножи, на мой взгляд, — глупость. Набор хирургических инструментов вас устроит?
— И что будет сначала? Печень или глаза? — он спрашивал, а внутри все холодело от сжимавшейся туже и туже пружины ненависти и спокойствия. Маринке вырезали печень. Глаза лишь потом… — …она видела все, что делали с ней…
— Да, — кивнул Зверь, — видела. Если вас это утешит, могу сказать, что с ней победить и убить не получилось. Только убить.
— Почему же?
Зверь задумчиво пожал плечами:
— Трудно сказать. Мне недоставало опыта. Первое убийство чем-то сродни первой ночи с женщиной. Далеко не все получается так, как хотелось бы.
— Значит, она была первой?
— Что же, по-вашему, я к четырнадцати годам уже успел стать завзятым убийцей?
— По-моему, ты таким родился, — заметил отец Алексий.
— Ну что вы, — покачал головой Зверь, — Люди не рождаются ни убийцами, ни священниками. Ими становятся.
— Зачем же ты сделал это? Раз она была первой, ты не мог знать, что чужая смерть доставит тебе удовольствие. Почему ты выбрал именно ее?
— А имя ее не должно в моем присутствии произноситься даже мысленно? — улыбнувшись, спросил Зверь. — Дабы не осквернить? Зачем — объяснять долго и скучно. К тому же вам может показаться, что я оправдываюсь. Почему? Потому же, почему «зачем». Убийство было не целью. Всего лишь средством к достижению цели.
— Какой?
— Это не важно.
— А за меня ты решил взяться лишь через десять лет? Зачем было тянуть так долго?
— Я решил? — Зверь, кажется, был слегка удивлен таким предположением, — Что вы, отец Алексий, я ничего не решал.
— Тогда кто же?
— Обстоятельства. — Убийца вздохнул. — Видимо, вам обоим на роду было написано умереть от моей руки.
— Вот даже как! — Священник хмыкнул. И понял вдруг, словно озарение снизошло на него, понял, что знает, как выбраться отсюда живым. Это было рискованно. Страшно было. Но это могло сработать. — Ты говорил вчера о самоубийстве… Знаешь, сейчас я думаю, что это лучший выход.
— Лучший, чем что? — поинтересовался Зверь. — Чем смерть на алтаре? С точки зрения нормального человека, разумеется. Но вы-то священник. Между прочим, я даю вам возможность стать мучеником. Не так уж и плохо, на мой взгляд. Ваше исчезновение наделает шуму. А уж если вас найдут… хм, хорошая мысль, я, пожалуй, сделаю так, чтобы вас нашли. Окажу услугу, в память о старой дружбе. Вы помните, конечно же, как выглядят тела моих жертв. Представляете себя в таком виде? — И вновь он улыбался, разглядывая своего оппонента. Спокойно так улыбался. И так же спокойно, хоть и без улыбки, смотрел на него Сашка Чавдаров. Ждал продолжения.
— Вы прославитесь, — Зверь кивнул своим мыслям. — Ваше начальство любит скандальные истории, потому что их любят прихожане, а уж то, что сделаю с вами я, потянет на скандал совершенно роскошный. Хорошая реклама, между прочим.
— Зачем ты выделываешься? — поинтересовался священник. — Ждешь, что я прямо сейчас на тебя наброшусь? Или проверяешь прочность христианского долготерпения?
— Скорее второе, — признался убийца. — Вряд ли вы станете набрасываться. Максимум, чего можно ожидать, это пары ругательств. Я видел множество потерявших спокойствие священников, но я не видел ни одного озверевшего Сашку Чавдарова. Вы даже в драках всегда оставались хладнокровным и рассудительным.
— Кстати, о драках, — вспомнил отец Алексий. — Как же ты все-таки уцелел вчера?
— Маленькая профессиональная тайна. — Зверь нахмурился. — Я ведь имею право на свои секреты? Поверите ли, моей личной жизнью интересуется столько людей… Совершенно ни к чему делать всю ее достоянием общественности.
— Общественность — это я?
— В данном случае именно вы.
— Убирайся.
— Как скажете. Пока еще вы — гость, и почти все ваши желания закон для меня. Ну а уж завтра настанет мое время.
— Послезавтра. Ритуал-то начнется в полночь.
— Ну-у, святой отец, — Зверь, уже вставший из кресла, разочаровано поморщился, — не будьте таким банальным. Ритуал начнется тогда, когда начнется. Не раньше и не позже. А полночь здесь совершенно ни при чем. Спокойной ночи. Постарайтесь хорошо выспаться.
— Ты не убьешь меня, — напомнил отец Алексий в спину уходящему убийце.
— Посмотрим, — ответил Зверь, не оборачиваясь. И остановился в дверях. — Я действительно не хотел убивать ее, — сказал он тихо. Себе или священнику, непонятно, — и я убил того, кто заставил меня сделать это. — Он все-таки обернулся, глянул чуть растерянно: — Почему мне хочется, чтобы ты поверил?.. Не важно. До завтра.
Отец Алексий сдержал желание ударить кулаком по подлокотнику кресла. Нужно было оставаться спокойным. Пусть наигранно. Пусть его спокойствие нимало не походило на вежливую безмятежность Зверя. Пусть. Вся ненависть, решимость, жажда убивать, свернувшиеся в тугой клубок, понадобятся чуть позже Совсем уже скоро. Когда он перестанет быть гостем. А Зверь так и не станет хозяином.
Ночь за окнами вздыхала тепло и глубоко. Такие ночи бывают в августе, где-нибудь на берегах теплых морей, а не в мае — в Уральских горах. Отец Алексий сидел в кресле и внимательно слушал тишину за окнами, тишину в доме, тишину в себе самом.
Поднял глаза к небу, не видимому взглядом, к тому небу, которое знал и чувствовал в себе:
— Страшное замысливаю, Господи. Помоги. И… прости. Не от доброты своей прости, от понимания. Я ведь не человека убью. Я испорченную машину выключу. Опасную. Если бы он был нужен тебе, Господи, ты не позволил бы нам встретиться. А раз уж позволил, значит, хочешь, чтобы я сделал то, что сделать должен. Никогда ты не оставлял меня. Не оставь и сейчас.
Он чувствовал, как душа переполняется светом и уверенностью в собственных силах. Он чувствовал Бога, его терпеливое, спокойное внимание. Понимание.
А готовности простить не слышал. Но это уже не смущало.
Священник встал из кресла и подошел к тяжелому письменному столу, крепко упершемуся в густой ворс ковра четырьмя толстыми ножками.
Настольная лампа была намертво вделана в столешницу. Красивая лампа из хрусталя и черного агата — часть письменного прибора, который сам по себе был деталью псевдославянского интерьера. Довольно неожиданной деталью. Далекие предки немало подивились бы и лампе, и тяжелой каменной пепельнице и уж, конечно, зажигалке…
Зажигалка не работала. Пепельница росла прямо из стола. Лампу даже разбить было нечем.
За два дня, проведенных в своей тюрьме, отец Алексий перепробовал на предмет убойности все, до чего смог дотянуться. Тщетно. Делали на совесть. И все же сейчас священнику нужна была именно лампа. Не красивый, играющий светом на множестве граней хрустальный шар, а сетевой шнур, заключенный в гибкую пластиковую оболочку.
Олег отложил карандаш и вскинул голову, прислушиваясь. Болезненной вспышкой дом пронзила тревога. Мгновенная, тут же угасшая.
Олег выдохнул и бездумно уставился на лист бумаги перед собой.
Стоило бы подняться наверх, посмотреть, как там жертва. Или хотя бы взглянуть на мониторы. Почему, кстати, этот… отец Алексий не уничтожил все камеры? Ведь он нашел их…
Ну что ты дергаешься, Зверь? Что может сделать запертый в тюремных покоях священник? Дверь выбить? Проще стену проломить. И то разве что головой.
Не хотелось идти. Совсем не хотелось. Тем более что ощущение опасности ушло. Да и опасность грозила не человеку. Это дом почувствовал что-то. Он вообще был очень чутким, резной терем-игрушка, и вздрагивал нервно, даже когда подходили близко к ограде лоси или медведь.
Лесные твари привыкли, что их здесь подкармливают. Иногда, если не звало настойчиво небо, экзекутор проводил в этом забытом богом и людьми тереме один-два месяца. После каждого Ритуала у него было что-то вроде отпуска, и убийца, как медведь в берлогу, прятался в роскошный терем, ограничивая связи с внешним миром одним лишь, постоянно действующим персональным каналом магистра.
Олег задумчиво слушал дом. Карандаш словно сам бежал по бумаге, и проступали на чистой белизне два огромных, слегка изумленных глаза, горбатый развесистый нос, покрытый бархатистой, нежной-нежной шерстью. Вислые губы.
Лосенок.
На этих, длинноногих, всегда слюнявых, убийца за несколько лет понасмотрелся. Насколько грациозны и смертельно тяжелы были родители, настолько же нелепыми, беспомощными казались детеныши. Зверь был хорошо знаком с лосихой и быком, почему-то всегда одним и тем же. Взрослые его не боялись. Дети, глядя на родителей, привыкали быстро
Кроме семьи лосей жила неподалеку от теремка медведица, которая тоже заходила за угощением, правда, лишь в теплое время года. А еще были волки. Нелюдимые летом, зимой они становились общительны и послушны на загляденье.
Экзекутор улыбнулся. Звонок магистра выдернул его из казахской степи, где огромная стая волков, преданных как собаки, готова была убивать по первому слову хозяина. Хорошие они. Волки, а ведь любят его. Не за пищу, много ли той пищи — десяток трупов за год — просто любят.
Из зверья Олег не дружил только с собаками.
Не любил стайных. Тем более помоечных. Медведь, конечно, тоже, дай ему волю, ни одной помойки не пропустит. А волки, те прямо так, стаями, по помойкам и лазают. Ну, так он медведь. А они волки Им многое позволено.
Все мирно уживались на одном листе ватмана. Дрожащий лосенок, его спокойная, чуть высокомерная мать, косматая медведица, с влажно блестящим, похожим на поросячий пятачок носом…
Дом вскрикнул от страха и боли.
И Олег взвился.
Идиот! Кретин! Мечтатель хренов! Что ты себе позволяешь, скотина?!
Второй этаж был уже полон дыма. Едкого, беловатого, какой бывает от сгоревшей шерсти.
«Ковры»…
Убийца задохнулся. Скатился вниз, не касаясь ступеней Схватил, не глядя, сразу с полдюжины носовых платков, сунул их под воду и вновь помчался наверх, прижимая мокрую ткань к лицу.
Действовал он четко. Потому что медлить было нельзя. Пальцами толкнул смотровую пластину. Так и есть, стены уже горели. Проклятый священник лежал рядом с дверью. Надо думать, в последний момент испугался смерти, пытался выбраться из горящей комнаты.
Ключ легко повернулся в замке.
Из тюремных покоев пахнуло жаром. Потолок угрожающе потрескивал, осветительные пластины лопались с болезненным звоном.
Не отнимая от лица мокрых платков, палач одной рукой ухватил свою жертву за ворот…
… Боль была такая, что несколько мгновений он ее просто не чувствовал. Лишь корчился на полу, хватая ртом воздух, задыхаясь от дыма. Следующий удар был по лицу. В переносицу. И этот удар стал последним.
Отец Алексий быстро обыскал тело. Оружия не нашел и вылетел за дверь, захлопнул ее за собой, запер на два оборота. Он знал, конечно, что оставляет в комнате труп. Уж сейчас-то бил наверняка. Осколки носовой кости ударили в мозг. С этим не живут. Даже Звери не живут. И все-таки запер дверь.
По задымленной лестнице вниз. На улицу.
Несколько секунд священник просто дышал. Он настолько свыкся с мыслью о неизбежной смерти, пока лежал в горящей комнате, ожидая появления убийцы, что сейчас каждый глоток воздуха казался первым в жизни. Однако дом горел. И следовало поспешить.
Отец Алексий толкнул вверх выкрашенную под дерево дверь гаража. Здесь еще работали осветители, и две машины сияли в ярком беловатом свете гладкими боками, бессмысленными выпуклостями лобовых стекол.
Какой-то американский внедорожник, судя по всему из самых последних. И российская «Нива». Священник быстро оглядел обе машины. «Ниву» узнал. Ее заднее сиденье он не спутал бы ни с каким другим. Надо полагать, именно эта машина на ходу.
Отец Алексий скользнул за руль. Не глядя, протянул руку к кармашку для ключей.
Пусто.
Еще не веря, священник пошарил там пальцами, заглянул даже.
Пусто.
Зверь не имел привычки оставлять ключи от машины в этом традиционном, специально для них сделанном пластиковом кармашке.
— Мать твою в бога душу, — яростно прошептал отец Алексий.
У Зверя были в кармане какие-то ключи. Они попались под руку при обыске, но священник спешил, поэтому не обратил на это внимания. Искал-то оружие. Почему-то уверен был, что убийца шагу не сделает без хотя бы простенького пистолета.
Значит, надо возвращаться. Нечего и думать завести машину без ключей — никогда это толком не получалось, сколько ни учился. А выбраться из этой глуши без автомобиля можно и не успеть. Зверь говорил о церемонии. Вдруг он ожидал гостей? Они ведь могут появиться уже утром. Будут искать. Нет. Пешком не уйти.
Ладно, снять с трупа ключи не страшнее, чем сделать трупом живого человека.
Священник разыскал в наборе инструментов тяжеленную монтировку, глотнул напоследок чистого ночного воздуха, вернулся в задымленные сени и бегом помчался по лестнице наверх, закрывая лицо мокрым обрывком собственной рясы.
Олег дышал дымом. В ушах звенело, и кружилась голова. Комната горела, волосы потрескивали, убийца чувствовал, как скручиваются от жара брови и ресницы. Он закашлялся, выплевывая кровь, комком стоявшую в горле.
Проклятый священник. Как же быстро уходят чужие жизни. Вчера одна. Сегодня другая…
А дверь оказалась заперта.
Олег взвыл от ярости, с размаху ударив плечом в тяжелое дерево. Вот и попался, идиот. Давно ли смеялся, мол, проще стену сломать.
Уже понимая бесполезность попыток, он снова ударил. Всем телом. Наверное, этого делать не следовало, потому что удар отозвался болью в черепе, снова потекла кровь, заливая и без того перепачканную рубашку. Проскрежетав ногтями по двери, Олег сполз на пол. Остался сидеть, уронив голову на горячие резные планки.
Вот так и умирают…
У него оставалась еще одна жизнь. Еще одна, кроме своей собственной. Значит, умрет он не скоро. Не быстро. Не задохнется и даже сгорит не сразу… Может, получится потерять сознание от дыма?
Нет! Нельзя! Нельзя умирать. Только не так, не в огне… Он не сгорит, он не должен, не может…
Ужас сменялся яростью. Бессмысленной, рычащей, безрассудной.
Не огонь… Нет, только не огонь.
Задыхаясь и кашляя, он вновь стал подниматься на ноги. Цеплялся руками" за плачущую лаком резьбу. Пальцы липли…
Дверь распахнулась неожиданно. И Олег, потеряв опору, рухнул на колени перед отцом Алексием.
Кажется, его кости ломались под ударами. Череп, во всяком случае, точно треснул. Потом снова пришли темнота и ночная тишь. Здесь не было места жару и пламени. Огонь не успел. Опять не успел.
Выдергивая из кармана убийцы простенький брелок с двумя ключами, священник увидел, что Зверь улыбается. Эта улыбка на обожженном, разбитом, залитом кровью лице была настолько жуткой, что отец Алексий, сам себе удивляясь, ногой отпихнул тело Зверя обратно в комнату. И вновь закрыл дверь на ключ.
Выбраться из дома во второй раз оказалось сложнее. И все-таки священник нашел выход на улицу. Вернулся в гараж. Убедился, что «Нива» действительно на ходу. После чего, оставив мотор включенным, он разлил по полу, расплескал по стенам содержимое трех больших бочек с горючим, опустошил бак второго автомобиля. И, выезжая, с силой приложился бортом своей «Нивы» к металлическим несущим, по которым поднималась и опускалась дверь гаража. Искры брызнули радостной, слепящей дугой.
Он успел. Успел вынестись за ворота. Красивый терем за спиной священника застонал протяжно, охнул, просел, и пламя грохочущим бесом взвилось к черному небу.
Живой или мертвый, Зверь получил могилу, которой заслуживал.
«В конце концов, — холодно сказал себе отец Алексий, он погиб именно при пожаре, еще десять лет назад. И все это время жил по ошибке. Кто-то должен был восстановить справедливость».
— Олег… Олежка…
Голос был знакомым. И он был… прохладным, в нем звенели капли, прозрачные, ледяные капли, что падают весной с тонких сосулек в звонкие зеркальца воды.
— Олежка, вставай. Ну, вставай же. Ты можешь.
Встать? Куда там! Даже думать о том, чтобы пошевелиться, и то было больно.
Но голос звенел, просил, настаивал. Голос не давал соскользнуть обратно в гулкую темноту. Олег не видел, кто говорит с ним, но ему и не нужно было видеть. Это лицо он знал, знал во всех мелочах и подробностях, знал глазами, цепкими, памятливыми глазами художника, знал руками, чуткими пальцами музыканта, губами знал робкую теплоту и нежность ее губ, бархатную мягкость кожи, он знал ее запах и вкус, он знал ее дыхание…
Он встал, почти ослепший, рыча от боли, но встал. Сначала на колени, а потом на ноги. Постоял, качаясь.
Двери не было. Было много дыма, был огонь, укусов которого Олег уже не ощущал, были грохот и треск, но двери не было. Она успела прогореть и выпасть из косяка. Зверь шагнул в дымную пасть дверного проема. Помнил, что впереди лестница. Оступился и скатился по горящим ступенькам.
Потолок наверху полыхнул и перекосился. Тяжелые деревянные балки рухнули на лестницу, сминая ее, словно ломкий картон.
— Иди, — настаивал голос. — Иди, Олег. Ну же, Зверь, иди. Ты должен идти. Ты не можешь умереть. Тебе нельзя умирать.
И он пошел. Медленно, спотыкаясь, едва не падая. Десять метров от лестницы до дверей показались десятками километров. Здесь бушевал огонь. Но пылающие стены, корчащиеся от жара половицы, трещащие перекрытия держались еще. Держались, чтобы дать ему, человеку, хозяину, возможность уйти.
А ночная прохлада обожгла люто, до вскрика. Олег сам не знал, как выбрался за ворота, в лес, подальше от пламени. Он почти ничего не видел, что-то случилось с глазами, зато слышал хорошо. Лучше, чем хотелось бы. Он слышал страшный крик погибающего в огне дома, своего дома. Он уходил. Уползал. В землю готов был зарыться, лишь бы кончилось все поскорее. Сколько жизней у неживого? Одна. Всего одна, но как надолго хватает ее.
Голос исчез. Так же неожиданно, как появился. Голос давно умершей девочки. Первой отнятой им жизни.
Олег лежал, скорчившись, под корнями широкой сосны, рядом с шумящим по камням темным ручьем, трясся от холода и мечтал о том, чтобы ушла боль. Хотя бы ушла боль. Ни о чем больше он не мог и думать.
Поэтому без всякого интереса посмотрел он из своего укрытия на зависший над пожарищем пятнистый вертолет. На ловких парней в пятнистой форме, в масках, с короткими ручными парализаторами. Парни оцепляли горящий дом. Появился второй вертолет, ярко-красный. Пляшущее пламя задохнулось под мощными потоками белоснежной пены. Осназовцы врывались в еще живой терем.
Зверю не хотелось ничего. Вообще ничего. Лишь бы не было боли. Однако он шевельнулся, до хруста сжав зубы, выбрался из своего укрытия и пошел, а потом и побежал к далекой, даже ночью весьма оживленной трассе.
«Спасибо, магистр, — отстраненно думалось на бегу. — Спасибо, что учил правильно. Не скажу, что я был готов к такому, но и не скажу, что очень удивлен. Тебе придется поскучать без меня какое-то время, магистр. Недолго. Надеюсь, что недолго. А потом я припомню тебе сегодняшнюю ночку».
Перед ним остановилась первая же машина. Сердобольные люди ездят ночью по накатанным трассам. Забрав жизни водителя и его костлявой болтушки-жены, Зверь почувствовал себя лучше. Настолько лучше, что нашел в себе благодарность даже к Сашке Чавдарову. Если бы не его выходка, сейчас пришлось бы иметь дело не с дружелюбными, легко сломавшимися путешественниками, а с двумя десятками стрелков осназа. С теми, пожалуй, пришлось бы повозиться. А если честно, так это им пришлось бы повозиться со Зверем. И результат подобной «возни», как ни крути, был бы не в его пользу.
ЗА КАДРОМ
— Ну и как вы объясните всю эту чертовщину?
— Именно что чертовщину. — Человек потер пальцами виски.
К этому жесту: «боже-мой-как-я-устал-от-чужой-тупо-сти» генерал-майор Весин давно привык и обычно не обращал на него внимания. Но иногда случалось так, что он действительно чувствовал себя непроходимым тупицей, не способным понять элементарных вещей. Тогда кажущееся превосходство собеседника вызывало раздражение. И приходилось напоминать себе, что тот, при всем своем уме, все-таки проиграл. Сейчас была как раз такая ситуация.
Весин подавил раздражение, но заговорил более напористо, даже чуть зло:
— Слушайте, Игорь Юрьевич, не начинайте все с начала. Мне нужны объяснения, внятные объяснения, а не мистика.
— Николай Степанович, я уже много раз говорил вам, что «внятных объяснений», которых требуете вы, у меня нет и не может быть. Вы своими материальными лапами влезли в очень тонкую сферу. И еще удивляетесь, почему потерпели неудачу?
Он опять за свое! Как взялся с самого начала сбивать с толку всякой метафизикой, так и продолжает в том же духе. И, к сожалению, верит в то, о чем говорит. Шизофреник, самый настоящий. Уму непостижимо, как он оказался в правительстве?! Однако шизофреник или нет, но Игорь Юрьевич Смольников — единственный человек, который может хоть как-то объяснить, почему сорвалась продуманная, поминутно рассчитанная операция. Куда делся Зверь? Где хотя бы его тело?
— Каким образом ваш исполнитель это устроил?
— Господин министр! — Смольников упорно цеплялся за остатки былого высокомерия. — Я не знаю ситуации в подробностях. Все, что вы изволили рассказать, сводится к трем фактам: Олег исчез, дом сгорел, священник умудрился сбежать.
— Я, знаете ли, не веду по этому делу никакой письменной документации. — Генерал сдержался и не стал копировать снисходительный тон собеседника. — Что именно вас интересует? Спрашивайте.
— Священник.
— Добрался до ближайшего полицейского поста. Выглядел ужасно, но говорил вполне связно, хотя и нес какой-то бред. Так показалось дежурному. Разумеется, в указанное место выслали опергруппу. Слава богу, что осназ к тому времени закончил все дела и убрался с пожарища.
— Ну, богу не богу, однако здесь вам действительно повезло. Какой именно бред нес священник? Что он рассказывал?
«А что, по-твоему, он мог рассказать?» — Николаи Степанович мысленно скрипнул зубами:
— Большую часть вы знаете и так. Его похитил и держал на какой-то лесной даче убийца-сатанист. Священник даже имя назвал: Зверь Олег Михайлович. Этот ваш исполнитель, он что совсем кретин? Зачем он представился?
— Я не всегда знаю, что и зачем делает Олег. Но, обратите внимание, обычно то, что он делает, дает положительные результаты.
— Сомневаюсь, — хмыкнул генерал, — вряд ли он планировал то, что получилось. Жертва оказалась вашему исполнителю не по зубам.
— Да? — ирония в голосе Смольникова была вполне искренней. — Вы забыли, наверное, что, окажись жертва «по зубам», Олег попал бы в очень неприятную ситуацию. А так… — Игорь Юрьевич развел руками, — сорвались не его планы, а ваши.
— Наши, — Генерал позволил себе вежливую улыбку. — Наши планы, господин магистр.
Каждый раз, когда Смольникова удавалось поставить на место, Николай Степанович переживал коротенькое мгновение радости. И это при том, что оба прекрасно понимали, кто из них победил, а кто лишь цепляется отчаянно за последние позиции.
— Хорошо, — покорно кивнул Игорь Юрьевич, — наши планы. Продолжайте, пожалуйста. Что именно предприняла жертва?
Опять смена ролей. Но сейчас наблюдать за магистром даже забавно. Николай Степанович сделал паузу, вспоминая детали:
— Отец Алексий устроил в доме короткое замыкание и пожар. Убийца, желая сохранить свою жертву в целости, кинулся вытаскивать его из комнаты. И подставился. — Право же, некоторые подробности вспоминать совсем не хотелось, они не вписывались в привычную реальность. — Самое странное, — Весин сжал на мгновение губы, — даже, я бы сказал, самое дикое: священник утверждает, что убивал Зверя трижды. В третий раз он пробил ему череп монтировкой и основательно переломал все кости.
— Священник! — Магистр восхищенно покачал головой. — Я не отказался бы от такого боевика.
— Он и был когда-то боевиком, — сообщил генерал, — служил в «Скифе».
— Это отряд десанта с «Маршала Сталина»?
— Именно. Вам, Игорь Юрьевич, следовало бы повнимательнее выбирать жертву.
— Отец Алексий интересовал меня в первую очередь как человек, заработавший определенную известность. Он всего за…
— Будьте любезны не перебивать, — рявкнул генерал. И магистр заткнулся, словно его выключили.
— Священник оставил труп Зверя в комнате на втором этаже. Дверь он запер на ключ. К приезду опергруппы второго этажа в доме уже не было. Выгорел начисто. Но какие-то останки должны были найти не полиция, так осназ. Хотя бы обгоревшие кости.
— Не нашли?
— Ничего не нашли. Я не знаю, какой из отца Алексия священник, но убивать он, как вы понимаете, умеет. И если он говорит, что оставил труп, заметьте, труп, а не тело в бессознательном состоянии, значит, так оно и есть.
— М-да. — Смольников вздохнул и достал сигареты. — Теперь я понимаю, что вас смущает.
Николай Степанович удержался от смеха. Даже не улыбнулся. «Смущает»! Да магистр просто мастер смягчать выражения.
Игорь Юрьевич прикурил, глубоко затянулся, выдохнул в потолок тонкую струйку дыма:
— Помнится, я посоветовал вам, Николай Степанович, запросить из Екатеринбурга информацию по убийствам за последние трое суток.
— Да, — согласился генерал, чуть морщась от табачного запаха, — и я даже последовал вашему совету.
— Неужели? — хмыкнул магистр.
Он как-то слишком осмелел всего за несколько дней. Надеется на что-то? Или… на кого-то? Ждет Зверя? Ну, так не он один его ждет. Все, кому надо, жаждут с экзекутором увидеться.
— Список убийств вы тоже будете зачитывать наизусть? — поинтересовался Смольников, включая дымоуловитель.
— Как раз его не буду. — Генерал побарабанил пальцами по папке на столе. — Здесь распечатка.
— Позвольте ознакомиться.
Николай Степанович открыл лежащую на коленях папку, вытащил отпечатанный листок:
— Пожалуйста. Здесь имена, адреса, способ убийства. Думаю, разберетесь.
— Надеюсь. — Магистр чуть повернул лампу, надел очки и углубился в чтение.
Генерал откинулся на спинку кресла. Молча ждал. Смотрел в окно.
Там, снаружи, уже поздний вечер. Темно. Пахнет сиренью, но запах этот можно почувствовать, только отправившись на прогулку. Где взять время на подобную ерунду? А здесь настольная лампа освещает лишь стол с тихо гудящим компьютером, да самым краем касается световой круг человеческих лиц. Наверное, обычно в этом кабинете очень уютно. Тяжелая мебель, темные стены, высокие шкафы с книгами — все внушает покой и некое умиротворение.
Приятное место. Николай Степанович не возражал бы и свой кабинет обставить в таком же стиле. Если верить Смольникову, обстановку подбирал все тот же Зверь. И его же рукой выполнен портрет магистра, что смотрит со стены. Смотрит внимательно. Мудро. Чуть устало.
Мастерская работа. Весин не разбирался в живописи, но этот портрет нравился ему, несмотря на то что отношения с оригиналом не заладились с самого начала. Зверь, надо полагать, трепетно относится к своему наставнику, если сумел разглядеть в холодном, почти змеином взгляде Смольникова доброту и любовь.
Игорь Юрьевич отвлекся от чтения, потянулся стряхнуть пепел. Дымоуловитель явно не справлялся с задачами. Или магистр просто издевается, зная, что генерал терпеть не может табачной вони?
Да, здесь было бы уютно, если бы не напряжение, что ощущалось почти физически. Казалось, стоит поднять что-нибудь металлическое, нож или хотя бы вилку, тут же затрещат, разбрызгиваясь в воздухе, синие искры. Вилке, впрочем, взяться неоткуда. Что до ножей, то на специальной подставке лежит странного вида кинжал, но он, кажется, каменный. Ритуальный, надо полагать. Дикость какая все-таки.
Смольников докурил. И почти тут же кивнул:
— Да вот же оно! Рылины, Вероника Романовна и Георгий Иосифович.
— Вы уверены? — уточнил генерал.
— Абсолютно. Олег жил в соседней квартире. И способ убийства: у обоих сломаны шеи Мальчик любит иногда развлечься таким образом.
— Он у вас вообще ничего не боится? Магистр слегка удивился. Покачал головой:
— Он, заметьте, знал, что исчезнет из города. И исчез. Оттого, что вы теперь в курсе, кто убийца, ничего не изменится.
Два трупа. Весин понял наконец, о чем говорил собеседник. Поверить — нет, не смог. В такое поверить трудно. Но хотя бы понял — уже хорошо.
— Вы хотите сказать, — уточнил он на всякий случай, — что здесь получилось то самое… как вы это назвали?
— Не я — Олег. Он называл это «посмертный дар». — Игорь Юрьевич удовлетворенно хмыкнул. — Да. Теперь мы с вами знаем, что две жизни у него в запасе были Видимо, нашлась еще одна, как минимум одна, если святой отец утверждает, что убивал трижды.
— Бред какой-то. — Николай Степанович раздраженно выпрямился в кресле. Магистр окончательно свернул в область метафизики, теперь от него внятных объяснений не дождаться. — Ладно, что, по-вашему, Зверь будет делать сейчас?
— Это зависит от того, сколько жизней у него осталось. Если ни одной — убивать.
— Значит, есть шанс вычислить его по убийствам за ближайшие несколько дней.
— Именно шанс, а не возможность.
— Это я, Игорь Юрьевич, понимаю и без ваших комментариев. — Черт бы побрал всех сатанистов, особенно сумасшедших. — А если у него, как вы выражаетесь, «в запасе» есть другие… гм, жизни?
— Тогда он спрячется.
— И от вас тоже?
— А это будет зависеть от того, видел ли он осназ. — Смольников снял очки, убрал их в футляр и устало потер переносицу. — Если видел, сами понимаете, верить мне он больше не сможет.
— Месть?
— Нет. Это не в духе Олега. Он, знаете ли, больше прагматик, чем романтик. Хотя, конечно, не лишен некоторого романтизма. Такого… весьма своеобразного.
— Сломанные шеи?
— Да. Что-то в этом роде.
— Вы уверены, что он не захочет отомстить?
— Абсолютно. Это один из немногих моментов, о которых я могу судить с полной уверенностью. Не так он воспитан.
— Лучше бы вы воспитывали его по-человечески. Магистр положил локти на стол, оперся подбородком на руки и посмотрел на генерала с нескрываемой насмешкой:
— Вы так считаете? Но ведь тогда он не был бы Зверем. Вам кто нужен, Николай Степанович, сверхординарный экзекутор или цирковой гипнотизер?
— Мне нужен именно он, — сухо напомнил Весин, — он сам, а не рассказы о его неординарности. Если бы он пришел мстить, я знал хотя бы, где его ожидать.
— Именно поэтому мстить он не пойдет.
— Хорошо, как он обычно прячется?
— Как угодно. — Насмешка исчезла, теперь в голосе Смольникова послышалось что-то вроде гордости. Так всегда бывало, когда магистр начинал говорить о самом Звере, а не о том, как бы половчее изловить его. — Я ведь рассказывал вам. У Олега нет внешности, нет привычек, кроме привычки убивать, но уж с ней-то он как-нибудь справится, у него нет своей манеры поведения, нет голоса, нет даже своей походки. Он весь фальшив. Насквозь. Он может быть студентом, грузчиком, художником, инженером, богатым бездельником…
— Кстати, его банковский счет…
— Неужели вы думаете, что он у Олега один?
— Слушайте, магистр, — Весин понял, что еще немного — и он взорвется. Генерал терпеть не мог тупости. Он не уставал от нее. Он ее ненавидел. — Вы допускали в работе со Зверем преступную халатность, понимаете вы это?
— Нет, это вы слушайте, министр… — Смольников приподнялся, опираясь руками на стол. — Вы меня, конечно, взяли крепко, но если уж требовали моих советов, вам следовало бы и прислушиваться к тому, что я говорю. — Он упал обратно в кресло, раздраженно забарабанил пальцами по столешнице. — Я с самого начала предупреждал вас, что Олега нельзя заставить. Его можно купить. Он продается, понимаете? Заключает бессрочный контракт с правом разрыва его в любое удобное для себя время. Я предлагал вам договориться с ним. Это решило бы все проблемы. Зверь честен, пока ему платят. Так нет же, вам захотелось гарантий. Доказательств, которыми вы могли бы удерживать его на поводке. И что в итоге7 Вы потеряли его. И я, по вашей милости, могу его потерять!
Он еще смеет предъявлять претензии…
— По моей милости, — процедил генерал, не столько разозлившийся, сколько удивленный выходкой собеседника, — вы пока еще сидите в своем кабинете и пользуетесь теми благами цивилизации, которые недоступны простым смертным.
— Кретин! — взвыл магистр, хватаясь за голову. — Самодовольный, упертый кретин! Вы просто не в состоянии понять, что именно давал мне Олег. Блага цивилизации могут катиться ко всем чертям. Он, убивая, умел поделиться Силой! Силой! Это понятие вообще доступно вашему закостеневшему мозгу? Вы знаете, сколько мне лет?
— Представьте себе. — Ничуть не впечатленный взрывом эмоций, Николай Степанович дотянулся через стол и забрал распечатку.
— И вы видите, на сколько я выгляжу?
— Значительно моложе. Да, я помню, что косметические операции здесь ни при чем, что молодость ваша — дело рук исключительно Зверя, я все это помню. — Весин терпеливо вздохнул. — Игорь Юрьевич, возьмите себя в руки и постарайтесь впредь выбирать выражения. Пока Зверь жив, он для нас не потерян. И чем меньше вы будете паниковать, тем раньше мы его разыщем и пригласим к сотрудничеству. Какие гарантии его устроят?
Магистр как будто ждал этого вопроса — ответил без раздумий, чуть мстительно и все еще раздраженно:
— Вам придется поучаствовать в одной из церемоний. «Что?!»
Николай Степанович застыл с распечаткой в одной руке и полуоткрытой папкой в другой.
— В смысле, — он закрыл папку, так и не убрав туда бумагу, — я должен буду стать соучастником в ритуальном убийстве?
— Именно. Если вам понравится, Олег будет с вами работать.
Сама мысль о подобной нелепости должна была рассмешить. Не смешила почему-то. Генерал полиции, министр внутренних дел вместе с толпой одуревших от крови психов любуется пытками и смертью. Бред, Никакой Зверь, кем бы он ни был, такого не стоит.
Или все-таки…
— А если мне не понравится? Смольников пожал плечами:
— Там, знаете ли, выбирать не приходится. Те, кому не нравится, умирают тут же. Технология уничтожения трупов нами давно отработана до блеска.
— Вы, вообще, понимаете, что сейчас сказали?
— Я понимаю, — Магистр на глазах обретал прежнюю уверенность. — Вы сами отказались от возможности договориться с Олегом по-доброму. Теперь условия будут именно такими, уж вы мне поверьте. Между прочим, — заметил он, — это даст вам те самые доказательства, за которыми вы охотились. Но и у Олега, сами понимаете, будет что рассказать о вас.
— Он ничего доказать не сможет.
«О чем ты вообще говоришь, генерал?! Ты ведь не собираешься…»
— В таком случае, что вас смущает? — Смольников вновь улыбался. — Боитесь умереть? Не бойтесь, вам церемония понравится. Вы из тех, кому не может не понравиться.
— Ладно, Игорь Юрьевич, это мы обговорим, когда Зверь найдется. — Николай Степанович покачал головой и убрал распечатку. — Пока ваша задача — регулярно выходить с ним на связь. Если он ответит — все в порядке. Если нет, что ж, будем искать. Я правильно понимаю, что в армии, полиции и прочих силовых структурах с жесткой вертикальной системой нужно искать в последнюю очередь?
— Правильно. Олег скорее даст себя убить, чем будет выполнять приказы. Его жизненное кредо, как ни громко это звучит: отсутствие дисциплины, возведенное в абсолют.
— Хоть какая-то конкретная информация. — Весин тяжело встал из кресла. Ну и вечерок — за неделю работы устаешь меньше. — Ладно уж, Игорь Юрьевич, спасибо и на том.
— Я дал вам массу конкретной информации!
— А я дал вам возможность жить долго и счастливо. Полагаю, мы квиты. До свидания.
Глава 2 ТОЧКИ НАД «i»
Вытри слезы, ведь волки не плачут, Не к лицу им притворяться людьми…
Айрат оставил робота надраивать двухметровый участок плаца и подошел к Азату:
— Посмотри, это и есть Ландау?
Азат тоже отпустил своего робота. Прищурился, глянув в указанном направлении:
— К Тихому идет. Аида, пошли послушаем.
Дежурный офицер посматривал в окно. Группа, присланная вчера с Земли, из российских учебных частей, исправно чистила плац. Курсант Ландау и пара его «ординарцев» уже затеяли разговор с одним из трех новоприбывших татарчат. Что ж, этого следовало ожидать: Ландау очень ревниво относится к своему первенству, и первым делом он должен был объяснить новичкам, кто хозяин в лагере.
Наблюдая за плацем, офицер откинулся на спинку стула и закурил.
— Ты, косоглазый! — Сунув пальцы за ремень небрежно, но щегольски сидевшей на нем формы, Отто Ландау с ног до головы оглядел Азамата, — сгоняй в казарму за сигаретами. Одна нога здесь, другая — там. Пошел!
— А ты кто? — миролюбиво спросил Азамат, останавливая своего робота. Глаза у новобранца были большие, чуть наивные. Он и спрашивал-то исключительно из-за непонимания ситуации. — Мне сказали плац чистить. Офицер сказал. Ты ведь не офицер.
Курсанты сдержанно усмехнулись.
— Слушай, косоглазый, — продолжил Ландау. — С этой минуты ты должен запомнить, что вопросы здесь задаем мы, ясно? А ты делаешь, что скажут, и не пахнешь без разрешения.
Он сам понять не успел, как случилось, что одна его рука поднята вверх и чьи-то жесткие пальцы отгибают мизинец. Больно было. Тонкие косточки ощутимо похрустывали, до звона натянулись сухожилия.
— Слушай, белый человек, — вежливо сказали откуда-то снизу, — с этой минуты ты должен понять, что пальцев у тебя всего десять. А ты сейчас отваливаешь отсюда, ведешь себя хорошо, и мы живем мирно.
На лице Азамата было написано искреннее изумление. Старший курсант приподнялся на цыпочки от боли, замер, боясь пошевелиться.
— Иди, — сказал голос снизу. И боль отпустила. — Еше раз рыпнешься, я тебе не только пальцы переломаю. Трех танкистов еще никто не задевал, и тебе первым не быть.
— Какие смелые мальчики, — пробормотал курсант, потирая ноющий мизинец. — Такие смелые и такие глупые.
Сейчас он видел того, кто провел безотказный болевой захват. Большой, широкий парень. Один из трех прибывших вчера татар. Ландау усмехнулся про себя. Мальчишки смелые, хоть и не большого ума. Как же так вышло, что эти черномазые оказались на базе всего через три месяца службы в учебке? Чем они так хороши?
Чем они лучше?
— Ты, Тихий, что, безрукий? — сердито спросил Айрат у задумчивого Азамата. — Почему сам так не сделал?
— Я не понял, — честно признался парень. — Он говорит, сходи за куревом. Я смотрю, вроде не офицер. Ну и спросил. А ему, видишь, не понравилось.
— Тебе про Ландау мало рассказывали? — рыкнул Айрат.
— Да кто ж их здесь поймет? — Азамат нахмурился, — Ладно, спасибо. Главное, чтобы у нас из-за этого неприятностей не было.
— Не будет! — подоспевший Азат махнул рукой. — Формально мы правы. Ландау здесь официальный нацик, а мы будем оппозицией.
— Ага. «Три танкиста», — скептически пробормотал Азамат.
— Между прочим, у нас в личных делах так и написано. У всех. Мы трое — единственные, кто на армейку с правами четырех стихий пришел.
— А ты откуда знаешь?
— Я много чего знаю. — Азат подмигнул. — Я обаятельный и любопытный. В сочетании страшная получается вещь.
Дежурный офицер погасил окурок в медной пепельнице и снова склонился над бумагами. «Три танкиста», как и предсказывалось, проявили себя с лучшей стороны. Надо будет отметить в рапорте, что практика совместной службы курсантов, связанных родственными или дружескими отношениями, совсем не так порочна, как принято думать. Во всяком случае, для данного рода войск.
Это была перспективная группа. Перспективная и экспериментальная. Колонизация планет, вообще, не сахар, но Раптор обещал стать чем-то совершенно особенным. Так что готовились соответственно. Неизвестно, в чью светлую голову пришла мысль собрать в одной роте всех новобранцев с высшим образованием, но идея такая появилась и начала воплощаться.
Разумеется, таинственная светлая голова обретет имя сразу, как только окажется, что солдаты в экспериментальной роте действительно работают с большей эффективностью и отдачей. Если это случится. Если нет… ну, нет так нет. Да если вдруг окажется, что межнациональные конфликты, усугубленные образованием, порождают внутри подразделения не здоровую конкуренцию, а исключительно мордобой с последующей госпитализацией, роту расформируют. Еще один провалившийся эксперимент — ничего особенного. В армии постоянно кто-нибудь с чем-нибудь экспериментирует.
Пока же наблюдали.
Противостояние стало очевидным меньше чем за неделю. Группа Ландау и «три танкиста». Девяносто человек курсантов заняли ту или иную сторону, разделившись примерно поровну. Странно, но к Ландау примкнуло большинство новобранцев из России, хотя, казалось бы, они должны поддержать земляков. Лагерь-база № 1 на планете Вероника был настолько далек от Земли, что даже определение «суперэтнос» казалось недостаточным. Земляками могли считаться люди с одного континента, не говоря уже об одной стране.
И тем не менее русские татар не любили, относясь к «танкистам» с великолепным пренебрежением, которое было бы оправданно, не окажись те единственными в нынешнем наборе курсантами, досрочно закончившими учебную часть Впрочем, трое в одной роте — это очень много.
«Больше, чем нужно», — мрачно делились впечатлениями инструктора. А таинственная светлая голова получала все больше шансов обнародовать свое имя. Потому что конкуренция, здоровая и не очень, имела место.
Ландау управлялся со своим окружением почище старого сержанта. Он лидировал по всем показателям, силой дотягивая остальных до собственного уровня. «Танкисты» разделили обязанности лидера на троих И не уступали. Соревнование шло с переменным успехом. Соревнование во всем. До отбоя работали вместе, вежливо улыбались друг другу, после — мордовали друг друга в туалетах и устраивали «темные» в казармах Обычное дело. Где-то в таинственном «наверху» рапорты из лагеря №1 сравнивали с отчетами из других лагерей подготовки. Делали какие-то выводы. И неизменно приказывали продолжать эксперимент. Надо думать, что-то все-таки получалось.
Май. Степь. Казахстан
От идеи поехать на Балхаш Зина была не в восторге. Собирались-то в горы, на Иссык-Куль. Хотели устроить себе полноценный отдых — полазать по скалам, покупаться, позагорать вволю. А вместо этого отправились зачем-то в степь. К заросшей камышами илистой луже.
Это все Глюк. Свихнулся на своей биологии. «Уникальное озеро! Тугаи! Вода соленая, вода пресная, одной рыбы тыщща видов…»
Ну, приехали. И что? Лужа как лужа, большая только. В тугаях — это камыши так называются — кабаны бродят. По ночам орет кто-то ужасным голосом. Глюк сказал, что это лягушки орут. Ага! Как же! Так ему и поверили.
Парням-то что? Они как поняли, что здесь рыбачить можно, так лодку надули, удочки разобрали, и на весь белый свет им плевать.
Олька с Гулей довольны. Они обе здешние, в степном каком-то городишке выросли, им на Балхаш съездить — все равно что на родине побывать.
В общем, всем хорошо, одной Зине плохо. И никому это не интересно. Даже Игорю. Кто бы мог подумать, что он окажется таким эгоистом?
На четвертую ночь, когда лягушки орали особенно громко, Зина устроила Игорю скандал. Шепотом. Потому что в соседних палатках все уже спали. Ругаться шепотом было не очень интересно. Оба чувствовали себя глупо. Поэтому, поорав друг на друга с полчасика, успокоились и пошли купаться. В конце концов, пляж здесь был очень неплохой.
И первый выстрел услышали, когда были довольно далеко от берега.
А потом в лагере началось что-то непонятное.
Костер погас, и в темноте, с воды, было не разглядеть, что происходит. Но выстрелы грохали один за другим. Кто-то кричал. Метнулся по палаткам, по воде, ослепил на секунду и исчез яркий луч фонарика. Взревел было мотор Мишкиной тачки, но заглох.
Игорь уже плыл к берегу, и Зина поспешила следом, кричала:
— Подожди! Да подожди ты! Игорь, не надо туда. Не надо. Ты что, не видишь?..
Он молчал. Греб быстро и сильно, расстояние между ними все увеличивалось. В конце концов Зина безнадежно отстала и почти перестала барахтаться, просто болталась в воде и боялась. Очень боялась.
Выстрелы смолкли. Крики тоже затихли. Пляж обрывался довольно резко, уже метрах в пяти от берега было глубоко. Зина видела, как Игорь выскочил из воды — его светлая кожа показалась мертвенно-белой. Он побежал к лагерю, шумно, с брызгами… Не добежал. С берега прыгнула чья-то тень. Игорь присел, что-то сделал, и ночь над озером снова закричала. Точнее, завизжала, тоненько, по-собачьи. Но все новые и новые смазанные силуэты прыгали в воду. Игорь качнулся. Отступил на шаг. Еще на шаг. Потом упал.
Зина слышала громкий рык и редкие взлаивания, слышала, как плещется вода, может быть, слышала крик Игоря, а может быть, кричала сама.
Нет. Она не кричала. Если бы она издала хоть один звук, то на берегу заметили бы ее. А так…
Звери, собаки или волки, что-то делали с Игорем. Наверное, они его ели. Но недолго. Как по команде, подняли вдруг головы, прислушались к чему-то и начали выбираться из воды. На берегу они отряхивались… Собаки, наверное, это все-таки, собаки. А потом один за другим убегали в темноту.
Зина пришла в себя около костровища. Она сидела на перевернутом ведре, дрожала от холода и плакала. Надо было идти к машине. Надо было уезжать отсюда. Но при мысли о том, что ключи где-то у Мишки, а сам Мишка… Зина видела его мельком… лежит рядом со своей поваленной палаткой, и лица у него нет, а вместо шеи — кровь и какие-то скользкие на вид трубочки…
Зина плакала.
Может быть, днем? Днем будет не так страшно.
Увидев совсем рядом, шагах в пяти от себя, два желтых огонька, она попробовала закричать. Но смогла лишь захрипеть тихо и беспомощно.
— Не плачь, — ласково сказал волк, — пойдем со мной.
И поднялся на ноги.
Человек. Господи, человек, а не волк. Просто он сидел на земле и смотрел на нее, уткнувшись подбородком в колени.
Зина разрыдалась, громко, с облегчением, и кинулась на шею незнакомцу.
Человек! Живой человек. Не волк!
— Пойдем со мной, — повторил он, обнимая ее, — все будет хорошо.
И она поверила. И пошла рядом, держась за его руку. А волки скользили вокруг, бесшумные, страшные, иногда подбегали совсем близко. Но не трогали.
Не трогали.
Рассвет застал их уже в степи. Когда небо стало светлым, он сказал:
— Отдыхаем.
И Зина, как шла, так и села, прямо на пыльную траву. Где-то рядом журчал ручей. Маленький ручеек, из тех, что очень скоро высохнут, умрут до следующей весны. Один из волков бросил к его ногам какого-то мертвого зверька. Суслика, наверное, или сурка — Зина не знала. Глюк мог бы оказать точно.
Она вспомнила Глюка и опять хотела заплакать. Но почему-то не стала. Смотрела, как он распарывает зверьку пушистое брюшко. Сдирает шкуру. Руки в крови.
— Ешь.
Сырое мясо? Зина нерешительно смотрела на сочащийся кровью кусок, на торчащую из него розоватую кость. Разве это можно есть?
Он пожал плечами, но уговаривать не стал.
Волков было очень много. Кажется, они заполнили всю степь от горизонта до горизонта. И они уже не бегали вокруг — они тоже устраивались на отдых. Пятеро огромных, мохнатых, пыльных, подошли совсем близко. Улеглись вокруг него.
Зина в первый раз увидела, как он улыбнулся, И судорожно вздохнула. За человеком, который умел так улыбаться, она пошла бы куда угодно. На край света. И пусть следом бегут волки, пусть хоть тигры идут — все равно.
— Кто ты? — спросила она.
Волки, услышав чужой голос, насторожили уши. Один зарычал. Но он шепнул: «Тише, дети, тише». Поднял на нее глаза. Черные. Зрачки были вертикальными, но Зина не испугалась. Она не могла бояться его.
— Ночью, — сказал он, — а пока спи.
И Зина послушно заснула. Ей снилась его улыбка.
А потом была ночь. Совсем другая, чем вчера. Было низкое небо, звезды у самой земли, был волчий вой. И был он. Не человек. И не волк. Оборотень. Демон. Бог.
Они любили друг друга, и Зина кричала от счастья, и ночь вздохами эха повторяла ее крик.
А волки выли на звезды.
— Я люблю тебя! — хрипло прошептала она. Впервые в жизни произнесла эти слова искренне. Впервые в жизни сама поверила в них.
— Конечно. — Он улыбнулся. Совсем-совсем близко его странные, прекрасные, нечеловеческие глаза. И белый, тускловатый блик на лезвии ножа. — Конечно.
Зина кричала еще долго. Очень долго. И волки слизывали ее кровь, растаскивали по земле внутренности, самый проворный в прыжке поймал сердце.
Это было последнее, что увидела Зина. Потом он выколол ей глаза.
Отто Ландау привык быть лучшим. И отвыкать он не собирался. Тем более неприятным оказалось узнать, что в лагерь прислали трех новичков, сумевших то, что у него так и не получилось.
Они закончили учебную часть досрочно. За три месяца вместо положенных пятнадцати. И ладно бы люди были, а то ведь — татары. Монголоиды. Невразумительное творение Господа.
Если уж неприятности случаются, то от всей души, не мелочась и не пренебрегая деталями.
К самим татарам, «трем танкистам», Отто неприязни не испытывал. С каждым из них по отдельности он вполне мог работать. Или общаться в свободное от работы время. Нормальные парни.
С Азатом есть о чем поспорить — он журналист, профессиональный дилетант, с легкостью поддерживает разговор на любую тему и великолепно умеет делать вид, что понимает, о чем идет речь.
Из Айрата собеседник никакой, зато в работе напарника лучше не найти. Да и в бою Отто предпочел бы знать, что широченный, плосколицый татарин где-нибудь поблизости. До настоящих боев, правда, еще не доходило, но в учебных Айрат стоил дорогого.
Азамат — единственный, о ком трудно что-то сказать. Не только из «трех танкистов» единственный, а вообще, в роте. Тихий он. Его так и зовут: «Тихий». Говорят, со школы еще. Впрочем, водитель из Азамата неплохой.
Дерьмо! Наверняка ведь, если бы не права четырех стихий, торчать «танкистам» в учебной части положенные пятнадцать месяцев. Ничего больше у них за душой нет. Ну, высшее образование еще. Однако таких в роте без малого четверть, а вот хороших водил ощутимо не хватает.
Четыре стихии — это серьезно: земля, вода, небо и космос. Конечно, речь не идет об управлении настоящими кораблями, но малые катера, посадочные модули, всякого рода вертолеты и грузовые болиды — запросто. В голове не укладывается, что в России этому учат детей. Школьников. Не укладывается, но вот они, «танкисты».
Все русские — психи. Однако досадно, что в германских детских клубах по подготовке космического десанта программа исчерпывается землей и водой. Можно подумать, подростки не гоняют на отцовских болидах. Те подростки, У родителей которых есть болиды, разумеется.
А в учебных частях основной упор делают именно на управление техникой. Воздух и космос — пятнадцать месяцев воздуха и космоса. Немножко идеологии, физическая подготовка и полеты.
Обидно, в общем. Отто прекрасно знал, что так же, как и татары, мог закончить учебку досрочно. «Харизма» в личном деле. Таких, как он, — один на тысячу. Если бы не придирки сержанта… Кто-то с большим чувством юмора засунул Отто Ландау, нациста из семьи нацистов, под командование чернокожего инструктора. В том, что негр именно придирался, Отто не сомневался хотя бы потому, что слышал однажды, как тот в приватной беседе заявил: «Я этого фашиста вообще из армии вышибу. Вместе с его „харизмой“.
Не вышиб. Но промурыжил полные пятнадцать месяцев, за время которых не раз вставал вопрос и об увольнении инструктора, и об отчислении курсанта. Вопрос так и не разрешился. Оба нужны были, каждый на своем месте. А ведь Ландау не был фашистом. Он даже нацистом-то, по большому счету, не был. Традиционно придерживался семейных правил, чтобы не сердить пожилого отца, не нервировать маму… Ну и потому что любому здравомыслящему человеку ясно: мир создан для белой расы. Именно белые люди, стремительные, неукротимые, удачливые, настоящие дети рыси с блестящими глазами, острыми зубами и хорошим аппетитом, в конечном итоге захватили Землю и уже протянули свои руки к другим планетам, бесконечно удаленным от хрупкой человеческой колыбели.
Насчет блестящих глаз и острых зубов — это были типично отцовские рассуждения Что взять со старика? Он еще великую войну помнил.
А в галерее имен героев-десантников были не только белые, факт есть факт, и с ним нужно считаться. Но почему? Почему азиаты?!
Не в том даже дело, что они оказались лучше. А в том, что недолюди — слабое звено. Не все, к сожалению, способны понять это сразу. В том, что «танкистам» в самом ближайшем будущем предстоит стать сержантами, Отто не сомневался. Сержанты. Возможно, командиры взводов…
Нельзя так. Потому что нельзя доверять азиатам человеческие жизни. Первый же реальный бой докажет это, но тогда, может статься, будет уже поздно.
А что делать? Земля свихнулась на идее всеобщего равенства. То, что в армии служат женщины, уже не вызывает удивления. Не в десантных войсках, конечно. Здесь бабам делать совсем уж нечего. Но служат. То, что командирами, полковниками, даже генералами становятся чернокожие, желтые, вообще люди какой-то невнятной раскраски, — это тоже нормально. Что будет дальше? В армию допустят инвалидов? Уродов? Слабоумных?
К этому все идет.
«Вы когда-то разинули пасть на кусочек Европы и подавились даже той крохой, которую смогли откусить. — Насмешливо-утешающий голос Азата. — А мы, мы создали империю, которая была больше всей Европы, мы покорили Азию, мы пришли к стенам ваших городов, как бешеный ветер ворвались в ваши дома, где вы, жирные, трусливые, отожравшиеся сурки надеялись спрятаться от наших мечей и нашей свободы».
Отто даже не пытался спорить в таком ключе, потому что здесь неправы были оба. И «три танкиста» имели самое далекое отношение к завоеваниям давно сгинувших монголов, и Отто Ландау, немецкий мальчик, никак не причастен был к деяниям Великой Германии. Находились другие темы и другая почва для стычек, когда на словах, в дискуссионном клубе, когда на кулаках, в темноте спящей казармы. Но это все — баловство. Игрушки. Тренировочный лагерь — это ведь своего рода детский сад с экстремальными условиями. Где-то наверху бдительные воспитатели, которые внимательно следят за происходящим в песочнице. А на Рапторе вся рота, все девяносто человек окажутся в окружении реальных опасностей. Там они будут зависеть друг от друга. И как поведут себя в тех условиях татары, евреи, китайцы, негры? Непонятные, ненадежные, неполноценные…
Из них получаются хорошие подчиненные. Вот пускай бы они подчиненными и оставались. Но это вряд ли. Кроме себя, Отто не видел больше кандидатур на роль командира.
Среди белых не видел. Зато Айрат — готовый комвзвода. И Азат вполне способен справиться с этой ролью. С виду — способен. Тихий — тряпка, хоть за него можно не беспокоиться
Когда пришел приказ отправляться на Весту, Ландау даже обрадовался. Наконец-то! Теория превращается в практику, спор — в бой. Так или иначе, на Весте все разрешится.
Должно разрешиться, потому что запутываться дальше просто некуда.
— Быстро! Быстро!
Вертолеты садились с тяжелым, грузным изяществом.
— Вит! Вит! Люди в тяжелой броне высыпались из люков.
— Шнель!
Спешили. Даже без подстегивающих криков спешили. На тренировках казалось, что высадка — это очень сложно, но вот дошло до дела…
— Аида, айда, айда!
… И все получается как будто само. Но задуматься об этом некогда.
Их не бросили в бои сразу. Сначала были инструктажи на борту транспортника, в главном штабе обороны, непосредственно на месте событий. Много слов, масса рекомендаций, ни одного внятного объяснения, что же происходит. В общем, ничего нового к информации, порченной еще на Веронике, не добавилось.
Слова наконец закончились. Дело началось.
Веста как будто сошла с ума. Точнее, животные на Весте как будто рехнулись. Не на всей планете, конечно, только на юге одного из континентов, но это уже много. Стада, табуны и стаи неслись с запада на восток, ничего перед собой не видя, не разбирая дороги. Если раньше здешние звери боялись людей, сейчас они об этом забыли. Или начали бояться чего-то, по сравнению с чем люди не стоили внимания. Наблюдатели докладывали, что животные двигаются, пока не падают мертвыми. Не останавливаясь ни для еды, ни для питья, ни для отдыха. Причины миграций еще предстояло выяснить, а вот остановить лавину следовало уже сейчас. Остановить. Или хотя бы развернуть. Или, если и это не получится, просто перебить всех, кто угрожает безопасности человеческих поселений.
Вместо Раптора, или предваряя Раптор, курсантов лагеря вскоре отправили на Весту, в едва-едва затронутые людьми джунгли. Работайте, парни. Тренируйтесь.
Работали. Делали, чему учили. И неплохо делали, надо сказать. За две недели защитили и помогли надежно укрепить пять поселков. А потом пришел панический вопль о помощи:
— Голообезьяны!
И, как в кино, связь мгновенно прервалась. Ничего киношного тут и близко не было, просто эти милые зверушки создавали помехи и выводили из строя любую электронику. Ну, кроме разве что особо защищенных каналов для связи с космосом. А еще они были невидимыми и лишь слабо светились в темноте и умели генерировать электрические разряды, недостаточно мощные, чтобы повредить солдату в тяжелой броне, но разрядов этих иногда хватало, чтобы вывести броню из строя. Кроме всего прочего, голообезьяны были вооружены зубами и когтями. Да и вообще, естественный враг у них на Весте был всего один — какая-то порода ядовитых змей.
Выслушав все это по пути к месту высадки, Азат, который змей терпеть не мог, заявил, что готов теперь поколебаться в своих убеждениях. На что обычно незаметный Тихий мурлыкнул из угла, в который привычно забился:
— Змеи тоже мигрируют. Пообщаетесь. И вот, как учили, сразу с вертолета в бой.
— С корабля на бал! — орал Азат, скрывая за бравадой страх.
— Айда, айда! — покрикивал Айрат, подгоняя бойцов своего отделения.
— Шнель! — рычал где-то неподалеку Ландау.
Высадились. Рассыпались. Стрелять начали раньше, чем разглядели — в кого же. Услышали команду и открыли огонь. Все правильно. Так и надо.
Иногда голообезьян было видно. Чаще — нет. Датчики сходили с ума. Деревья и кусты, уцелевшие после предыдущих обстрелов, горели, и на фоне пляшущего огня полупрозрачные животные просто терялись.
Стреляли. Наугад. В пустоту. Полосовали воздух лучами бледного пламени, в котором, когда попадали удачно, очерчивались на несколько секунд корчащиеся призрачные тела
Никто не понял, как вышло, что первым вышел из строя капитан. Координаты стрельбы вдруг перестали поступать. Ненадолго. Ландау, яростно выругавшись, заорал не своим голосом:
— Рота, слушай мою команду! Огонь!
И снова стреляли винтовки, как будто и не случилось ничего.
Случилось. Волна голообезьян наконец-то докатилась до позиций.
Азат молился только о том, чтобы уцелела мини-камера, намертво закрепленная на каске. Снять все это, весь этот ад! О себе не думал, главное, чтобы получились хорошие кадры, чтобы не он сам, так кто-нибудь другой смог сделать из этого…
— Ах, шайтан! Отходим! Айратка рванул за плечо:
— Отходим, мать-перемать, оглох?!
Отступали. К поселку. Почти бежали. Сзади накатывалась лавина, сейчас животных уже было видно, в них стреляли — отделение Лонга, Эжена Шраде, прикрывало отступление. Как уж там вышло, что под командованием Лонга оказалось не пять человек, а двадцать, — с этим можно разобраться потом. А пока — бежать! Бежать!
И снимать.
На удивление спокойный Тихий. Остановился вдруг. Замер, нюхая воздух.
Он что, с ума сошел?
Яростно матерящийся Айрат. Кадры эти оставить, а вот звук придется убирать.
— Окружили… — задыхающийся голос Лонга. Шайтан! Только этого недоставало. Их же там двадцать всего! А Ландау, Фюрер проклятый, он же ради Лонга не почешется. Лонг. Еврей… Нужно успеть снять, что там происходит. И бежать. Бежать!
Отто Ландау во главе десятка бойцов поливал огнем тварей, наседавших на арьергард. Он расчистил дорогу, прошел по горящим трупам, добрался до Лонга. Вдвоем, немец и еврей, они расстреливали врага, давая раненым время убраться подальше.
А куда?
В поселок, куда больше-то?!
И тут неожиданно ожил Тихий. Все время, пока Лонг вырывался из окружения, он стоял, словно оцепенев. И вдруг зашевелился. Перехватил пробегавшего мимо Фюрера, что-то сказал ему. Не по связи. Так. Прямо в лицо.
Азат не видел лица Азамата, зато он видел, какие глаза стали у Отто. Бешеные. А потом… пустые такие. Невыразительные.
— Стоять! — крикнул Фюрер. — Прекратить отступление.
Как бежали, так и попадали. Привыкли слушаться. За несколько минут боя привыкли. Приказы рядового выполняются беспрекословно даже двумя лейтенантами. И стало понятно, почему отступать нельзя. Со стороны поселка «интересно, оттуда уже эвакуировали население?» катилась тускло мерцающая волна.
«Ну, попали», — обреченно констатировал Азат. Оставалось надеяться, что камера все-таки уцелеет. Если только электроразряды не повредят столь тонкому прибору.
«ты и в самом деле в это веришь?»
— Огонь!
А толку-то? Всех не перебить Ну почему, почему поселки колонистов нельзя заливать напалмом?!
Словно ища поддержки, Азат оглянулся на Айрата. Тот сверкнул глазами из-под каски:
— Отобьемся.
Азат кивнул. Хороший кадр. Бросил взгляд на Тихого. Тот стрелял не целясь, не особо, кажется, заботясь о том, чтобы попадать. Бледный был, как… как плесень на хлебе. Белый такой, с зеленью.
Боится?
Надо полагать. Тут кто хочешь испугается. Хотя Айрат ничего, держится. А Фюрер?
А Фюрер наседал на Кинга, колдовавшего со своей рацией. Понятно, пытаются сквозь помехи пробиться, помощь вызвать. Дохляк. Такой дохляк, что даже не танцует.
Азат вновь обернулся к Тихому. Как он? Тихого беречь надо, он — гений, человечество не простит, ежели что случится. А случиться с безответным Азаматкой может все, что…
У безответного Тихого взгляд был совершенно сумасшедший. В дырах зрачков плескалась огненная лава — вот-вот хлынет через край.
Тихий улыбался. Себе.
— Есть! — торжествующе заорал Кинг. — Связь!
И забубнил что-то, адресуясь уже радисту в центральном штабе обороны. Фюрер, сверкнув зубами в счастливом оскале, хлопнул огромного негра по спине…
Азат порадовался количеству отличных кадров.
— Отто! — крикнул Лонг, прекратив стрельбу. — Они… смотри!
«Они» — голообезьяны. И ясно стало, на что нужно смотреть. «Они» уходили. Нет, не уходили — отступали. Передние ряды сдали назад, а следующие набегали на них, забирались на головы, скатывались вниз и, словно обжегшись о вспаханную выстрелами землю, спешили спрятаться в толпе. «Они» останавливались. Остановились. Сели широким кругом, как будто не могли переступить им одним известную границу. Видимыми стали. Большеглазые и большеухие, пушистые. Белая-белая, слабо искрящаяся шерсть походила на длинный пух.
И выстрелы смолкли.
— Огонь! — скомандовал Фюрер после паузы. Тихий начал стрелять первым.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
Впечатления раннего детства накладывают отпечаток на всю последующую жизнь. По крайней мере, так принято думать. Собственно, это соответствует действительности, если в психику человека не вносятся коррективы.
Олег и в этом смысле очень интересный экземпляр. Его детство до шести лет прошло в условиях по-своему экстремальных — цирковая семья, что вы хотите? Постоянные разъезды, специфический коллектив, да и отношения в этом коллективе… оставляют желать лучшего. Дети видят и запоминают больше, чем взрослые, а вот трактуют увиденное по-своему.
Но речь не о том, какую роль в развитии и воспитании моего мальчика сыграл цирк или как сказалась на нем известность родителей. Сейчас мне хотелось бы осветить взаимоотношения Олега с животными. Да, так и вынести в заголовок: «Зверь и звери».
Какие могут быть отношения? Ну, знаете… самые разные. Кто-то, например, собак не любит. А кто-то мышей боится. Разумеется, будучи сыном одного из величайших дрессировщиков нашего времени, Олег научился не бояться вообще никого — от банальной домашней кошки до какого-нибудь экзотического утконоса. Хотя, да, собак он не любит. Я бы сказал, он ими брезгует. Нет-нет, его никогда не кусали. Ни одно животное никогда не тронет моего мальчика. Вы удивлены? Я тоже был удивлен, когда понял. К тому моменту я еще не разучился удивляться, доказательства невозможного еще не хлынули потоком, в котором я, надо сказать, довольно быстро захлебнулся и в конце концов уже просто начал принимать как должное все, что происходило. Опять отвлекаюсь. М-да. Дело в том, что Олег — и, думаю, в подобном же свойстве крылся секрет успеха его отца — Олег может приказывать животным. Да-да. Приказывать. Это вовсе не выглядит как команда, которую отдают, скажем, дрессированной собаке. Все происходит молча, и если животное не боится или не настроено враждебно, то очень легко. Я бы сказал, по обоюдному согласию.
Птицы, белки, всякие там лебеди, которые живут в парках и привыкли к людям, — это ерунда, детские игры в песочнице. Олег однажды, у меня на глазах, заставил барсука выйти навстречу волчице. Барсука! Вам это говорит о чем-нибудь? Нет? Так вот, я вас уверяю, что более пугливого зверя в наших краях не водится. Нас барсук не боялся.
Совсем. Подошел, знаете ли, вплотную, пофыркал так, обнюхал… Довольно милое создание, но несколько грязное. Олег погладил его. Потом посмотрел куда-то в глубь леса и — оттуда вышла волчица с двумя щенками. А барсук, вместо того чтобы убежать, отправился к этой семейке. Вообще, должен заметить, что волку нужно сильно оголодать, чтобы рискнуть связаться с барсуком. Но в нашем случае тот подошел к волчице и без сопротивления позволил задушить себя.
Ага! Вы поняли наконец-то. Если отец Олега обладал хотя бы десятой долей способностей, доставшихся сыну, неудивительно, что ему удавалось ставить совершенно невозможные номера с самыми экзотическими животными.
Я потом спросил у мальчика, зачем он так поступил. И, кажется, тогда в первый раз услышал:
— Потому что вы мне не верили.
Знаете, как-то даже приятно. Олежку очень задевает мое недоверие, мое сомнение в его способностях сделать что-то, особенно если речь идет о принципиально невозможных вещах. Для мальчика важно мое мнение. Это вполне объяснимо, конечно, — ведь никого, кроме меня, у него нет, и тем не менее… Любому педагогу приятно видеть, что его усилия приносят плоды.
Как я понял, количество особей имеет значение лишь в том случае, когда речь идет о стайных животных. Стая, расположенная выполнить приказ, скажем, если ей приказано явиться куда-то и что-то съесть, еще и добавляет Олегу сил. Если же приказ неприятен… мальчик говорит, что очень тяжело заставлять диких животных пересекать, например, шоссе, да, в этом случае, конечно, приходится напрячься. Я спрашивал о предельном количестве, которое можно взять под контроль. Олежка не понял. Сказал, что контролировать нужно людей, а животных достаточно попросить или заставить. Что же до того, скольким он может приказывать… он не знал. То есть ему еще не случалось дойти до предела.
Приказывать Олежка умеет только теплокровным. Но, знаете, змеи обожают его. Змеи и пауки. Мальчик утверждает, что это потому, что он умеет правильно вести себя.
Говорит, у меня тоже получится, если постараться Не знаю. Я ни разу не рискнул проверить. Не люблю… Ползают, извиваются, блестят. Нет. Слишком уж не мое. А Олег, он даже двигается… трудно сформулировать так, чтобы вы поняли, что я имею в виду. В общем, движения очень плавные, мягкие, грациозные и… быстрые. Пока я не запретил ему вспоминать о родителях, мальчик рассказывал, что отец и мать заставляли его учиться у животных тому, как нужно себя вести. В том числе, видимо, и как нужно двигаться. Он научился. Он вообще очень способный ученик.
Правда, сейчас Олегу уже не нравятся маски. Воспитание — это палка о двух концах. Я пытался внушить моему мальчику, что он стоит над людьми. Казалось бы, чего проще — принять на веру собственное превосходство. Нет, не получилось. «Над» не получилось, зато получилось «вне». И теперь ему противно притворяться человеком. Если раньше Олежка воспринимал свои перевоплощения как забавную игру, сейчас ему кажется, что, надевая очередную личину, он… надевает чужую грязную одежду. И опять же, я единственный, с кем он может общаться без притворства, оставаясь самим собой. Не буду скрывать, чем дальше, тем больше то, во что превращается Олег, начинает меня пугать. Но, с другой стороны, ведь я сам делаю это с ним. Я поставил себе цель и иду к ней, ваяю из драгоценного мрамора скульптуру, которая стоит в тысячи раз дороже, чем камень. Захватывающий эксперимент! Хочется верить, что процесс не выйдет из-под контроля.
Айрат сидел на койке и старательно сочинял письмо домой. В смысле, на Землю. В общем, девушке он письмо сочинял. Леночке своей.
Сочинялось плохо. В голову лезла всякая романтическая чушь, но чушью этой были полны все предыдущие письма, и хотелось уже рассказать Ленке, что такое на самом деле служба десантника.
Хотя, конечно, служба как таковая еще не начиналась.
Но ведь можно было считать службой короткую, двухнедельную, командировку на Весту. Туда отправили роту, а вернулись невредимыми лишь пятеро курсантов.
Айрата переполняло что-то похожее на гордость. Одним из пятерых был он. А еще, разумеется, Тихий с Азатом. Три танкиста. Четвертый — Женька Шраде по прозвищу Лонг А пятый — Отто Ландау, чтоб ему пусто было. Свихнувшийся на чистоте своей крови немец, собака синяя, вытащил потомственного еврея Шраде, едва не потеряв собственную голову. В итоге целы остались оба, хотя с тем же успехом оба могли бы погибнуть. Ландау получил благодарность и был назначен командиром взвода. Произведен в сержанты, так же, впрочем, как все «три танкиста».
Положа руку на сердце, звание свое Отто заслужил, и следовало бы за него порадоваться, но не получалось. Да и как прикажете радоваться за человека, который относится к тебе с брезгливым высокомерием и даже не пытается это отношение скрыть или хотя бы как-то смягчить.
Айрат постукивал пальцами по клавиатуре «секретаря».
Что написать?
Что присвоили звание сержанта? Так уже! Сразу после «Здравствуй, Леночек!». Ох, до чего же все письма из армии похожи одно на другое!
Рассказать, как отстреливали голообезьян?
Но Ленка видела их только в зоопарке, там они симпатичные, пушистые, со светящейся шерсткой. И хоть написано на вольерах: «Осторожно. Хищник», верится в это с трудом…
Вообще, не хочется вспоминать. Пушистые. Симпатичные. Шерсть белая. Ведь они остановились. Они сидели и смотрели своими глазищами. А в них стреляли. Зачем стреляли-то? Если бы Фюрер не скомандовал, если бы Тихий не начал первым… А, да что уж сейчас?
Азат сидел на соседней койке, поглядывал на мучения Айрата и знай надраивал и без того сияющие ботинки. Он был очень щепетилен во всем, что касалось внешнего вида Это раздражало. Азата даже бить пытались за постоянную щеголеватость.
Куда там!
Айрат был начеку и вразумлял буянов по-своему, а если не хватало его, к делу подключался даже незаметный обычно
Азамат.
— Ну чего ты маешься?! — не выдержал Азат. — Первый раз, что ли, письмо пишешь?
— Да все не то получается. — Айрат столкнул «секретарь» с колен на койку. — Надоело уже писать, как я по ней скучаю и что скоро у меня будет отпуск. Ленка и так это знает. Хочу про службу написать. Но чтобы ей не скучно было.
— Напиши, что нам сержантов дали.
— Да? — странным тоном произнес Айрат. — Ты такой умный. Хочешь, я тебя пну?
— За что? — не понял Азат.
— За все. Я про Весту написать хочу.
— Ну так и напиши. Про обезьян… Хотя нет, про обезьян нельзя. Ну их. О1 Придумал! Напиши, из-за чего нас в командировку отправили. Мол, на Весте начались беспорядки, нужно было усилить тамошний гарнизон, и для усиления отправили десантников. Беспорядки, главное, распиши по-кровавей. Сколько там трупов поселенцев было?
— Один.
— Напиши, что десять. Журналисты, напиши, правду умалчивают. Пиши, пиши. Неожиданные, внесезонные миграции животного мира южной части Весты стали угрозой для жизни мирных жителей планеты. Поселки колонистов оказались на пути двигающихся стай хищников и бесчисленных табунов копытных и парнокопытных травоядных животных… Как тебе?
— Жизнь жителей? А еще на журфаке учился!
— Ты не умничай. Сам-то придумал что-нибудь?
— Что нам сержантов дали.
— Гений! Творец! Светило татарской стилистики!
— Я на русском пишу. Ленка татарского не знает.
— Тем более, — непонятно к чему заявил Азат. Айрат вздохнул, подтянул к себе «секретарь» и застучал пальцами по клавиатуре Пижон заглянул через плечо.
«Здравствуй, Леночек! — черным по белому экрану, — Можешь поздравить: нам троим — мне, Азаматке и Азату присвоили звания сержантов. У нас все хорошо. Служба идет как всегда. Недавно посылали на Весту, ты, наверное, знаешь, что там были беспорядки. Все закончилось хорошо. Я очень люблю тебя и скучаю. Но скоро выпуск. И мне дадут целых две недели увольнительной. Тогда я наконец-то увижу тебя. Целую. Айрат Нигматуллин».
— Гений, — снова хмыкнул Азат. И едва успел увернуться от легкого, но твердого «секретаря». — Между прочим, ты знаешь, что сегодня ночью боевая тревога будет? С выбросом в одиночный рейд. Типа, базу разнесли, и нужно добраться до ближайшего передатчика, доложить о ситуации, сообщить координаты и запросить помощь, сообразно оценке ситуации.
— Не в первый раз, — отмахнулся Айрат. — Нам-то с Тихим все по пояс. А ты, н-тилигент, тебе страдать полезно.
— Это почему?
— Мозги стимулируются. Так уж вы, н-тилигенты, устроены.
Здесь была Земля.
Здесь был север. Снова север после двух месяцев задыхающихся в дождях и солнце тропиков. Здесь долго тянулись сумерки, солнце неспешно опускалось за холмы, поросшие соснами, а когда по небу расплывалась чернилами темнота, феерическим облаком поднимался над спящим городом подсвеченный огнями летящий белый кремль.
Середина лета. Долгие жаркие дни. Долгие звездные ночи. Взвесь Млечного Пути в высоком небе.
— Тебе не хватало наших звезд?
Не хватало? Да, пожалуй, этих звезд не хватало. На Веронике было другое небо.
Тепло. Пахнет соснами и рекой. Идиллия настолько полная, что хочется в нее поверить.
Русые волосы женщины чуть светятся в темноте, а глаз ее не видно, лишь глубокие тени, и редко-редко отражаются в этой глубине влажные блики не то от звезд, не то от огней города, что дремлет под звездами.
Женщина и радуется, и грустит. Как можно совмещать эти два чувства? Она рада быть с ним сейчас. Ей грустно оттого, что осталось всего три дня, три дня до конца его короткого отпуска. Когда он уходил, ей казалось, что полтора года срок не столь уж страшный, что нужно только ждать, ждать и дождаться. Но вот он вернулся, вернулся всего лишь через шесть месяцев, и последние часы перед встречей казались ей вечностью.
Она ждала его.
Его?
Господи, да нет, конечно! И личность сбрасывает личину, с треском разрывает надоевшую донельзя чужую шкуру… Стоп! Не торопись, не испорти то, что создавалось долго, тщательно, немалым трудом, твоим и чужим. Тебе еще понадобится эта маска, тебе еще нужна будет эта душа, синтетический человек, копия того, кто не так давно и вправду жил, копия настолько искусная, что даже самые близкие люди того, умершего, не заметили подмены.
Не торопись.
Глаза мужчины ловят взгляд женщины, глаза — омуты, провалы, уходящие в бесконечность. И женщина замирает, как маленькая птица в страшных человеческих руках. И птичьим ужасом полон ее взгляд сейчас, когда ущербная луна заглянула ей в лицо.
— Я был с тобой все время отпуска, — мягко говорит мужчина. Ему очень хочется сдавить покрепче тонкие запястья, чтобы хрустнули косточки, чтобы из птицы, пойманной в ладони, превратилась женщина в птицу раненую, а потом — мертвую. Мужчина вздыхает. Нельзя. — Я был с тобой две недели. Ты закроешь за мной дверь и будешь знать лишь то, что три следующих дня мы провели вдвоем. Только вдвоем. Если тебя когда-нибудь спросят, ты скажешь, что видела меня все время, что я все время был рядом, если будут настаивать, ты расскажешь, что мы делали. Ты будешь знать, что через три дня я ушел и ты не провожала меня. Тебе все понятно?
— Да.
— Хорошо.
Вот и все. До Москвы лучше, конечно, добираться на самолете, но связываться с Казанским аэропортом себе дороже. Эта жуткая дыра была наглядным свидетельством полной бесполезности традиционного тоста: «За татарскую авиацию».
Уж лучше автомобиль. Новая, не разбуженная еще малышка. Она поймет, что она есть, по дороге до столицы. Жаль, конечно, будить машину, чтобы потом снова усыпить ее, но нужно спешить. А спящая машина не знает настоящей скорости.
Болид был бы идеальным вариантом. Единственная правильная дорога — это небо, свое небо. Но болид навсегда потерян. Танцевавший когда-то с молниями, он одиноко пылится сейчас в каком-нибудь ангаре и медленно засыпает. Хочется верить, что засыпает, что его душа не мечется потерявшейся собакой в поисках кого-нибудь, хоть кого-нибудь, кто услышит ее.
Ты предал всех, кто верил тебе, Зверь. И сделал это только потому, что тот, кому верил ты, оказался недостоин доверия.
Стыдно?
Нет. Совесть — прерогатива людей, животные и машины ее не знают. А вот небо тянет. Тот, чью личину пришлось носить полгода, не знал неба. И летать не умел. Он умел «водить летательные аппараты». Зато ему и не нужно было ничего. И Зверю ничего было не нужно, потому что дремал Зверь до поры до времени, лишь глаз иногда приоткрывал лениво. На Весте вскинуться пришлось, и трудно было заставить себя самого в себя же спрятаться, а сейчас проснулся окончательно, на беду себе или на радость, и не может отвести взгляда от россыпи звезд над ночной трассой.
А за дорогой кто будет следить?
Машина, кому же больше? Она просыпается. Тыкается недоверчиво в ладони: кто я? я есть?
Да. Есть. Надолго ли, неизвестно, но пока ты есть, и ты самая лучшая, самая быстрая, самая сильная. Ты создана для того, чтобы лететь по земле, под небом, в этом твоя жизнь…
А твоя?
Нет, машины не спрашивают, они просто заглядывают в душу. Они умеют только так. И странное дело: они принимают то, что видят. Может быть, потому, что совесть — прерогатива людей, а животные и машины ее не знают?
Может быть.
Машины руководствуются здравым смыслом, в отличие от людей, которые и придумали, что здравый смысл, что машины. Год назад ты, Зверь, повел себя как человек. Доверился инстинктам, ни на секунду не задумавшись, зачем и почему делаешь то, что делаешь. А если бы хватило ума подумать?
Если бы хватило времени?
Времени, впрочем, было предостаточно. Полгода ушло на то, чтобы идеально скопировать чужую личность. Полгода. На уничтожение прототипа потребовались секунды. На убийство его родителей — единственных людей, кто мог отличить сына от чужака, — в общей сложности месяц. Все остальное время ты только и делал, что думал, Зверь. Думал, да не о том.
Зачем ты убегал?
Вопрос, конечно, правильный, но, увы, ответ на него есть, даже искать особо не нужно. Как было бы славно, не найдись ответа. Тогда хоть сейчас пошел бы и сдался. С ценными зверями и обращение соответствующее. Поводок длинный, кормежка хорошая, клетка просторная.
Убегал, потому что боялся. За собственную шкуру, которая тогда изрядно пострадала. Когда в твой дом вламываются решительные мальчики с оружием, в первую очередь нужно бежать, а уж потом смотреть — куда бежишь. И не важно, что вместо винтовок в руках у мальчиков были парализаторы. То есть в тот момент это не важно было. Живым или мертвым — попадать в руки осназовцам совсем не хотелось. Но потом-то, потом ведь понял, что ничего твоей драгоценной шкуре не угрожало. Потому что официально никто тебя не искал. Никто ничего не знал о тебе. Ни намеком, ни полунамеком не упоминалось о чудом спасшемся священнике, о пожаре в лесу, уж тем более о том, что делала в этом самом лесу группа боевиков. Даже пожарные помалкивали, а уж они-то люди совсем посторонние.
Те, кто устроил все это, прекрасно осознавали твою ценность, Зверь И дальше по пунктам: поводок, кормежка, просторная клетка.
Да.
Только поводок становился бы все короче. И кормежка дорожала бы. А еще тот, который хотел стать новым хозяином, ни на секунду не забывал о том, что Зверь не только ценен. Зверь еще и опасен.
Для него, для хозяина, — в первую очередь.
Рано или поздно он отдал бы приказ убить убийцу. От греха подальше. Потому что не нашел бы другого способа обезопасить себя. А верить, просто верить таким, как Зверь, люди не умеют. И это правильно.
Магистр, старый, умный магистр, мог не бояться. Единственный из людей, кто знал о Звере все и не испытывал страха. Доверял. Любил по-своему, как ни смешно это звучит.
Магистр умрет. Он оказался плохим хозяином Беда в том. что все остальные вообще никакими хозяевами стать не смогут. Не смогут, а искать не перестанут, не одни, так другие, не затем, чтобы посадить на цепь, так затем, чтобы уничтожить. Может ли Зверь убегать всю жизнь, всегда, без конца, без надежды остановиться хоть когда-нибудь?
Вряд ли. Но бегство все-таки лучше, чем клетка, которая все меньше, и поводок, который все короче. В нынешней личине стоит с полгода прослужить в армии. Там искать не станут. Вообще, не окажись прототип самым настоящим гением, можно было бы остаться на Земле. Но одно дело — скопировать чужую душу, и совсем другое — изобразить гениальность. Так что, армия — идеальный выбор. А потом можно вернуться. Стать другим человеком. И прожить еще какое-то время. И снова сменить личину.
Быть собой уже не получится. Надолго — не получится Впрочем, там видно будет.
А магистра нужно как следует расспросить перед смертью. Вдруг да расскажет что-нибудь полезное.
Игорь Юрьевич Смольников, глава государственного департамента по работе с молодежью, принял вечером гостя. И исчез. Как рассказывали охранники в парадном и рыдающая супруга, пожилой, представительный мужчина зашел к Смольникову почти сразу после звонка по телефону. Игорь Юрьевич, заметно взволнованный, пригласил гостя в свой кабинет, но меньше чем через минуту оба вышли. Смольников сказал супруге, что вернется поздно, отпустил охрану, сел в машину визитера, и больше его не видели.
Запись телефонного разговора была короткой. После чуть раздраженного поздним звонком «Да!» Смольникова глуховатый мужской голос произнес:
— Добрый вечер, Игорь Юрьевич, нам нужно встретиться прямо сейчас. По поводу проблем в Екатеринбурге.
— Кто… — Смольников чуть задохнулся, — Кто говорит?
— Вы знаете кто. Я буду у вас через пять минут. Предупредите охрану.
Разговор в кабинете оказался еще короче. Одна фраза:
— Игорь Юрьевич, вы сейчас пойдете со мной. Скажите жене, что вернетесь поздно ночью.
И все.
История невероятная и ощутимо попахивающая скандалом. Неудивительно, что розыски главы департамента взяло под контроль министерство внутренних дел, и ничего странного не было в том, что искать старались без лишнего шума.
Машина летела по ночной трассе. Шторки на окнах, полумрак в салоне, едва слышное урчание двигателя, да редкие огни встречных автомобилей.
Какой же русский не любит быстрой езды?
— Олег, что происходит?
— Меня зовут Зверь.
Магистр не мог пошевелиться, контроль над телом он потерял сразу, едва встретился взглядом с шагнувшим в его прихожую гостем. Тело не подчинялось, но способность говорить и думать никуда не делась.
Олег… Да, Олег. Игорь Юрьевич зацепился за имя, за последнюю тоненькую соломинку, что давала надежду не утонуть. Имя. По имени Зверя звали лишь родители, он магистр, да та девочка, Марина Чавдарова. Имя. Имяне убийцы — человека. Не дать Зверю стать Зверем, напоминать ему, постоянно, каждую минуту напоминать…
— Олег…
— Меня зовут Зверь.
— Да нет же, Олежка…
— У вас глаза болят, магистр. — Зверь смотрел на серую ленту уходящей в бесконечность дороги. — Кровь давит изнутри, лопаются сосуды, вам больно. Очень.
Уютный полумрак подернулся алой пленкой. От боли зазвенело в ушах, глазные яблоки, кажется, стали больше в два раза, кровь тяжко пульсировала в них, вздрагивали веки… Смольников вскрикнул, дернулся закрыть лицо руками, но руки не слушались.
— Олег…
— Меня зовут Зверь.
— Олег, не надо так…
— Правый глаз уже не видит.
— Не надо, не надо, нет, Зверь, пожалуйста, хватит. Зверь кивнул едва заметно.
— Боль прошла. Зрение восстанавливается. Дышите ровно, магистр, нам еще долго ехать.
— Куда мы едем?
— На вашем месте, — кажется, Зверь улыбался, — я спросил бы: куда ты меня везешь.
— Хорошо. Куда?
— Вперед.
— Но… зачем? — Голос заметно дрожал. Недавняя боль до сих пор отдавалась эхом где-то под черепом. И сердце билось неровно. Надо же, а ведь он давно не знал проблем со здоровьем.
Зверь рассмеялся негромко. В зеркальце заднего вида магистр увидел его глаза и поспешно отвел взгляд.
— Вы жертва, — услышал он.
— Чья?
Услышанное в голове не укладывалось. Жертва? Зверь стал работать на кого-то другого? На конкурентов? Но это бред. Нигде в России, а по большому счету, и ни в одной другой стране нет организации, способной всерьез конкурировать с Орденом. Кто же мог потребовать такую жертву?
Кто…
— Моя.
— Ол… Зверь, ты что, спятил? Ты хочешь меня убить?
— Да. Да. На оба вопроса ответ положительный. А что вас удивляет, магистр?
— Это глупо, Зверь. Глупо. Ведь я нужен тебе не меньше, чем ты мне. Мне нужна твоя работа, а тебе нужны жизни. Много жизней. Кто еще даст тебе возможность убивать столько, сколько ты хочешь? Мы могли бы продолжить наше сотрудничество.
— Нет.
— Ты всегда мыслил рационально… Зверь. Что с тобой случилось?
— Фи, магистр, вы всегда мыслили рационально, что с вами случилось? Вы задаете слишком много вопросов, а ведь на любой из них могли бы ответить самостоятельно.
— Ты опустился до мести?
— Как вам угодно.
— Но, мальчик мой, я же пытался предостеречь тебя. Я пытался. Я сделал все, чтобы ты понял: надо бежать. Бежать… да, бросать это задание, уходить, прятаться. Я подсунул тебе отца Алексия, Александра Чавдарова, я был уверен, что ты поймешь правильно, я думал, ты помнишь, как убил его сестру, помнишь, как…
— Это не лучшая тема для разговора, магистр. Выдумали, вы были уверены, я не понял и уверен не был. Прошлого не изменишь. Будущего тоже.
— Но я не предавал тебя, Зверь!
— А разве я говорю о предательстве?
— Тогда за что?
Зверь вздохнул. Покачал головой.
— Мой дом сгорел, — произнес он задумчиво. — Вместе со мной, между прочим. В этом вы не виноваты, но я, знаете ли, несколько раздражен. Как думаете, я имею на это право?
— Я не хотел этого, — холодеющими губами выговорил магистр.
— Верю, — легко согласился Зверь, — но мне плевать. Вы просто попались мне под руку, Игорь Юрьевич. Просто. А кроме того, вы, как ни крути, все-таки причастны к делу. Между прочим, я весьма гуманен, и вы умрете быстро, совсем не так, как мне хотелось бы.
— Но почему я? Почему не священник?
— О-о, — протянул Зверь мечтательно. — Священник это совсем, совсем отдельная песня. Он убивал меня трижды. Вы ведь знаете их дурацкие обычаи, магистр, правда? Как там, в «Учительном известии»?.. Жаль, я не помню дословно. В общем, кровь на руках лишает права отправлять литургию. А этот… продолжает служить в храме.
Долгая-долгая пауза. Смольников молча ждал. Олегу совсем не так весело, как может показаться. Олегу вообще не весело. Просто у него миллион улыбок, на все случаи жизни, для всех ситуаций, под любое настроение…
— Он меня не убивал, — произнес наконец палач. — Он… таракана давил. Это не грех, это всему человечеству только на пользу. Все так, как вы говорили, Игорь Юрьевич, В отношении Зверя человеческая мораль не работает. Забавно, не находите?
— Я предупреждал тебя.
— Помню, — отрезал Олег. — Знаете, у меня была мысль приурочить все, так сказать, к годовщине. Однако я передумал. Не люблю символичности.
— Ты ведь пожалеешь потом, мальчик. Ты пожалеешь. У тебя же никого, кроме меня, нет. Никто больше не любит тебя, именно тебя, такого, какой ты есть. Любят маски, а ты, ты настоящий, для всех остальных — чудовище. Монстр. И никому, кроме меня, ты не нужен. Твоя сила — да, твои способности, твое искусство убивать, твое умение перевоплощаться — на это всегда будет спрос. А ты? Станешь машиной? Совершенной машиной для убийств?
— Вы много раз говорили об этом. — Зверь зевнул, — Теперь я знаю, что вы говорили правду. Ну и что? Расскажите-ка лучше, кому вы меня продали? Кто еще знает обо мне? Рассказывайте, дорога впереди долгая, хоть время скоротаем.
— Это Весин, — грустно сказал Смольников, — министр внутренних дел.
Зверь тихо присвистнул, обернулся и внимательно посмотрел на своего пленника. Молча посмотрел. Потом так же молча отвернулся.
— А что мне было делать?! — взорвался магистр. — Что мне оставалось делать, скажи на милость? Он пришел ко мне однажды и сказал… он рассказал о тебе, понимаешь? Десять лет. Ты хорошо работал, Зверь, очень хорошо, но за такой срок можно вычислить любого.
— Что он рассказал? — спокойно спросил убийца.
— О… о тебе. Все.
— Что именно?
— Все, Зверь, обо всех убийствах, обо всех жертвах, о том, как ты…
— Почему вы не отвечаете на вопрос, магистр? Может быть, мне заставить вас?
— Но… я не понимаю…
— Я тоже. Вы можете вспомнить тот разговор во всех подробностях, или нужна моя помощь?
— Нет. Я помню.
— Ну так рассказывайте.
— Он пришел. Он сказал, что не так давно один его человек сделал интересный вывод… Покопался в статистике преступлений за десятилетие и заметил… заметил некую закономерность Он заметил… — Магистр искал слова, мучительно соображая, как же ответить на вопрос Зверя, не сказав при этом правды, но и не солгав. Лгать сейчас не стоило.
— Он заметил, — помог ему убийца, — что некоторые из преступлений объединяет один человек, так?
— Да, — выдохнул Смольников.
— Он заметил, что четыре раза за эти десять лет люди умирали очень уж вовремя. Для вас вовремя, правда, магистр? Ну? — Зверь вдруг резко остановил машину. Смольникова бросило вперед, лицом в спинку переднего сиденья, — Он рассказал вам о вас, Игорь Юрьевич, — тихо произнес Зверь. — О вас и о вашей организации, о том, что вы называете Орденом, он рассказал вам многое, что-то даже с подробностями, о которых вроде бы и не должен был знать, он напугал вас, но он ни слова не сказал обо мне. Скажите, что я не прав. Скажите это, магистр, и, может быть… я ведь не хочу убивать вас… может быть, я поверю. Ну, так кто из нас соврал? Отвечайте, только честно.
— Я. — Болел ушибленный нос. — Но я не продавал тебя. Понимаешь, я понял, что раз Весин пришел сам, лично, значит у него свой интерес в этом деле. Интерес вполне понятный. Уничтожать Орден глупо, куда разумнее и выгоднее прибрать его к рукам. Но Весин хотел Орден без меня, все сразу и бесплатно, а мне он обещал взамен спокойную жизнь. Только жизнь. И ничего больше.
Зверь молчал.
— Тогда я и рассказал о тебе, — сообщил магистр. — О том, что ты можешь. И о том, что я знаю тебя и умею с тобой работать лучше, чем кто бы то ни было. Весин поверил не сразу, и я его понимаю, я помню, как сам впервые услышал о тебе, а ведь тогда ты мог и умел от силы десятую часть того, на что способен нынче… — Смольников сделал паузу, переводя дух. Он говорил очень быстро, неловко и тяжеловесно громоздя фразы, но искренне, потому что лгать сейчас не мог. — У меня была поначалу мысль обратиться к тебе за помощью, — произнес уже спокойнее, — но, рассудив здраво, я решил, что будет лучше, если все случится само. Как бы само. И следующей жертвой был выбран Чавдаров. Однако ты не понял. И все пошло наперекосяк. Я переоценил тебя, мальчик, а может, недооценил. Вместо нормального человеческого страха, вместо хотя бы нормального человеческого сомнения я получил обычную твою безмолвную исполнительность. Ты не задал ни одного вопроса. Ты не потребовал объяснений. Ты взялся убить этого человека так же спокойно, как убивал всех других. И не убил. Впрочем, этот твой промах все равно пошел мне на пользу, потому что сейчас я нужен Весину. лишь через меня он может отыскать тебя. И, знаешь, он уже не мечтает о поводке, он уже готов к сотрудничеству, к сотрудничеству взаимовыгодному. Ты подумай об этом, Зверь, подумай, не отмахивайся сразу. Ну сколько еще ты проживешь в бегах? Год, два, может быть, пять. Не больше. Как только министр решит, что пользы от тебя ему не будет, за тобой начнется охота. По всем правилам. Ловить будут не тех многих, за кого ты так успешно себя выдавал, ловить будут не десяток или полтора орденских убийц, ловить будут тебя, тебя лично, и как бы ни был ты хитер, от этих охотников тебе не уйти.
— Уже боюсь, — кивнул Зверь. — А себя вы видите в роли егеря? Знатока животного мира, так?
— Если ты не согласишься на сотрудничество, у меня не останется выбора.
— Ну вы даете, магистр! Какой выбор? Вы умирать едете, не забыли? — Убийца рассмеялся, автомобиль рванулся с места.
У Смольникова потемнело в глазах. Пятикратное ускорение придавило к креслу. А Зверь гнал, гнал послушную, радостно урчащую машину. По экрану спидометра летели, сменяя друг друга, числа: 250, 270, 290…
— Прекрати! — вскрикнул магистр, разглядев пугающие 320.
— Ей нравится, — спокойно заметил Зверь.
330, 350…
Машина, как комета, неслась сквозь ночь. Пальцы Зверя ласкали руль, скользили по кнопкам переключения передач.
Совершенно не к месту и не ко времени, вместо того, чтобы искать выход из безнадежно опасной ситуации, Смольников вспомнил вдруг, как однажды, один-единственный раз в жизни, спросил своего воспитанника, по каким дорогам и за какой срок доберется тот из Москвы, скажем, до Владивостока. При условии, что пользоваться услугами аэрокомпаний нельзя. Настроение такое было, хотелось как-нибудь пошутить, а никого, кроме Олега, под руку не подвернулось.
Тот задумался на секунду, а потом ответил совершенно серьезно:
— Двенадцать часов.
— Да? — хмыкнул Смольников. — Что ж не за десять?
— Я доберусь за десять, — спокойно сказал Олег, — но вы-то не верите даже в двенадцать, значит, мне придется взять вас с собой. Не люблю, когда мне не верят. Вы по дороге раза четыре будете блевать с перепугу, и на то, чтобы привести вас в норму, уйдет время, еще вы, конечно же, будете пытаться сбежать где-то на первой трети пути, мне придется ловить вас, что тоже делается не быстро…
Игорь Юрьевич скис от смеха и продолжал смеяться, пока не обнаружил себя сидящим в тесноватом салоне болида «Тристан-14». Легкая машина взвилась в небо. Смольников, еще не веря, глянул вниз, на слившиеся в зеленые полосы кроны деревьев, и тут же, с легким смешком, Олег закрутил болид в бочку. Магистра вывернуло в невесть откуда взявшийся бумажный пакет, а дальше было несколько часов ада. Кромешного ада. Дважды Смольников пытался сбежать, когда «Тристан» опускался на заправках, но на смену топливных баков у техников уходило меньше минуты, слишком малый срок, чтобы выбраться из ремней, открыть колпак и выскочить на благословенную землю.
Полет до Владивостока занял десять часов двадцать семь минут.
Обратно Смольников ехал монорельсом, и все четыре дня проклинал себя за то, что не учел, подначивая Олега, его совершенно невероятные для обычного человека взаимоотношения с машинами. Любыми. В том числе, разумеется, и с болидами.
Экзекутор встретил его на вокзале в Москве. Осведомился, как прошла поездка. Предупредительно распахнул перед магистром дверцу очередной своей четырехколесной игрушки. Игорь Юрьевич глянул на искреннюю улыбку убийцы, покачал головой и вызвал собственного шофера.
Олег не обиделся.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
Олег в некотором роде анимист. То есть он одушевляет многие из окружающих его предметов: оружие, машины, свой дом… и не только свой. Собственно, потому он и не любит брать жертву в ее… гм, логове. Поговорку насчет того, что в своем доме и стены помогают, мальчик воспринимает вполне серьезно, и мне кажется, у него есть на это основания. Да-да. Я не суеверен и уж тем более не склонен к анимизму, но как прикажете расценивать то, что дома у Олега никогда ничего не ломалось. У него три убежища, так сказать, официальных, тех, о которых мне известно, и по крайней мере за них я ручаюсь. Никогда. Ничего.
А его автомобили? А болиды? Последнее приобретение — всеми проклятый «Тристан-14», самая капризная модель… Что? Дорогая? А сколько, по-вашему, стоит подобный специалист? Разумеется, я платил. Кстати, Олег, во-первых, стоит таких денег, а во-вторых, цену его работы всегда определяю я сам, и он не спорит. Хотя мог бы. Да.
Что с болидом? Да ничего с болидом, я просто привел его как пример. Модель экспериментальная, самая сложная, про четырнадцатые «Тристаны» чего только не говорят. Вы знаете, как Олег любит развлекаться? Он летает в грозовом фронте. Так-то вот. А на машине хоть бы краска поцарапалась.
И с автомобилями то же самое. Ведь невозможно по нашим дорогам ездить под четыреста километров… Нет, извините, я к преувеличениям не склонен. Вы поймите: эти твари его любят. Твари — определение неуместное, но как еще прикажете называть предметы, недвусмысленно выражающие свою привязанность? Я это слово использую для доступности, для яркости образа, если угодно.
Вы вот высказывали претензии по поводу того, что у меня нет ни одной фотографии Олега, ни одного его, так сказать, реального изображения. Полагаете, я ни разу не пробован? Пробовал. Поначалу. Но, знаете ли, постоянно что-то мешало. То пленка засветится. То батарейки вдруг сядут. До смешного доходило: я забывал снять крышку с объектива. М-да.
Лето на Урале в этом году выдалось жаркое. Еще теплее, чем прошлогоднее. Тридцать пять градусов в тени — метеорологи диву давались, а похолодания все никак не предвиделось.
Небо над Екатеринбургом было темно-синим и вязким, как гуашь. Между небом и крышами дрожало мерцающее марево.
— Дышит город, — заметил Зверь, останавливая машину и кивая на призрачно трепещущий воздух, — греется. Знаете, сколько людей умирает в такую жару? Города любят, когда люди дохнут. Выметайтесь, магистр. Спуститесь по улице вниз и, через сад, к церкви. Когда войдете в молельный зал, вспомните то, что я приказал вам, и выполните приказ. Вперед.
Смольников медленно шел по аллеям старинного сада. Мимо огромных деревьев с густой, темной листвой по берегу неглубокого, гладкого пруда с белой ротондой, молча застывшей над водным зеркалом. По узкой аллее, чуть в гору, к синеющей за белым приземистым дворцом златокупольной церкви.
Было тихо. Почти безлюдно. В прохладной тени звенели робкие городские комары. Никому, кроме них, не было дела до главы государственного департамента, неспешной походкой идущего под шепчущимися кронами старых-старых лип.
Мощенная плитами площадь перед папертью тоже была безлюдна. Только побирушки выжидательно крестились, опустив глаза, не глядя на импозантного мужчину в дорогом длинном плаще.
А тот оглянулся на город, скользнул взглядом по памятнику покорителям космоса, что мирно соседствовал с церковью на вершине одного холма. Взглянул на купола. Поднял руку. И перекрестился. Неуверенно, медленно, словно делал это в первый раз или вспоминал, как кладется крест после очень-очень долгого перерыва. Решительным шагом миновал нищих, игнорируя негромкую скороговорку: «подайте-Христа-ради-храни-вас-Бог», толкнул высокую резную дверь и исчез в полутьме храма.
Он поднялся на второй этаж, в молельню, в самый разгар торжественной службы. Постоял за спинами тесно набившихся людей. Оглядел поверх голов, поверх полотняных платков и кисейных шарфов, поверх тусклых лысин и густых шевелюр, поверх свечного мерцания, бликов на окладах темных икон, тяжелого сладкого запаха — поверх добрых сейчас к себе и ближнему людей молельный дом, тускло улыбнулся и достал из подмышечной кобуры древний австрийский автомат.
Стрелять Смольников начал молча. Да если бы и крикнул он что-нибудь, все равно грохот выстрелов заглушил бы его крик, так же как заглушил он крики гибнущих в храме людей.
Ох, и тошно же было!
Столько жизней впустую. Души уходили, улетали себе в небеса или куда там им положено, а посмертные дары десятков запертых в храме жертв оставались в церковных стенах. Зверь физически чувствовал, как оседают они на пол, растекаются по окнам, о купола размазываются, выхода не найдя. Потом, значительно позже, когда понаедет в церковь священников, когда проведут все обряды, очищающие от того страшного, что происходило сейчас в стенах храма, сколько молящихся чудом избегнут смерти или увечий! Понахватают посмертных даров, сами того не почуяв, и вот вам, пожалуйста: поскользнется кто-нибудь, не успев шагнуть на проезжую часть, а мимо пролетит взбесившийся автомобиль; или задержится незадачливый путешественник на контроле багажа, опоздает на самолет, а тот грохнется где-нибудь посреди океана; или… Да мало ли что случается с людьми? Мало ли идиотов, готовых чудом считать то, что смерть миновала, на волосок не задев?
Много.
Почти все.
Может, не стоило отправлять магистра в храм?
Да нет, что за глупости, стоило, именно в храм и стоило. Во-первых, из-за Сашки Чавдарова, с которого Смольников должен был начать. Во-вторых… из-за Сашки Чавдарова.
А доблестная полиция опоздала на какие-то минуты. И ведь все правильно они сделали. Город оцепили — мышь не проскочит. К церкви такие силы стянули — на маленькую войну хватит. Ждали в полной боевой готовности… чего?
Чего они ждали, идиоты? Появления Зверя во всей красе, на любимом болиде с кустарно приваренным бортовым вооружением? Спятившего Вольфа Мессинга, одержимого жаждой убийства? Да кто их поймет? Из короткой телефонной беседы Зверя и магистра они получили всю информацию и стали действовать так, как привыкли, так, как требовалось от них, так, как… как надо.
Все идет как надо.
И воют сирены на маленькой площади перед разом опустевшей папертью. И пятнистые стрелки штурмуют церковь, натянув черные эластичные маски. И нет больше Сашки Чавдарова, и магистра… вот он взрыв, ахнуло, аж земля под ногами вздрогнула тяжело… нет больше магистра, никто не выживает после того, как взрываются обвязанные вокруг тела тротиловые шашки. Все сделано. Все сделано как надо, как хотелось, черт побери, ведь хотелось же, Зверь? Ведь так и нужно было? Ну? Ну, ответь! Сам себе ответь!
Да.
Отчего же так тоскливо на душе? Отчего выть хочется, в темный угол забившись? Жизнь закончилась, как заканчивается она для ребенка, за которым слишком долго не приходит в детсад задержавшаяся на работе мама.
Глупо это, Зверь. Глупо. Все человеческое должно быть чуждо тебе. Ты сделал то, что хотел? Ну так уходи. Жизнь продолжается. Другая, Чужая. Не твоя, но она продолжается, и ты, кажется, уже нашел в ней свое место. Уходи. Убегай. Пока не начали шерстить здесь всех без исключения, спрашивая документы, задерживая до выяснения, пока одурело выносят из церкви трупы, трупы, трупы… Уходи.
Высокий светловолосый мужчина неспешно шел по набережной. Жизнь кипела вокруг, вспыхивала яркими пятнами летних кафе, бликовала водой на солнце, вскрикивала и смеялась бездумно-веселыми голосами молодежи. Жизнь обтекала, не касаясь, не осмеливаясь задеть.
Задумчивая смерть отрешенно глядела на воду. Смерть удивлялась. Даже ей, оказывается, может быть больно.
А выпуски новостей ничем не радовали. Ну нисколько не радовали.
«Игорь Юрьевич Смольников, глава государственного департамента по работе с молодежью… бывший глава»… каким-то чудом он остался жив.
«Невероятный по жестокости террористический акт, совершенный в Вознесенской церкви города Екатеринбурга…» слова, слова. Невероятный по жестокости. Как же он выжил?
Господи, да понятно как! Зверь ожидал этого. Точнее, он был к этому готов. Ведь сам же щедро, не скупясь, делился с наставником силой, отнятой у жертв. Сорок Ритуалов за десять лет. Сорок раз магистр получал немалую толику от посмертного дара распятого на алтаре человека. И он, в отличие от Зверя, силу попусту не тратил. Да что там «попусту»! Он вообще не растрачивал полученного. Копил. Берег. Жить хотел если и не вечно — вечно жить никому не дано, — то, по крайней мере, очень, очень долго. И жил себе. Скромно так. Потихонечку.
Сколько жизней у него было в резерве? Ну, не сорок, конечно, что-то Зверь и себе оставлял, да еще и с остальными, допущенными до Ритуала, делиться приходилось. Не сорок. Однако их хватило, чтобы пережить взрыв и падение огромной храмовой люстры.
Стоит сделать паузу в унылых размышлениях и порадоваться тому, как точно, до секунды, были рассчитаны действия магистра. К моменту взрыва Игорь Юрьевич действительно оказался в самом центре молельного дома, и рухнувшая люстра накрыла то, что осталось от главы департамента.
Да. А после паузы стоит вспомнить, что даже это не убило мудрого наставника.
Зверь лежал на ковре, закинув руки за голову, и смотрел в экран телевизора, уже не видя и не слыша ведущих, в должной мере сознающих трагизм ситуации, в должной мере оживленных, в должной мере испуганных. Не до них было. Эти люди свою работу начали, и они ее продолжат уже помимо всего и всех.
Что дальше?
Вопрос неуместный. Год назад он и вовсе показался бы смешным. Что дальше, если все разложено по полочкам, все действия продуманы на неделю вперед до мелочей, а на год вперед — менее подробно, но не менее жестко.
До появления на сборном пункте еще три дня. Три дня до конца отпуска. В первоначальные планы входило на это время исчезнуть совсем, отлежаться где-нибудь, ничего не делая и, по возможности, ни о чем не думая. Что ж, планы придется подкорректировать. Эх, магистр! Даже сдохнуть так, чтобы проблем не доставить, он не может. Теперь его приятель, Весин, потенциальный работодатель, чтоб ему, вполне способен поверить в рассказы Смольникова о посмертных дарах. Только теперь. Ни один здравомыслящий человек без доказательств подобную лабуду не воспримет. А доказательство — вот оно, лежит себе в реанимации, и, если верить в меру трагичным сообщениям новостей, врачи за голову хватаются, пытаясь понять, каким же чудом удалось выжить этому человеку, устроившему кровавую бойню в церкви, а под конец взорвавшему себя самого.
До чего же заманчивая штука — бессмертие! Неуязвимость, здоровье, бесконечная молодость. Сколько людей мечтает об этом! Даже те, у кого жизнь не удалась, любовь не сложилась, денег нет и не будет никогда, даже они не хотят умирать и уж тем более не хотят стареть. А что говорить о таких, как Весин, многого достигших и еще большего достигнуть желающих?
Зверь хмыкнул задумчиво. Если министр поверит в посмертные дары, это станет дополнительной гарантией того, что орденского экзекутора будут брать живым. Обязательно живым. И это же послужит стимулом в поисках. Все как всегда. Если что-то плохо, оно же обычно хорошо. А если все хорошо, значит, «плохо» просто не бросается в глаза Сразу не бросается. Зато потом мало не покажется.
Уже лучше. Намного лучше. Рассуждать получается спокойно и чуть отстраненно, а боль забилась куда-то в далекий уголок души и тихонько там себе поскуливает. Ноет. Наберись смелости, убийца, и разложи по полочкам все, не только дальнейшие свои действия, не только ситуацию — темный лес, по которому с собаками и фонариками мечутся очумелые охотники. Во всем разберись. Плохо тебе, убийца? Грустно тебе? Страшно, может быть?
Да. И нет. На все три вопроса три одинаково дурацких ответа.
Год назад, когда вместе с домом в лесу сгорела и рухнула вся жизнь, действительно было и плохо, и грустно, и страшно. Все было. И еще раньше, десять лет назад… уже одиннадцать… Тогда умерла Маринка…
Умерла?
Зверь улыбнулся.
И тогда, давно, и год назад, было желание действовать. Нужно было убегать, прятаться, менять имена и личины. Не до мыслей с такой жизнью. И уж тем более не до переживаний. Злости хватало на десятерых, и было на кого эту злость выплеснуть. А сейчас все сделано. Виноватых нет. Виновные наказаны. Магистр умрет. Сегодня же и умрет. Его охраняют, конечно, но ведь нельзя охранять пациента от всех вообще. К Смольникову врачи ходят, медсестры, санитарки. Ну, от санитарок пользы никакой, а вот врач или медсестра поспособствуют нынче ночью святому делу воздаяния.
И с Орденом покончено.
Мелькают на экране знакомые лица, одурелые от кровавого хмеля взгляды, мечутся тени, отбрасываемые факельным пламенем.
Дикость какая, прости господи! А уж как пришлось повозиться с настройкой камер, дабы записи Ритуалов получились хоть сколько-нибудь качественными. Про монтаж и говорить не приходится. Но ведь не поставишь же в зал операторов, и софиты не включишь. Не поймет публика.
Публика, впрочем, и так не поймет.
Потрясающий сюрприз для орденских шишек! Для благополучных дядечек и блистательных тетечек, для стаи, жадной до крови, до боли, до криков распятой на алтаре жертвы. Как они смотрят! А вон и мадам-кинодива, по обыкновению присевшая у кровостока. Окунает в желоб точеный пальчик и облизывает с томной хищностью. Нельзя не уважать! Так привыкла красавица работать на публику, что даже во время Ритуалов, где остальные полностью теряли контроль над собой, она вела себя так, словно за ней следила камера и миллионы поклонников.
И ведь камера действительно следила.
А дамочке и невдомек, сколько на самом деле дерьма и грязи течет по кровостоку, пока экзекутор работает с жертвой. Ведь не зря же он всегда перчатках. Гигиена, знаете ли, прежде всего.
М-да. Был Орден. Вообще, нашли кому доверять проверку ритуальных залов на наличие записывающей аппаратуры! Это ж додуматься надо было — отдать столь важное дело человеку, на котором крови раз в десять больше, чем на всех остальных, вместе взятых. Да для такого же ничего святого нет.
Разве хоть кто-нибудь об этом подумал?
Куда там!
Думали как раз о том, что тот, кто больше всех запачкан, должен больше всех и о безопасности думать.
С монтажом, конечно, пришлось повозиться, изымая куски, на которых попадал в камеру палач. Не так-то легко все время держаться вне фокуса. Работая с жертвой, на одном месте стоять нельзя, алтарь — не операционный стол, а экзекутор не хирург. Можно качественно работать и с миллиметрами человеческого тела, но Ритуал требует зрелищности.
Молодцы господа-журналисты, состряпали из полученных материалов блюдо лакомое и жуткое на загляденье. Кровищи немного, а ту, что есть, показывают мельком. Зрелище завораживающее и отвратное, но не до тошноты. А вот звук дали напрасно. Ой напрасно. Нормальные люди, такое послушав, ночью спать не смогут.
Сегодня запись Ритуала пустил в эфир один-единственный городской канал. Остальные, получив документы, задумались тяжко. Стоит ли овчинка выделки? Они чуют, что называется, нутром; стоит. Но нутряному чутью доверять опасаются. А промах в такой, ситуации может обойтись ой как дорого. С учетом того, какие люди запечатлены бдительным оком камеры, промах обойдется дороже, чем способны представить даже самые осторожные.
Ладно, сегодня они еще боятся. Завтра будут оглядываться друг на друга. Послезавтра начнут перешептываться. А дней через пять начнется такой скандал, что записи Ритуалов покажутся детскими фильмами.
Ну что, Зверь? Ожил? Вспомнил, кто ты есть? Был тебе магистр папой-мамой и школой со всеми университетами. И продал тебя магистр. И нету у тебя больше ни папы, ни мамы, ни любящего наставника. Плохо тебе, убийца? Грустно тебе?
Плохо и грустно может быть человеку. Зверю — не может.
Нельзя быть зверем и человеком одновременно.
Страшно тебе?
Зверь может бояться. Но темен лес, и очумело носятся по нему охотники с собаками, а фонарики им только мешают. Нечего бояться зверю. А вот пара часов сна ему совсем не помешает. И проснется зверь голодным. И сам начнет охоту.
ЗА КАДРОМ
Тяжелые настали времена. До того тяжелые, что генерал-майор Весин иной раз ловил себя на желании отдать приказ об уничтожении Зверя. Убийца заслуживал того, чтобы быть убитым. То, что он устроил, не поддавалось разумному объяснению, противоречило всему, что рассказывал о своем воспитаннике покойный Смольников, и отравляло существование министру внутренних дел.
Зверь разрушил Орден. Своими руками уничтожил организацию, которая дала ему жизнь. Видеозаписи Ритуалов сами по себе были не опасны: волшебное слово «монтаж» заставляет усомниться даже в самой достоверной информации. Но приложенные к записям комментарии, места для сомнений не оставляли. Все данные о жертвах, даты их исчезновения, время смерти и, главное, места захоронения. Это, последнее, оказалось лучшим доказательством того, что все записи подлинные.
Орден не был оригинален в способах сокрытия трупов. Не так уж сложно спрятать тело, если привлечь к сотрудничеству работников крематориев и похоронных контор. В основном, конечно, сжигали, но некоторые были просто похоронены в чужих могилах. И если к первой эксгумации, проведенной по настоянию родственников погибших, эксперты подходили с брезгливой недоверчивостью, то все последующие прошли, если можно так выразиться, «на ура». Скандал набирал обороты. Да так стремительно, что те, кому не оторвало голову, хватались на всякий случай за шапки Что-то еще будет?
Непонятно было еще и то, почему жертвами для убийств выбирались вполне благополучные люди, иногда даже люди заметные, то есть такие, которых обязательно начали бы искать.
Их и искали, надо сказать. Другой вопрос, что не находили. Но к чему нужны были Смольникову — ведь именно он выбирал жертв — лишние проблемы?
Зверь, правда, не работал в каком-то одном регионе или даже в одной стране. Он не ограничивался Россией. Или его хозяин Россией не ограничивался. Не суть важно. Но до появления видеозаписей никому в голову не приходило связывать исчезновения в одну цепочку. Люди пропадают — это естественно и, увы, необъяснимо. То, что пропадают богатые люди, так же ожидаемо, как исчезновения разного рода нищих и бродяжек А вот когда открылась кошмарная правда, общество залихорадило куда серьезней, чем если бы речь шла о никому не нужных отбросах.
«Зачем? — недоумевал Николай Степанович Весин. — Зачем нужно было уничтожать Орден?»
Работы невпроворот, и сил уже нет слышать один и тот же, набивший оскомину вопрос: «Куда же вы смотрели, господин министр?» Где уж там «остаться в белом»? Тут не утонуть бы вместе с остальными.
Куда смотрели?
Разве объяснишь сейчас, что Смольников начал свою деятельность еще в бытность Весина простым лейтенантом? Как рассказать, что Ордену больше тридцати лет? Что начиналось все с сети совершенно невинных молодежных группировок, замешанных в криминал не намного больше, чем любые другие стаи молодняка? Да, именно сеть группировок, да, разумеется, слово «сеть» подразумевает организованность. Да. Да. Но это, слава богу, не запрещено. Орден не был зарегистрирован официально, и это единственный повод для придирок. Господи, да Смольников просто играл во власть. Дергал за ниточки и с умиленной улыбкой наблюдал, как реагируют на рывки отдельные детали его огромной, но рыхлой и совершенно бесполезной организации.
Да, самому себе можно признаться, что не так уж она была и бесполезна. Дети вырастали, но не забывали тех, кто наставлял и воспитывал их в экзотическом и романтичном поклонении злу. Дети становились кем-то или оставались никем — так или иначе возникала система над системой. Вторая ступенька Ордена. Была и третья. А как же без третьей? За три десятка лет можно вырасти ой как высоко. Третья ступень Ордена — те, кто пришел во власть. В любую, пусть даже самую махонькую властишку. И наконец ступень четвертая — круг Мастеров.
Самому себе можно признаться и в том, что вопрос на зубах навязший: «Куда же вы, господин министр, смотрели?» — вполне правомочен. Насколько велико было влияние Ордена? Что в действительности мог круг Мастеров? Был ли вообще предел его возможностям? Был, конечно. За тридцать лет можно сделать многое, но ведь не все же. За тридцать лет. А программа-то была долгосрочной.
Пятая ступень Ордена — магистр. Отец, творец, идейный вдохновитель, организатор и, если верить самому Смольникову, гениальный педагог. Он ведь действительно рассчитывал жить если не вечно, то очень, очень долго. А дураком при этом Игорь Юрьевич не был. И в избытке фантазии его никак нельзя было обвинить. Однако, создавая Орден, Смольников сумел убедить тех, кто был с ним тогда, в том, что бессмертие возможно.
Каким образом?
Эти люди верили, что продляют свою жизнь за счет жизни жертвы. Трудно сказать сейчас, насколько оправданна была их вера. В какой-то степени… дожил ведь Игорь Юрьевич до семидесяти лет, сохранив при этом цветущий вид и здоровье пятидесятилетнего. Не на пустом же месте такое долголетие строилось. А с появлением Зверя полусказка неожиданно и сразу стала реальностью. Если верить Смольникову.
А как ему не верить? После того что случилось в церкви, как не верить в бредовую правду этого сумасшедшего? Магистра должно было разбрызгать по полу и стенам, ровным слоем размазать так, чтоб и хоронить оказалось нечего, а он умер в реанимации. Умер в результате трагической ошибки. Невыспавшаяся медсестра перепутала лекарство в капельницах. Да уж. Сам факт того, что там было куда ставить капельницу, говорит о многом.
То, что происходило сейчас в Екатеринбурге, не поддавалось никакому объяснению. Точнее, генерал мог бы объяснить многое, но это обошлось бы ему слишком дорого.
Люди умирали. Умирали сами. От несчастных случаев, от хронических болезней, которые обострялись внезапно; люди совершали самоубийства; люди словно задались целью так или иначе свести счеты с опостылевшей жизнью.
Ни одна из смертей не вызывала подозрений. Все вместе они становились страшными числами в статистических сводках. А сводки заставляли генерал-майора Весина сжимать пальцами ноющие от боли виски. Орденский палач превратил город в огромную… кормушку. Именно кормушку, другого слова не подобрать. Он прятался где-то там, страшный, жадный и, видимо, очень злой. Он скрывался в городе, но скрывался нагло, каждый день демонстрируя свою силу тем, кто пытался найти и поймать его. И сила эта была велика. Зверь дразнил охотников. Весин понимал, что дразнят лично его — наверняка перед смертью Смольников выложил своему палачу все. Зверя словно и не было нигде, но люди-то умирали. Снова и снова. И никакого воображения не хватит, чтобы понять, насколько полезна была бы генерал-майору эта впустую растрачиваемая сила.
Искали.
Вообще, ситуация была нетипичной. Обычно при вскрытии, серьезной организации работать приходилось начиная с низов, с простых исполнителей, через которых осторожно-осторожно можно было выйти на кого-то посерьезней, а там, если повезет, добраться и до настоящей верхушки. С Орденом все вышло наоборот. Реальный глава погиб. Генерал Весин ни на грош не верил во врачебную ошибку, знал прекрасно, или не знал, а чуял, но уж так, что не сомневался: Смольникова убил Зверь. От этого не спасет никакая охрана. Убил, разумеется, не сам. То есть не своими руками, но разве это что-то меняло?
Зверь был в Екатеринбурге. Но где? Город прочесали частым гребнем — обыскивали все, начиная с гостиниц и сданных в найм квартир и заканчивая всякого рода притонами. Сколько дерьма всплыло, вспомнить страшно. И только экзекутор как сквозь землю провалился.
Под землей, кстати, тоже искали. Хотя, если верить магистру, туда Зверь не подался бы даже под страхом смерти. Как же! Оттуда неба не видно. Бред полнейший, до неба ли, когда весь город на ушах стоит? Катакомб особых под Екатеринбургом отродясь не водилось. Разве что под Ипатьевским дворцом, который как раз рядышком с церковью стоит. Ну, плюс еще метро и канализация. Обшарили добросовестно каждый сантиметр. Впустую. Так что и этот вариант отпал.
Члены Ордена, бывшего Ордена, особы, особо допущенные, в общем, те, кто принимал участие в Ритуалах, вели себя очень странно. Для начала пытались взять всю вину на себя. Это при том, что знали прекрасно: никому они уже не помогут, магистр и так мертв, а остальная верхушка они же сами и есть. Рассуждали арестованные, надо отдать им должное, очень логично. Обвинения на себя возводили — не придерешься. Впору верить, если не знать точно, что на самом деле все обстоит иначе. И если забыть, что обвиняемые тоже знают, что полиция знает…
Голова шла кругом.
Зверя, кстати, помнили только женщины. У мужчин же, как отрезало. Ритуалы, да, были. А как же! Четырежды в год. О, это было прекрасно. Ради этого стоило жить! Палач? Какой палач? Экзекутор? Ну да, понятно, экзекутор, значит, исполнитель, это мы знаем, люди образованные, но при чем тут…? Ритуалы проводил? Что это вы такое говорите? Кто, если не он? И в самом деле, кто же?
На этом месте воспоминания обычно заходили в тупик. Отчаявшись добиться результатов обычным путем, генерал, скрепя сердце, вступил на путь необычный. Подобные методы, если приходилось к ним прибегать, вполне себя оправдывали, но у Николая Степановича была на всякого рода заумь стойкая идиосинкразия. Лишь после долгих размышлений, после хмурого убеждения себя самого в том, что необычную тварь и искать нужно по-особому, Весин решился обратиться за помощью к штатным… колдунам. Сам Николай Степанович произносил это слово именно после многоточия. Да еще и вставлял в начале многозначительное и брезгливое «гхм». В общем, обратившись к помощи… «гхм, колдунов», генерал-майор запил. На целые сутки. По истечении же оных, переживая легкое похмелье, окончательно сумел уверить себя в том, что… гхм, и им подобные Зверя разыщут. Должны разыскать. Обязаны.
А на кого еще надеяться? В случае с экзекутором бесполезно развешивать на всех углах его портреты — внешность Зверь меняет проще, чем одежду; отпечатки пальцев штука, конечно, полезная, но и с них толку пока никакого; группа крови у поганца самая, что ни на есть, распространенная. Первая. А больше никаких данных о нем нет. Аналитики пока лишь тихо ворчат, пытаясь разобраться в мешанине информации, что свалилась им на головы. Все связи Зверя с человечеством начинаются и заканчиваются мертвым магистром.
Последнее утверждение, правда, очень и очень сомнительно. Чтобы менять внешность, документы, образ жизни и собственную личность, нужны довольно обширные связи. В совершенно, кстати, определенных кругах.
Круги прошерстили — только пух полетел.
Только пух и полетел. Не было там Зверя. И ведь не объяснишь людям, которые ведут поиски, что разыскивают они незаурядного гипнотизера, который без всякого труда кого угодно заставит забыть обо всем… вплоть до необходимости дышать, например.
Весин прослушивал дневники магистра. Полтора десятка аудиодисков, спокойный, почему-то кажущийся старческим, голос, резкие переходы от эмоциональных всплесков к холодным рассуждениям.
У Смольникова была интересная манера вести дневник: он беседовал с… кем-то. С невидимым и, скорее всего, несуществующим собеседником. Николай Степанович живо представлял себе магистра, почему-то в строгом костюме — может быть, потому что никогда не видел Смольникова одетым иначе сидящим с чашечкой черного кофе в руках перед равнодушным цветком микрофона. Одиноко сидящим. И ведущим диалог. Зрелище жутковатое, однако в сравнении с тем, что еще творил магистр, мирное и какое-то даже успокаивающее.
Интересно было то, что дневниковые записи Смольников начал десять лет назад. Когда попал к нему в руки Зверь. О более ранних событиях вспоминал лишь мельком, как о фактах неинтересных и достойных упоминания лишь постольку, поскольку они могли объяснить что-то, собеседнику непонятное.
Ему хотелось выговориться. Страшно хотелось рассказать, поделиться, похвастаться. Некому было. Желающих узнать о Звере, конечно, нашлось бы предостаточно, но магистр ведь понимал прекрасно, что ни один человек о его воспитаннике узнать не должен. Слишком велик шанс потерять и Зверя, и надежду на бессмертие, и саму жизнь.
Весин прослушивал дневники и постепенно приходил к выводу, что покойный магистр был действительно незаурядным педагогом. Может быть, педагогом гениальным. Гений и злодейство в жизни совмещаются с необыкновенной легкостью, и сколько же страшных дел может совершить гениальный злодей.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
Кое-что человеческое ему действительно чуждо. Так что называть Олега человеком я бы не стал. Биологически он, разумеется… и то, знаете… Впрочем, если подходить с медицинской точки зрения, да, он человек.
Я нашел этого мальчика, я вырастил его, воспитал, дал ему образование, и не одно, предоставил ему возможность жить так, как он хочет. Я люблю его больше, чем собственных детей. Дети, какими бы родными они ни были, все равно вырастают живым укором родителям. В них вкладывается столько надежд, а они имеют нахальство становиться независимыми. И живут так, как считают нужным. Из Олега же я сделал то, о чем и мечтать никогда не смел и уж, конечно, никогда не посмел бы сотворить подобное со своими сыновьями.
Он никогда никого не любил. Разве что родителей, но и тех, скорее, как некий идеальный образ. Детдомовским детям вообще свойственно наделять потерянных родителей едва ли не ангельскими свойствами. Н-да. Так вот, Олег никогда никого не любил, но в этой своей нелюбви меня он все-таки выделял. И выделяет по сей день.
Его воспитание, конечно, шло вразрез со всеми учебниками педагогики. Из Олега следовало сделать квинтэссенцию греха с одной-единственной прочнейшей установкой: хозяин всегда прав, но, пока мои усилия не начали приносить плоды, он был мальчиком чувствительным, эмоциональным и, кстати, добрым. Вы не знаете Олега, иначе, услышав, что он был когда-то добрым ребенком, вы как минимум рассмеялись бы мне в лицо.
Нет, я не противоречу себе. Доброта и любовь — понятия абсолютно разные, и одно другого отнюдь не подразумевает. Можно любить весь мир, никого не выделяя, и такая любовь ничем не будет отличаться от не-любви, поэтому я утверждаю, что Олег никогда никого не любил и что он был добрым и эмоциональным мальчиком.
Но я отвлекся.
Его приходилось ломать. Вы не педагог и, думаю, довольно слабо представляете себе, насколько тяжело ломается вполне сформировавшийся характер четырнадцатилетнего ребенка. Особенно если ломка должна пройти по возможности незаметно и безболезненно. Это трудно. Это тяжелая работа для наставника, и не менее тяжелая работа для подопечного. Олежка сталкивался со множеством противоречий: его прежняя жизнь, установки, оставленные родителями, типовое воспитание детского дома, собственная мораль, в конце концов, — все это восставало против того, к чему подводил я. Самостоятельно разобраться в мешанине взаимоисключающих посылок он не мог. А помощи попросить было не у кого. Никого, кроме меня, не было рядом. Полагаю, я имею полное право быть гордым собой: у меня получилось не дать мальчику замкнуться. Постепенно, осторожно, действуя с гибкостью укротителя, я научил Олега верить. Мне.
И вместе мы разбирались в чудовищно сложных вопросах, обуревающих ребенка на пороге взросления. Вместе находили ответы. Вместе строили новую личность. И вместе уничтожали старую.
Это было удивительное время. Совершенный убийца рождался у меня на глазах, с моей помощью. Я был тем гениальным скульптором, чей резец сбивал куски мертвого камня, открывая для мира произведение искусства. И чтобы очистить свое создание от остатков скверны, от морали, от совести, я в конце концов привел его к мысли, что он не человек вообще.
Как я уже говорил, поставить Олега над людьми не получилось. А вот внушить, что он в стороне, — это оказалось на удивление легко. Еще бы! Такая посылка решала сразу все противоречия. Их просто не оставалось. То, что хорошо или плохо для людей, не может быть хорошо или плохо для, скажем, кошек. Или птиц. Представляете, насколько все стало просто?
Настолько же стало и сложно.
Я создал легенду, в которую поверил мой мальчик. Я помню, что это моя легенда, я помню, как придумывал ее, как подгонял друг к другу факты и вымысел, как подсовывал Олежке книги, фильмы, музыку… Я помню все это разумом.
Но поверить уже не могу. Потому что даже человек, не верящий, что он человек, не способен творить зло с той беспечной легкостью, с какой делает это Олег. Какая-то мораль, какие-то нормы, что-то, что заложено у всех нас в генах, должно послужить ограничителем, но ни морали, ни норм, ни правильного генокода у него, кажется, нет. Он по-прежнему откровенен со мной, он все еще выделяет меня в своей не-любви, он, как и раньше, эмоционально зависим от меня… но все меньше и меньше в нем остается даже того мальчика-убийцы, который уже понял, что убивать — хорошо. Даже этого ребенка почти нет, понимаете? А что там есть? Я не знаю. Я верю в Олега так, как верит слепой хозяин в громадную и страшную собаку-поводыря. Слепец собаки не видит. Он знает лишь, что доверил свою безопасность твари, способной сожрать его заживо. И ему в голову не приходит, что такого зверя следовало бы бояться. Я верю Олегу так же, как верит хозяин своему псу. И я вижу Олега нисколько не лучше, чем слепец своего поводыря. Поэтому, при всей своей любви к нему, я говорю вам: биологически он — человек, а в остальном… я не знаю, кто или что носит сейчас его имя.
Хотя не так давно мальчик признался, что так и не смог до конца избавиться от человечности. Что он имел в виду? Одну историю десятилетней давности. Разумеется, я расскажу и об этом тоже. Должен заметить, что тогда девчонка доставила мне массу неприятностей…
Часть II
ЗВЕРЬ
Глава 1 ШЕСТОЕ ЧУВСТВО
Большинство людей думает о том, как бы спастись или возвыситься и поэтому с легкостью готово переметнуться на сторону того, кто сильнее
Транспортный корабль «Покровитель» уже миновал оживленные космические маршруты и со дня на день должен был уйти в прыжок. Команда транспортника готовилась к этому с будничной аккуратностью и, похоже, заранее скучала. Связи между обычным пространством и теми его слоями, которые назывались на языке звездолетчиков «подвалом», до сих пор не придумали. Следовательно, на месяц глубокого полета «Покровитель» оставался предоставленным самому себе, без свежих новостей с Земли, без возможности поговорить с теми, кто остался дома, без помощи, если случится что-то, с чем экипаж «Покровителя» не сможет справиться самостоятельно.
Впрочем, чему там случаться, в «подвале»? Даже шансов встретить другой земной корабль и то не было — никого, кроме «Покровителя», в этом районе космоса не ожидалось.
Скучный предстоял месяц. Особенно если учесть, что всех на транспортнике живо интересовали сводки новостей. В России творилось нечто из ряда вон выходящее: замешенная на крови и мистике стремительная чистка чуть не в самых верхах власти.
Корабельные приборы исправно ловили земные телеканалы. Те из них, разумеется, что были рассчитаны на космическое вешание, а таких хватало. Население же «Покровителя» в свободное от вахт время оживленно обсуждало «русский ковен». Кто-то из телеведущих придумал название скандалу, который тогда только набирал обороты, а оно, как водится, прижилось.
На транспортнике в кои-то веки воцарилось почти полное единодушие. Мнения, расходясь от: «расстрелять их всех!» до: «чего еще ожидать от русских, там все психи», были тем не менее довольно близки. Да и настроения — полный набор, от искреннего недоумения до шока — оказывались очень схожи.
Разумеется, трение никуда не делось. Оно неизбежно, трение, когда сходятся на одном, сравнительно небольшом корабле звездолетчики, десантники, пилоты-истребители и ученые, причем среди последних есть, страшно сказать, жен-шины. Да, трение никуда не делось, однако, вопреки обыкновению, оно не переросло в открытую неприязнь. Нашлась тема поинтереснее, чем обычное выяснение, кто круче, принятое в компаниях, где сходились, скажем, пилоты с пехотинцами или военные с людьми сугубо штатскими. Благостное это состояние, правда, вот-вот должно было закончиться — Как только сводки новостей перестанут давать пищу для обсуждения, грызня обретет привычную остроту. А пока члены экипажа непринужденно заглядывали на огонек к ученым, пилоты снисходили до бесед с десантниками, а две женщины, химик и биолог, те вообще были везде и одновременно. Так уж они устроены, женщины. Любые. Хоть биологи, хоть парикмахеры.
— И все-таки я уверен: такое могло случиться только в России, — убежденно заявил Отто Ландау, еще на Весте получивший от Азата прозвище Фюрер. — У вас к власти всегда приходят люди нечистые.
— Конечно, — безропотно согласился Азат, больше известный в роте под именем Пижон. — Однажды, страшно подумать, грузин страной правил. Ох и досталось же чистым! Особенно когда у них монархию восстановили.
— Да я не о крови, — досадливо поморщился Отто, — я о моральной чистоплотности. Власть должна быть у людей кристально честных и чистых. У людей с высоким чувством ответственности…
— Откуда бы взяться таким в несчастной России? — с чувством продолжил Пижон. — Зато прыжковые двигатели у нас изобрели. Русские, может, честностью не отличаются, зато у нас ушлости на десятерых.
— Молчал бы, русский, — беззлобно подначил Лонг. — Ты когда в зеркало последний раз смотрелся?
— Да я не о крови, — фыркнул Азат.
В тесной шестиместной каюте собрался обычный состав спорщиков. И, как обязательный довесок, присутствовали Айрат с Азаматом. Слушать они не слушали: Тихий резался в шахматы с «секретарем», Айрат дремал, воткнув в одно ухо наушник от плеера. Двоим из «трех танкистов» было совершенно все равно, кто на этот раз выйдет победителем в затянувшейся дискуссии о «русском ковене», но, поскольку они делили каюту с Пижоном, а тот день без спора считал прожитым напрасно, приходилось терпеть. Айрат выходил из сонного транса, когда громкость голосов превышала допустимый с его точки зрения уровень. Открывал недовольно глаза. Обычно этого хватало, чтобы спорщики сбавили тон.
Еще на Веронике Азат наградил кличками почти всю роту, без малого девяносто человек. Прозвища у него, надо признать, получались меткие и прилипчивые. Сам он нисколько не возражал против Пижона, Айрата же почти сразу начал именовать «Айдапину». Это, безграмотное, зато наиболее часто употребляемое Айратом словосочетание, очень точно отражало его сущность. Вместо «пину» следовало бы говорить «пну», но Айрат переучиваться упорно не желал, вполне резонно объясняя, что пнет он или пинет, результат будет один. И слова с делом расходились у него редко.
Айда-пину довольно быстро превратилось просто в «Пину», а потом в «Пенделя», однако изменение прозвища не смягчило норова, так что даже во время наиболее ожесточенных дискуссий Айрата старались не раздражать.
В пластиковую переборку аккуратно, но громко постучали, и спор прервался. Постучаться перед тем, как зайти в переполненную, гудящую голосами каюту, могла только Ула Экнахталь. Эта довольно нахальная дама в некоторых вопросах была деликатна до абсурда.
Фюрер сорвался с койки и распахнул перед гостьей дверь.
— Привет, мальчики! — небрежно бросила Ула, мимолетно пробежав взглядом по притихшим десантникам. — Все ругаетесь? Все о глупостях? Айрат, ты бы разгонял их, что ли? Лонг, можно я сяду?
Она устроилась на койке Лонга, покосилась на Пижона и тоже сложила ноги по-турецки.
— Через полчаса прыжок, — сообщила будничным тоном. — Как у вас с боевой готовностью?
— А у вас? — поинтересовался Фюрер. Ула пожала плечами:
— А что у нас? Бегают эти, в форме, сотый раз рассказывают, кому где быть и что куда пристегивать. Здесь не бегают?
— Здесь один раз объяснить достаточно. Нам и объяснили. Еще до полета.
— Ну да. У вас дисциплина. — Ула хмыкнула. — Сколько раз прыгала, всегда одно и то же: сначала пугают, потом сообщают, что полчаса уже как в «подвале» идем.
— Что, прыжок обычно не заметен? — с деланно безразличным видом спросил Лонг.
Ула кивнула, тряхнув рыжими кудряшками:
— Совсем. Если, конечно, он проходит нормально. А если ненормально, так все равно смысла нет пристегиваться.
Пижон поправил подушку и улегся на койке, здраво рассудив, что никакие разговоры о прыжке личного опыта все равно не заменят, а посему последние полчаса можно просто молча полежать. Кто его знает, что будет потом? До Весты, конечно, тоже через «подвал» добирались. Но тогда все боя ждали, бояться как-то времени не нашлось, и не запомнилось почти ничего.
Ула рассказывала о двух предыдущих экспедициях, в которых ей довелось побывать, Айрат, убедившись, что спорщики прекратили орать надолго, уже заснул и даже начал похрапывать. А Тихий, в сотый раз изничтожив «секретаря» в шахматы, теперь с тем же скучающим видом играл в бессмертного «сапера». И не надоедало ведь ему! Впрочем, Тихий, он и есть Тихий.
Вот кому прозвища придумывать не пришлось. Еще в школе, на пионерской линейке в конце года, завуч и директор рассказывали большущему московскому начальству о достижениях вверенного им учебного заведения. С чего и почему принесло это начальство в самую обычную среднюю школу Набережных Челнов, осталось для Пижона загадкой. Но он помнил, как по одному вызывали из строя отличников и отличниц, победителей конкурсов и олимпиад. Его, кстати, тоже вызывали. Заодно и приз тогда вручили — два тома Маяковского за какой-то литературный конкурс. Айрата выдернули — как же, непобедимый дзюдоист областного, шайтан их дери, уровня. А начальство из Москвы понимающе улыбалось в ответ на шутки завуча: мол, Азат у нас, конечно, мастер пера и в будущем наверняка станет известным писателем, но пока он больше известен как расписыватель свежеокрашенных стен в родной школе. А Айрат, без сомнения, заслужит олимпийские медали, если, конечно, он оставит свою привычку драться с каждым встречным-поперечным. В общем, из пятнадцати удостоившихся особого внимания пионеров четырнадцати мягко погрозили пальчиком. И только про Азамата завуч сказала с гордостью:
— Очень тихий мальчик.
— И все? — удивилось начальство.
— Ах, да нет, конечно, — спохватилась завуч. — Азамат у нас математик. Победитель областной олимпиады. Имеет разряд по шахматам…
— Ах, по шахматам, — понимающе улыбнулось начальство. — Ну, шахматисты они все тихие.
Московская тетенька и завуч разговаривали рядом со стоящим на крыльце микрофоном. Слово «тихий» носилось по двору, гулко отражалось от стен, само себя перекрикивало. Азамат мучительно краснел.
— Очень, очень тихий и спокойный ребенок. — Завуч покачала головой: — Один такой на всю школу.
Азамат насупился, сверкнул глазами и сообщил громко и отчетливо:
— Я вчера окно разбил. Большое. В булочной.
Первыми начали смеяться родители, что стояли позади любимых чад, терпеливо пережидая официальную часть выпускного дня. За ними — благо в последний день учебы о дисциплине можно и позабыть — засмеялись старшеклассники. И лишь чуть погодя, после коротенькой, но такой многозначительной паузы, рассмеялись завуч и начальство.
А прозвище «Тихий» с тех пор прилипло к Азамату намертво.
Да он и был тихим, если не вскидывало, как тогда, на линейке. Математик и шахматист, какой с него спрос? Вот Айратка, это да. Это просто мина ходячая. От него и своим и чужим перепадает, «кто выступает, тот и валяется».
Зато Алька у Тихого боевая. Если надумает Азамат жениться, Алька его мигом под каблук загонит. Такая девчонка… глаза огромные сделает, голосок нежный-нежный, а Тихий на цырлах вокруг пляшет, ест с руки, был бы хвост — вилял бы. Ладно, может, ему так даже и лучше. Тихий у нас, что называется, «домашний» ребенок.
Ула, кстати, на него поглядывает.
Пижон, в свою очередь, поглядывал на Улу. Смотреть особо было не на что: махонькая — чуть выше полутора метров — рыжекудрая пышка. Насколько успел понять Азат, тоже боевая, однако, в отличие от умненькой Альфии, характер свой наивным взглядом не маскирующая. Здесь, на «Покровителе», немка-биолог пользовалась успехом, но по всем пунктам проигрывала другой даме, Марии Санчес, доктору химических наук. Та, несмотря на пугающее научное звание, была сверхъестественной красавицей, умницей, каких мало, да к тому же чистокровной испанкой.
Впрочем, у нее и круг общения был не тот, что у Улы Доктор Санчес простую десантуру вниманием не удостаивала, предпочитая офицеров «Покровителя».
Доктор биологии Ула Экнахталь тоже поначалу воротила свой короткий носик от космических пехотинцев, рода войск, без сомнения, героического, но ничего особо интересного собой не представляющего. Пехтура она пехтура и есть. А потом, сейчас уж и не вспомнить как, обнаружилось вдруг, что Фюрер учился с ней в одной школе. Фюрер никакую Экнахталь, конечно, не вспомнил, потому что таких вообще не запоминают. А вот Ула его узнала. Отто, хоть и учился на три класса младше, известен был на всю школу, да и внешность у "него, надо отметить, запоминающаяся.
Так и пошло. Доктор химии при встрече с десантниками разве что не морщится брезгливо, зато доктор биологии всех девяносто человек по именам знает, и каждый из этих девяносто за нее готов и в огонь и в воду. Пока других дам поблизости нет. А их еще долго не будет. До появления первых колонистов на Рапторе полгода прожить придется, ученых охраняя. А с колонистами и смена придет…
«Внимание, объявляется десятиминутная готовность к прыжку. Всем пассажирам занять свои места. Внимание, объявляется десятиминутная готовность к прыжку. Всем пассажирам занять свои места. Внимание…»
Металлический голос повторил сообщение трижды, то ли намеренно нагнетая обстановку, то ли для идиотов. Идиоты в космос не летали, но нетрудно было понять, что команда «Покровителя» относит к неполноценным представителям рода человеческого всех, рожденных ползать по поверхностям планет. А заодно и истребителей, рожденных суетно над оной поверхностью мельтешить.
Десятиминутная готовность — явный перебор для десантников, у которых всех дел перед прыжком — пристегнуться в соответствии с инструкцией. Так что Фюрер лишь поморщился, взглянув на динамик. Успеется.
Пижон так и не решил для себя, хорошей или плохой была идея Айрата пойти на службу в армию. Отчисляться, проучившись в университете четыре года, накануне диплома, глупость, конечно, а с другой стороны, армейская жизнь — это масса ценного опыта И очень кстати пришелся заказ «Комсомолки» на цикл статей об армии. Взгляд изнутри — это всегда интересно. А вспомнить, сколько заплатили «Terra-TV» за серию специальных репортажей о беспорядках на Весте… Но сам-то Айрат чего ждал от службы? Или детская романтика в нем взыграла? Впрочем, скорее всего, не в романтике дело. Он мужик из тех, о ком говорят «себе на уме», и уж не просто так заинтересовался физик родом войск, чья служба постоянно проходит на иных планетах. Физик, кстати, дипломированный, в отличие от недожурналиста Азата.
Или разочаровался Айрат в выбранной профессии?
Ему стоило бы пойти в университет, а не в политехнический. На истфак куда-нибудь. Физика физикой, но выбор профессии определяется не только способностями к предмету.
Это предположение больше похоже на правду. Кардинально изменить образ жизни — все равно, что начать жить заново. Может быть, кстати, именно поэтому так легко согласился пойти служить Азамат. У него тогда был трудный период в жизни, и Тихий, верный себе, предпочел просто сбежать от проблем. А что до любимой его математики, так ему все равно, где решать свои задачки, в университетских лабораториях или в шестиместной каюте транспортного корабля. «Секретарь» Тихого под завязочку набит формулами и числами. Пижон попробовал как-то заглянуть туда — в глазах через минуту зарябило. Понятно, почему Азаматка защитами пренебрегает. Кто, кроме специалиста, разберется, что там у него в файлах хранится?
Лис — недоучившийся геолог. Пижон почти закончил журфак.
Айрат — физик. Тихий — математик. Фюрер — философ. Лонг — музыкант. Джокер — как бы историк. История религий — это философия или социология?
Пять человек с высшим образованием и двое — с незаконченным высшим на два десятка бойцов — это много или мало? И ведь не в одном взводе, во всей роте так: больше четверти личного состава имеют дипломы. Самые разные. Как так вышло?
А шайтан его знает! Командующий лагерем-базой № 1 в отчетах упомянул о том, что привлечение к военной службе людей, закончивших высшие учебные заведения, крайне желательно. Он — полковник, ему виднее. А из шести «интеллигентов» взвода четверо отправились на Раптор в звании сержантов. Фюрер, тот и вовсе командиром. У него в личном деле «харизма». Лонг и «танкисты» остались инструкторами, и слава богу, потому что командование, пусть даже двумя десятками, — это дело совершенно особое и никакое образование «харизмы» тебе не даст. С ней родиться нужно.
Тихому вон, и инструктаж в тягость. Водитель он, что называется, от бога, откуда что взялось, а научить кого-то… Учил, конечно. Объяснять он умеет: все-таки у себя, на матмехе, преподавал младшим курсам дисциплины посложнее, чем управление военной техникой. Однако радости от этого самому Тихому немного было. Прирожденный подкаблучник, как вон Фюрер — прирожденный командир. Такие тихохонько двигают науку, но школ не создают, и последователи у них появляются только после смерти. Смерти основателей, в смысле.
Нет, не тянет продолжать учебу по возвращении. А ведь декан собственноручно письмо прислал, возвращайтесь, мол, господин Хайруллин, мы вас без проблем восстановим. Такие люди нужны татарской журналистике.
Придумал тоже.
Такие люди мировой журналистике нужны. И гонорар от «Terra-TV» — тому доказательство.
— Фюрер, — негромко окликнул Азамат.
— Ну?! — Ландау с Улой уже стояли у дверей. Все-таки в момент прыжка биологу полагалось быть на своем месте. Хотя бы для того, чтобы потом продолжить фрондерство на тему: «все военные — перестраховщики».
Когда Фюрер взглянул в глаза Тихому, Азату примерещилась короткая заминка, словно немец увидел что-то поразившее или напугавшее его.
— Выйдем, — спокойно предложил Тихий, открыл дверь, не дожидаясь согласия, и Ландау молча последовал за ним.
Вернулся он меньше чем через минуту. Ледяным голосом скомандовал:
— Взвод, в десантный модуль! Срочная эвакуация.
В подобных ситуациях солдат перестает быть человеком, превращаясь в автомат, без раздумий выполняющий приказания. Поэтому вооружались молча. Молча натягивали легкие скафандры. Застегивали броню.
Фюрер еще отдавал распоряжения в соседней каюте, а здесь все уже были готовы, и Тихий с Айратом проверяли готовность систем в модуле, и пристегивались в противоперегрузочных креслах десантники.
— Что?.. Что такое?.. — ошалело переспрашивала Ула, которую так же, без лишних разговоров, захлестнули широкими ремнями. Щелкнули пряжки.
— Помолчи, — вежливо попросил Тихий, обернувшись от пульта управления.
Биолог послушно умолкла.
— Все на месте? — спросил Азамат у Ландау.
— Так точно!
Азат вытаращился на комвзвода в совершеннейшем изумлении, открыл было рот, чтобы задать ехидный вопрос, но в этот миг модуль стартовал, взревели двигатели, отталкивая его от обшивки «Покровителя», перегрузка прижала к креслу, и не до вопросов стало. А стоило, очень стоило спросить у милашки Фюрера, с чего это вдруг стал он отчитываться перед «косоглазым», словно позабыв, кто на самом деле командует взводом.
А потом началось такое, что все ехидство вылетело из шальной журналистской головы, делось куда-то, словно сдуло его дробным грохотом по обшивке хрупкого модуля, вышибло слепящим белым светом, огненной пастью, раскрывшейся прямо по курсу.
Азат слышал чей-то крик. Сам, кажется, тоже кричал. Черными силуэтами на ослепительно-белом фоне — Тихий с Айратом. Бесы в аду. Модуль метался, вздрагивал, словно стремился улететь сразу во все стороны, что-то падало громко, что-то разбивалось, потом белый свет придвинулся вплотную.
И стало тихо.
И в этой тишине Азамат сказал безнадежно:
— Не успели.
ЗА КАДРОМ
А сравнение с собакой и слепцом оказалось действительно удачным.
Итак, Смольников стал хозяином . А его ученик, соответственно, должен был стать верным псом.
Что ж, надо отдать должное Игорю Юрьевичу — Зверь служил ему верой и правдой, без раздумий выполняя любые приказы и лишь изредка позволяя себе небольшие вольности, вроде той истории с болидом. Собаки тоже играют с хозяевами и в процессе такой игры могут чувствительно укусить. Не со зла, просто от избытка сил. Собаки Люди. Что еще можно вспомнить из азов кинологии? Ну, разумеется, то, с чего эта наука начинается. Стая. И вожак. Хозяин для своего пса как раз вожаком и является. Самым умным, самым сильным, не умеющим ошибаться.
Смольников был умен, силен. Смольников не ошибался, а если и случались у него ошибки, так Зверь их все равно не видел. У Смольникова был Орден. И Смольников позволил себе проявить слабость. Самый верный пес не простит слабости любимому хозяину. Вот и Зверь… не простил. А Игорь Юрьевич, он ведь испугался Когда глава МВД пришел к нему лично, чтобы впрямую спросить об очень уж подозрительных смертях, ниточки от которых тянулись к главе департамента по работе с молодежью, Смольников позабыл об Ордене, позабыл об огромных своих возможностях, обо всем на свете позабыл. От страха за себя. От того, что оказался лицом к лицу с настоящей, реальной опасностью.
Вот за это Зверь и убил хозяина.
Игорь Юрьевич не ошибался, когда говорил, что его воспитанник не станет мстить. И ни словом не соврал, рассказывая о том, что воспитал прагматика. Прагматизм Зверя сыграл с магистром плохую шутку. Непрактично служить человеку, который теряет здравый смысл при малейшем намеке на опасность. А еще совершенно непрактично служить организации, неспособной выполнять свои прямые обязанности. Орден-то, хваленая и могущественная сеть, раскинутая над страной, оказался бесполезен, когда речь зашла о благополучии его главы.
Рассуждения такие похожи на бред. Но разве не бред все, что произошло за последний год: мафия сатанистов, продление жизни за счет человеческих жертвоприношений, сверхъестественный убийца, лишенный даже зачатков морали, — все это так же дико, как попытки генерала МВД понять ход мыслей существа, живущего чужими смертями. И все это правда.
Ах, Зверь-Зверь, мститель неуловимый, ценная добыча, за которую многое готов отдать охотник, где же прячешься ты? И главное, зачем прячешься? Ведь никто не собирается убивать тебя. Никто не хочет причинить тебе вреда. Тебя даже в клетку не посадят — можно ли такого в клетке держать? У тебя будет длинный, очень длинный поводок, Зверь. Ты даже не почувствуешь этой привязи. Разве что поначалу, а потом привыкнешь. Много ли тебе нужно, чтобы привыкнуть? Уютная нора да кусок мяса покровавей. Все это будет у тебя, Зверь. Все это, плюс сильный хозяин, который никогда и никому не даст тебя в обиду. Твой воспитатель уверял, что вырастил прагматика, так где же прагматизм? Есть ли хоть капля здравого смысла в постоянном бегстве?
А «гхм, колдуны» проявили себя с худшей стороны. Как сговорились, мерзавцы! Все они начинали поиск от злосчастной церкви. Зло берет, честное слово. Чистое такое зло, не рассуждающее и совершенно бесполезное, потому что запоздалое. Ведь Зверь был совсем рядом с храмом. Он даже и не скрывался особо — нищие на паперти запомнили блондина с явной «нерусскостью» в лице; кельнерша из летнего кафе, мимо которого Зверь прошел, тоже увидела и не забыла. Еще бы. Такого забудешь. Даже тетка, которая изо дня в день выгуливает на набережной свою собаку, и та вспомнила.
— Господи, конечно, я его видела! Такой красивый молодой человек, а глаза, вы знаете, совершенно больные. Я еще подумала: надо же, наверное, с девушкой поссорился…
Все видели. Все запомнили. А полиция, которой на тот момент было в округе больше, чем гражданских, как ослепла!
Ну да черт с ней, с полицией. Колдуны начинали поиск от церкви и… там же его прекращали.
«Мы это искать не будем. И вам не советуем» — вот и вся информация. Полезная — спасу нет.
Один лишь обмолвился неохотно, что да, он искать не возьмется — жизнь дороже… Нет, не того он боится, что Зверь его убьет. Какая там охрана? Вы о чем, вообще? Колдуны для этого самая легкая добыча — ему даже приближаться не нужно, все само получится. Но дело не в смерти. Зверь, может статься, и не заметит, что его разыскивает… скажем так, человек с паранормальными способностями, а вот Тот, Кто за Зверем идет, след в след идет, в затылок дышит, дозваться его пытается… Вот если Он к делу интерес проявит, это будет куда хуже, чем смерть.
Кто такой Он? Нет уж, ни одного из Его имен вслух произносить нельзя. Зачем ему Зверь? Живой — незачем. Он хочет Зверя убить. Он уже начал его убивать. И лучше не вставать у Него на дороге.
Однако, если доблестная полиция в Него не верит или поймать убийцу хочет настолько, что ничего уже не боится, он рекомендовал бы кому-нибудь из господ полицейских стать Зверем. Свою личность на время спрятать, а чужую надеть.
Как это сделать? О, не сложно. Зверь силен настолько, что легко задавит любого человека. Достаточно лишь окружить себя тем, что было ему… дорого — слово неверное, для такого нет и не может быть ничего дорогого. Тем, что ему важно, — так будет точнее. Если кому-то не жаль своей души…
Николай Степанович ни в какие души не верил. Теперь еще и в… «гхм, колдунах» разуверился. Окончательно.
Они снижались.
На зеленую и голубую, подернутую облачными вуалями, неприятно чужую и, надо полагать, твердую планету. Они снижались.
Работал только один двигатель из четырех. Модуль должен был не садиться, пусть и очень быстро, он падать должен был, закручиваясь вокруг своей оси, однако Тихий каким-то чудом вел машину ровно, вовремя гася вращение, предупреждая судорожные рывки.
Айрат сидел в своем кресле, уронив голову на грудь. Жив он или умер уже, со стороны было непонятно. Тихий знал наверное, но Тихого боялись отвлекать. Те, кто сидел ближе к нему, завороженно смотрели на скользящие по многочисленным кнопкам и рычагам тонкие пальцы. Те, кто сидел дальше, паниковали. Пока молча.
Поверхность планеты становилась все ближе. Слишком быстро снижался модуль. Слишком… И только мелькнувшие недавно совсем рядом пылающие обломки чего-то невероятно огромного подсказали, что снижение еще не стало падением. Еще не…
Машина вздрогнула. Застонала. Вздрогнула снова. И снижение замедлилось. В первые секунды показалось, что модуль и вовсе завис между землей и небом. Тихий глубоко вздохнул.
— Садиться будем, где придется, — сообщил он в пространство. — Я сбросил все лишнее. В том числе и складской отсек. Потом найдем. Кстати, посадка будет жесткой.
Жесткая посадка на зеленую и голубую, неприятно чужую, надо полагать твердую… Облаков уже не было видно. Модуль миновал их, и сейчас Тихий направлял его прямо в зеленое море внизу. Все, что не было зеленым, было голубым, а садиться в неизвестные воды, даже в машине, рассчитанной на приводнение, неразумно. Потому что опасно. Глядя на медленно надвигающиеся верхушки деревьев, Азат потихоньку успокаивался. Что бы ни произошло, все живы. То есть живы двадцать человек из почти девяноста. Но тут уж ничего не попишешь: один десантный модуль рассчитан на один взвод.
Он осторожно шевельнулся. И удивился тому, как, оказывается, затекло все тело. Стараясь двигаться как можно естественнее, потянулся к своему рюкзаку, проверил, надежно ли тот закреплен, включил портативную камеру. Прелестная игрушка. Крайне удобная в ситуациях, когда съемки нежелательны для всех, кроме журналиста. Кое-кто считает эти крохотные камеры баловством, но даже профессиональные операторы отдают им должное. Качеством съемки, при условии, разумеется, что снимает человек, знающий, как это делать, мини-камеры немногим уступают «большим», ТВ-шным. И в местах, откуда «больших» телевизионщиков гонят взашей, махонькие глазки, спрятанные в дужках очков, в роскошных булавках для галстуков, в изящных бутоньерках, а то и в сложных дамских прическах, продолжают внимательно следить за тем, что скрыто от бдительных очей профессиональных камер.
Разумеется, есть места, где любая аппаратура обнаруживается на раз. Но есть и умельцы, которые знают, как такую аппаратуру спрятать. Вспомнить хотя бы жуткие подробности «русского ковена». Помещения, где проводились ритуалы, наверняка проверялись и до и после действа, а кто-то ведь сумел заснять происходящее. И, надо отдать должное неизвестному оператору, сделал он это качественно. Хотя использовал наверняка такие же портативные камеры, как та, что пряталась в рюкзаке Азата Хайруллина, только не одну, а несколько. Съемка велась с разных точек, как и делают все приличные люди, если есть у них такая возможность, потом материал монтировался… довольно небрежно, между прочим, монтировался. Даже, пожалуй, вызывающе небрежно.
Ну да. Все правильно. Если вспомнить последние сообщения о том, что, по показаниям арестованных, засняты оказались все, кроме палача… Палач и снимал. И себя откровенно из записи удалил. Мол, много хорошо, господа журналисты, это тоже плохо. Кушайте, сколько дали, а на большее не зарьтесь.
Азат огляделся. Камера сейчас ведет панорамную съемку. Потом, монтируя, надо будет крупным планом дать лица за прозрачными щитками шлемов. Застывшие. Напряженные. Что с Пенделем, интересно? Жив он? Ула бледная, губы посинели. То ли боится, то ли перегрузки подействовали. Фюрер пребывает в прострации. Надо думать, пытается понять, что же такое с ним случилось, как это он, командир, вдруг командовать перестал.
У Лонга руки дрожат. А лицо спокойное-спокойное. Джокер, наоборот, кривится нервно.
Никто ничего понять не может. Вот что плохо. Когда человек не понимает, что происходит, он начинает бояться. И бравый десант здесь не исключение.
— Приготовьтесь к посадке, — ровным голосом сказал
Тихий.
И модуль упал на деревья. Обзорные экраны заполнились гибкими, ломающимися ветками, брызгал сок из листьев, что-то растеклось зеленой слизью. Потом машина тяжело ударилась о землю. И Ула вскрикнула: один из огнеметов сдетонировал от удара, выбросив в салон модуля ревущую огненную струю.
Все, что было до этого: яростные попытки оторваться от уходящего в прыжок «Покровителя», белый свет, поглотивший модуль, перегрузки, страшное падение сквозь пустоту на чужую планету, — все это оказалось лишь репетицией разверзнувшегося вдруг ада.
К выходу бросились все одновременно. Азат осознал себя в первых рядах, подальше от полыхающих кресел и бьющегося в ремнях Резчика, того, что было Резчиком, того, что горело сейчас и кричало, и пахло пластиком. А дверь не открывалась, заклинило механизм, и в нее бились руками, плечами, кто-то уже схватил винтовку, позабыв или не подумав, что плазменный выстрел здесь, внутри, смертелен для всех…
И тогда раздался этот рев:
— Стоять!
И тело перестало слушаться. Застыло у дверей. А страх искал выхода и не находил, запертый в теле так же, как тело было заперто в модуле.
— Ворон! Возьми огнетушитель. Включи его. Направь пену на горящий огнемет… Потом на Резчика.
Тихий командовал неправильно. Не так отдаются команды. Совсем не нужно объяснять солдату, как пользоваться огнетушителем. Солдат все знает сам… Господи… господи, какая чушь лезет в голову. А Резчик кричит. Кричит…
— Синий. Фюрер. Лонг. Пижон. Сейчас откроется люк, и вы выйдете на поверхность. Отсоедините топливные баки. Синий и Фюрер — правый. Лонг и Пижон — левый. Откроете их. После чего вернетесь в модуль. Все очень быстро. Остальным стоять!
Люк отполз вверх. И Азат начал двигаться раньше, чем понял, что же, собственно, должен сделать. Они с Лонгом пронеслись вдоль раскаленного борта модуля. Почерневшая от жара земля проминалась под ногами, словно только что вспаханная.
Огромный бак с горючим послушно вышел из пазов в корпусе. В четыре руки Пижон и Лонг отсоединили армированные шланги. Потом перевели бак в горизонтальное положение. Открыли сток. И кинулись обратно в модуль. Прозрачная жидкость хлынула на выжженную плешь, растеклась по ней, дальше, дальше, туда, где, не тронутые жаром, лежали прелые листья, заваленные сейчас обломками веток.
— Вы четверо, на колени, лицом к выходу. — В голосе Тихого оставалось все меньше человеческого. Он говорил очень низко, на пределе слышимости, но каждое слово впечатывалось в мозг, и нельзя было не подчиниться. — Башка, Крутой, Пуля, Кошмар, встаньте позади. Стреляйте во все, что движется снаружи. Огонь на максимум. Джокер…
И тут снаружи начали двигаться. Да как!
Восемь выстрелов прозвучали одновременно. Восемь зарядов плазмы, сгустков бледного пламени, врезались в длинное, гибкое… Чем бы оно ни было, оно взорвалось с грохотом. Или это грохотали выстрелы? Длинное и гибкое не успело еще осыпаться пеплом на землю, в огонь, а снизу, корчась в пламени, уже взлетали новые… кто? Не важно! Был приказ стрелять, и Азат стрелял. Все остальное не волновало его. Пока. До нового приказа. Когда огонь подобрался вплотную к выходу, Тихий приказал закрыть люк и ждать.
Ула, снующая от Айрата, который пришел в себя, к Резчику, который в себя еще не пришел, время от времени косилась на выход. Потом переводила взгляд на Тихого. И снова возвращалась к раненым. Ей следовало бы биться в истерике где-нибудь в относительно тихом уголке модуля, но биолог, судя по всему, решила истерику отложить. Сейчас у нее были дела поважнее.
Снаружи бушевало пламя. Ракетное топливо горит очень хорошо. И можно было бы посочувствовать лесу вокруг и тем тварям, что в этом лесу живут. Однако сочувствовать Тихий не приказывал. Он приказал лишь ожидать. И все ожидали. Спокойно. Неподвижно. Как выключенные роботы.
— Все, — сказал Тихий, поднимаясь из пилотского кресла. — Можно выходить.
Выходили неспешно. И отходили потихоньку. От боя, от странного наваждения: казалось почему-то, что стреляли не они, не они выполняли команды, не они сливали горючее, которое заставило тех, из-под земли, выпрыгивать под выстрелы. Тихий вышел из модуля последним, вслед за хмурым Пенделем и носилками с Резчиком. Оглядел поляну, периметр которой контролировали, не дожидаясь приказа, Синий и Башка, кивнул не то им, не то своим мыслям, и тут на него налетела Ула.
— Откуда ты знал? — спросила она требовательно. — Откуда ты знал, что эти твари прячутся под землей? Откуда ты вообще знал о них? Таких не водится на Рапторе, и вас к этому не готовили, и…
— И какого хрена ты тут раскомандовался? — властно поинтересовался Фюрер.
Вот это было интересно всем. Комвзвода, как ему и положено, сумел угадать общее настроение. Бойцы обернулись. Даже Башка и Синий бросили мимолетный взгляд на Фюрера, который, небрежно отодвинув в сторону Улу, встал перед Тихим. Оба высокие, светловолосые, комвзвода и инструктор по вождению, сейчас странно походили друг на Друга.
«А Азаматка-то ростом ниже! — не к. месту мелькнуло в голове Пижона. — Странно, всегда выше был…»
— Ты, нелюдь, недоносок косоглазый! Забыл, кто здесь главный?!
И снова, как тогда, на «Покровителе», поединок взглядов. Серые, бешеные глаза Фюрера. Черные, непонятные — Азамата. Мгновенная заминка. Вот сейчас, сейчас Ландау успокоится, опять же как тогда, на корабле, и сделает то, что скажет Тихий…
А Тихий вдруг отвел взгляд, уступая в несостоявшейся схватке и — Пижон даже вздохнуть разочарованно не успел — ударил Фюрера в пах. Жестоко. Носком тяжелого, армированного титаном ботинка.
Ахнула Ула. Фюрер сдавленно крякнул, сгибаясь, падая на колени, обеими руками дернувшись туда, где боль полыхнула, как плазменный заряд. Тихий поймал его за голову, нежно легли на затылок и подбородок узкие ладони.
Рывок.
Хруст.
— Еще вопросы? — Тихий обернулся к солдатам. Вопросов больше не было.
— Складской отсек упал в пяти километрах к востоку, — как ни в чем не бывало сообщил Азамат. На тело Фюрера, все еще лежащее рядом с модулем, он даже не смотрел. — Кинг, точные координаты!
— Шестьдесят градусов, четырнадцать минут! — отрапортовал чернокожий громила Кинг. Такие, как он, в разнообразных боевиках считать умеют до четырех, а из оружия признают только роторные пулеметы. По одному в каждой руке.
Кинг был лучшим в роте радистом, шифровальщиком, специалистом по электронным средствам связи. А если приходилось ему стрелять — от бедра, навскидку попадал в подброшенную монету. С первых дней службы в армии Кинг разрывался между тончайшей электроникой и смертельным изяществом снайперских винтовок. В конце концов электроника победила. Снайперов в роте хватало. Тот же Айрат, помимо обязательного умения стрелять и попадать, обладал необходимыми для снайпера терпением, внимательностью, способностью ждать до бесконечности и нажимать на курок в тот единственный миг, когда это действительно необходимо.
Электронщиков, равных Кингу, больше не было.
— Пижон и Джокер, понесете Резчика. Айрат — в середину. Ула, ты тоже. Айрат, присмотри за ней. Пуля, Зима, вперед с огнеметами. Ворон, Гад и Кошмар — замыкающие. Стрелять во все, что двигается, — Тихий перешагнул через мертвеца и аккуратно закрыл входной люк. Заблокировал механизм. — Пошли.
— А он? — нерешительно спросил Башка, кивнув на Фюрера.
— А его без нас съедят. Вперед!
Айрат слегка подтолкнул замешкавшуюся Улу:
— Идем. Если слышишь приказ, его нужно выполнять, а не думать.
— Когда ты прикажешь прыгать, я должна прыгать, а не спрашивать, как высоко, да?
— Да.
— Ну попала… — вздохнула биолог.
— Зато живая, — резонно заметил Айрат. — Хватит болтать, выживем — наговоримся.
Они перепуганы, никто пока еще не понял, что происходит, и защищается каждый, как умеет. А умеют-то они немногое: забраться в панцирь, спрятать голову, и пусть все идет, как идет. Они даже благодарны тому, кто отдает приказы. Любые. Главное, самим не думать. Да. Они благодарны.
Пока.
Рано или поздно все придется как-то объяснять. Ула уже попыталась задавать вопросы, и смерть Фюрера сдержит ее ненадолго. В том, что касается опасности, женщины почему-то чувствуют себя особенными, полагают, что им позволено больше, чем другим.
Сейчас, однако, не до нее. И не до вопросов, от кого бы они ни исходили. Вон та группа деревьев опаснее, чем выглядит. Еще несколько шагов, и можно открывать огонь…
—…огонь!
Три совершенно безобидных с виду тонкоствольных деревца взорвались пенными брызгами. Четвертое изогнулось, беспорядочно хлеща ветками пустоту и соседние стволы.
— Они что, живые? — Пуля поудобнее пристроил свой огнемет.
— Были. — Тихий огляделся. — Вперед Рысью!
Вместо пяти километров пройти пришлось семь. Пройти или пробежать, или прокрасться, опасаясь даже дышать. Командир задавал темп и направление. Идти по прямой не получалось. Даже когда позволяли это просветы в зарослях, Тихий руководствовался не удобством дороги, а какими-то своими, ему одному ведомыми соображениями. После первых двух стычек его чутью поверили беспрекословно. Азамат приказывал стрелять по совершенно безобидным с виду деревьям, несколько раз аж до самой земли приходилось выжигать слой гниющих листьев, а однажды из гранатомета разнесли нагромождение упавших и полуупавших древесных стволов. И всякий раз под личиной растений скрывались живые, хоть и не очень быстрые твари. То, что прикидывалось буреломом, было и вовсе неописуемым. Оно успело один раз плюнуть, слава богу, ни в кого не попало, и только после заряда плазмы, влетевшего ему точно между жвал, сдохло в корчах.
— Это какой-то бред, — констатировала Ула вполголоса, когда они с Пенделем проходили мимо останков плюющегося монстра. — Посмотри, видишь, во-он там, на ветках?
Айрат бросил мимолетный взгляд вверх. Ничего особенного не увидел.
— Там висит его центральный сегмент, — объяснила Ула. — Живой, но без конечностей. А нас пыталась атаковать одна только голова. Или головогрудь. Где-то еще хвост должен…
Впереди выстрелили. Дважды.
— Вот это, наверное, хвост.
— Хочешь сказать, — нахмурился Айрат, — эта здоровенная тварь была только головой? Без туловища, что ли?
— В том-то и дело. Ему гранатой вырвало центральную часть, и ее не добили. Думаю, что из этого рано или поздно вырастет новая особь.
Айрат выразился емко и неприлично.
— Я же говорю: фантастика. И птиц здесь нет ни одной, — согласилась Ула. — Но главное, непонятно, откуда Тихий знает, когда и куда нужно стрелять.
— Чует, — объяснил Айрат.
— Как?
— Жопой!
— Да? — Ула задумалась и замолчала.
На упавший модуль наткнулись неожиданно. Знали, конечно, где он. Знали, что вот-вот найдут. Но ожидали увидеть выжженную, как на месте посадки, землю, поваленные стволы, истекающую зеленой кровью зелень. А складской отсек упал точнехонько в центр широкой просеки. Если и зацепил он в падении деревце-другое, так в глаза это не бросалось.
Но откуда просека в девственных джунглях?
На краю зарослей Тихий остановил бойцов. Прислушался. Или принюхался? Постоял несколько секунд в глубокой отрешенности. Потом кивнул:
— Чисто.
И даже дышать как будто легче стало.
Дошли.
— Джокер, осмотрись тут, — попросил Тихий.
— Есть.
Джокер прошел вдоль границы леса. Пересек просеку, прошел по опушке с другой стороны. Присел на корточки. Потом опустился на колени и стал ползать, вдумчиво изучая каждый сантиметр под ногами.
Следопыт. Единственный на всю роту. Во взводе и раньше понимали, насколько им повезло, что Джокер оказался именно в их числе, а уж сейчас и здесь он был просто незаменим. Для этого парня джунгли — дом родной. Даже совсем чужие и незнакомые.
Синий и Башка вновь взяли на себя патрулирование. Пока не развернут периметр, за лесом надо присматривать. Тихий, конечно, сказал, что здесь чисто, но за береженым еще и бог приглядывает, как говорят в России. Кроме этих двоих никто больше на Джокера внимания не обращал. Как он работает, видели много раз. А дел хватало. Наблюдать друг за другом некогда.
Главное было — не дать людям времени задуматься. Подумать — это пожалуйста. Солдат должен думать, иначе он быстро умрет. А вот задумываться нельзя. Задумчивость — еще более верный путь к смерти, чем бездумность.
Тихий назначил Пижона, Лонга и Пенделя командирами отделений. Работы было предостаточно, тем более что никто не мог сказать, сколько осталось времени до наступления темноты. Не то чтобы это имело значение — в темноте или при свете солнца — незнакомая планета одинаково опасна, — однако людям день милее и привычнее.
Отделение Пенделя устанавливало временный периметр. Кинг менял программы в станковых лучеметах, назначая орудия на стрельбу по всему, что движется. Никаких других команд он задать не мог за недостаточностью данных, а того, что вводили в электронные мозги на Земле, здесь могло не хватить. Отдельно каждой установке приходилось вдалбливать параметры Улы, дабы не реагировали пушки на ее перемещения. В гексаэдре, образованном шестью лучевыми установками, мертвых зон не было, а Тихий распорядился включить режим полной зашиты, такой, когда орудия простреливают всю площадь и за пределами периметра, и внутри него.
Разумная мера, учитывая, что на планете водились твари, выскакивающие из-под земли. И хорошо, что параметры остальных бойцов взвода ввели в память орудий еще дома.
Поймав себя на мыслях об Уле как о новом солдате, Кинг прервал работу, отыскал биолога взглядом — она уже развернула походный лазарет и что-то делала там с Резчиком, — неплохая замена Фюреру. Для немки на складе отыскался комплект формы и броня. Джокеровы запасные, но Джокер нежадный, ему поделиться не жалко. Тем более что он во взводе единственный, чьи размеры с Улиными более-менее совпадают. А в гермошлеме фрейлейн выглядит куда лучше, чем в респираторе. Хотя, конечно, одна баба на два десятка мужиков… Надо полагать, Тихий придумает, как решить эту проблему.
Командир.
А ведь какой был тихий!
Оба полагающихся по комплекту вертолета, грузовой и разведчик, оказались целы. Собирать первый выпало отделению Лонга. Тихий тестировал двигатель грузовика, ласково договаривался о чем-то с тонкой электроникой машины. Пижон со своими подчиненными проводил посадочную инвентаризацию. Инструкции предписывали ее неукоснительно, а сейчас и здесь ее провели бы и без инструкций. По уму-то, конечно, складской модуль десанта должен был быть укомплектован всем необходимым для первичного выживания практически в любых условиях. Но по уму не делалось ничего и никогда. Покойник Фюрер мог до бесконечности распространяться на тему именно русской безалаберности — практика космических полетов показывала, что ни в один рейс не отправлялся еще ни один полностью укомплектованный складской отсек, независимо от того, кто занимался погрузкой.
Понятно, что их на роту пять штук, и того, чего в одном не досчитались, в другом найдется в двух экземплярах. Однако на этой безымянной планете недокомплект был не только содержимого складов, самих складов не хватало. Пижон ругался матерно, обнаружив наличие всего одной, вместо положенных четырех, стационарной рации. Зато установок «Лазарет» оказалось три, а не одна, вопреки инвентарному списку. Одну тут же оприходовала Ула. Тихий распорядился выделить ей в помощь двух человек из пятерки Пижона. Тот выругался снова. Но негромко. И людей дал В конце концов Резчиком и вправду следовало заняться как можно скорее.
— Периметр установлен! — рявкнул Айрат через всю просеку. В наушниках шлемофона протестующе затрещало.
— Займитесь погрузкой, — распорядился Тихий.
— Сэр, — негромко окликнул его Кинг
— Да.
— У нас всего одна большая рация.
— Можешь что-то предложить?
— Можно попробовать собрать еще парочку, если ты позволишь разобрать на детали пяток хреновин. Ненужных. — Кинг скорчил гримасу, всем своим видом показывая и насколько не нужны «хреновины», и как нет жизни с единственной рацией под рукой.
— Когда прибудем на место. Сейчас займись сборкой бортового компьютера в первом грузовике. Нужно скачать туда данные о посадке. Видел я на севере скальный хребет, установи точно, где он находится. В горах нам будет уютнее, чем в джунглях.
— Понял!
— С Резчиком все, — доложила Ула, выходя из лазарета. Тихий и Кинг уставились на нее. Молча.
— Я все сделала. — Биолог отступила на шаг. — Теперь ему нужен только покой.
— Ах, ты вот о чем. — Тихий покачал головой. — Сильно он обгорел?
— Не очень. Все-таки в броне был. Но я не врач, так что… не знаю. Надеюсь, он выживет. Сделать там все равно ничего больше нельзя. Ему в нормальную больницу надо. Или хотя бы полежать неподвижно пару недель А мы ведь не собираемся здесь задерживаться?
— Не собираемся, — кивнул Тихий, уже думая о чем-то своем. — Посмотри по списку, что в модуле нужно тебе в первую очередь. На одной машине мы все сразу не увезем.
— Есть, сэр! — бодро отрапортовала Ула.
Все содержимое модуля делили по принципу: необходимо сию секунду, нужно прямо сейчас, обязательно понадобится. В соответствии с этим что-то тут же грузили в вертолет, что-то готовили к погрузке, а что-то оставляли в модуле полежать до лучших времен.
— Она прошла тут недавно, а последний раз проходила часов десять или пятнадцать назад. Дома я сказал бы точно, а здесь не могу. — Это незаметно подошел сзади Джокер со своим следопытским докладом.
— Что за «она»? — уточнил Тихий. Джокер пожал плечами:
— Сколопендра со слоновьими ногами.
— С какими ногами?
— Слоновьими. Большая такая, знаешь?
— Не знаю, — терпеливо сказал Тихий, — не видел. Хочешь сказать, что здесь прошла сколопендра размером со слона?
— Да. Недавно. Она здесь всегда ходит, и всегда в одну сторону. Между прочим, модуль она не сразу, но своротит. Поимей это в виду.
— Поимею. Ступай к Пенделю. Ты в его отделении. Джокер молча развернулся и направился к складу. Тихий задумчиво смотрел ему вслед.
— Нашел! — сообщил Кинг, выглядывая из кабины, где он возился с переустановкой бортового компьютера.™ Отсюда на северо-запад около полутора тысяч километров. Там плато есть, так до его центра тысяча четыреста шестьдесят шесть километров, сто два метра…
— В сантиметрах не надо, — вежливо прервал его Тихий. — Займись рацией.
— Понял!
Жизнь во временном лагере била ключом.
Время от времени оживали лучеметы на периметре. Несколько секунд продолжалась стрельба, потом вновь наступала тишина. Лес проявлял активность, но люди ее увидеть не успевали. Собственно, никто и не стремился.
Тихий протестировал двигатель грузовика и сейчас молча вздыхал над разобранным вертолетом-разведчиком, который не попал в категорию предметов первой необходимости, да и вообще был слишком велик для перевозки. Его придется собирать здесь, на месте, и идти на плато своим ходом.
А «она» проходит здесь, всегда в одну сторону, и достаточно регулярно, чтобы на просеке не успело вырасти даже самое махонькое деревце. Значит, кому-то нужно будет остаться тут на ночь. Подготовить к погрузке все, что останется. И собрать второй вертолет. На это хватит одной пятерки.
Кого отправить в горы первой партией? Обстоятельного Пенделя или сообразительного Азата? Нет, не Пенделя. Его в любом случае нужно оставлять. Он самый дисциплинированный. А самому нужно лететь. Разбить лагерь на новом месте — дело куда более сложное, чем свернуть этот, временный. Здесь тихо, пока, во всяком случае, а что ожидает в горах, неизвестно. Там, конечно, лучше. Чутье подсказывает, что там лучше, а чутью верить стоит, но лучше не означает полной безопасности.
Ох, как не хочется бросать легкий вертолет! Славная такая машинка, подвижная, послушная. Он и вооружение может нести, если надо.
— Тихий! — снова заблажил Кинг. — Тихий, я SOS поймал!
Солдаты, как по команде, бросили работу. Обернулись к грузовику, кто-то. — Костыль, кто же еще? — даже направился было туда.
— В чем дело? — негромко осведомился у него Азамат. — Внеплановый перекур?
— Так ведь…
— Продолжить погрузку! — рявкнул Тихий. Костыль аж присел. Тут же подхватил ящик со строительными блоками и зарысил к вертолету.
— Что там? — командир подошел к Кингу.
— Пилот, — оскалился негр. — Сидит в лесу. Его съесть хотят. Сейчас я его на тебя переключу. — Он пробежался пальцами по кнопкам. — Лови.
— Майор Дитрих фон Нарбэ. Пилот. С кем я говорю? — услышал Тихий.
— Сержант Азамат Рахматуллин, космический десант.
— Я его запеленговал, — влез Кинг. — Он в сорока километрах отсюда. Десять градусов две минуты.
— У вас есть возможность вытащить меня из этой дыры, сержант? — холодно поинтересовался невидимый пилот. — Вертолеты или вездеходы, чтобы сюда добраться?
— Есть вертолет. Там найдется, где сесть? Пауза, заполненная ровным потрескиванием.
— Боюсь, что нет. К тому же тут кишмя кишат какие-то ублюдочные насекомые, самые маленькие — размером с ротвейлера.
— Понятно. — Тихий задумался на секунду. Потом спросил: — Генератор поля на вашей машине работает?
— Пока да.
— Нам придется расчистить место. Поле выдержит?
— Вы имеете в виду, выдержит ли оно вакуумную бомбу и напалм?
— Нет. Всего лишь кислоту и несколько шоковых гранат.
— Надеюсь. В любом случае лучше сгореть, чем быть съеденным.
— Вертолет будет у вас через десять минут. Приготовьтесь.
— Яволь. Конец связи.
Тихий направился к вертолету.
— Прекратить погрузку! — скомандовал на ходу. — Ула, Пижон, летите со мной. Ула захвати аптечку.
— Кто там? — спросила биолог, забираясь в кабину грузовика.
— Пилот, — поморщился Тихий. — Немец.
— Правда?
— Правда.
Он пробежался по показателям топлива, проверил бортовое вооружение. Кто-то очень скромный назвал Ми-40 грузовиком. Эта летающая крепость в одиночку могла брать некрупные города, походя снося зенитные комплексы. Не поворотлива? Ну, это как летать. Хотя, конечно, Ка-190 «Мурена», мило именуемая в документах «разведчиком», куда более маневренна. На ней при желании можно любые фигуры высшего пилотажа выполнять.
Огромные лопасти завертелись, набирая обороты, и махина вертолета снялась с места легко, как бабочка.
— Надеюсь, — пробормотал Пижон, застегивая ремни, — летающих монстров здесь не водится.
— Водятся, — спокойно сообщила Ула. — Во всяком случае, должны водиться.
— Зачем бы еще, по-твоему, я потащил тебя с собой? — поинтересовался Тихий.
— Для компании, — огрызнулся Пижон.
Сверху джунгли, как им и положено, казались сплошным упругим зеленым полем. Просеки, вроде той, на которую упал складской модуль, если и были, то с воздуха не отслеживались. Тихий, как по ниточке, вел машину по указанным Кингом координатам. Пижон таращился вокруг, с неудовольствием отмечая далеко на горизонте висящие в небе точки. При рассматривании их сквозь прицел выяснилось, что точки эти — довольно крупные, с размахом крыльев метров по пятнадцать, ящеры. Они смахивали на птеродактилей, только Азат убей бог не мог припомнить, были ли на Земле птеродактили таких размеров, и вообще, позволено ли этаким тварям летать?
Велик был соблазн хотя бы одну зверюгу проверить на прочность ракетой, но Тихий приказа стрелять не отдавал, а самовольные действия могли привести к последствиям весьма плачевным. Пижон был из тех, кто учится на чужих ошибках, и ошибка Фюрера послужила ему хорошим уроком.
— Здесь, — буркнул Тихий.
Вертолет завис над черным пятном, не особо заметным на фоне темной, буйной зелени джунглей, однако, при внимательном рассмотрении, все же выделяющимся.
— Пижон, сейчас мы зальем здесь все кислотой, и, когда зелень сдохнет, ты спустишься вниз. Подстрахуешь майора и поможешь ему забраться в машину.
— А может, напалмом? Давненько не пробовал я жареных пилотов, — мечтательно пробормотал Пижон.
— Отставить напалм. — Тихий включил рацию: — Майор, как слышите?
— Слышу вас хорошо, — тут же отозвался немец. — Ну и ревет же ваша махина.
— Приготовьтесь. Мы почистим тут и сбросим вам трос. Сможете забраться по нему в машину?
— А у меня есть выбор?
— Нет.
— Значит, смогу.
— Хорошо. Отбой.
Вертолет спустился ниже, пошел над самыми кронами, заливая деревья кислотой. Сочная зелень на глазах жухла, съеживалась, осыпалась, почернев, оголяя ветви.
Теперь болид был хорошо виден и отсюда. Он лежал на земле, прижавшись к ней днищем. То ли пилот не успел выпустить шасси, то ли ушли они глубоко в толстый слой прели.
— Красиво, — ожила рация, — но тут еще шевелятся. По-моему, снова сползаются.
— Гранаты переживете? — уточнил Тихий.
— Шоковые — да. Что-то серьезней, не думаю.
— Обойдемся шоковыми, — пообещал сержант. — Пижон, готов?
— Готов.
— Ну, поехали.
Когда грохнула последняя граната, вертолет опустился еще немного. Разматываясь, вниз полетел трос и завис, касаясь колпака болида. Пижон стартовал секундой позже. Остановился на полпути между землей и машиной.
— Майор…
Надо отдать пилоту должное, вряд ли у него был большой опыт эвакуации с земли на небо, однако сделал он все быстро и четко. Азат оглядывался, готовый стрелять на любое движение. Трос, на котором висел фон Нарбэ, очень скоро поравнялся с десантником.
— Хватай его! — рявкнул Тихий.
Азат облапил пилота.
Рядом с ними, показалось, что в миллиметрах, прошелестела ракета. Услышать взрыв они не успели, Тихий дернул машину в сторону и вверх и Пижон с фон Нарбэ влетели в открытую дверь кабины, словно шарик в чашку бильбоке.
— Циркачи хреновы… — Немец бросил взгляд на Улу и… воздержался от дальнейших комментариев. — Спасибо. За ракету особенно. Доложите обстановку, сержант. Кстати, кто из вас сержант?
— Сержант Рахматуллин — это я. — Тихий не взглянул на майора. — А вот он, — кивок на Азата, расстегивающего страховку, — сержант Хайруллин. Ула Экнахталь — биолог. Что же до обстановки, майор, то, если для своих я сержант, для вас, видимо, буду полковником. Полевым, разумеется. Возражения можете оставить при себе. Или пойдете дальше пешком.
— Разумно. — Фон Нарбэ сел позади Азата. — И значит, все еще хуже, чем я думал. Сколько вас, выживших?
— Взвод.
— Вы что, во время прыжка в модуле сидели?
— Просто успели. — Тихий пожал плечами. — Повезло.
— Да уж, — скептически пробормотал пилот. — Мы тут все счастливчики. Кстати, машина моя цела, ее только дозаправить, и она снова сможет летать.
— Хорошо, — кивнул Тихий. — Но пока у нас других дел хватает.
— Очередная белокурая бестия, — пробурчал Пижон по-татарски. — Везет нам на них.
— Был Фюрер, теперь — этот. На двадцать человек не так уж и много.
— Ага? А ты? — Пижон сморщил нос.
— А я при чем?
— В зеркало посмотрись. Мы как высадились, ты на себя не похож. Был человек как человек, а сейчас с тебя плакаты «Орлы Скорцени» рисовать можно.
— С татарина-то?
— Да если бы! Ты даже не потомок Нибелунгов сейчас… Ты за предка Нибелунгов сканаешь. Откуда что взялось? Даже ростом выше стал, а уж рожа-то… Не твое это лицо. Знаешь, когда я тебя таким видел?
— Нет.
— На Весте.
— Слушай, Азат. Тихий нахмурился. — Мы же на пределе все, а это накладывает отпечаток. Не маленький ведь, должен понимать. Ты сейчас тоже не красавец. Уж во всяком случае, не тот хлыщ, которого мы в новостях по шестому каналу наблюдали. Все. Забудь.
— С вашего позволения, сэр, у меня есть еще несколько вопросов.
— Я сказал, забудь.
— Слушай, Тихий, здесь никого нет, так что за подрыв дисциплины ты мне ничего не впаяешь…
— В трюм. Рысью, — тем же спокойным тоном скомандовал Тихий уже на английском. — Двадцать отжиманий
— Но… Понял.
Азат выбрался из кресла, прошел мимо фон Нарбэ и Улы, проводившей его удивленными глазами. Из полупустого трюма голос его прозвучал гулко:
— Тихий, ну ты зверь, как здесь отжиматься?
— Быстро. — Машину чуть тряхнуло. — Или тебе посчитать?
— Я не умею, когда трясет.
— Чему тебя учили полтора года?! — зарычал Азамат, вновь чуть встряхивая вертолет. — Сорок отжиманий.
— Сто. Приступай. Я считаю.
Оставшееся до посадки время Тихий спокойно, монотонно, но довольно быстро вел отсчет. В шлемофоне отдавалось тяжелое дыхание Пижона. На счет «сто» вертолет коснулся земли.
— Герой, — хмыкнул Тихий, когда взмокший Азат выбрался из трюма. — Иди представь майора остальным. Ты это умеешь.
— Как его там? — уточнил Пижон, вытирая вспотевшее лицо. — Фон кто?
— Фон Нарбэ, — без эмоций напомнил пилот. — Дитрих фон Нарбэ. По прозвищу Гот.
— Что ж ты раньше не сказал? — сердито спросил Азат и шмыгнул носом. — Готом и будешь, без всяких там фонов. Аида, пойдем уже.
Оставшуюся часть оборудования грузили очень быстро. Тихий торопил бойцов, хмуро поглядывал на лес. Когда погрузка была уже практически закончена, велел Уле забраться в кабину грузовика и не высовываться оттуда. Затем он подозвал к себе Пенделя:
— Закройтесь в модуле и не выходите оттуда. Что бы ни случилось. Броню не снимайте. Подготовьте к погрузке все, что осталось, и соберите второй вертолет, чтоб на ходу был. Парни вымотались, конечно, но спать им не давай, пока сами валиться не начнут. Если надо, используй стимпаки.
— Чем больше работаешь, тем меньше думаешь?
— Все-то ты знаешь. Да, Костыль в твоем отделении, приглядывай за ним.
— Этот придурок, пока тебя не было, в кусты поссать уходил, — пробурчал Пендель.
— Что?
— То. Десантник, мать его! — Пендель потер костяшки пальцев. — Я ему объяснил, что он не прав. Слушай, Тихий, ну на хрена ты его мне подсунул?
— Полтора года… — Азамат ошеломленно покачал головой. — Полтора года учили кретина. — Он вздохнул. — Тебе подсунул, потому что ты лучше всех объяснять умеешь. Ладно. Сидите в модуле и ждите возвращения вертолета. Это минимум семь часов. Откроете, только когда услышите Пижона. И только если он прикажет открывать на татарском. Ясно?
— Ясно. Что, все так плохо?
— Не знаю я, Айрат. — Тихий беспомощно пожал плечами. — Просто не знаю. Все. Иди.
Семь часов. Три в одну сторону. Там выбрать место, сесть, разгрузиться, дозаправиться. И еще три часа обратно. Но обратно полетит только Пижон… Со стрелком, разумеется. В модуле относительно безопасно, а вот вокруг него будет кромешный ад. Знать бы еще, что именно там будет. Или кто именно. В любом случае с воздуха, да с имеющимся вооружением, Пижон разберется с любой напастью.
А в горах живут летающие твари. Большие. Правда, не больше грузовика. Но о них потом.
Хороший вертолет. Послушный. Летать ему нравится. Им всем нравится, почему люди этого не понимают?
Работы выше головы. И это хорошо. Хорошо, что им есть пока, чем заняться. Им еще долго будет чем заняться.
А потом… Не веришь ты, Тихий, ну никак не веришь, что это может оказаться тем самым, ненавистным тебе, «навсегда».
И есть здесь нечего. Некого, точнее. Фюрер умер слишком быстро. Ладно, на какое-то время его хватит. Потом есть еще Резчик. Бедняга Резчик, долго он не протянет. Главное, не разбрасываться силой, не тратить ее бездумно и бессмысленно. Здесь не Земля. Людей мало, а зверья теплокровного, похоже, и вовсе нет.
Не тратить? Умный какой! Задним умом. Хрена ль было выкладываться при посадке? Мыслимое ли дело подчинить себе разом двадцать человек? Скольких ты сожрал в Екатеринбурге? Не считал. А сколько осталось у тебя в резерве? Не знаешь. И гонишь от себя нехорошее подозрение, что не осталось ничего. Лишь посмертный дар Фюрера. Одна-единственная жизнь.
Вернуть личину Тихого, того, настоящего, который был Азаматом, тоже уже не получится. Есть предел даже самому совершенному лицедейству. Здесь и сейчас Тихий вел бы себя совсем иначе. Вот еще головная боль: не забывать откликаться на чужое имя. А своим оно уже не станет. Пока не изменится ситуация. Хорошо хоть, Гот этот подвернулся. Пилот. Старший по званию. Когда все более-менее нормализуется, можно будет передать ему власть. Это же, в конце концов, совершенно естественно. И снова вернуться в образ Тихого? Да.
Быть Тихим легко. Намного легче, чем…
— Тихий?! — недоверчиво спросил Гот сзади, из трюма, где вяло общались уставшие бойцы. — Вот это у вас называется Тихий?! Да это же Зверь!
… Что это? Что держит?! Ремни. Пилотское кресло…
Откуда этот немец знает… И почему они все смеются?
— Я же говорю, — разносится по всему грузовику голос майора, — натуральный Зверь.
Глупо-то как все вышло! Бывает же такое. Сам виноват, дурак. Сам.
— Мне нравится, — весомо произносит Пижон.
«спасибо тебе, Азатка, век не забуду»
— Он меня сегодня прямо в вертолете отжиматься заставил.
— И Фюрера убил. — Это голос Лонга.
— Кого убил? — снова Гот. Ур-род тевтонский.
— Нарушителя дисциплины, — чей голос — не разобрать.
— Ну, Зверь! — И снова все смеются. Смешно им. И скажи спасибо, что смешно. А в следующий раз думай, прежде чем дергаться. В следующий раз… Молись. Может, и не приживется дурацкая кличка.
Садились уже в темноте. Плато, найденное Кингом, оказалось каменной площадкой, притулившейся к очень ровному, блестящему в свете прожекторов скальному отвесу.
Хорошее место. Ни деревьев вокруг, ни мягкой земли, ни предательского песка. Камень он камень и есть.
Зверь, похоже, решил оправдать свое новое прозвище. То ли в отместку, то ли потому, что переживал за оставшихся в джунглях. Во всяком случае, гонял он людей без всякой жалости.
У Азата уже в глазах рябило от контейнеров, ящиков и ящичков. Он бездумно расстегивал крепежные ремни, таскал, выкатывал, носил и снова расстегивал ремни. Работали все. Даже Ула. Она почти без помощи установила лазаретный корпус. Удивительная женщина! В правильном порядке подогнать друг к другу все детали, пусть и пронумерованные (когда женщины обращали внимание на такую мелочь, как нумерация?), самостоятельно пробурить в твердом камне лунки для опорных штанг, залить все это строительной пеной, поднять и укрепить стены, проклеить внутреннюю защиту — все это и для мужика-то подвиг, особенно в темноте и в одиночку. А Ула даже дверь умудрилась вставить в пазы правильно. И сейчас катала ее туда-сюда, проверяя, насколько легко двигаются ролики.
— Молодец, — похвалил ее Зверь. Биолог только фыркнула снисходительно. Кинг промчался мимо, нагруженный электронной мелочевкой, проскочил в дверь лазарета как раз в тот момент, когда Ула ее открыла Немка машинально двинула дверной щит обратно. Кинг заорал, что ему темно.
— Пижон, что еще осталось в трюме?
— Ничего.
— Заправляй машину. Полетишь обратно.
— Понял.
Все-таки, если людей гонять, они способны на подвиги. Азату казалось, что у него руки и ноги вибрируют, как у пружинного человечка, ан нет. Услышал команду и кинулся выполнять. Три часа лету после беготни с тяжеленными ящиками? Да запросто!
А парни Лонга уже установили ветряк. Удивительное дело, когда отрабатывали его установку на Веронике, на все про все уходило в самом лучшем случае два часа. Здесь минут за сорок управились.
Здесь, впрочем, и выбирать не приходится. Свет-то только от вертолета. Улетит вертолет, что они тут в темноте наковыряют? Вот и торопятся. Зверь ради такой ерунды, как проведение электричества, машину задерживать не станет. Ему что, он в темноте, как днем, видит. Это еще на Весте выяснилось. Никтопия называется.
Зверь… Ведь еще днем называл его Тихим, а сейчас уже и в голову не придет старое прозвище вспомнить. Ну, Гот, угадал! Пилот, а поди ж ты, тоже не без фантазии.
Топливные баки отсоединить. В них еще на час-полтора хода осталось. Пригодится для маленького вертолета. Ему этого надолго хватит. А новые, наоборот, присоединить. Порядок. Интересно, парни уже закончили с проводкой? Зверь сказал взять с собой стрелка…
— Пижон!
— Да!
— Стрелять во все, что двигается. Помнишь?
— Да. Но у них же периметр остался…
— Забудь про периметр. Я боюсь, они даже в модуле не продержатся до рассвета. Поэтому и тороплю.
— Модулю и в космосе ничего не сделается.
— Мы не в космосе. Прочисти лес. Выжги там все к чертовой матери. И кислотой пройдись. Чтоб ничего живого не осталось. Когда все сделаешь, скажешь Пенделю, чтобы открыл люк. Но скажешь на татарском, иначе он тебя пошлет. И будет прав. Чем скорее вы закончите погрузку, тем раньше оттуда уберетесь, так что время не тяните.
Свет вспыхнул сначала в окнах лазарета, потом ожили прожектора на периметре. Народ ликующе заорал.
— Монстры, — недоверчиво констатировал Зверь. — Я не думал, что они успеют.
— Так ведь Кинг, — напомнил Пижон.
— Да. Кинг. Отправляйтесь.
Работы было — на десятерых. Это Тихому легко говорить: подготовьте все к погрузке, соберите вертолет. А как успеешь все это впятером? Хотя, конечно, успеть можно. Было бы желание. Или приказ.
Пятеро бойцов без всякого энтузиазма, совершенно механически, перебрали и проверили оставшееся оружие. Установили напротив двери лучемет на турели. Жаль, складской отсек не оборудован камерами наружного наблюдения. А может, и не жаль. На что там смотреть, в джунглях? Все равно не увидишь никого, пока оно не прыгнет.
Откуда же Тихий знал, куда надо стрелять?
Ладно, откуда, понятно. Бывает такое с людьми. Шестое чувство просыпается, когда припечет. Но откуда он узнал, что с «Покровителя» бежать надо? И те твари под землей.
— Закончили? — мрачно спросил Пендель, адресуясь в первую очередь к Костылю. Тот развернулся от лучемета вместе с креслом. Спрыгнул на пол:
— Так точно.
— Начинаем собирать легкий вертолет. Он к утру должен быть на ходу. Места здесь хватит.
Вертолет так вертолет. Собирать так собирать. Они сейчас на все были готовы: собирать, разбирать, ломать, строить. Лишь бы командовал кто-нибудь.
«Мной бы кто-нибудь покомандовал», — вздохнул про себя Пендель.
Время шло неспешно, однако возни с машиной и паковкой хватит на всю ночь. Еще и на утро останется. А парням ведь и спать когда-то надо. Еще пара часов, и придется давать отбой. Или вскрывать стимпаки.
Джокер, старательно завинчивающий шурупы на стыках корпуса, поднял голову, прислушиваясь. Тихий вот в темноте видит, а у Джокера слух, как у летучей мыши. Им бы в паре работать, да терпеть они друг друга не могут. Точнее, Джокер после Весты Тихого на дух не переносит.
— Злой он, — говорит.
Злой, и все тут. Это Тихий-то! Хотя, если сегодняшний денек вспомнить… Но вот Кинг, скажем, тоже ведь черномазый, а слова плохого про командира не скажет. Они с Джокером, правда, разной породы. Кинг — шкаф здоровущий, а Джокер, он вроде обезьяны. Маленький, быстрый. Если залезть куда нужно или украсть, что плохо лежит, тут ему равных нет. Совсем дикий парень. Его родная развивающаяся страна только-только в ООН вступила. И никого оттуда, кроме Джокера, в космических войсках нет пока.
— Идут, — без выражения сообщил негр. — Ползут. Еще прыгают. Они нас чуют.
— Заткнись, — оборвал его Пендель. — Работай себе.
— Пять минут, сержант. По личной надобности. Айрат вздохнул. Впрочем, сердиться на Джокера было не за что. Это не Костыль, который вечно от дела отлынивает.
— Пять минут. Не шесть и не семь.
— Пять, — согласился боец. Спрыгнул с крыши корпуса и отправился к своему ранцу.
Пендель, отвлекшись от сборки двигателя, смотрел, как маленький негр вынимает из ранца белый пластиковый контейнер, открывает плоскую крышку, бормоча что-то себе под нос. По модулю разнесся странный неприятный запах, слабый, но перебивающий вонь бензина и смазки. Чуть сладковатый.
— Дедушка будет смотреть на дверь, — негромко пропел Джокер и вытащил из контейнера крохотную, с кулак, человеческую голову.
Пендель икнул и забыл о работе. Остальные по инерции продолжали делать каждый свое, но таращились на негра, видимо не осознавая пока реальности происходящего.
— Это прадедушка. — Джокер достал следующую голову, с виду точь-в-точь как предыдущая. — Он сильный. Он будет смотреть на север.
Сказано — сделано.
«Прадедушку» повесили в северном углу. Просто подвесили на крюк за петлю, свитую из его длинных волос.
— Это тоже прадедушка. Со стороны бабушки отца. Он тоже сильный. И будет смотреть на юг.
Прадедушек оказалось четыре штуки. По одному в каждый угол. А еще нашлось в ящике трое дядьев, племянник, «совсем слабенький, он молодым умер», и «Самый Большой Прадед» — этот даже с виду был не похож на других. Хотя бы потому, что длинные его космы, свитые в петлю, были абсолютно седыми.
— Самый Большой Прадед будет смотреть везде, — торжественно оповестил всех Джокер. Вскарабкался на крышу полусобранного вертолетного корпуса и подвесил Прадеда точно в центре модуля.
После чего развернулся к Пенделю и как ни в чем не бывало отрапортовал:
— Личные дела закончил. Готов к выполнению задания.
— Ну так и выполняй, — рявкнул растерявшийся Пендель. — На корпусе еще конь не валялся.
Присказки насчет коня Джокер, может, и не понял. Однако честь отдал лихо и действительно вернулся к работе.
Вскоре после знакомства с «дедушками» шум в лесу услышали все.
Он походил на рев вертолетных двигателей. Очень походил. Вот только приближался не с неба, как полагалось бы, а не то снизу, не то сбоку. Потом ожили лучеметы.
Про вертолет забыли. Разобрали оружие. Заняли заранее присмотренные места. Разумеется, в модуле бояться нечего, но все же с тяжелой винтовкой под рукой чувствуешь себя намного увереннее. Особенно под пристальным взглядом «дедушек», слушая, как ревут неподалеку двигатели машины, которой просто не может быть здесь.
Время не шло. Оно еле-еле ползло, позевывая, почесываясь, жалея, похоже, о том, что не может остановиться совсем.
На характерные звуки выстрелов наложились вдруг человеческие голоса. Невнятные пока, но узнаваемые. Вот Кинг заорал. А это Крутой и Пуля опять выясняют отношения. Крутой и Пуля. Которые сидят здесь же, в модуле, и молчат. Как-то особенно молчат.
— Всем оставаться на местах, — рыкнул Айрат. Обвел взглядом бойцов и отвел глаза. Если у него такое же синюшно-бледное лицо, боевой дух в отделении должен вот-вот уйти в минуса. Командиру бояться не пристало.
А как тут не бояться? Он услышал свой голос снаружи и прекрасно понял всю особенность молчания Пули и Крутого.
Тихий, что, и об этом знал?
Нет. Не мог. Он ведь и сказал, что не знает. Просто перестраховался.
В стену модуля начали долбить. По-прежнему ревел вертолет. Переговаривались люди. Лучеметы… еще стреляли. А может, звуки стрельбы воспроизводили невидимые лесные пересмешники? Есть такие птички на Земле. Маленькие. Маленькая птичка может голову разбить, стучась в эти стены, — даже Джокер ни звука не услышит.
— Оно большое, — сказал негр, словно услышав Мысли Пенделя. — Но дедушка смотрит на юг. Оно сюда не придет.
Зря он сказал «оно». Суеверная дрожь пробрала до кончиков пальцев. А в стену продолжали долбить.
Пендель бросил взгляд на хронометр. Тихий говорил «минимум семь часов». Четыре прошло. Можно надеяться, что Пижон уже летит обратно. Кем бы ни были твари снаружи, ракетная установка вертолета должна их успокоить.
О тварях во множественном числе можно было говорить с уверенностью, потому что в стены модуля бились уже со всех сторон. Снаружи продолжали переговариваться люди, и по-прежнему ревел вертолет, странным образом не заглушая человеческих голосов, однако страха уже не было. Нельзя же, в самом деле, до бесконечности бояться.
Тем более что «дедушки» бдили, пялясь в пространство перед собой стеклянными глазами. Айрат надеялся, что глаза стеклянные. Во всяком случае, ему никогда не доводилось слышать о мумиях, сохранивших глазные яблоки.
Башка и Джокер уже вернулись к сборке вертолетного корпуса. Пуля с Крутым держали под прицелом входной люк, а Костыль маялся над двигателем. Там дел-то было всего ничего, но у парня все валилось из рук. Тихий, шайтан! Себе бы и забирал этого красавца. Самый бесполезный боец во всем взводе. Как его не уволили, уму непостижимо! Умудрился ведь пройти все тесты, на Веронике выжил, на Весте не подох, в модуль, когда с «Покровителя» бежали, первым запрыгнул. Лучше бы Тихий вместо Фюрера Костылю шею свернул.
Пижон высказывал предположение, что Костыля в армии из-за внешности держат. Он, мол, настоящий киношный десантник. Десантники в кино бывают двух видов. Одни — расхристанные, патлатые, с трехдневной небритостью, в бронежилете на голое тело. Такие посылают командиров куда хотят, в одиночку совершая подвиги. Другие — дисциплинированные. А еще чистенькие, вроде Пижона, с короткой «пилотской» стрижкой и в броне с головы, на которой гермошлем, до пят — ботинки армированы титаном. Костыль совмещал в себе оба типа. Приказы выполнял с ленцой, но стригся коротко. Уставной формой одежды иной раз пренебрегал, но всегда был чисто выбрит. Ботинки у него, как у всех, были армированы, однако совершать подвиги он не рвался.
И плеер этот его вечный…
Айрат вспомнил о своем плеере, оставшемся на «Покровителе», и его неожиданно разобрала злость на Костыля. Страшно захотелось дать тому по смазливой морде, а потом пинать лежащего, пока не сдохнет. Или… это, пожалуй, даже лучше — вышвырнуть его на улицу. Подкормить зверушек.
Желание это становилось все сильнее. Айрат угрюмо возился с двигателем, представляя себе, как снова и снова бьет Костыля ногами. По лицу. Поднял глаза и натолкнулся на ненавидящий взгляд.
— Сука… — выдохнул Костыль, поднимаясь.
Айрат встал молча.
Он успел заметить, как Пуля обернулся, рывком вскидывая винтовку. Если и выстрелит, то в Костыля. Его убить — всем лучше станет. А потом встретился глазами с Прадедом. И замер, глядя в мертвое, сморщенное лицо.
Костыль стоял напротив. Смотрел на мумию неотрывно. Пуля глядел на Прадеда, лежа…
— Все уже, — негромко сказал Джокер.
Пендель вздрогнул, шевельнул плечами, разгоняя противных мурашей, что забегали по спине. Костыль сглотнул и снова склонился над двигателем. Пуля отвернулся к дверям.
Молча. Все молча.
И непонятно было, что пугает больше. Неожиданное наваждение, которое едва не заставило их вцепиться друг другу в глотки, или… мертвая голова Прадеда, куда менее мертвая, чем казалось.
— Пижон! Подъем!
Азат открыл глаза, некоторое время молча смотрел на стрелка, потом перевел взгляд на часы:
— Гад.
— Да!
— Ты — гад.
— Так точно,
— Уже встаю.
— Мы почти на месте. — Гад выбрался из пилотского кресла.
— Ладно. — Пижон зевнул, потянулся и полез вперед, не удосужившись сложить два задних кресла, на которых только что спал.
Гад уже пересел на место стрелка. Пижон занял свое. Приборы засекли внизу присутствие людей и большого количества металлических объектов, но сам он пока ничего разглядеть не мог.
Включил главный прожектор. Спустился пониже…
— Мать моя! — ахнул Гад. — Это что за твари?
— Из дикого леса дикие твари, — буркнул Пижон, спросонья чуждый эмоциям.
Просека кишела скорпионами. Модуля не было видно под копошащимися на нем и вокруг него членистоногими, периметр не подавал признаков жизни. Блестящие бледно-розовые скорпионы, метров по восемь от клешней до кончика хвоста, были даже по-своему красивы. Они двигались с великолепным изяществом, иногда останавливались, поднимали к небу клешни, гибко и грациозно изгибая тела. Эти красавцы не кишели беспорядочно, они делали какое-то общее дело, и каждый знал свое место, и не было среди них лишних. Они не вызывали отвращения. Пижон пожалел, что последнюю видеокамеру оставил в лазарете, в горах. Хотя на вертолете есть своя. Она работает автоматически, пишет все, что увидит. Это хорошо. Зрелище внизу достойно внимания.
— Готов, Гад?
— Готов.
Азат чуть накренил машину, повел по кругу над просекой:
— Озадачь их для начала гранатами. А дальше пофантазируем.
Красота непрочна — это великая истина планеты Земля. Сейчас ее осознают и здесь.
Пижон читал, что во время Второй мировой войны летчики, упиваясь потрясающим чувством безнаказанности, иногда просто так, от чистой человеческой радости, стреляли по колоннам беженцев, по санитарным поездам, по полевым лазаретам.
Он понял это чувство, снова и снова наматывая круги над просекой, где уже и следа не осталось от скорпионьего великолепия. Лучевое оружие, может, и не возымело действия, но гранаты, они всегда гранаты. Хитин там, не хитин — в клочки порвет за милую душу.
Увеличивая радиус, Пижон проносился над лесом, и Гад, радостно матерясь, заливал деревья кислотой. Она действовала безотказно. Просачивалась до самой земли. Оставляла мертвые стволы, черные ветви, скрученные, как руки паралитика.
В лесу обнаружилось на удивление много живности. То ли скорпионы не жрали своих, то ли свои были из тех, кто сам скорпиона сожрет, — разве разберешься вот так, с ходу, в тонкостях здешних взаимоотношений? Кислота убила растения, и Гад поливал теперь округу из тяжелого излучателя. Останки деревьев полыхали. Между ними носились факелы поменьше. Недолго носились. Очень скоро останавливались и продолжали гореть, уже неподвижные.
— А теперь напалм! — радостно скомандовал Пижон, выходя на самый широкий круг.
Ух, что тут началось!
Те, кто прятался в еще живых зарослях, бежали бездумно, бессмысленно, куда придется. Выскакивали на выжженную лучом плешь и погибали под прицельными выстрелами Гада.
Напалм горел. Растекался. Все дальше и дальше в лес. Периметр ширился, твари бежали, Гад стрелял.
Зверь был бы доволен. Он ведь примерно это и имел в виду.
По складскому отсеку и пространству вокруг на всякий случай еще раз прошлись лучом. Потом сели, поднимая хлопья сажи.
— Вымажемся, как свиньи, — недовольно буркнул Пижон, открывая дверь кабины.
— Давай я к ним постучусь, — великодушно предложил Гад, которому на чистоту своей формы было наплевать.
— Да нет уж. Ты лучше вокруг посматривай. Стреляй, если что. — Пижон спрыгнул на землю. Побрел к громаде склада, с кошачьей брезгливостью ступая по хрупким от жара остаткам хитиновых панцирей.
Кнопка включения переговорного устройства на люке была горячей. Не горячее, впрочем, топливных баков десантного модуля после аварийного приземления.
— Пендель, — окликнул Азат негромко и перешел на татарский: — Ты меня слышишь?
— Пижон? — голос Пенделя был полон недоверия.
— Да. Зверь… э-э, Тихий сказал, что ты откроешь, если я с тобой по-татарски заговорю. Иначе, сказал, пошлет. Ты пошлешь, значит. Меня. Так вот я пришел и говорю по-татарски. Мы…
— Это Пижон, — услышал он изнутри. Пендель, похоже, разговаривал там со своими. — Столько лишних слов только он говорит.
— А ты кого ждал? — озадаченно спросил Азат у двери.
— Тебя, тебя. — Люк отполз в сторону, и яркий свет ударил по глазам. Пижон зажмурился.
— Заканчиваем погрузку. Только быстро. — Пендель недовольно оглядел выжженную пустошь. — Ты хорошо здесь почистил?
— Если кто и остался, он сейчас бежит подальше отсюда. А это что? — Глаза наконец-то привыкли к свету, и Пижон разглядел висящую возле дверей высушенную голову.
— Это дедушка Джокера, — отмахнулся Пендель. — Все, парни, за работу. Айда-айда!
Обратно добирались, уже приняв стимуляторы. Погрузка вымотала окончательно. Пижон, единственный, кому в эту ночь удалось поспать, взялся вести «Мурену». Ка-190 в управлении был намного сложнее грузового вертолета, и сажать в него кого-нибудь из пятерки Пенделя, пусть даже после приема стимулятора, было рисковано.
— Башка, поведешь грузовик, — распорядился Айрат, — стрелком Гада оставим. А я с Пижоном полечу.
— Присматривать за мной будешь? — понимающе закивал Азат. — Ну, давай. За мной глаз да глаз нужен.
— Бить тебя нужно, — убежденно сказал Пендель. — Ты мне по дороге отчитаешься о проделанной работе, понял?
— Понял.
— По машинам.
Первым поднялся легкий вертолет. Сделал круг над вымершим лесом. Дождался, пока грузно оторвется от земли огромный грузовик, и пристроился чуть впереди. Словно дорогу показывал.
— Ветряк за сорок минут поставили! — возбужденно докладывал Пижон, поглядывая вниз. — Орлы! Зверь так и сказал: монстры, говорит! Нет, там, конечно, Кинг. Но ветряк-то не Кинг ставил. Молодцы, да?
— Какой Зверь? — уточнил Айрат, которому все Азатовы восторги были безразличны. — Я про него второй раз слышу.
— Да это Гот!
— Гот?
— Нет. Тихий это. Да, ты понимаешь, мы летим туда, делать нечего, сидим в трюме, ну и треплемся за жизнь. Надо же знакомиться! А на погрузке кто ж познакомиться даст? Ну, Синий и говорит, хорошо, говорит, что мы все некурящие, Тихий, гад, ни секундочки на перекур не давал. А Гот спрашивает, который из вас Тихий? Он, мол, одного только тихого видел, и того вроде Пенделем зовут. И орет он, ты то есть, так, что уши закладывает. Ну, мы все дружно на Азаматку показываем. Вон он, Тихий. Уж такой Тихий… А у Гота челюсть на коленки — бряк. Это Тихий? Да это ж Зверь! И тут Тихого аж вскинуло! Если б не ремни, из кресла бы выпал. Ну, ясное дело, когда имя по хозяину, кто хочешь запрыгает.
— Это собакам так клички выбирают, — недовольно напомнил Айрат.
— Ну. А Зверь кто? Нет, я не хочу сказать, что он собака, но собака-то зверь ведь?
— Животное.
— А не один ли хрен? Главное, махом прижилось. Ну, подумай сам, какой он Тихий? Зверюга же!
— Это да, — признал Пендель, — я на него весь день удивляюсь.
— Зато живы все.
— А Фюрер?
— А что, Фюрер модуль сажал? Или тварей из-под земли выманивал? Или через джунгли нас вел? Ты Весту вспомни!
— У него глаза убийцы, — неожиданно серьезно сказал Айрат. — У этого… Зверя глаза убийцы. У Азамата совсем другие.
— Знаешь, — Пижон задумчиво покусал губу, — это, наверное, все самое худшее, что есть в человеке, в критических ситуациях проявляется.
— Лучшее, — поправил Пендель, — нам сейчас нужно стать зверями, чтобы выжить.
— Чтобы людьми остаться. Да. Ну, пусть будет лучшее. Вот Зверь, когда он Азамат, он свою натуру держит в каких-то рамках…
— Всю жизнь?
— А у него жизнь такая, что рамки эти не давят. А здесь проявилось.
— Почему же в нас не проявилось?
— Проявится, дай срок. Мы тут еще такого начудим — до старости удивляться хватит.
На этом разговор иссяк. Появилось о чем подумать. О том, например, что насчет старости Пижон явно загнул. С планеты не выбраться самостоятельно, а надежда на то, что их отыщут, слишком призрачна. Может быть, Зверь знает о том, что это за планета, чуть больше всех остальных? А может быть, у него открылся вдруг дар предвидения? В стрессовых ситуациях некоторые люди обнаруживают самые неожиданные способности.
Некоторые.
«Озвереть» и вправду стоило бы всем. И остаться при этом людьми. И выжить. Только зачем выживать? Чтобы до конца своих дней торчать на чужой планете посреди враждебных джунглей? Не факт, конечно, что джунгли занимают всю поверхность. Здесь должны быть и другие климатические зоны. Это можно выяснить, как следует покопавшись в блоках памяти посадочного модуля. Наверное, когда установку лагеря закончат, Кингэтим и займется.
На плато, впрочем, ничего. Уютно. Никакое это не плато, конечно, но пусть уж. Похоже, так теперь лагерь и будет называться.
Удивительная это штука — названия, прозвища, имена… Нет, имена далеко не всегда бывают правильными, а вот прилипшая кличка или устоявшееся название — это что-то за гранью разумного осмысления.
А может быть, получится вернуться домой? С теми записями, которые уже есть, и с теми, что еще накопятся, журналист Азат Хайруллин произведет фурор. Сенсация! Да какая красивая. Чистая, благородная, героическая. Без всякой там расчлененки… Хотя, если ко времени возвращения о «русском ковене» еще не забудут, передачи об армейских буднях и героизме не произведут должного впечатления. Впору надеяться на то, что возвращение домой произойдет не скоро. Ну, не очень скоро. Чтобы события не накладывались друг на друга. Конкурировать с чернухой очень трудно, а уж если чернуха касается власть имущих, о конкуренции и вовсе можно забыть.
Да. И еще где-то на Земле живет себе и здравствует орденский экзекутор. Человек, который с легким сердцем проделывал с людьми такое… Это ужасно, это ужаснее всего на свете, наверное, оказаться на алтаре, беспомощным, в руках сумасшедшего садиста. Инструменты блестящие… бр-р-р. Говорят, жертвы не умирали, пока им не вырывали сердце. Он не такой уж и сумасшедший, этот садист. Вернее, он очень искусный сумасшедший. Из него, наверное, получился бы великий хирург.
Найти бы эту мразь и проделать с ним все, что он с людьми делал. Интересно, задумывался ли он когда-нибудь о том, что сам может оказаться на месте жертвы? О чем он вообще думает? Чем дышит? Для чего живет? Кто он? Вот это был бы репортаж! Вот это было бы интервью! Или серия интервью. Серия даже лучше.
А потом убить гада! Не обязательно даже медленно. Просто пристрелить. Чтобы не уподобляться ему.
Трудный выбор между справедливостью и человечностью. По справедливости он должен пережить все, что пережили его жертвы. Но тогда тот, кто будет убивать, окажется ничем не лучше убиваемого. Попробуй реши, как поступить! Хотя это теория. На практике, возможно, все окажется намного проще. Даже скорее всего. Увидеть этого, вспомнить что он творил, и никакой человечности в душе не останется.
Впрочем, пока добраться до экзекутора не представляется возможным. Он на Земле. Честное слово, вспомнишь об этом, и чужая планета начинает казаться куда как уютнее родной.
Когда в лагере закончили сборку второго жилого корпуса, Зверь дал отбой всем, кроме двух часовых, а сам засел заснятый с посадочного модуля компьютер. Ула поставила перед ним и Кингом задачу вроде классической сказочной: принеси то, не знаю что. На основе встроенных в десантную броню биоанализаторов состряпать оборудование для проведения хотя бы минимальных лабораторных исследований.
Бред, если вдуматься.
Но если вдуматься получше, бред все-таки не полный. Повозиться, конечно, придется. Но возня эта — процесс постепенный. Неспешный даже. А прямо сейчас, за недостаточностью данных, работы не так уж много. Сообразить бы только, как подступиться.
Вот Зверь и соображал.
«Не тратьте силы, возьмите молоток побольше». Он начал с малого, с лабораторных программ-анализаторов, что использовались на Земле. В датчиках брони был самый минимальный набор информации: можно/нельзя дышать без шлема. А в памяти компьютера ничего не было, и для начала следовало это исправить.
Рутина,
Когда заревели в небе вертолетные двигатели, Зверь изумленно разглядывал пишущий микроскоп, который собрал из прицела от снайперского скорчера, набора кухонной посуды и разбитого при посадке калькулятора.
— А не пора ли мне спать? — пробормотал он, игнорируя приглушенный стенами шум. — Эта штука не может работать. И если она работает, значит, крыша у меня совсем не на месте.
«Штука» работала.
Зверь вздохнул и пошел встречать Пижона и Пенделя.
Утро было мучительным. Спать хотелось всем; спать хотелось больше, чем есть, дышать или жить. Но Зверя это не волновало, потому что он, кажется, во сне не нуждался вовсе.
Он поднял бойцов на рассвете. Выгнал на улицу, на свежий воздух, на мокрый камень.
— Ты с ума сошел? — возмущалась Ула. — Кто в такую рань встает?
— Люди, — ответил Зверь.
— Люди спят в это время!
— Восемь часов сна — это максимум, который вы можете себе позволить. Восемь часов я вам дал. Есть вопросы?
— Да иди ты, — сердито поморщилась биолог, — знаю я, что ты с любопытными делаешь.
Часовая разминка, такая же, как дома, без поблажек, без скидок на суровые реалии, без разбора пола и возраста. Чтобы не было ни у кого причин заговорить о дискриминации. Полчаса на то, чтобы позавтракать и привести себя в порядок. А потом — работать, работать и работать.
Зверь распределил задания по отделениям, потом подозвал Гота.
— Ты старше по званию.
— Сержанта или полковника? — уточнил пилот.
— Меня. Разобрался уже, что к чему? В смысле, чем сейчас народ занимается?
— Строят.
— Ну, понятно, что строят. А зачем и для чего, понял? Пилотов не учат на планетах выживать, а мне нужно, чтобы ты был в курсе, что и как здесь работает.
— Зачем это?
— Затем, что ты командовать будешь. Как только вникнешь, так и начнешь
— А ты что же?
— А я не командир, — Зверь покачал головой, — просто должен был кто-то сказать им, что делать.
— Ответственности боишься?
— Интересный ты человек, Гот. Сразу плохо думаешь. Нет. Не боюсь я ответственности. Я ее не чувствую.
— Что, совсем?
— Начисто.
— Сделаем так. — Пилот задумался. — Командование я приму. А ты походишь у меня в советниках. Для начала расскажи, кто из твоих парней что умеет.
— Все умеют все, — тут же ответил Зверь, — но у каждого есть специализация… Пойдем в лазарет, мы там с Кингом лабораторию для Улы собираем, заодно и поговорим.
— Между прочим, — заметил Гот, — если уж я командир, так мне и место для разговора назначать положено
— А мне работать нужно.
— Ладно Пойдем в лазарет.
— Ну, давай по списку. Кто там у нас первый? Да вот, скажем, Кинг. Что он умеет?
— Его тонкая техника слушается. Если нет ничего готового, он тебе из лишних деталей соберет все, что скажешь. Настроит и наладит, и работать заставит. Еще он снайпер
— Именно снайпер?
— Именно.
— По нему не скажешь.
Зверь молча пожал плечами. Кинг ходил пританцовывая, жестикулировал бурно, если сидел, то притопывал ногами и барабанил пальцами в такт какому-то, ему одному слышному ритму. Кинг ни секунды не мог провести неподвижно. Но Кинг был снайпером.
— Пижон?
— Думать умеет С руками Пижон не дружит, что есть, то есть, зато память у него отменная, и информацию он обрабатывает быстрее, чем любой из нас За тебя не скажу, потому что не знаю Его здесь нужно будет держать. Диспетчером на связи между группами. И координатором.
— Пендель?
— Боец. Технарь. Кинг у нас электронщик, мозговед, а Пендель — хирург. Его отделение сейчас завод собирает Так вот, когда Кинг начнет там автоматику отлаживать, стараниями Пенделя все как часы работать будет Если и возникнут проблемы, так с софтом, а не с железом.
— Ясно Пуля?
Скучен день до вечера, коли делать нечего Но работы было больше, чем хотелось бы. До двухчасового перерыва в середине дня Гот со Зверем составили начерно, а потом утвердили как окончательный план действий на ближайшее время. Расписали задания по отделениям и каждому из бойцов персонально Заодно Зверь с Кингом отладили для Улы малый лабораторный набор. В общем, время провели с пользой. И однозначно сошлись во мнении, что первым делом нужно заняться разведкой. Найти останки «Покровителя». Там, чем черт не шутит, могло уцелеть хоть что-нибудь полезное.
— Ты не назвал ни одного пилота, — заметил Гот, вскрывая контейнер со стандартным армейским обедом.
— Водят тут все. Учили ведь. Лучше других Пижон с Пенделем, но… В общем, все водят.
— Но? — Гот поднял бровь.
Зверь махнул рукой и принялся за еду.
— Как ты проделал вчера этот фокус?
— Какой?
— Не попал в нас ракетой и закинул на тросах точно в кабину. Я чуть богу душу не отдал, думал, шмякнет сейчас о броню и не будет больше герра Дитриха.
— Ракетой не попасть много ума не надо. А в кабину… ну, как закинул? Обычно. Ты бильбоке знаешь?
— Бильбоке на вертолете?
— А какая разница? Гот, на самом деле с меня будет больше пользы на строительстве и ремонте, если мы найдем, что ремонтировать. Я технарь, как Айрат. Мне бы дома в автосервисе работать — ел бы сейчас на золоте.
— Чего ж тебя в армию понесло?
— Айрат сманил.
— Может, ты и прав. — Гот подцепил вилкой кусок чего-то довольно подозрительного на общем псевдомясном фоне. Рассмотрел внимательно. И отправил в рот. — Может, и прав, — продолжил, поморщившись, — но на разведку к «Покровителю» полетишь сначала именно ты. Хотя бы для того, чтобы оценить степень опасности. Он, конечно, там, где падал, джунгли выжег и кратер организовал, но мало ли какая мразь туда набежать успела. Вот после перерыва и отправишься. Тут с делами, я думаю, уже и сам разберусь.
Гот сам этого захотел. Ну и ладно. Что страшного в конце концов в том, что у тебя снова есть возможность летать?
Страшно то, что в полете ты не умеешь притворяться? Ну так кто тебя видит в небе?
«Мурена» дремала под жарким солнцем. Ей не было ни скучно, ни интересно Она сама пока еще не знала, что она есть. Машина и машина.
Зверь пристегнулся в кресле. Привычно считал данные об уровне топлива, энерго — и боезапасе. И улыбнулся. На «Мурене» можно летать.
Спасибо Кингу, который успел собрать вторую рацию. Связь есть. Небо есть. Есть машина. Что еще нужно человеку для счастья?
Человеку?
Человеку нужно многое.
А Зверю достаточно неба.
Он взлетел, наслаждаясь тем, как легка и послушна машина — до покалывания в кончиках пальцев. Это не грузовик, добрый, славный, страшный, могучий. Это — бабочка. Стрекоза. Хищная рыба. Живая… Только она еще не знает об этом.
Поиск в джунглях, сверяясь с показаниями, которые снял компьютер во время посадки. А что он там снял? Падение «Покровителя». Зрелище апокалиптическое, но никакой информации, кроме впечатляющих красок, не несущее. Примерный район поисков, впрочем, установили. Все, что нужно было: наматывать там концентрические круги, отыскивая заметный кратер. Транспортные корабли настолько велики, что их даже собирают на орбите. А на планеты такие туши не садятся ни при каких обстоятельствах. Вот и «Покровитель» не сел. Вбило его в планету. Дело за малым — найти место, куда его вбило.
Круги, круги.
Ерунда!
Зверь уводил машину все дальше, все выше, в небо, в небо, пока не скрылся из виду лагерь, пока не остались внизу только джунгли. Бесконечные, ровно зеленые, опасные и безликие.
— Проснись, девочка, — сказал он тогда.
Если бы Гот мог видеть, что началось потом, он никогда больше не позволил бы Зверю даже близко подойти ни к чему летающему в небе или ездящему по земле. Легкая, подвижная «Мурена» ввинтилась в штопор, понеслась к земле, над самыми кронами встала на хвост и пошла в сумасшедшем танце, одну за другой закручивая мертвые петли. Она плясала в рвущемся воздухе, как пляшут пылинки, согретые солнечным лучом. Тревожный ритм наслаивавшихся друг на друга фигур, выполняемых с великолепной точностью, заставлял вздрагивать небо; напуганные, склонялись под вздымаемым лопастями ветром древесные кроны; легкая машина танцевала между небом и землей, просыпалась, оживала, и наконец ритм ее жизни совпал с ритмом сердца пилота. Теплая волна толкнулась в ладони, прокатилась по телу. Зверь задохнулся от привычного, но каждый раз нового счастья:
— Ты слышишь меня? — спросил он, едва шевельнув губами.
И услышал ответ.
Плавно выйдя из танца, «Мурена» понеслась над лесом, по прямой, уверенно и четко. То, чего не мог знать человек, знала она. Тяжелый запах смерти, тянущую боль погибшей недавно машины, вспышки отчаянного желания жить — машины, не люди, они не умирают сразу, если только взрыв не разносит их в клочья. «Мурена» знала, где упал «Покровитель». И Зверь сейчас тоже знал это.
— Это Зверь. Мы нашли его! — услышал Зима, оставленный дежурить на связи.
— Кто мы?
— Я. Доложи Готу, здесь безопасно. Я возвращаюсь.
— Быстро ты.
— Повезло. Отбой.
Они летели обратно на плато, летели, как положено летать обычному пилоту на обычном вертолете. Ровненько. Неспешно.
«Покровитель» был еще жив, и это тяжелым камнем лежало на сердце. Когда умирает, мучаясь от боли, смертельно раненный человек, его агонию можно продлить, насладиться чужой мукой, забрать чужую силу. А можно добить милосердно. И забрать лишь посмертный дар, отложить про запас еще одну жизнь.
Когда мучается от боли машина, ее жаль. Но удар милосердия машине не нанесешь. «Покровителю» предстояло умирать долго. Строили его на совесть, придумывали самые совершенные защиты, как от внешних, так и от внутренних повреждений. Защиты не спасли от падения, не защитили при ударе о землю. И не позволили быстро умереть.
— Но нам-то это на руку, — напомнил себе Зверь. В памяти упорно всплывал страшный крик, рвущийся из пламени, когда искалеченное тело «Покровителя» неслось сквозь раскаленный воздух вниз, на планету. Так же кричал, сгорая, дом, затерянный в уральских лесах. Так же кричала когда-то… Когда? Машина, которая летела под откос, переворачиваясь с колес на крышу и обратно. Машина, которая лучше, чем люди, что были в ней знала: это смерть.
Огонь. Всегда и всюду огонь. Он догонит когда-нибудь…
Не скоро.
Почему, интересно, человеческая смерть не давит так? Почему человеческая смерть доставляет удовольствие? Потому, что силу человека забрать можно, а силу машины — нельзя? Может, люди потому и любят друг друга, что не умеют пользоваться чужой болью?
Самое время для размышлений — на подлете к плато. Пора надевать маску. Хоть какую-нибудь. А уже сегодня по телу «Покровителя» начнут расхаживать стервятники, клевать еще живое мясо, рвать жилы из вздрагивающего тела. Начнут растаскивать на кусочки.
И жизнь кусочков продлят, насколько смогут. Вот в чем преимущество машины перед человеком. Часть ее, отделенная от целого, может начать новую жизнь. В каком-нибудь другом качестве. Все. Хватит об этом. Нужно вспомнить, кто такой Зверь для тех, внизу.
Лицо пилота застыло на миг деревянной маской — бездушные прорези монгольских глаз, точеные скулы, подбородок твердый и упрямый. Потом расслабилось. Вот только что был портрет, под которым и подписи не надо, и так ясно — Зверь: и вот уже нет ничего. Невнятный набросок. Ускользающая игра теней и света, которую не сложишь в картинку. И снова первыми оформились глаза. Тот же разрез: прищур всадника, в лицо которому хлещут песчаными плетками злые ветра, но вместо холодного обсидиана зрачков — темные, теплые омуты. Что там? Кто знает? Лучше не смотреть. Но что-то все-таки есть. Это лучше, чем совсем ничего. Лицо выстраивалось заново. Чуть более мягкое, куда более живое, вот уже и губы дрогнули в улыбке. Задумчивой. Ехидной. Радостной. Сменяются чувства, как картинки в калейдоскопе. Подбирает Зверь самое подходящее. Примеривает. Отбрасывает. Ищет другое.
Нашел.
Тряхнул головой. Улыбнулся. Уже самоуверенно.
Другой человек. Совсем другой, не тот, что три часа назад танцевал с машиной в грохочущем небе.
Человек. А Зверю высовываться незачем.
На плато успели установить ангар и даже загнали туда грузовик, а едва «Мурена» коснулась колесами земли, Лис и Зима погнали к ней автозаправщик. Святое правило: первым делом обиходь машину, а уж потом думай о людях. Раньше, говорят, так же к лошадям относились. Зверь оставил вертолет на попечение техников и отправился на доклад к Готу.
Судя по тому, что на плато по-прежнему кипела работа, смена власти была воспринята бойцами как должное. Нового командира слушались так же, как Зверя. Зверя, впрочем, тоже слушались не хуже, чем перед этим Фюрера.
Гот отыскался возле ремонтного цеха, каркас которого обшивали пластиковыми щитами. Внутри Айрат со своей пятеркой уже собирали роботов, а Кинг возился с проводкой, страдая оттого, что вынужден решать столь примитивные задачи. Майор стоял на коленях, крепя щит к опоре у самой земли. Щегольский пилотский скафандр был выпачкан в мелкой каменной крошке, лицо над полумаской фильтра посерело от пыли. Красавец! Сразу видно — командир.
— Сэр! — Зверь остановился в некотором отдалении.
Гот поднял на него прозрачные глаза.
— Так, — он поднялся на ноги, потянулся, разминая затекшие мышцы, — докладывай.
— «Покровитель» в тысяче двухстах километрах на юго-юго-восток от плато.
Майор бросил взгляд на небо. На часы. Снова посмотрел на Зверя:
— С момента вылета прошло четыре часа восемнадцать минут. Крейсерская скорость Ка-190 шестьсот километров в час. Ты, что, летел строго по прямой?
«Вот зараза!» — Зверь сам не понял, кого обругал мысленно — себя или Гота. Оба хороши. Один расслабился непозволительно, другой цепляется к… ну, ладно, не к мелочам. Но цепляется.
— В примерный район поисков — по прямой. А потом шел по показаниям счетчика Гейгера. Принцип «горячо-холодно». Получилось тоже по прямой. Почти.
— Ага, — Гот кивнул, — по приборам, значит, искал. Ладно, что там?
— Кратер. Глубина, на глаз, метров сто. Диаметр — тысяча семьсот два метра. Горячий. Я и про температуру, и про уровень радиации. Корпус кусками уцелел. И чуть в стороне видны один десантный модуль и еще три отсека, очень похожих на складские. А мелочевка просто разбросана повсюду. Снимки я сделал.
— Хорошо. — Майор задумчиво посмотрел на щит, который следовало прикрепить к опоре еще в четырех местах. — Говоришь, сделал снимки?
— Да. — Зверь тоже взглянул на щит. — Хочешь перепоручить это мне? Такая работа хороша для пилотов, майор. Десант можно использовать с большей отдачей.
— С этого момента ты здесь в должности пилота.
— Есть, сэр. — Зверь обозрел стену, обшитую лишь до половины, задержал взгляд на обшивочных листах, сложенных стопкой тут же. — Слушаюсь, сэр.
— Не слышу энтузиазма, — заметил Гот.
— Удивительно, да? — кивнул сержант.
— Да. Пойдем смотреть твои снимки.
Цепляться к мелочам майор не перестал. Но делал это молча. Что не помешало Зверю снова обругать себя за разгильдяйство. Умненькая «Мурена» запомнила свой путь до кратера — прямой, как луч. Гот просмотрел записи бортового компьютера, покосился на Зверя, сосредоточенно отключавшего камеру, снова взглянул на линию маршрута, чем-то похожую на восклицательный знак: протянутая с севера на юг прямая, завершенная ровной окружностью там, где машина описывала крути над местом падения транспортника.
— Отцепил, сообщил Зверь, показывая камеру.
— Ну, пойдем. — Гот оставил компьютер в покое и первым выбрался из вертолета.
Административный центр сделали в лазарете, точнее, в одном из двух лишних лазаретных корпусов. Там же, пока в распоряжении отряда был всего один компьютер, обосновалась Ула с образцами растений и почвы.
— Спасибо, Зверь, — кивнула она, не отрываясь от монитора, — вы с Кингом молодцы. Дитрих, у этих растений есть что-то вроде мышц. Они могут двигаться. Вот, посмотри…
— Ула, нам компьютер нужен.
— Надолго?
— На полчаса.
— Хорошо. Кстати, растения здесь почти все хищные, но я не могу понять, почему они нападают на нас. Если даже на планете есть другие теплокровные, они не могут походить на людей. Тем более что мы все в броне. Мы не излучаем тепло и не пахнем.
— Разве кидаются растения?
— То, что нападало на нас, пока мы шли до склада, было растениями. Животные, точнее, насекомые, появились ночью. Да, Зверь, ты так и не сказал, откуда…
— Ула, потом.
— Многовато остается на потом, не находишь? — Гот внимательно посмотрел на десантника. Тот выдержал взгляд Судя по всему, развивать тему Зверь не собирался.
— Я к Резчику. — Ула закрыла свои программы и вышла
— Подключай камеру, — майор сел перед монитором, открыл просмотрщик.
— Да, сэр, — невозмутимо ответил Зверь.
Снимки получились качественными, четкими. Гот внимательно просматривал каждый, увеличивал масштаб, разглядывая уцелевшие блоки.
— А это что? — он остановил прокрутку кадров. Сержант бросил взгляд на монитор:
— Не знаю. Блестит.
Он действительно тускло блестел, огромный шар, на треть ушедший в оплавленную землю. На общем черном фоне, среди рваных осколков и мрачных коробок складских модулей, эта махина смотрелась чужеродно. Она была сама по себе Словно и не имела отношения к хаосу вокруг. Чистенькая. Ровная. Почти ровная — увеличив изображение, Гот разглядел, что поверхность объекта изборождена канавками. Блестящее нечто оказалось резным, как китайский костяной шарик. С той только разницей, что здесь прорези были не сквозными.
— Ладно, проведем среди бойцов тест на сообразительность, — скорее себе, чем Зверю, сказал Дитрих. — Ты докладывал, что там безопасно. Откуда знаешь?
— Там никого нет.
— Визуально, не наблюдается?
— Там никого нет. Майор, ты же только что смотрел снимки. Там просто не может быть ничего живого.
— Кратер ищем по приборам, опасность оцениваем визуально, тварей подземных нюхом чуем, надо полагать. Темнишь, Зверь?
— В нашем положении, — скучным голосом произнес сержант, — командир должен располагать полной информацией о возможностях каждого бойца. Это необходимо для того, чтобы использовать людей с максимальной отдачей и наилучшим образом обеспечивать безопасность боевого подразделения. Ты летаешь только по приборам или все-таки полагаешься на чутье?
— Пилоту без чутья нельзя, но в докладах на него ссылаться не принято.
— Я не знаю, что вы пишете в докладах. Считай, что я тебе отчитался так, как у вас положено. Там безопасно. Объясни это для себя языком, который тебе понятен.
— Я подумаю над этим. В десантном модуле должны быть еще два вертолета, так?
— Так.
— Летаем, следовательно, существуем. — Дитрих потер виски и со вздохом дотянулся до шлема. — Тяжело нам будет, если окажется, что здесь нельзя ходить без фильтров.
Зверь, уже отсоединивший от компьютера вертолетную камеру, обернулся и задумчиво посмотрел на Гота.
— В нашем положении командир должен располагать полной информацией о возможностях каждого бойца. Здесь можно ходить без фильтров, майор. Но лучше будет, если об этом скажет Ула.
— Что у тебя за игры, сержант Азамат Рахматуллин? — устало спросил Дитрих, надевая шлем, — Развлекаешься за чужой счет?
— Нет. Просто не могу объяснить, откуда что знаю. Если бы у меня были такие объяснения, я не сидел бы сейчас здесь.
— А где бы ты сидел?
— В дурдоме. Какие будут распоряжения, майор?
— Возьми грузовик, выбери по два человека из каждой пятерки, и отправляйтесь обратно к «Покровителю». Нужно успеть забрать оттуда все, пока кратер «горячий». Вперед!
— Слушаюсь.
ЗА КАДРОМ
Не было его в Екатеринбурге. Зверь возник как мираж и так же бесследно растаял. Сколько сил истрачено на бессмысленные поиски, и это при том, что разгадка лежала на поверхности. Злость брала. Раздражение пополам с искренним восхищением. Злился генерал Весин на себя самого, а восхищался скотиной Зверем.
Хотя, если бы не было необходимости скрывать сам факт существования экзекутора, его задумка с уральской столицей не прошла бы. Ну, или все вышло бы не так изящно. Ведь не будешь впрямую спрашивать у специалистов, что такое гипноз и как он работает, если хочешь разыскать незаурядного гипнотизера так, чтобы никто этого не понял.
Спросить, конечно, все равно пришлось. Но для этого необходимо было отыскать подходящего специалиста, так что сначала Весин пытался обойтись своими силами. Как выяснилось, генерал переоценил себя.
Знать бы раньше, что внушение может быть чем-то вроде компьютерного вируса, резидентной программы, призванной сработать в определенный срок! Зверю не нужно было находиться в городе для того, чтобы жители этого города умирали. Ему достаточно было пообщаться с жертвами. Минут по десять с каждой, а может, и меньше. Экзекутор мог запустить двухмесячную эпидемию самоубийств в течение каких-нибудь суток.
Бесценная способность!
Особенно если учесть, что вообще-то человека очень трудно заставить умереть. Внушением — очень трудно.
Удивительно, почему Смольников, в распоряжении которого было это существо, использовал его так нерационально? Или он не знал обо всех способностях своего выкормыша? Впрочем, магистр добился многого, может статься, он вовсе и не метил на самые вершины власти. Достаточно уже того, что глава департамента по работе с молодежью пережил шесть смен правительства, среди которых было два государственных переворота. Тихих. Незаметных почти. Тем не менее ничем, кроме как переворотами, эти перестановки наверху не назвать.
Что ж, магистр мертв, туда ему и дорога. Дело за Зверем. Он нужен живым.
Откровенно говоря, Николай Степанович уже сомневался в этом. Чем дальше… или, чем дольше? Да, чем дольше продолжались поиски экзекутора, тем сильнее становились сомнения.
Живым? А не слишком ли Зверь опасен? Как его контролировать? Возможно ли вообще контролировать это создание? Магистр работал со своим учеником, выстраивая отношения на доверии и эмоциональной зависимости. Он хорошо знал Зверя, видел его недостатки, умел ими пользоваться… Повышенная эмоциональная возбудимость, кстати говоря, была одним из главных рычагов давления. Или контроля? В общем, у магистра такой рычаг был, а вот у генерала Весина — нет. И вряд ли будет.
С другой стороны, Зверь должен понимать, и наверняка понимает, что вечно убегать у него не получится. А ведь он не только истерик, он еще и прагматик при этом. Жуткое сочетание, но, если магистр пользовался первым качеством своего подопечного, Весин обязан научиться взывать ко второму…
Мысли ходят кругами. В течение полутора месяцев ходят кругами. А Зверя нет.
Где он может прятаться? Если научиться рассуждать так же, как он, можно будет делать предположения. Вопрос в том, как именно мыслит Зверь. Ни психиатры, ни психологи ответа на этот вопрос дать не смогут. Первые потому, что экзекутор, при всех своих… странностях какое мягкое слово! — нормален. То есть он не сумасшедший. Вторые же просто не в состоянии представить себе подобных вывертов психики.
Зверь — талантливый художник. Вообще, складывается впечатление, что этому выродку удается все, за что он берется. Живопись — лишь одна из граней. На его рисунках почти нет людей. Зато в изобилии встречаются портреты машин, самолетов, болидов, самых разнообразных домашних роботов и, собственно, домов. Да-да, портреты. Теперь понятно, что имел в виду Смольников, когда говорил, что Зверь одушевляет неживое.
И девочка. Одна и та же. Великое множество набросков, эскизов, законченных полотен. Она взрослеет на этих картинах, меняет прическу, одежду, стиль макияжа и, кажется, поведения.
Марина Чавдарова. Первая жертва Зверя. Сестра того самого священника, которого Смольников застрелил полтора месяца назад. Чего добивался магистр, отправляя своего выкормыша на последнее задание? И в чем он ошибся?
Был ли выбор жертвы предупреждением?
Скорее всего.
Зверь предупреждению не внял.
Почему?
Он хочет избавиться от всего человеческого, в том числе и от воспоминаний. Что ж, он избавился. От воспоминаний. А заодно и от магистра.
К вопросу об одушевлении. Или одушевленности? Сейчас уже и не скажешь наверняка, ожившее неживое — фантазия Зверя или объективная реальность. Во всяком случае, ни в один из его домов, из тех, что были указаны Смольниковым, попасть незаметно не удалось.
Замки не открылись. Пришлось ломать двери. А уж что началось внутри, стоило перешагнуть порог, — полтергейст это называется. Сказки такие есть, для взрослых. Двери захлопывались сами по себе и норовили переломать пальцы; розетки, стоило подойти чуть ближе, били искрами почти на метр. Прицельно. В глаза. Пылесосы с отчаянной обреченностью кидались под ноги. На одного из оперативников обрушился книжный шкаф. Полки там, кстати, были из настоящего дерева. И не клееные — сплошные цельные доски. Тяжелые. Да еще книги. Поразвелось грамотеев!
Апофеозом стала кухонная плита, которая, надо полагать, тихо и незаметно включилась сама по себе. Когда набралась полная духовка газа, вспыхнул огонь.
Ладно, не погиб никто. И слава богу, что квартира была из тех, которые называют на американский манер «пентхаузами». Взрыв ушел наверх. Треть крыши превратилась в воспоминания, но хотя бы жильцы не пострадали.
Впрочем, эта квартирка, хоть и со странностями, но не идет ни в какое сравнение с домом в Средиземноморье. Милым таким, сравнительно небольшим домиком из белого камня. Сад вокруг — запущенный, но красивый. Цветов — прорва. Двери, понятное дело, не открываются. Но тут уж и не старались, сразу выбили. А в доме — змеи. Гадюшник! Или как там они называются? Кругом змеи. На полу — целыми клубками, с потолка свисают гроздьями, мебели под ними просто не видно. Зверь их что, вместо собак держал? Для охраны? Да на хрена ему, спрашивается, охрана? Его дома сами себя прекрасно сторожат.
Николай Степанович очень живо представлял себе ощущения взломщика, забредшего, скажем, в сгоревший пентхауз. До пожара, разумеется. К черту, к черту. Лучше уж в золотой фонд забраться. Там хотя бы понятно, как охранные системы работают.
Что-то, впрочем, смогли заполучить, невзирая на помехи. Отпечатки пальцев. Вот, рисунки, опять же. Удалось изъять часть библиотеки. То, что было в городе, сгорело, конечно, а вот в змеином гнезде книги сохранились. С книгами и картинами сейчас работают аналитики. Трудно им. Утверждают, что если рисунки все, без сомнения, сделаны одной рукой, то библиотека, если судить по тематике и по заметкам на полях, собиралась как минимум тремя разными людьми. Уперлись — не сдвинешь. Может, и правда?
Нет. Вряд ли. Эклектика в выборе книг объясняется очень легко — в Звере одновременно уживается столько людей, что вкусы у него просто обязаны быть разными. Взаимоисключающими? Вполне возможно. Почерк и характер заметок… наверное, имеет смысл объяснять тем же самым. Но как, скажите на милость, можно представить себе ход мыслей человека, который даже в собственном доме не бывает похож сам на себя?
А еще Казахстан покоя не дает. Смольников упоминал, что помимо двух, уже обысканных, домов у Зверя было убежище где-то в степи. В одном из заброшенных поселков. Сам магистр понятия не имел, что это за место. Он был там один-единственный раз — хотел выяснить, где его выкормыш проводит ежегодно весь май. Зверь привез его туда на болиде, все время полета вел машину над облаками, да еще и приборы были выключены. Экстремал хренов! Больше Игорь Юрьевич в степь не рвался.
Генералу не нужно было включать запись, чтобы вспомнить голос магистра:
— Волки! Там кругом волки. И змеи. И пауки. Боже мой, я никогда не видел такого количества волков в одном месте. Я даже не знал, что они могут собираться в такие огромные стаи. Да они и не могут. Не должны. Волки снаружи. Змеи внутри. В доме. И пауки — те повсюду. Я там и пяти минут не пробыл. Не смог.
Искать один-единственный дом в заброшенном поселке, каких великое множество в степи, — дело безнадежное. Вполне возможно, что Зверь скрывается сейчас именно там, среди милых его сердцу пауков, волков и змей. Если это так, значит, рано или поздно его найдут. Но Николай Степанович полагал, что экзекутор, зная, что его разыскивают, не станет сидеть на одном месте.
А куда он может податься? Куда угодно — слишком расплывчатый ответ, но, к сожалению, так оно и есть.
Май. Степь. Казахстан
Слухам не верили, но они продолжали расползаться, невероятные, страшные, зачастую опровергающие друг друга. Слухи о стае волков, которая не распадается даже весной. Об огромной стае — каких не бывает. Не может быть, хотя бы потому, что такому количеству хищников не найти себе пищи.
Находили.
Слухи приносили пастухи, пасшие коз и овец в предгорьях, где были вода и трава. Волки приходили туда. И убивали. Не только коз и овец. Пастухов убивали тоже.
— Их водит человек, — зудели слухи, — светловолосый оборотень, в полнолуние он превращается в белого волка…
— В серебряного, — поправляли слухи, — в серебряного волка со стальными зубами и медными когтями.
— Это женщина, — возражали слухи, — жызтырнак. У нее медные когти и медный нос, и водит она не волков, а демонов, которые притворяются волками.
Слухам не верили. Но зверье действительно потеряло всякий страх. И за хищников решили взяться всерьез. Прошлогодняя трагедия, когда на берегу Балхаша волки загрызли пятерых студентов, разогрела страсти. Добровольцев нашлось куда больше, чем обычно. Массовый отстрел хищников — дело нужное, и все охотники это понимают, но далеко не все способны с легким сердцем убивать беспомощных животных с вертолета.
Тогда, в июне, стаю не нашли. Как будто и не было ее. Все волки жили, как им и положено, законов природы не нарушали, от людей предпочитали убегать, при виде вертолетов впадали в панику. И никакой стаи. Пришлось стрелять в тех, кого видели.
Экологи встали на дыбы, но никто их не слушал. Систематические нападения на людей пострашнее какого-то там нарушения экологии. Волки новые наплодятся. Нормальные. А людоедов нужно уничтожать.
Зимой постреляли еще. Скорее, для порядка. Волков и в самом деле осталось маловато. А в мае…
К Григорию Ивановичу Мытицкому, егерю, на чьей территории были убиты студенты, пришел вечером гость. Худощавый, невысокий парнишка. Светловолосый и черноглазый. Видимо, смесок. Тот редкий случай, когда русская и казахская кровь разделились ровнешенько пополам. Назвался парень Денисом. Фамилию говорить не стал, но кому они нужны, фамилии, в такой глуши? Денис так Денис. Хорошее имя.
Григорий Иванович, без вопросов, впустил позднего гостя в дом. Не оставлять же человека ночевать на улице. Единственное, чем поинтересовался егерь, где оставил парень свою машину. Сломалась она или как? Шума мотора не было слышно, значит, пришел издалека.
— Я без машины, — ответил Денис.
— Пешком, что ли? — не поверил егерь.
— Да.
Собирая на стол, Григорий Иванович нет-нет да поглядывал на странного гостя. Пешком пришел? Откуда бы? Вряд ли издалека. Одежда у паренька пыльная, видавшая виды, видать, специально для походов. Но уставшим он не выглядит. Турист, может быть? Туристы — они все странные. Ходят пешком, непонятно куда, непонятно зачем. Бывает, что и в одиночку.
Турист без рюкзака?
Обычно гостю не задают вопросов. Гостя кормят, поят, а уж потом он, если сочтет нужным, может рассказать о себе, о своих делах, о том, что творится в мире. Что в мире творится, Григорий Иванович знал и сам. Радиоприемники, слава богу, никто еще не отменял. А вот выяснить кое-что хотелось. Причем так хотелось, что спрашивать егерь начал, в нарушение всех обычаев, раньше, чем предложил поужинать.
— Рюкзак-то где потерял?
— Я его не терял, — парень чуть улыбнулся, — я без рюкзака.
— Выживальщик, что ли? — Григорий Иванович нахмурился, выживалыциков он не любил. Глупостями занимаются. Ерундой. Делать им больше нечего, только без еды и огня по степи шляться. Словечко еще придумали, хрен выговоришь: «экстремальный спорт». Дурь одна!
— Что-то вроде, — кивнул Денис.
«А если ты выживалыцик, так хрена ли пришел?» — очень хотелось спросить егерю. Но он воздержался. Мало ли, не сдюжил парнишка, и такое бывает. Утром, поди, попросит к людям его отвезти.
— Не страшно в степи одному?
— Нет, — Денис пожал плечами, — чего здесь бояться?
— Волки у нас.
— Что, не всех перебили? — поинтересовался парень. «Эколог, мать его», — с раздражением понял Григорий Иванович, — «сейчас начнется».
— Они людей убивали, — напомнил он.
— А волчицы? — спросил Денис. — Тоже?
— Волчиц не стреляли, — хмуро возразил егерь. Соврал, конечно. Стреляли всех без разбору. Волков, волчиц, щенков даже. Злые были. Стоило вспомнить разорванные трупы, как всякую жалость из души вышибало.
— Стреляли, — вздохнул Денис, — вы мне объясните, пожалуйста, зачем? Волков — понятно. Среди них людоеды могли оказаться. Людоедов убивать нужно. Но самки-то и детеныши, их зачем?
— Слушай, — Григорий Иванович начал сердиться, — я тебя в дом впустил, я тебя накормлю, напою и спать уложу, я к тебе, мать твою, как к человеку. Хрена ли ты мне тут проповедуешь?
— Как к человеку? — переспросил парень и странно, по-волчьи, склонил голову, словно прислушиваясь к словам. — К человеку. Интересно.
«Светловолосый… в полнолуние он превращается в серебряного волка».
В сказки про оборотней Григорий Иванович не верил. Но вспомнил, что сегодня никак не полнолуние, и почему-то захотелось вздохнуть с облегчением.
Карабин хранился в спальне. Если что…
Впрочем, этого и голыми руками заломать не трудно. Псих, наверное. Сказок наслушался и съехал. Весна — для психов самое время.
— Я не проповедую, — чуть удивился Денис, — я спрашиваю: зачем. Не за что даже, а именно: зачем. Для чего, если вам так понятнее. Ищу в происходящем рациональное зерно.
— Рациональное? — взъярился егерь. — Ра-ци-ональ-ное, — повторил насмешливо и зло. — Слово-то какое! А ты, смесок долбаный, ты студентиков этих видел? Молоденькие совсем. Младше тебя. Трое парней и девчонок две. На куски разорваны, Ты их видел? Как их в мешки собирали, видел? По частям, твою мать… Рациональное тебе!
— Я их видел, — спокойно ответил парень, — я видел, как их убивали. То есть, вы хотите сказать, что дело в одних лишь эмоциях? И никакой практической пользы в истреблении волчиц и щенков нет?
Григорий Иванович не успел в спальню. Не дотянулся до ружья. На свою беду, он заглянул в глаза гостя, в черные, мерцающие глаза с вертикальными щелями зрачков.
На следующую ночь погибли двое рыбаков. Их загрызли волки. Но сделали все так тихо, что даже те, кто был относительно близко по берегу, не услышали ни звука. Только утром, увидев полуупавшую палатку, люди подошли предложить помощь. Помогать оказалось некому. В маленьком лагере нашли два истерзанных тела и пожилого, совершенно седого человека, который, стоя на четвереньках, плакал и грыз сырое мясо.
«Оборотень, — тут ж сообразили рыбаки, — попался, гад!»
Сами ловить страшную тварь они не рискнули. Вызвали милицию И чем закончилась эта история так и не узнали.
Глава 2 РОЖДЕННЫЕ ПОЛЗАТЬ
Чем больше людей станет пилотами, тем меньше в мире останется дерьма
Третий месяц на Цирцее. Десятая неделя. На шельфе заканчивали монтаж нефтяной вышки. Гот, выслушивая ежедневные отчеты, сжимал губы, безуспешно пытаясь скрыть сияющую улыбку. Проблема с горючим еще не встала перед колонистами во весь рост, но уже скалилась издалека, приветливо помахивая ручкой. Когда буровая заработает, проблему можно будет посылать далеко и по-немецки лаконично.
«Покровитель» оправдывал свое имя, продолжая снабжать лагерь все новыми и новыми полезными мелочами. В большинстве своем, конечно, полезными эти мелочи становились, пройдя через руки Кинга или Пенделя, которые из отдельных кусков непонятно чего умудрялись собирать оружие, роботов, приборы для Улы. Даже нефтеперерабатывающую установку делали из «лишних» деталей. Айрат и Зверь додумались, как заставить ее работать непосредственно на буровой, в автоматическом режиме, так что Зверь давно уже не летает. С утра до вечера и с вечера до утра торчит на шельфе, поскольку Гот переложил на него все тамошние дела и свирепствует, по рассказам, ужасно Зато и работают теперь на вышке не то что на совесть — как черти в аду работают. Откуда силы взялись?
Вообще не так уж все плохо. Ремонтный цех давно запустили. Периметр усилили. На плато пытались нападать летающие твари, и первый их визит заставил поволноваться, однако теперь ящеров снимали на подходах. И каждый визитотмечался, как отдельный праздник. У тварей оказалось съедобное мясо, что было немаловажно, учитывая однообразие армейских пайков. Ула, спасибо ей большое, отыскала-таки на проклятой богом планетке растения не то что не хищные, а вполне даже полезные. Рацион обогатился местными… овощами или фруктами — так вот сразу и не скажешь. В общем, обогатился. Пока лагерь жил за счет «охоты и собирательства», но ясно было, что, если люди задержатся на Цирцее, им придется заняться и земледелием и скотоводством.
Если задержатся… «Если» можно опустить.
И это было особенно обидно, учитывая то, что в кратере бесполезно стоял «глубинный» двигатель. Тот огромный резной шар, что привлек внимание Гота, когда он просматривал сделанные Зверем снимки, оказался именно им. Пендель опознал. И даже объяснил, как работает эта штука. Но, во-первых, ни Пендель, ни кто-либо другой не могли сказать, насколько поврежден двигатель. А во-вторых, далеко ли упрыгаешь на нем, понятия не имея ни о координатах Солнечной системы, ни о собственном местонахождении?
И Резчик умер. Это было плохо. Тем более что умирал он, судя по всему, очень тяжело. Когда Ула утром вошла в палату, тело Резчика успело уже закостенеть, и Гот до сих пор вздрагивал, вспоминая выкаченные глаза мертвеца, его судорожно оскаленные зубы. Что-то увидел парень перед смертью. Что-то, чего нельзя видеть живым. Может, для него и лучше оказалось умереть. Вскрытие показало необратимые изменения мозговой коры, произошедшие непосредственно перед тем, как остановилось сердце.
— Я думаю, у Резчика была галлюцинация, — сказала Ула, — галлюцинация, напугавшая его до смерти. Может быть, кто-то вроде тех тварей, которые осаждали складской модуль, добрался до плато?
Ни охрана, ни автоматы периметра не поднимали тревоги той ночью, но это еще ничего не доказывало. На людей могли повлиять те же скорпионы. А автоматы… Вот с автоматами было неясно.
К счастью, у большинства бойцов не было времени задумываться ни над смертью Резчика, ни над ее причинами. Болел. Умер. Что там ему перед смертью привиделось — кто знает? А вот Зверь напрягся. Он, похоже, успел уже привыкнуть, что его предчувствие опасности не подводит, и вдруг такая неприятность: смерть человека в самом центре тщательно охраняемого лагеря. И ведь никто не гарантировал, что это последняя смерть.
Гот и Зверь с воздуха засеяли пространство вокруг плато минами, оставив полосу безопасности для отрядов, время от времени направляемых в джунгли. Мины сработали лучше, чем орудия периметра. Взрывы, загремевшие однажды ночью, загодя предупредили лагерь о нашествии все тех же скорпионов. К сожалению, остановить текущую к плато волну мины не смогли, но проредили ее изрядно. До периметра докатилась от силы четверть нападавших. Лучи их броню не брали, зато плазменные орудия себя оправдали. И, кстати, стало ясно, почему лучеметы, которые устанавливали вокруг складского модуля в лесу, оказались бесполезны.
Вообще, с налетами на лагерь понятно было далеко не все. За прошедшие месяцы у Гота успело сложиться впечатление, что Цирцея может работать в двух режимах, как штурмовая винтовка: широкий луч и импульсный огонь, когда после каждого выстрела аккумулятору нужно время, чтобы подзарядиться. Сейчас люди столкнулись со вторым. Раз в четыре дня лагерь атаковали либо ящеры, либо большие деревья, с трудом перемещавшиеся по каменистой почве, либо еще какие-нибудь большие и, в общем, неприятные твари. А сначала планета попробовала другую тактику: тогда лагерь, с воздуха и по земле, атаковали непрерывно в течение двух дней. Атаковали так, словно вся живность (или вся растительность) на Цирцее взбесилась разом и задалась целью уничтожить пришельцев.
Пользы это не принесло никому. Нападающие погибали сотнями, а в лагере люди не высыпались: периметр не всегда мог справиться с таким количеством целей. Тогда пришлось приостановить работы, в том числе и разведку. И даже Улу поставили под ружье — на счету был каждый боец. Она хорошо стреляла, эта рыжая малявка. Конечно, не дело, когда глаза женщины становятся холодными и одновременно очень веселыми, а именно такими становились зеленоватые глаза Улы, когда она нажимала на курок. Нет, не дело. Но, во-первых, ей очень шел этот бесшабашно-убийственный прищур. А во-вторых… будь у него выбор, многих из своих знакомых мужчин Гот отдал бы за Улу в соотношении десять к одному. К одной. И не только в том дело, что биолог была здесь незаменима. Дело еще и в том, что она эту незаменимость прекрасно сознавала. Поэтому работала с невероятной отдачей, словно спешила, очень спешила оставить после себя как можно больше данных, которые смогут использовать другие. Она понимала, что может умереть. И относилась к этому со спокойствием, которому следовало бы поучиться кое-кому из десантников.
— Ула не женщина, — заявил Кинг однажды, когда Костыль предложил вместо посменного дежурства по кухне предоставить эту честь даме, ей, мол положено, — Ула — боец.
Хорошо сказал, громила. Хотя в других условиях на подобное заявление Ула имела полное право обидеться. В других. Не будет их больше никогда, других условий… Впрочем, не время сейчас думать об этом. Об этом вообще лучше не думать.
А на кухне лучше всего было бы Зверя прописать. Ему вместо десанта в кулинары бы пойти. Такой талант пропадает! Ну да. А еще в автосервис. Или в пилоты. Или в электронщики. И стрелок он классный. А Пижон утверждает, что на гражданке Зверь был гениальным математиком. И командир из него хороший мог бы получиться… Многовато для одного человека. А уж для десантника и вовсе перебор.
И Ула на Зверя смотрит странно. Точнее, Зверь себя странно ведет, и это Улу, кажется, ставит в тупик. А сержант на буровую сбежал. Можно подумать, это ему поможет. Вообще непонятно, чего он отбивается? Верность своей… как ее там? Альфия? Что-то вроде. В общем, женщине своей верность хранит? Так глупо это. В экстремальных условиях и мораль экстремальная. Как говаривал шекспировский Ромео: «Успокойся, Джули, все поймут». Все действительно поймут. Все и ведут себя так, словно Ула и Зверь — единственно возможная пара
М-да. Что она в нем нашла, интересно?
Ну, ладно, в начале, когда на Звере все держалось, когда он отряд с «Покровителя» вытащил, на планету в целости посадил и через джунгли провел. Женщинам в критических ситуациях свойственно выбирать мужчину, который может обеспечить максимальную безопасность, и вцепляться в него руками и ногами. Но сейчас-то ситуация нормализовалась. Зверь уже не командир. И не делает он ничего особенного. Занимается скучнейшей работой на буровой, с Улой ведет себя так, словно она и вправду такой же боец, как другие, и ни намеком не дает ей понять, что она существо другого пола.
Так ведь и Ула о своей женственности словно бы и не помнит. Но все, кроме Зверя, почему-то понимают, что в лагере не двадцать бойцов, а девятнадцать. И одна женщина, рыжая, милая, всеми любимая, строгая, язвительная, заботливая. Все, кроме Зверя. Ч-черт, человеческие взаимоотношения — область, в которой кто угодно сломает ногу. Сломит, в смысле. Уле же и самой ничего от Зверя не надо. Вернее, она так думает. Даже нет, она не так думает. Она о нем никак не думает. Она знать ничего не знает, а вот стороннему наблюдателю видно многое. Может, дело во внешности. Женщины падки на странности, и от Зверя с его тевтонско-монгольской рожей они просто с ума должны сходить. Блондин черноглазый, сверхъестественный. Классификация такая.
«Может быть, — Гот ухмыльнулся, — сержант интересен Уле в силу ее профессии? Непредсказуемость генов, сочетание рецессивного и доминантного признаков в одном флаконе, зависимость проявления шестого чувства от чистоты крови. Фу, майор. Стыдно должно быть. Из Зверя вышел бы не самый худший ариец, но Азия улыбается из его глаз слишком уж вызывающе».
Незадолго перед закатом прибыл грузовик с буровой. Высадил умотанных донельзя строителей, забрал сменщиков и снова взлетел, направляясь обратно к морю. Два грузовых и три легких вертолета на двадцать человек. Роскошная жизнь! А еще боевой болид Гота, который, как только появилась возможность, перетащили из джунглей на плато, заправили и поставили в ангаре до лучших времен.
Один Ми-40 перевели на постоянное жительство в ангаре вышки. Дважды в сутки он курсировал от моря к лагерю, перевозя строительные бригады, а остальное время активно использовался на строительстве. Второй грузовик, собранный, заправленный, готовый к вылету, пока оставался на плато. Летать на нем было некому и некуда, но оставлять машину в виде набора деталей Гот счел непозволительным. Готовый грузовик под рукой лучше бесполезного груза под ногами. Ка-190 без дела не стояли, обшаривали хребет, делали снимки, брали пробы для анализов. Чудная наука биология. По состоянию растений Ула делала выводы, никак к растениям не привязанные. Она первая сказала, что под шельфом залежи нефти. Геологические зонды лишь подтвердили эту информацию и указали более точное место. Точно так же отыскались в горах рудные залежи, а в джунглях к западу от хребта, далековато, правда, дальше, чем морское побережье, еще один нефтяной пласт. Впрочем, вряд ли он когда-нибудь понадобится.
Третий вертолет, собственно «Мурену» — так теперь называли только ее, — Зверь уволок на буровую. Точнее, это «Мурена» уволокла Зверя. Началось все с того, что с вышкой прервалась вдруг связь. Гот отправил своего заместителя выяснить, что случилось. Зверь улетел. Связь наладилась сама по себе — Кинг сказал потом, что мешали атмосферные помехи. А ожившая рация сообщила голосом Пенделя, что «Азамат здесь останется, мы кое-что придумали».
Зверь не вернулся. И вертолет не вернулся. Пусть. Не оставлять же, в самом деле, пилота без машины. Из десантника, конечно, в жизни пилота не сделать, но у этого должность официальная так называется. Гот сам распорядился. Никто за язык не тянул.
Сержант, легок на помине, вышел на связь почти сразу после отбытия грузовика Будничным голосом сообщил.
— Майор, завтра с утра буровая начнет работать. Запуск в пять часов. Так что можешь строительную группу переназначать на другие задания.
— Яволь, — Гот кивнул, как будто Зверь мог его видеть. — Завтра с утра я буду на вышке.
— Да, сэр, — ответил сержант с легким удивлением. Явно не понял, зачем командиру срываться из лагеря и лететь за три сотни километров на автоматическую буровую. Да и где ему понять? Это для Гота нефть означает возможность летать. А для остальных здесь она просто продукт, необходимый для человеческой жизнедеятельности. Каждому свое. Но лучше быть на буровой во время запуска. Самому увидеть, лично убедиться в том, что все идет как нужно.
Суеверия?
Почему бы нет? Да к тому же давненько не появлялось повода подняться в небо. Дел и на земле хватало.
Если на буровой работа шла круглосуточно, то на плато придерживались нормального режима. Так что утром, когда майор вышел из жилого корпуса, лагерь был непривычно безлюден.
Лишь двое часовых откозыряли сонно, даже не пытаясь сделать вид, что сохраняют бдительность. Начальство заметили — уже хорошо. Пятый час утра — поганое время. Спать хочется до дрожи в коленках, и нельзя. Охранять надо.
Джокер давно уже научился безошибочно предсказывать, когда именно будет нападение. С тех пор Гот время от времени испытывал желание придушить пигмея. Все остальное время он боролся с настоятельной потребностью удавить Зверя. Эти двое с ослиным упрямством отказывались объяснять, откуда и как получают информацию. Душить или давить, что того, что другого было, к сожалению, нельзя. Пока они живы, люди в лагере чувствуют себя в относительной безопасности. А со смертью того же Джокера ситуация здорово осложнится. Во-первых, неизвестно будет, когда и куда можно соваться в джунглях. Во-вторых, непредсказуемыми станут атаки на плато. В-третьих… в-третьих, мертвый Джокер, да и Зверь, если уж на то пошло, совершенно точно не смогут объяснить что бы то ни было.
Обидно.
В ближайшие три дня нападений не ожидалось, но охрану лагеря, естественно, никто не отменял.
Гот, стараясь придать сонному взгляду хоть сколько-нибудь строгости, ответил на приветствие часовых. Не удержался и зевнул.
Еще и зябко… Тропики, называется. Роса на камнях мерзкая — лягушки и те бы замерзли.
Зверь, мать его так! Не мог он, что ли, передвинуть запуск хотя бы часов на девять утра?
Не мог, конечно. Все спешит, торопится куда-то.
Башка, которому пришлось проснуться еще раньше, уже подготовил к полету одну из машин и, кажется, даже успел проснуться. Во всяком случае, выглядел он бодрее, чем часовые. Обритый наголо череп в свете прожекторов вызывающе светился.
— Все готово! — радостно отрапортовал он, едва майор появился на поле.
— Свободен. — Дитрих поморщился. Энтузиазм Башки, вопреки здравому смыслу, нагонял сонливость, — Можешь идти досыпать.
— Слушаюсь! — Солдат исчез раньше, чем Гот успел пожалеть о своей доброте. Может, стоило отправить его на кухню? Там наверняка нашлось бы чем заняться. На любой кухне всегда есть что делать. Это закон такой. Мерзкий. Как большинство аксиом.
Майор забрался в кабину. Зевнул снова. И помотал головой, стряхивая сон. Боевой режим — во всяком случае, Дитрих для себя называл это состояние именно так — включился, едва захлопнулась бронированная дверь. Плоскости земли и неба слились в сферу, сердце сбилось на миг, переходя на особенный «полетный» ритм, и показания приборов превратились в паутину дополнительных чувств. Шестое, седьмое, десятое… Что там спрашивал Зверь? Летаешь ли ты, майор, только по приборам? Да. Пожалуй, что да.
А объяснить это пехотинцу ты сможешь?
Да не поймет пехотинец. Любой другой пилот и то не понял бы.
Вот то-то же. Стоит ли, в таком случае, ожидать понятных объяснений от Джокера или того же Зверя? У них свой боевой режим.
Ладно. Пора.
Прямо с места, без разбега, вертолет рванулся в небо.
Прежде, чем направиться навстречу солнцу, Гот сделал круг над лагерем. Без особой необходимости, просто, чтобы взглянуть сверху и лишний раз удостовериться, что все сделано правильно и смотрится хорошо. Горный хребет, протянувшийся почти строго с юга на север, к далекому морю, с такой высоты трудно было воспринять как единое целое. Скалы подавляли: хотелось подняться выше, чтобы не чувствовать себя слишком уж маленьким, а свою машину — хрупкой и нелепой. Раньше почти не приходилось летать на малых высотах, и уж тем более не приходилось летать между скал, зданий, стен каньонов. Болид — не вертолет. Болиду место нужно. В небо повыше, а того лучше — в космос. Там просторно, есть где развернуться. Там и скорости не те, что здесь, внизу. Ладно. И на вертолетах люди летают.
Два жилых корпуса, между которыми скромно вклинился камбуз, стояли вдоль ровной скальной стены, настолько близко к ней, насколько это было возможно.
Лис блеснул геологическим образованием, незаконченным, но вполне достаточным, чтобы знать, что делаешь, и заверил: рядом со скалами вполне безопасно. В смысле, сверху ничего не свалится, камнепада не случится, и от перепадов температур горы в самый неподходящий момент не расколются. Безопасно так безопасно. С точки зрения обороны лагеря место для жилых корпусов было идеальным.
Под прямым углом к одному из них примыкала лаборатория, где обосновалась Ула. Короткий шлюз между двумя зданиями был обычно перекрыт. Желающих сунуться в него все равно не находилось. Заглядывать к Уле без особой необходимости народ избегал — кто ее знает, что она там у себя делает? Еще надышишься ядом каким или заразу подхватишь. Биологи, они же все ненормальные. Им только дай повод для эксперимента — мигом из бойцов в образцы определят.
В смежный с лабораторией корпус лазарета тем более не совались. Пока Резчик был жив, к нему забегали, разумеется, а вот после того, как умер парень… Нечего теперь там делать. И чем дольше так будет, тем лучше.
Свет прожекторов скорее сгущал утренние сумерки, чем рассеивал их, и Гот прищурился, пытаясь разглядеть возле камбуза немецкую скамейку. У них с Улой стало доброй традицией ужинать там вдвоем. На пленэре, так сказать. С видом на плац.
Пижон вид оценил и заявил, что скамейка однозначно немецкая, потому что никто, кроме немцев, плацем любоваться не может. Пижону много не надо, чтобы название прилепить Он, кажется, без названий жить не может То, что Зверь иногда разделял с Готом и Улой вечернюю трапезу, и Зверь-то немцем не был, Азата ничуть не смутило. А что его, скажите на милость, может смутить? Он ведь журналист. Скажет как отрежет.
Ладно, административный корпус, переименованный в рейхстаг, это еще куда ни шло. Но обозвать жилой отсек командира «рейхсканцелярией»… И ведь даже бить мерзавца бесполезно. Прилипли названия — теперь не отмоешь.
Гот хмыкнул. Улыбнулся задумчиво.
Окаймленный с двух сторон корпусами цехов, а с третьей — неприступной стеной скал, лагерь выглядел… уютно. Да, именно так. Кому-то, конечно, такой уют сомнительным покажется, но на взгляд Дитриха, четкость и стройность линий, продуманная оборона и, что немаловажно, стерильная чистота гладкого камня были для уюта необходимыми составляющими. Здесь. На Цирцее. Дома, конечно, можно позволить себе что-нибудь менее однообразное. А тут развлечений хватает за пределами периметра.
Что ж, все хорошо. Пока. Все пока в порядке. И можно подняться выше. Над горами. Над планетой. Оторваться от нее хотя бы ненадолго. Не место пилоту на земле, да только куда с нее, проклятой, денешься?
…Утром на плоскости ляжет роса,
Грянет время «Ч», а пока
Аэродромная колбаса
Наполняет ветром бока.
Ты будешь вторым, ты всегда хотел
Быть с курносым небом на «ты»,
Твой самолет все летел, летел
И обломал о звезды винты…
Хорошо здесь. Ветер. Совсем не такой, как в горах. Море шумит. Алая лента бликов стелется под солнечный шар. Ни облачка в небе, погода самая что ни на есть летная, и вместо буйных красок восхода четкая, будто в мультфильме, картинка. Небо — синее. Солнце — алое. Только вода позволяет себе играть всеми оттенками — от кармина до темной зелени, — то тут то там накладывая на бегущие волны стремительные, тут же исчезающие мазки красок.
— Буровая к запуску готова, — доложил Зверь.
— Очень хорошо. — Гот попытался не улыбнуться, но так просторно и свежо было здесь, между морем и небом, что попытка успехом не увенчалась. Пятеро бойцов старательно хмурились, глядя на довольного командира. Им без команды радоваться не полагалось. А хотелось. Вкалывали всю ночь, не жалея ни себя, ни строительных роботов. Зверь с самого начала задал совершенно дикие темпы, в которые укладывались едва-едва, каждый день и каждую ночь подходя к пределу, но так и не миновав его, а уж сегодня, когда дело пошло к завершению, сержант сам на своих людей диву давался. Их не то что поторапливать не приходилось — их останавливать было впору.
Нет, он не останавливал. Зачем?
— Вольно, — негромко скомандовал Гот. Посмотрел на Зверя, единственного, кто был сейчас чужд любых эмоций. — Вы отлично поработали, сержант.
— Благодарю.
— Запускайте буровую.
— Есть!
С вертолетной площадки по узким гремящим лесенкам — в аппаратную, где все еще пахло сваркой, и этот запах странным образом накладывался на запах ветра и моря. Мониторы по стенам, вид из камер наружного наблюдения, показатели приборов, мерно помигивающие столбцы чисел.
— Вообще-то она автоматическая, — Зверь проследил на правление взгляда командира, — но эти данные лишними не будут. Кинг тут помудрил, теперь четырежды в сутки на плато будет приходить отчет о работе систем. Если что не так, станция пошлет экстренный вызов.
— М-да, — вздохнул Гот, снова оглядев мониторы. Он чувствовал себя старым генералом, перед которым отчитываются о работе нового боевого болида. Доводилось видеть таких начальников. В глазах внимание, в душе — смятение. Ничего из объяснений старый хрыч не понимает, но положение обязывает. И ведь не виноват генерал в том, что он старый, что в его время совсем другие машины были, а все равно молодежь между собой переглядывается многозначительно: совсем, мол, дед плохой стал, зачем лезет не в свое дело, ведь не летать же ему больше.
Что-то ухнуло негромко, прервав неприятные размышления, и загудело ровно, монотонно, слышимое не столько ушами, сколько всей кожей, сквозь легкую пилотскую броню.
Буровая начала работу. Заметались по мониторам цифровые сообщения, запрыгали, переливаясь с десятков в тысячи, с сотен — в единицы. Симпатичные такие зеленые значки на ровном черном фоне. Ничего не пищит предупреждающе, нигде не мигает противный красный сигнал, никто не докладывает о неполадках.
Получилось. Неужели все-таки получилось?
— М-мать! — тоскливо произнес Зверь.
И Гот обернулся к нему, чувствуя, как подкатывает к горлу ярость. Не виноват был Зверь в том, что случилось уже или должно было вот-вот случиться, он свою работу сделал, все сделали, что могли: из безумного ассорти деталей собрали нефтяную вышку, построили ее, запустили… Не виноват Зверь, если что-то пошло не так. Но почему он не промолчал сейчас? Честное слово, для него это было бы лучше.
— Нужно уходить, — сержант смотрел на один из обзорных мониторов, на котором было море, только море, — что-то идет сюда. Оно убьет всех.
— Уходить, — повторил майор.
Зверь кивнул молча, все так же не отрывая взгляда от монитора.
— Проклятая планета…
— Эвакуация, Гот. Не тяни.
— Когда оно будет здесь?
— Скоро. Двадцать минут, может быть, полчаса. Джокермог бы сказать точнее.
— А буровая?
Глядя на блестящие волны, Зверь пожал плечами.
— Пойдем, — приказал Гот.
В грузовой вертолет усаживались быстро, но без суматохи. Радости уже не было, не было и злости, только усталость. Потом люди поймут, что восемь недель адской работы не дали результата. Потом осознают, что драгоценное топливо на исходе и неоткуда его пополнять. Потом… Все потом.
Ми-40 оторвался от площадки и пошел в сторону гор, тяжело набирая высоту.
Гот сидел в своей машине, бездумно касаясь пальцами штурвала. Он не спешил взлетать. Он не собирался уходить, пока не увидит своими глазами «это», тварь или что там придет, чтобы убивать.
Зверь стоял около «Мурены». Молча. Смотрел на море.
— Ты-то чего ждешь? — спросил Дитрих.
— Тебя, — сержант не обернулся.
— Лети на плато.
— Оно большое, — вместо уставного «слушаюсь», произнес Зверь, — оно такое большое, что не сможет плыть здесь. Значит, оно придет по воздуху. Надо уходить, майор. Пока не поздно. Пока мы не увидели его.
— Увидим и уйдем. Думаешь, оно, чем бы оно ни было, догонит вертолет?
В первый раз за все время разговора Зверь посмотрел на командира. И, кажется, улыбнулся:
— Разве в этом дело?
Все-то он понимал, скотина. Лучше, чем сам Гот понимал. Но откуда? Откуда ему знать, как чувствует себя лишенная крыльев птица?
Сержант подошел к орудийной установке, прильнул глазами к прицелу. Щелкнул пальцами, подзывая Дитриха. Тот выругался по-немецки, но подошел.
— Смотри, — сказал Зверь, уступая место.
Гот посмотрел. И увидел.
Далеко в небе, высоко над морем, кажущееся на таком расстоянии неподвижным, висело веретено. Или очень длинная сигара. Длинная? Гот посчитал — в «сигаре» получалось не меньше полусотни метров. Может, прав был Зверь и стоило улететь. Пока еще можно было Пока еще…
Уже нельзя. Глупая какая смерть. Но лучше уж так, чем оставаться на земле, задыхаясь от недостижимости неба.
— Уходите на плато, сержант, — приказал Гот, направляясь к своему вертолету.
— Леденящее «Вы», — насмешливо прокомментировал Зверь, и ухмыльнулся: — нет. Не впечатляет.
— Пойдешь ведомым. — Дитрих уселся в кресло, надел шлем, захлопнул бронированную дверь.
Он видел, как Зверь молча кивнул и забрался в «Мурену». Два сумасшедших. Один-то ладно, пилот, какой с него спрос? Но второй! Зачем ему это?!
Вертолеты сорвались с башни.
Ты не гляди, не гляди назад,
Покидая сей хмурый край.
Утро встает, ты его солдат,
Твоедело— «Drum links, zwei, drei».
Пусть только пыль и тлен впереди
Да пустые шкуры гадюк,
Но там рожденные, чтоб ползти,
Косяками летят на юг.
Две пули, идущие в цель. Стремительные, злые, неотвратимые. Две хищные твари. Воздух расступался испуганно давал дорогу и, со вздохом, смыкался позади Вертолеты неслись сквозь покорное небо.
А тварь впереди это небо проламывала. И солнечные лучи отражались от ее мокрых, блестящих боков.
«Почему она до сих пор не высохла?» — успел подумать Гот.
Времени на ответ у него не осталось.
Гладкие бока «веретенки» сморщились, пошли складками, и словно выплюнула она в чистое небо десятки маленьких бесшумных игл. Дитрих, не задумываясь, открыл огонь. Широкий луч накрыл сразу несколько «иголок». Полыхнуло в воздухе. И грохнуло так, что вертолет вздрогнул.
В шлемофоне раздалось яростное:
— Мать!
Зверь не задумывался о разнообразии лексикона.
А стрелять нужно издалека. И прицельно.
«Веретенка» снова съежилась…
Две иглы ударили в борт «Мурены». Взорвались. Но в последние мгновения вертолет скользнул в сторону. Как успел? На месте игл вспух огненный шарик, поплыл, качаясь, без цели, без смысла.
Стрелять издалека. На мелочь не отвлекаться. Нужно добраться до матки.
— Если их не убивать, они взрываются направленно, — весело сообщил Зверь.
Взрыв. «Мурена» ушла от удара, а «иголки» погибли. Значит, все, что нужно, это вовремя уворачиваться. Все?! Господи, твоя власть, какое счастье, что Дитрих фон Нарбэ был лучшим курсантом в академии, а потом лучшим пилотом на «Покровителе». У него есть шанс, с твоей помощью, Господи. Или без нее.
Насколько же вертолет медленнее болида!
A «Bepeтенка» снова готовилась выстрелить. Но они уже прорвались. Две пятнистые машины, две бесшумные смерти, зашли от солнца, как будто здесь это имело значение. И одновременно выпустили ракеты.
Все! Осталось добить мелочь…
Четыре тяжелые ракеты скользнули вдоль округлого бока «веретенки», сделали круг-другой и сорвались в яркое небо. Ушли. На поиски первой попавшейся цели
Ушли.
Что это было?
— Тяжелый лазер! — рявкнул Гот, переключая оружие. — Огонь!
Ослепительные лучи не прожгли тяжелую тушу. Они… изогнулись. Повторили странный маневр ракет. А «веретенка» развернулась на удивление быстро. Уставилась тупым блестящим рылом. Плюнула…
Вертолеты прыснули в разные стороны.
Гот мог поклясться, что тварь плевалась плазмой. Но ведь так не бывает!
Выстрелили снова. И заплясали вокруг врага, уходя от ударов, ускользая от игл, которыми кишело небо. Два комара. Хлопком ладони можно убить обоих. Но попробуй попасть по ним!
Стреляй! Стреляй! Стреляй!
Пока не сядут аккумуляторы. Пока не закончится боезапас Пока небо танцует вокруг, оказываясь то снизу, то сверху. А противник неуязвим. Вращаются вокруг громадной туши силовые поля, уводят, отклоняют, нейтрализуют удары. Иссякнут они когда-нибудь?
Крутятся. Поля крутятся…
— Зверь, нужно стрелять строго по оси…
— Понял.
Бесится, ломает тугой воздух непонятная огромная тварь. Вьются вокруг нее вертолеты. Пыльными облаками окружают их взрывающиеся иглы. Каждый убивает каждого.
Спасение людей в том, что их двое. Враг не умеет выбирать. И когда разлетаются в стороны две машины, он замирает на секунды. За эти секунды нужно успеть выйти на позицию и ударить…
Мелочь окружила «Мурену», и Зверь заметался, ускользая, уходя, уворачиваясь. Его оттесняли от Гота. Он, наверное, понимал, что происходит, но выбора не оставалось. А «веретенка» рывком развернулась к нему.
Вот, похоже, и все…
Только хвост ее — хвост или корма, не важно, — оказался почти на линии выстрела. Почти… и Гот рванулся в кресле, словно хотел толкнуть свою машину вперед. Быстрее, быстрее же…
Он не мог успеть. Не мог…
Он только потом осознал, что увидел цель и выстрелил, и Зверь выстрелил тоже. Потом. Когда кожистые ошметки разлетелись, пачкая небо кровью, а в ушах настойчиво запищал зуммер, оповещая пилота о том, что приборы Ка-190 не рассчитаны на запредельные нагрузки.
Иглы взрывались сами. Машины уворачивались от взрывов с ленивым изяществом. И скоро небо стало чистым. И море стало чистым. И ветер, наверное, тоже стал чистым. Жаль, нельзя почувствовать ветер сквозь плексиглас кабины.
А буровая работала как ни в чем не бывало.
Они посадили машины одновременно. Легко и точно, и красиво. Гот вышел на воздух. А Зверь лишь приоткрыл дверь.
Они молчали.
Наверху было небо. Внизу — море. И ничего больше.
— Ты умеешь летать, — сказал Гот после долгого-долгого молчания.
— Ты тоже, — помедлив ответил Зверь.
Так значит — здравствуйте, вольные братья небес,
Мамелюки седьмого дня!
Старой земли планетарный вес
Не цепляет больше меня.
Куда лететь — теперь уже без разницы,
Ветрено и светло…
Тучки небесные, вечные странницы
Падают под крыло…
Он сделал это. Обычный человек, обычный пилот, обычный… Ну, ровным счетом ничего примечательного. Он сделал невозможное, и, кажется, сам не понимает этого. Не понимает. Или привык совершать невозможное. Он заставил законы мира уступить. Рванулся на своей машине, выходя за отпущенные им обоим пределы. Пределы скорости. Пределы прочности. Пределы разумного.
И ведет себя так, словно не случилось ничего.
Зверь помнил, вспоминал, как сам он впервые пересек барьер. На болиде, попав в неожиданную летнюю грозу. Он ушел от молнии. Успел И при следующей вспышке осознал вдруг, что сделал.
Гроза бушевала, хлестал по корпусу машины злой ливень, ветер ревел громче, чем двигатели, и в этой свистопляске метался обезумевший болид. Танцевал с молниями, кувыркался в струях дождя, мчался наперегонки с ветром. И Зверь смеялся счастливо, такой же безумный, как его машина.
Так было. И несколько дней потом он ходил оглушенный неожиданной, невозможной радостью, заставляя магистра недовольно хмуриться. Тот, бедолага, сразу начал подозревать Зверя то ли во влюбленности, то ли еще в какой человеческой глупости.
А Гот… как ни в чем не бывало беседует с Улой, рассказывает ей про непонятную тварь. Биолог только плечами пожимает. Сейчас начнет расспрашивать и Зверя. А как же! Зверь при командире как тень молчаливая, все знает, но обо всем молчит. Почему молчит, скотина? Скрывает что-то…
Нет. Бред. Никто тут ничего не знает и не подозревает ни о чем.
— Может, ты больше знаешь? — Ула повернулась вместе с креслом, склонила голову, рассматривая Зверя с легкой насмешкой: — Что улыбаешься? Опять сказать нечего?
— Не угадала. Я могу сказать, например, что это чудище балуется с гравитацией. Летать само по себе оно не может. Оно вообще жить не может, даже в воде. Сила тяжести здесь, как на Земле, — его собственным весом раздавить должно. Но не давит. Поля эти, опять же, вокруг которых световые лучи изгибались.
— Зверь, — Гот едва заметно поморщился, — ты бредишь. Не может такого быть. Кто бы говорил!
— Не может. Но ведь изгибались.
— Изгибались, — признал майор.
— Как летали эти, мелкие, я не знаю, — Зверь побарабанил пальцами по подлокотнику, — но взрывались они впечатляюще.
— Да. Термитными сгустками. — Гот кивнул.
— Фантастика, — пробормотала Ула.
— Триллер, мать его, — мрачно буркнул Зверь.
— Сержант!
— Что, сержант? При дамах не выражаться? Есть, сэр! Слушаюсь, сэр! Виноват, сэр! Дурак, сэр!
— Кто дурак? — уточнил Гот.
— Дурак, вашбродь. — Зверь покачал головой. — Между прочим, оно снова явится. Ула, как думаешь, сколько тварей такого размера может здесь водиться?
— Вообще-то я биолог, а не эколог. Это от многого зависит. От того, чем они питаются. Как размножаются. Сколько у них полов, наконец. Мне многофункциональность непонятна. Если животное живет в воде, зачем ему летать? Если оно летает… Ты уверен, что оно появилось из воды?
— У-беж-ден, — расслабленная поза Зверя никак не вязалась с пляшущими в агатовых глазах бесенятами.
— Откуда такая уверенность?
— Чую, — сообщил сержант замогильным голосом. — Вы что, ребята, до сих пор не поняли, что эта планетка не просто так себе?
— Перестань выделываться и объясни, — потребовал Гот.
— Объясняю. По пунктам. — Зверь развалился в кресле, вытянул длинные ноги. — Сначала нас пытались атаковать непрерывно, всякой мелочью, зато в больших количествах. Заметь, я говорю «атаковать», а не сожрать. Ты разницу в этих понятиях видишь?
— Я, кажется, попросил не выделываться.
— Знаешь, если уж вы за два месяца не разобрались что к чему, сейчас вам все нужно разжевывать. Для доступности. Так вот, эта атака захлебнулась — двух дней не прошло, как вся мелочь вышла. Что началось потом? Это риторический вопрос, майор. Потом начались и до сих пор продолжаются регулярно нападения куда более серьезные. Ящеры, скорпионы, древопрыги, кустистые многоножки… Ула названий много придумала, и все они к нам приходили, приходят и будут приходить. А на буровую нападали дважды. В первый раз, когда ее устанавливали под водой. Тогда случилось нашествие гектокрабов, которые, прежде чем их отстреляли, умудрились сожрать двух роботов. Зачем крабам роботы? Молчите? То-то же! И второй раз — сегодня. Гот, ты согласен, что эта колбаса снесла бы вышку, не напрягаясь? Вижу, что согласен. Буровая намного заметнее для Цирцеи, чем наш лагерь. И атакуют ее куда серьезней. Кстати, предсказываю: скоро ящеры нападать перестанут. Останутся только дальнобойные твари. И скорпионы. Без этих ни одно дело не обходится. Планета умнеет на глазах. Я не знаю, что еще она придумает, но сегодняшнее нападение впечатляет, правда?
— Ты хочешь сказать, — недоверчиво уточнил Гот, — что Цирцея разумна?
— По-своему, майор. Очень по-своему. Она борется с нами, как с заразой. Сравнение банальное, конечно, но сейчас очень к месту.
— Он прав, Дитрих. — Ула намотала на палец рыжую прядь. Потянула. — С самого начала в поведении животных были нестыковки. Я говорила тебе, помнишь?
— Ты же консультируешься с Джокером по поводу обороны лагеря, — напомнил, в свою очередь, Зверь, — спроси у него про планету, возможно, он расскажет больше, чем я.
— Тоже чует? — мрачно поинтересовался фон Нарбэ.
— А как же? Причем заметь, если мы здесь зараза, от которой нужно избавиться, то Джокер, скорее, сродни титановой пластинке в черепе или искусственному легкому. У него есть шанс прижиться.
— А у нас?
Зверь исподлобья поглядел на Улу. На Гота:
— А нам выбирать не приходится. Дитрих вздохнул:
— Что ты говорил насчет атак на буровую? Эта… «вере-тенка» снова прилетит?
— Не эта. Другая. Думаю, прилетит. Не знаю только когда.
— Нужно попытаться отыскать их первыми. И истребить.
— Ну ты даешь, майор! — Зверь улыбнулся. — Как ты себе это представляешь?
— Они живут в море?
— Видимо, да.
— И летают.
— Эта летала.
— И убивают способом, который под водой не то что неэффективен — опасен. Ты помнишь, с какой скоростью «веретенка» выплевывала иглы? Под водой они взрывались бы сразу. Как от соприкосновения с твердой поверхностью.
— Хочешь сказать, эта мразь живет под водой, а охотится в небе?
— Именно.
— Это вполне возможно, — медленно произнесла Ула. — Вы говорите, она летает? Живет под водой… — Серо-зеленые глаза задумчиво взглянули на потолок. — … Гидролиз… водород… поэтому взрывается… Слушайте, — биолог вернулась к действительности, — может, назовем ее тхэромонтом?
— Нет, — мгновенно среагировал Зверь.
— А что это значит? — почти одновременно с ним спросил Гот.
— М-да, в самом деле.™ Ула снова задумалась. — Греческий и латынь в одном слове. Некрасиво.
— Ты знаешь греческий? — Майор с интересом посмотрел на Зверя.
— Университет. — Тот неопределенно пошевелил пальцами.
— Бластофит, — предложила биолог. — Оно ведь выбрасывает из себя живые организмы.
— Переведи, — попросил Гот. И снова покосился на Зверя. — Латынь ты тоже знаешь?
— Это не латынь, — издевательски оскалился сержант.
— Это греческий, — подтвердила Ула. — Тебе, Дитрих, стоит поработать над собой. Плохо это, когда сержант образованнее майора. Не рычи, — она подняла палец, — не мешай мне думать. Итак, бластофит. Название мы приняли, да? На кого может охотиться животное такого размера? Ведь оно вынуждено жить в море, а там нет никого летающего.
— Архипелаг Панголин, — напомнил Гот, — острова Они же кишмя-кишат нашими ящерами и еще прорвой всякого зверья. Летающего. Там достаточно глубоко, чтобы «веретенке» было где развернуться, и достаточно пищи, чтобы прокормить такую тушу.
— Если это хищник, — возразила Ула.
— Если нет, значит, на островах мы его не найдем. Но начинать с чего-то нужно.
— Нам топлива не хватит для дальней разведки. — Зверь уже не сидел развалившись, он подобрался в кресле, бесенята в глазах превратились в настоящих демонов.
— А ты не умеешь менять баки в воздухе? — Гот приподнял бровь. — Врешь ведь, сержант.
— Я думал, ты не умеешь.
— Десантура! — с чувством произнес фон Нарбэ.
— Пилот! — брезгливо фыркнул Зверь.
— Оба хороши, — вмешалась Ула. — Можете идти, господа солдафоны, я вас больше не задерживаю.
Ночь здесь наступала медленно. Солнце садилось неспешно, цеплялось за скалы, свет проливался, как вода из порванной пластиковой фляги, растекался по камням. Долгие-долгие вечера. Кто-то когда-то утверждал, что вечер — самое трудное время для человека. Это время задавать вопросы, и дай-то бог, если на них не найдется ответов. Это время бездействия. Время ожидания. Вечер.
— Куда вы с Готом летали днем? — поинтересовалась Ула, проглядывая какие-то длинные формулы на мониторе
— Днем? — Зверь, сидевший за соседней машиной, пытался понять, отчего робот, который должен закручивать шурупы, упорно пытается их выкрутить. Вращает не в ту сторону. Вроде задача-то пустяковая, а непонятно, что не так у бедняги с мыслями
— Сегодня днем, — терпеливо повторила биолог.
— Летали?
— Зверь, ты где?
— В небе. — Сержант вздохнул. — Что случилось?
— Ничего не случилось. Я просто спросила, куда вы летали сегодня днем.
— Ах, днем? Да никуда. Баки меняли.
— На что?
— На баки, — удивленно ответил Зверь. И в самом деле, на что же еще можно менять топливные баки? Ула со вздохом закатила глаза:
— Знаешь, по-моему, тебе нужно отдохнуть. Ты вообще спишь когда-нибудь?
— Сплю, — совершенно серьезно ответил Зверь.
— Не видела.
— Я один сплю.
— Это да. — Биолог только головой покачала, — И лучше бы тебе делать это почаще.
— Зачем?
— Зачем? — Ула отвернулась от машины, дотянувшись до Зверя, коснулась пальцами его жестких, серебряно-блестящих волос, взъерошила ласково, — Нельзя все время быть в небе, сержант.
Он осторожно отстранился.
Нельзя все время быть в небе, это правда. Как жаль, что нельзя!
Робот этот несчастный, что же с ним стряслось?
А денек завтра предстоит тяжелый. Сегодня днем они с Готом отработали смену топливных баков в воздухе. Было бы что отрабатывать! Машина висит, ты баки отцепляешь. Вот если бы можно было это в одиночку проворачивать! Да Мечты мечтами, а запас хода у вертолетов теперь в два раза больше. Пять тысяч километров — это греет. Да еще оборудовали на буровой спальное место для господина майора. Ночевать там придется. Не летать же лишний час до лагеря и обратно.
Спать надо.
Кто там зарекался посмертные дары зря не тратить? Ну, зарекался. А как тут не тратить, если с вышкой как можно скорее закончить нужно было? Топливо на исходе. Людей не хватает. Дел выше крыши. А уставать не получается, пока есть запас чужих сил… Ага! Вот где ошибка! Интересно, кому звезды дать, Кингу или Пенделю? Кто дефектную плату установил?
Если кому и нужно спать чаше, так этим двоим.
Зверь бросил задумчивый взгляд на самодельный топчан в углу зала, накрытый двумя спальниками. Здесь, в рейхстаге, ночевал иногда Кинг, если засиживался допоздна после отбоя. Ночью лучше сидеть, где застала темнота, а не шляться по лагерю, смущая часовых. Случалось тут спать и Готу. Да и Зверю, если уж на то пошло. Время заделами летит незаметно, вроде только вечер был, глядь, а на улице стемнело уже.
Зверь оттолкнулся ногами, вместе с креслом отъехав от стола,
Все. На сегодня — все. Или, может быть, прямо сейчас протестировать запасные платы? В общем, почему нет?
Топчан в одном углу. Коробка с платами — в другом. Ну и выбор. Нет, одна койка на двоих — это неправильно, пусть даже Кинг делал топчан под себя и спать на нем можно хоть вдоль, хоть поперек. Не важно. Лучше уступить место даме, коли уж она пожелала остаться на ночь.
— Ты действительно думаешь, что Цирцея разумна? — негромко спросила Ула.
Зверь пожал плечами, роясь в ящике с платами:
— Я знаю, что она разумна.
— Разве так бывает?
— Конечно. — Сержант рассматривал маркировки. — Почему нет? Что тебя беспокоит?
— Что? — Голос Улы чуть изменился. — Что меня беспокоит? Зверь, неужели тебе не страшно?
— А должно быть? — О, вот и нужные платы. — Чего бояться? Здесь ведь все просто: вот мы, вот все остальные. Кто не с нами, тот против нас и все такое.
— Зачем ты ёрничаешь?
— Я вполне серьезен, Ула. Тут опасно, зато никто не ударит в спину. Мы точно знаем, где враг, а где друг. Нам не нужно гадать, кто из тех, кому веришь, окажется предателем. И нет нужды идти на компромисс. Ни с кем.
— Зверь…
— Что?
— Кажется, я боюсь и тебя тоже…
Положив плату обратно в гнездо, он медленно обернулся.
Она сидела перед своей машиной, застывшим взглядом смотрела на строчки формул. Не видела их. Балансировала на грани понимания, когда слова уже сказаны, но разум пока отказывается поверить в их истинность. Чуть подтолкнуть… нет, даже подталкивать не нужно, просто дать ей еще немного времени на осознание, и силу из женщины не нужно будет даже вытягивать, она сама хлынет, ровным темным потоком. Много силы. Чудесной, вкусной, необходимой ему сейчас больше, чем обычная человеческая пища.
Проблема в том, что сама Ула еще нужнее.
Зверь поднялся на ноги.
Она обернулась к нему. Глаза — светлые омуты страха. И Зверь увидел себя ее глазами: привычная, оскомину набившая картина. Сила. Другая, не та, что нужна ему. Та, что в нем. Сила, уверенность, надежность. Сила. Снова и снова. Сила, которой можно довериться, сила, которая спрячет, согреет, защитит. От всего.
Женщины хотели согреться и замерзали, рассыпались звенящими кусочками льда. Его сила никого не защищала. Она нужна была, чтобы убивать…
Сначала погладить ее по голове, по мягким рыжим кудрям. Просто погладить, как ребенка. Ей сейчас нужно именно это. Теперь наклониться… нет, лучше присесть рядом, поцеловать в висок. Осторожно. Нежно. Взять ее лицо в ладони. Какие длинные ресницы. Черные. Странно, рыжие светлоглазые женщины обычно вынуждены подкрашивать ресницы и брови.
Ну вот. Она уже плачет. Прозрачные капли набухают в уголках глаз. Ага! Покатились. Вот теперь можно поцеловать. Сначала в глаза. Собрать слезы губами. И не останавливаться. Останавливаться уже ни к чему. Она еще там, в своем страхе, но тело ее здесь. Тело раньше, чем разум, понимает, что ситуация изменилась. Тело реагирует.
Ответила на поцелуй. Ее руки… Удивительно, как быстро слезы в глазах сменяются туманной поволокой, пока еще не страсти, нет, только удовольствия. Но дайте время…
Зверь делал все, что нужно. Механически. С точностью и правильностью разумной и гибкой машины, способной адекватно реагировать на бесконечное число вариаций одного и того же задания. Ошибаться в подобных ситуациях он не умел. Невозможно ошибиться, точно зная, что чувствует жертва в каждое текущее мгновение. Он был единственным в своем роде механизмом, способным имитировать чувства и эмоции, и делал это, не задумываясь, просто выбирал оптимальный путь к достижению цели. Здесь и сейчас целью была отнюдь не Ула. Целью было хотя бы на время вернуть ее в рабочее состояние. Причем тем способом, который ей самой казался предпочтительнее.
И лишь сливаясь с ней, вздрагивающей, нетерпеливой, доверчивой, он вспомнил вдруг, что не только женщина способна наслаждаться любовью.
— Ты красивый, — сонно прошептала Ула, кончиками пальцев касаясь Зверя, очерчивая сухие мускулы. Осторожно. Чуть щекотно. — Ты так странно улыбаешься… Мне всегда было интересно, как это — с тобой. Еще на «Покровителе».
Вот так так! Как же он проглядел? Да понятно как. В роль вжился, ситуация того требовала. Эх, Тихий, Тихий… Лопух великовозрастный!
— Почему ты не спрашиваешь: «ну и как»?
— А надо?
— Конечно. — Она потерлась носом о его плечо. — Извечная мужская неуверенность.
Зверь чуть повернул голову, встретился с Улой взглядом, опустил ресницы, гася темное пламя в зрачках:
— Ну и как?
— Хорошо. — Она вздохнула. — Спасибо тебе.
— Тебе спасибо, маленькая. — Нужные слова и нужные интонации он выбирал инстинктивно. Благо набор был еелик. Целый архив, аккуратно пронумерованный/ разложенный по отдельным полкам.
Противно было.
Убить — это пожалуйста. Это с радостью, всегда, в любое время дня и ночи. А вот любить… обманывать — любить по-настоящему никогда не умел, — от этого на душе становилось гадко. Пользы никакой: положительные эмоции несъедобны, да и на вкус — дерьмо, а выкладываться приходится всерьез. Бессмысленное по большому счету действо, за исключением тех случаев, когда таким образом покупается доверие жертвы. Или когда собственный организм требует женщину.
Ула тихонько посапывала, умостив голову на его плече, а Зверь лежал, закрыв глаза, и выбирал неспешно, кому из бойцов стоит устроить завтра выволочку? Чью обиду или бессильную злость можно будет забрать, чтобы компенсировать силу, растраченную только что. Ушло, конечно, совсем немного. Так, капелька. Но лучше восстановить ее сразу, чтобы не оказалось потом, что именно этой капли и не хватает.
Плату так и не протестировал. Ну ладно. Это терпит. Вот, кстати, и кандидат в доноры: Пендель. Он или Кинг проглядели дефект — не важно. Пендель обидится серьезней. Он считает, что вправе рассчитывать на снисхождение со стороны друга детства. И это славно.
А потом — небо. Гот на удивление спокойно воспринял свой невозможный рывок. Значит ли это, что он делал подобное раньше? Или просто не расположен майор к сильным эмоциям?
«Запросто. Это ты — истерик невротический». — Зверь улыбнулся про себя. Оценка, может, и нелестная, зато, объективная.
Хватит думать. Хватит.
Спать.
Но стоило провалиться в теплую, темную яму сна, как болезненно ярко привиделась Ула. Довольная, умиротворенная, чуть уставшая. Она улыбнулась. И Зверь вспорол ей живот. Вырвал печень. Крови было как-то очень уж много. Может быть, потому что нет кровостока?
Может быть.
Теперь сердце. Какие тонкие ребра. Как у птицы. Как… У маленькой девочки.
Убить. Но сначала вырвать сердце. И выколоть глаза.
Руки в крови…
Зверь проснулся рывком, выдернул себя из сновидения, покосился на Улу, вполне живую, мирно сопящую, уткнувшись носом ему в шею
— На фиг, на фиг, — прошептал едва слышно. Осторожно высвободился, закутал немку в спальник, оделся и вернулся к компьютеру.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
… Не любит. Хотя, казалось бы, с его-то внешностью! Но вот как-то не сложилось ни разу. Нет, дело не только в специфике работы. Разумеется, деятельность Олега не располагает к длительным контактам с кем бы то ни было, но, знаете, он никогда и не пытался.
Нет-нет, мужчин Олежка тоже не любит. Он гетеросексуален, я бы даже назвал его гомофобом, что, в общем, характерно для России, со всеми нашими ГУЛАГами и прочей лагерной реальностью. А женщины… Ему нравится их убивать. Олег утверждает, что в женщинах силы больше, чем в мужчинах. Может быть, может быть. Я как-то ни разу не рискнул проверить это утверждение во время Ритуала. А все прочие убийства проходили, как вы понимаете, без моего присутствия.
Бесполезная трата сил. Мальчик называет это именно так. В его возрасте, конечно, трудно, практически невозможно существовать без половых контактов, так что время от времени… Но нечасто. Нет.
Ну, конечно же, он не убивает всех своих женщин. Это было бы уж явным перебором. Олег не психопат, он прекрасно умеет разделять секс и убийства.
Я думал над этим, искал объяснения для себя самого… В общем, насчет бесполезности мальчик прав, но это я понимаю в свои семьдесят, а лет, скажем, в шестнадцать мне подобное утверждение в голову бы не пришло. Так что я больше склоняюсь к мысли, что все дело в той девочке, Марине Чавдаровой. Так уж неудачно с ней все получилось, что Олежка никак не может выбросить эту соплюху из памяти. Первая, так сказать, любовь. В той мере, в какой он вообще на это способен. «Ромео и Джульетта», я вас уверяю, по сравнению с этой парой — диснеевская сказка.
Ему было тогда… только-только исполнилось четырнадцать. А у нее день рождения должен был быть примерно через месяц. Ну, в общем, возраст самый что ни на есть романтический. Голова забита всякой чушью, о работе мозга и речи не идет. Любовь опять же. Любовь у них, впрочем, к тому времени уже год как была. Дети теперь рано взрослеют. Во всяком случае, именно так мне рассказывали. Я сам не присутствовал. К сожалению. Подумать только, ведь все могло бы получиться совсем иначе!
Дело в том, что Олега нашел не я, его отыскал для меня один из мастеров, не помню, как его звали. Мальчик-то был приметный, с явственными паранормальными способностями. Орден всегда интересовался такими. А уж когда мастер разобрался, что к чему на самом деле! Я не знаю до сих пор, да и не очень задумывался, надо признаться, хотел ли он сделать мне сюрприз — или планировал оставить Олежку себе — сейчас это уже не важно. А тогда… тот человек решил, что самым простым и эффективным будет убийство сразу двух зайцев, во-первых, одним ударом сломать мальчика, во-вторых, посадить его на прочную цепь. Этому кретину нужен был исполнитель. Простой исполнитель, можете себе представить?! Он собирался разбить драгоценный камень, чтобы использовать пыль как полировочную пудру. Да. Другого сравнения я не подберу.
В подробностях все, что было, — скучно, не интересно и слишком противно, чтобы вспоминать. Грубая работа. Грязная. Мне даже несколько обидно: ведь все мастера, так или иначе, учились у меня. Глядя на неловкого ученика — всегда досадуешь не столько на него, сколько на собственную неспособность научить. Однако, несмотря на свою грубость, а может быть, благодаря ей, замысел удался. Олежку вынудили убить ту девочку. Вынудили… не совсем корректное определение. Его подвели к этой мысли. Там, насколько я понимаю, использовался весь комплекс воздействий, от давления на самолюбие (а самолюбие в четырнадцать лет — страшная штука) до банальной ревности. Я неоднократно упоминал, что Олег очень эмоционален. Очень. Какой художник мог бы из него получиться! Надо отдать мальчику должное — сопротивлялся он долго. Учитывая неустойчивость его психики — потрясающе долго. А сорвался буквально за несколько секунд. Так мне рассказывали. Причем сорвался во время обычного разговора с этой самой Мариной.
Мне искренне жаль тех, кто был там в этот момент. Зверь, потерявший голову, — это зрелище не для людей. Нормальных — ненормальных — не важно. Это страшно. Марина Чавдарова стала первой жертвой первого Ритуала. А все, кто присутствовал — как это сейчас называется? — да, «подсели» на убийство. Олег поделился с ними силой. Мастер хотел сломать его, хотел посадить на цепь, но получилось все наоборот. Да, сломать удалось. Я, к сожалению, слишком поздно это понял, не уделил проблеме должного внимания, и надлом остался, думаю, навсегда. А вот насчет цепи… Олег убивал девочку долго. Не так долго, как других своих жертв, — ему недоставало опыта, но достаточно, чтобы забрать ее силу, отдать часть силы и заодно подчинить всех зрителей. Бессознательно. Он сам так и не понял, что именно сделал. А вот мне, когда я приехал туда, все было видно совершенно отчетливо.
Господи, ну конечно, я помчался в тот городишко сразу, как только прослышал о случившемся. И я едва успел спасти своего мальчика. Помню, когда я наконец сумел разговорить его… разговорить это, пожалуй, перебор. Когда я наконец смог заставить его сказать хоть что-нибудь… Вы можете себе представить это зрелище? Вряд ли, конечно. Худенький парнишка с копной серебряных волос. Глаза — огромные, совершенно какие-то дикие, взгляд в никуда… он постепенно в себя приходит, словно оттаивает, медленно так. И вдруг смотрит на меня — вот когда я понял, что значит «заглянуть в душу». Знаете, что он сказал? Мальчик, разрезавший на куски свою любимую. Он сказал:
— Я не знал что в человеке столько грязи…
Первых двух бластофитов они нашли и убили почти сразу, с промежутком от силы в пару часов. Гот не ошибся, когда предположил, что эти водно-воздушные твари-хищники и что кормятся они на Панголине. Архипелаг назвали так именно из-за обилия этих самых панголинов, представленных там в бесконечном разнообразии. Среди прочих видов встречались и летающие, так что «веретенкам» было где развернуться.
Цепочка островов даже формой напоминала ящерицу, правда, всего с одной лапой. Левой задней. Как раз возле лапы была убита первая «веретенка», а вторая — в районе…
— Подхвостье, — заметил Гот, отмечая место на карте. — Что скажешь, Зверь, это достаточно корректно?
— Для Улы сойдет, — ответил сержант, — а вообще можешь называть вещи своими именами.
Внизу, на острове, горели деревья. Ула просила привезти образцы тканей, но, судя по всему, из этого ничего не выйдет. Бластофиты и иглы взрывались, разлетаясь едва не в брызги. Первый, сбитый над водой, под воду и ушел. Второго Гот со Зверем, осмелев, загнали в небо над островом. Останки твари упали вниз, и вот, пожалуйста, теперь там пожар.
Третьего хищника пришлось поискать. Зато и выйти на него удалось незаметно. Бластофит был занят. Он охотился и не обратил внимания на людей, что явились поохотиться на него. Какое-то время пилоты просто наблюдали за блестящей, подвижной тушей, что наплывала сверху на стаю ужинавших ящеров.
— Символично, не находишь? — заметил Гот вполголоса, как будто тварь могла его услышать. — Мы хотим убить «веретенку», которая хочет убить ящеров, которые хотят убить… кого они едят?
— Рыбу, — предположил Зверь. — Кстати, рыба наверняка тоже кого-нибудь ест. Предлагаешь нам сожрать бластофита? Фу!
Зверь не мог видеть Гота, но явственно представил себе брезгливую гримасу на его породистом лице. Улыбнулся.
Иглы разлетелись во все стороны, ящеры — тоже. Большая их часть успела убраться, а тех, что попали под удар, просто разорвало на части. Довольно крупные, надо сказать.
Убитые ящеры падали в воду. Бластофит неспешно снижался. Иглы, не нашедшие цели, вспыхивали. Огненные шарики были почти не видны на фоне светлого неба, а вот на фоне воды, если смотреть сверху, их переливающееся мерцание выглядело впечатляюще.
— Красиво, — мечтательно пробормотал Зверь.
— Угу, — согласился Гот. — Ладно, поехали.
И они убили третью «веретенку».
Приноровились, надо заметить, довольно быстро. Не сказать чтобы охота проходила легко — попадание под удар иголок могло оказаться болезненным как для вертолета, так и для пилота в нем. Гот во время первого боя выжимал из машины все возможное, столкнувшись же со второй тварью, попытался сделать чуть больше. И сделал. Неожиданно легко, без пугающего, хотя и захватывающего напряжения. Чем бы ни был его позавчерашний рывок, чудом или особенностью данной, конкретной машины, этот фокус оказалось возможным повторить. Снова. И снова.
Расстреливая третью тварь, с которой все прошло намного проще, Гот задумался, выглядят ли его уходы от взрывов такими же легкими, как пируэты «Мурены». Решил, что, наверное, да. Во всяком случае, чувствовал он себя теперь намного свободнее, чем позавчера, когда не то чтобы сводило руки на штурвале, но желудок, во всяком случае, как закостенел с начала боя, так и не пришел в себя до его завершения.
Зверь с восторженной матерной тирадой ввинтился в штопор, провожая к волнам останки противника. Гот дождался, пока «Мурена» вернется в нормальный полет, и поинтересовался:
— А ты-то где летать научился?
— В небе. — Голос сержанта вызывал ассоциации с котом, слямзившим на кухне мясо
— Понятно, что в небе. Я спрашиваю, где ты учился?
— Возвращаться пора. Машины заправить надо, да и самим пожрать не мешало бы.
— Какого черта, Зверь? — Гот проверил уровень топлива — да, пора было возвращаться.
— Я, что, спрашиваю о чем-то интимном?
— Ты спрашиваешь, — услышал он после паузы. — Это уже много.
— Мне твоя загадочность поперек глотки, — заметил майор.
Рассердиться не получалось, состояние, очень близкое к эйфории, места для плохих эмоций не оставляло. Но Зверь… Гот понял, или был близок к пониманию, а может, просто подозревал совершенно беспочвенно… Нет, он не ошибся, он слишком давно летает, чтобы ошибаться в подобных вопросах — Зверь на своей «Мурене» проделывал те же невозможные вещи, что и Гот. Но одно дело майор, пилот с десятилетним стажем, и совсем другое — грязеед-десантник, не боевой даже, так — из войск, которые принято называть «миротворческими» и которые понятия не имеют, что в людей можно стрелять по-настоящему.
— Я жду, — напомнил Гот, поскольку Зверь заткнулся и отвечать, похоже, не собирался.
— Отвяжись, а? — «Мурена» уже унеслась вперед, к буровой, и почему-то казалось, что она демонстративно развернулась хвостом к непосредственному начальству.
— Не отвяжусь, — хмыкнул Гот. Зверь никогда раньше не вел себя так вызывающе. Впрочем, раньше Гот и не настаивал на ответах. Ну да. Раньше это не было принципиально важным. — Отвечай на вопрос, сержант. Это приказ.
— На буровой. — Голос Зверя стал почти просительным. Почти. Интонации колебались на той грани, за которой можно ожидать равно и просьбы, и открытого неповиновения.
— А что изменится на буровой?
— Твою мать, майор, — неожиданно бесстрастно прошелестел Зверь, — я не умею врать, когда летаю. Небо не терпит лжи. Если хочешь задавать вопросы, вернемся на землю.
Гот ошалело кивнул и замер в кресле, переваривая услышанное. Он подозревал, что Зверь не в себе. То есть он знал, что Зверь сумасшедший. Ладно, он был уверен, что Зверь — законченный псих. Но есть же какой-то предел ненормальности, после которого в армию не берут. Отбраковывают. Может статься, в России на подобные веши смотрят сквозь пальцы, но космические войска — это не Россия. Это ООН. И мерки для всех одни.
Почему-то вспомнился Джокер с его мертвыми родственничками, и Гот решил, что пришло время пересмотреть свое отношение к психиатрам, отвечающим за проверку солдат на годность. А что делать? Пересматривать отношение к собственным бойцам уже поздно. На Цирцее все психи вместе, и тут от них никуда не денешься.
В чем-то, конечно, Зверь был прав. Небо не терпит лжи. Странно, что он сформулировал для себя эту истину раньше, чем потомственный пилот Дитрих фон Нарбэ, но Зверь вообще странный.
Следующие несколько дней Гот иногда возвращался мыслями к тому, что, может быть, стоило надавить на сержанта. В конце концов на этой несчастной планетке слишком мало людей, чтобы пренебрегать полной информацией о каждом из них. Мысли были правильные. Разумные. Но за штурвалом думать о тонкостях командования малым боевым подразделением в сверхтяжелых условиях было некогда, а когда вертолеты возвращались на буровую, все мысли уже начинали вертеться вокруг душа и спального мешка. Ну, еще про ужин, конечно, думалось. Но на это сил хватало лишь потому, что готовил Зверь. А готовил он нисколько не хуже, чем управлял вертолетом.
«Летает, — вяло подумал Гот, сажая машину. — Зверь называет это летать». Это майор уже знал. Казалось бы, ничего особенного, слово как слово. Только Зверь произносил его со странной интонацией.
Четыре дня прошло. Шесть бластофитов убито. Сегодня не нашли ни единого. Обшарили почти весь архипелаг — впустую. Одну тварь удалось увидеть под водой. Бластофит стремительно погружался. Уйти на большую глубину он не мог — «веретенки» были вынуждены жить довольно близко к поверхности, но стрелять не имело смысла.
— Завтра начнем бомбить, — лениво пробормотал Гот, наблюдая за тем, как Зверь готовит ужин.
— Угу. — В поставленную с утра ловушку попал гектокраб, и сейчас Зверь осуществлял сложные манипуляции с его клешнями, водорослями и какими-то местными не то корнями, не то толстыми травинками. Если верить запаху, вкус обещал быть потрясающим.
Гот задремал прямо на кухне, привалившись к стене. Проснулся оттого, что Зверь пинал ногой его стул:
— Кушать подано, — подобострастно сообщил сержант.
Что ж, ради этого стоило проснуться.
Гот ожидал, что будет вкусно, но на подобное не смел и надеяться. Нежное, как у земных ракообразных, мясо оказалось пряным, чуть солоноватым, сочным и… Дитрих был не силен в словах. Так что есть он начал молча.
Минут через пятнадцать, когда первый голод был уголен и даже спать хотелось почему-то меньше, Гот заметил с легкой тоской:
— А в Нарбэ мы раков ловили, — он вздохнул, — и варили. Здоровенные, помню, были раки. У нас русские батраки были, отец у них научился раков ловить.
— И варить, — понимающе кивнул Зверь. — Слушай, Нарбэ, это что, твое поместье так называется?
— Поместье? — Гот снова вздохнул. — Ну, можно сказать и так. Мой пра-пра-пра… в общем, родоначальник, согласно семейным легендам, был украшен чудовищным шрамом через все лицо. Отсюда и прозвище. Нетипичная ситуация. Обычно имя рода идет от названия земли, а у нас наоборот получилось.
— У тебя там дом? Майор улыбнулся:
— Не поверишь — замок.
Лицо у Зверя стало такое, что Гот проснулся окончательно. В бездонной черноте зрачков плеснулся совершенно детский восторг:
— Замок? Настоящий?
— Ну. — Гот кивнул. — Ему четыреста лет. В этом году четыреста шесть. То есть мы его давным-давно переделали, конечно. Это все-таки дом, а не музей. На самом деле фон Нарбэ где-то в середине восемнадцатого века перебрались жить в Берлин. Замок… он, ну, символом, что ли, был. Управление землями оттуда велось. Арендаторы тоже туда обращались. А жить в нем… Неуютно, знаешь. Но когда началась война, Первая мировая, прадед решил, что за городом будет безопаснее. С тех пор мы там и живем. Людвиг только уехал, когда женился. Это мой брат старший. А содержать такую махину, конечно, дорого. Но фон Нарбэ могут себе это позволить, — Гот смущенно потер переносицу. — Среди поколений благородных предков у меня не затесалось ни одного мота. Даже странно. Вроде все военные.
— Какой он? — выдохнул Зверь. — Расскажи. Картинку, — он требовательно щелкнул пальцами, — дай картинку. Какой?
— Э-э… — Гот задумался. — Ну, обычный. Замок. Камень уже зеленый, мох там всякий, водоросли из рва. Мы никак не можем решить, чистить его или так оставить. Я думаю, лучше чистить, отец вроде тоже, но мать против. А с ней не поспоришь. Да, стоит на холме. Даже, я бы сказал, на скале, только мохнатой. Кое-где деревья есть, а кое-где нет. Ориентирован на юго-восток. Пять башен, не считая донжона… — Майор чуть грустно улыбнулся. — Знаешь, я могу тебе рассказать о Нарбэ нормальным языком, каким доклады разведки составляются. И ты поймешь, и мне проще, но… не хочется. Это дом все-таки. А человеческих слов, — он развел руками, — не нахожу.
— Поколения благородных предков. — Язвительности в голосе Зверя явно недоставало, хотя, видит бог, он старался. — У вас что-то вроде клана?
— Угу, — кивнул Гот. — Все вместе в одном огромном доме. В том и преимущество больших помещений, что можно спокойно уживаться вместе со старшими родственниками. Правда, Людвиг так не считает. Он, видишь ли, имел наглость пренебречь военной стезей… Не то чтобы отец был сильно против, но такой выходки от братца никто не ожидал. Дед пришел поначалу в ярость. Но… в общем, семейный совет постановил, что авиаконструктор это все-таки не окончательное предательство семейных интересов.
— Так вы что, все пилоты?
— С конца прошлого века. Уже позапрошлого. В ангаре еще стоит прадедов биплан.
— М-мать, — только и сказал Зверь. Грустно так сказал.
— Мне первый болид в десять лет подарили. — Серые глаза Гота заволокла мечтательная дымка. — Гражданскую модель, понятно. Я даже представить боюсь, каких трудов стоило пилотское кресло под мой тогдашний рост переделать. Людвиг постарался. А потом братец сбился с пути истинного. И меня, во избежание, запихали в кадетский корпус. Нет, я не против, — он пожал плечами, — четырнадцать лет, по-моему, самый лучший возраст, чтобы уехать из дома. Отношение к родителям не успевает измениться. Они просто чуть отдаляются, конфликты сглаживаются… Переломный момент. Проходит болезненно, зато не отражается на семейных взаимоотношениях.
— А жениться тебе из-за службы не пришлось? Гот бросил быстрый взгляд на руки. Улыбнулся:
— Не совсем. Я собирался, по возвращении. Сейчас особенно остро понимаю, как мне с ней повезло. Не в смысле, что я не вернусь, а… Знаешь, Берта из тех потрясающих женщин, которые умеют быть женами военных. Мать говорит: «Ничего удивительного, девочка из очень хорошей семьи…». — Гот чопорно поджал губы, копируя не только интонации матери, но и выражение ее лица. Не выдержал и рассмеялся.
— Родители тобой гордятся, да? — с непонятным интересом спросил Зверь.
— С учетом Людвига, — хмыкнул Гот, — что им еще остается? Хотя, конечно, майор в двадцать три года… А матери ведь даже не объяснишь, что мне просто повезло. Да и отец… он пыжится, конечно, мол, всегда можно лучше. Дед единственный, кто сказал, что майор это не полковник. Ну, так и мне пока двадцать пять… — Он помолчал. — Ладно, полковником мне уже не бывать. Зато здесь я себя хоть генералом могу назначить. Возражать никто не будет.
— Не будет, — согласился Зверь. — Как ты майором-то стать умудрился?
— Воевал.
— Где?
— В разных местах. — Гот уставился в свою тарелку. — Войны разные бывают, и далеко не обо всех на каждом углу кричат. М-да. Дослужился до майора и, знаешь, понял, что мало. Карьера в армии — не самоцель, а летать только в атмосфере, в пределах одной планеты… — Он невесело рассмеялся. — Кто бы говорил, да? В общем, в космос захотелось. Всегда можно лучше, и все такое. Фирменный знак, чтоб ему.
— Такое впечатление, — осторожно проговорил Зверь, — что ты… м-м, слегка разочарован?
Майор молча кивнул. Поднял задумчиво брови:
— Есть немного. Здесь… не на Цирцее, а в космических войсках, все иначе, чем в армии. Люди другие. Меня не оставляет ощущение, что, если дело дойдет до войны, они не смогут стрелять. То есть будут, конечно, куда деваться, все когда-то убивают в первый раз, но… Я заканчивал академию, уже зная, что буду воевать за свою страну, за свою землю, за честь семьи, что ли… Смешно?
— Нет. — Голос у Зверя странный, и непонятно, что тлеет тускло обсидиановой прозрачности монгольских глаз.
— А по-моему, смешно, — словно доказывая собственные слова, Гот кривовато улыбнулся, — здесь, во всяком случае. Воевать. Летать. Летать, понятно, но за что они воюют? То есть почему называются армией? Мне все время кажется, что вокруг меня дети, понимаешь? Беззащитные, беспомощные. Ты убил своего командира, потому что он повел себя неправильно. Даже, пожалуй, потому, что ты решил, что он ведет себя неправильно. Такое впечатление, будто ты учился и жил в мире, похожем на мой. А остальные, в большинстве своем, словно и не жили вовсе. Так, произрастали в теплицах. Теплицы разбились, но растениям все равно требуется уход, внимание, забота. Черт! За них даже отвечать нужно, как за детей. Знаю, что это глупо, а сделать ничего не могу. Слишком резкий контраст с теми парнями, которыми я командовал на Земле. Мне иногда кажется, что, если бы на «Покровителе» со мной было то крыло, мы выжили бы все. А так, как видишь, посадил машину только я.
— Как вы вообще выбрались с корабля?
— По боевому расписанию. После выхода в «подвал» нужно какое-то время на то, чтобы отладить системы наблюдения. Идеальная ситуация для нападения. Поэтому, пока идет отладка, наружное наблюдение осуществляет звено истребителей. А остальные находятся в состоянии готовности номер один. Когда десятисекундный отсчет пошел, мы все уже были по машинам. Тут-то у меня и включилось… ты это чутьем называешь.
— И ты приказал взлетать?
— Да. — Гот усмехнулся. — Веришь, даже о том, как буду объясняться с капитаном за выведенные из строя шлюзы, я подумал уже снаружи. Бездарная операция. Дерьмо. Полное и законченное дерьмо, Зверь. Я потерял всех своих людей за несколько минут, понимаешь? Я… офицеры из-за меньшего пулю в лоб пускали. А я машину сажал. Дурь какая-то. Люди погибли, а мне болид жалко было.
— Останься вы на «Покровителе», все погибли бы, даже не попытавшись спастись.
— Знаешь, сколько раз на дню я себе это объясняю? — Гот поморщился. — Эти мальчики не смогли посадить машины. Просто посадить. Никакие тренажеры не в состоянии воссоздать реалии экстренной посадки, но… черт побери, чему-то же их учили! На Земле. В летных училищах. Этому учат, понимаешь? И я не верю, что этому учат только у нас, в Германии, и только тех, кто собирается служить в армии. Это моя ошибка. — Он хмуро взглянул на Зверя, отвел глаза. — Я не сделал того, что должен был. М-мать, я до сих пор не знаю, что можно было сделать в тех условиях, но… Это не оправдание.
— Твои люди погибли, теперь ты не можешь позволить погибнуть нам, да?
— Не знаю. Нет. Может быть. Зверь, я не думал об этом.
— Ты? — Зверь непонятно улыбнулся. — Мне казалось, ты всегда думаешь, что и зачем делаешь.
Злость на самого себя и болезненное воспоминание о собственной беспомощности стремительно таяли. Как снежинка на коже. Миг — и только капля воды, еще мгновение, и даже эта капля испарилась. Осталось лишь утомление. Безразличное. Без примеси чувств или эмоций. Как будто кто-то забрал способность их испытывать.
Ну да Забрал Кому нужно это дерьмо? Смесь боли и бессилия… Ты просто устал, майор.
— Спать пора. — Гот зевнул и поднялся со стула. — И, кстати, военным думать не положено. Ты это запомни. Вдруг офицером станешь.
ЗА КАДРОМ
Его портрет, составленный по описаниям членов Ордена, производит впечатление. Непонятно лишь, как с такой приметной внешностью можно было в течение десяти лет совершать преступления и не быть пойманным. Да за один только взгляд Зверя должны были останавливать на улицах все полицейские патрули. Это ж не глаза, это дула винтовочные. Что там говорил магистр об артистизме и искусстве перевоплощений? Врал бессовестно. Это, то, что на портрете, перевоплотиться не может. Ни во что. Ну разве что в ракетную установку стратегического назначения. Почему? Да исключительно потому, что ничего более убойного еще не придумали.
Хотя, конечно, врать магистру смысла не было. Он мог слегка приукрасить товар, чтобы откупиться от наказания за собственные преступления, но при этом факт остается фактом — Зверь десять лет творил, что хотел. Он убивал минимум по четыре человека в год. Со своими жертвами перед убийством контактировал довольно близко. Если верить магистру, орденский палач больше всего любил убивать людей, которые становились его друзьями. Он был вхож в любые слои общества. В любые. Смольников пересказал список из трех десятков фамилий — люди, убивать которых Зверь отказался наотрез после того, как познакомился с ними поближе. Последним в списке стояло имя нынешнего президента. Экзекутор общался с ним месяца за полтора до своего исчезновения.
Обнаружив собственное сердце где-то в области солнечного сплетения — причем сердце было каким-то очень уж холодным, — Весин, впервые в жизни прибегнул к помощи успокоительного, чем немало перепугал собственного секретаря. Тот мужик бывалый, видал генерала в разных ситуациях: и под огнем, и на ковре у начальства, и в потоках грязи, выливаемых журналистами. Пятнадцать лет вместе прослужили — всякое бывало. Но валерьянка — никогда!
Успокоившись, Николай Степанович перетряхнул архивы СБ. Действительно перетряхнул, хотя, видит бог, это стоило ему нервов едва ли не больше, чем обнаружение фамилии президента в списке смертников Конкуренция двух служб: МВД и Госбезопасности на высшем уровне проявлялась куда активнее, чем в низах. Однако овчинка стоила выделки. Зверь был на видеозаписях.
Весин не узнал его сразу. И не сразу не узнал. Записи просматривали медленно, очень медленно, потом пролистывали покадрово… Нашли. Аристократичный, импозантный красавец-блондин с живыми, огненными глазами и открытой улыбкой был до изумления обаятелен, располагал к себе каждым жестом, а если уж он говорил о чем-то, невозможно было не прислушиваться к нему со всем вниманием. Генерал и так прислушивался — понять пытался, за кого же Зверь выдавал себя. Честно говоря, не понял. Но сомнений в том, что этот человек имел полное право находиться рядом с президентом, у Весина не возникло. А ведь Николай Степанович знал прекрасно, что уж кому-кому, а профессиональному убийце совсем не место в ближайшем окружении главы государства. И не только потому, что там и без него убийц хватает.
Какова наглость!
Полностью оправданная. Зверь мог себе позволить выделываться как угодно и где угодно. Весин сравнивал два портрета: рисованный и отснятый — сходство было несомненным. Одно лицо. И два разных человека. Если брать отдельные детали — сходство несомненное. Стоит взглянуть не на детали, а на портреты — ничего общего.
Что за чертовщина?
Как сказал бы покойный магистр: «именно что чертовщина».
Итак, чтобы поймать Зверя, нужно стать Зверем.
Аналитики сходили с ума. Не могли понять, кого же они ищут. Личные аналитики Николая Степановича, его люди, верные и надежные, как собственные руки. Они знали о Звере. Увы, Весин не мог позволить себе роскоши искать экзекутора в одиночку. Это магистру все преподнесли на блюдечке. Что бы там ни рассказывал Игорь Юрьевич о сложностях в воспитании Зверя, у него было главное — сам Зверь. Воспитать — ерунда. Николай Степанович готов был воспитывать кого угодно, только дайте. Дайте, к чему силы приложить.
Никто ведь не даст. Те, кто знает о Звере, — найти его не могут. А те, кто не знает, но, возможно, общается с ним сейчас, — им знать и не положено.
Стать психопатом без патологий, обаятельным убийцей, стать художником, техником, актером, музыкантом, режиссером, психологом, хирургом, дрессировщиком, палачом.
Пилотом.
Картины заполонили кабинет: стояли на полу, висели на стенах, были расставлены на диване и креслах. На всех полотнах было небо. Весин начал с самых понятных работ, с тех, о которых с первого взгляда можно сказать — это небо. Таким увидит его любой человек, кто не поленится просто поднять глаза и взглянуть, что же там, наверху. Сырые, беременные дождями тучи; острая до боли в глазах, бездонная синева; заспанные взгляды звезд сквозь кисею вечерних сумерек; небо над городом, небо над морем, небо в горах, в лесу, в степи. Небо севера и небо юга. Небо, небо, небо…
Потом Николай Степанович разглядел небо изнутри.
— Это бред какой-то, — покачал головой один из психологов, когда Весин показал ему картины, — причем, знаете, бред даже не шизофренический. Хотя впечатляет. Очень. Я не специалист, но… Впрочем, вас ведь интересует мое профессиональное мнение, так я повторю: тот, кто писал это, наверняка болен.
Поначалу генерал готов был согласиться.
Одно из полотен не давало покоя. Непонятное, дикое, оно с первого взгляда даже ассоциаций четких не вызывало, где уж там разобраться, что хотел написать художник. Черное. Сизое. Синее. Белое. Еще какие-то цвета, точнее, оттенки — Весин и названий им не знал. Они были звонкими, ясными, прозрачными, ледяными. Сердце, стоит взглянуть один раз, екает и обрывается в пустоту. Дух захватывает. А отчего — непонятно.
Будь у Зверя хоть малейшая склонность к абстракционизму, генерал не задумываясь отнес бы картину в этот разряд. Но ведь не было. Экзекутор писал то, что видел своими глазами. За исключением убитой девочки, которая взрослела и менялась лишь в его воображении.
А полотно — мгновенный яростный просверк слепящего света. Небо, хохочущее в лицо раскатами грома. Гроза.
… Он летает в грозовом фронте. Так-то вот…
— Так-то вот, — повторил генерал-майор, не поняв еще, что начинает видеть и понимать так, как никогда раньше не умел и даже не думал, что такое возможно.
Он всего лишь хотел стать Зверем. Чтобы знать, где и как искать его. Найти убийцу — это ведь так естественно для главного полицейского страны.
Неловкости в отношениях, вполне объяснимой после неожиданного откровения, не возникло. Что было, впрочем, понятно. Откуда бы ей взяться, неловкости, когда человеку, с которым был откровенен, раз по сто на дню жизнь доверяешь?
Кое-что, правда, изменилось. Дитрих отметил, что Зверь начал называть его Готом, вместо безличного «майор», которым обходился с самого начала.
Подумалось с легкой насмешкой, что его наконец-то признали за человека, перестали считать машиной для принятия решений. Прогресс налицо. Знать бы еще, с чего вдруг такая милость?
После первой сброшенной бомбы, которая — ох не рассчитали с зарядом — выгрызла в одном из островов не предусмотренную природой лагуну, вылетели аж четыре бластофита. Причем вылетели, мерзавцы, все разом. Надо полагать, встретились в условленном месте. У самих бластофитов на такое в жизни мозгов не хватило бы, если у них вообще были мозги, но, принимая во внимание теорию Зверя относительно разумности всей планеты, чего-то подобного можно было ожидать.
Хотя, откровенно говоря, не ждали.
Даже одного бластофита убить — это не игрушки. А уж четырех!
В общем, в этот день решили больше не летать. Заодно и выспались. Гот не мог ручаться, но ему казалось, что бой против четырех «веретенок» вымотал даже Зверя. Если он вообще умеет уставать. Должен по идее-то. Не железный ведь в самом деле.
А Зверь опасался нового нападения на буровую. Пресловутое чутье ничего ему не говорило, но сержант маялся бездельем, спать явно не собирался и даже обрычал по связи Лонга, оставленного Готом на плато в качестве временного командира. Тот имел неосторожность вместе с докладом передать для господина сержанта персональный привет от Улы. Лонг, кажется, слегка испугался. Раньше Зверь никогда и ни на кого не рычал. Не по делу, во всяком случае, не рычал.
— Как думаешь, — спросил его Гот, выслушав доклад Лонга и отключившись, — пара сотен отжиманий пойдет тебе на пользу?
— Произвол, — неуверенно пробормотал Зверь.
— Это и есть служба, сынок, — наставительно заметил Дитрих.
Зверь сообщил, что теперь ему есть над чем подумать, и убрался на верхнюю палубу. К вертолетам поближе, надо полагать. Или от начальства подальше. Кто его разберет?
Вышка покачивалась едва заметно. Здесь, наверху, это можно было почувствовать. При желании. Так качаются высотные дома. Если жить на последнем этаже — это ощущаешь постоянно. Привыкаешь, впрочем, довольно быстро. И только вернувшись домой после долгой отлучки, какое-то время чувствуешь себя странно.
Домой.
Один из домов как раз и занимал два верхних этажа стометровой башни-небоскреба. Другой, терем-теремок в лесу, сгорел. Третий дом был у моря. Маленький. Из белого камня. Там хорошо было рисовать. Волны шумели так же, как здесь. Еще был пустой поселок, потерявшийся в казахской степи. Грустное место. Люди жили там когда-то, а потом уехали. Дома тосковали по хозяевам, плакали по ночам. Зверь любил убивать там. Но делал это не часто. Только в годовщину смерти Маринки.
Смерти. Ха!
Сначала он убивал рыбаков, пастухов и охотников. Убивал и скармливал волкам. Потом… начал меняться. Научился сам становиться волком. Это было интересно. И весело. А серые бродили за ним, как ласковые собачонки… Сколько же людей погибло в том санатории? Не считал. Может быть, зря.
Жаль, что слушались его только теплокровные. Здесь, на Цирцее, было бы намного проще, умей он приказывать насекомым или рептилиям. Ну да, а уж как хорошо было бы, если б их жизни годились в пищу!
Джокер как-то управляется с джунглями. Он договаривается, а не приказывает, может, поэтому у него получается? Нет, вряд ли. Джокер просто другой. Совсем. Он Зверю полярен. Интересно, если отдать ему чужую боль, что получится?
Волны шумели внизу. Небо стало низким, белым, потом потемнело. Стена дождя, вроде бы далекая, вдруг оказалась совсем близко. Еще было время убраться в ангар, к «Мурене», но Зверь пренебрег. Ничего опасного дождевая вода с собой не принесла, ни тебе кислоты, ни хотя бы бактерий каких болезнетворных, так отчего прятаться? Он остался сидеть на палубе, только поежился слегка, когда тугие капли радостно и громко забарабанили по плечам и спине, разлетаясь брызгами от пластинок легкой брони. Посидев немного просто так, радуясь уже оттого, что может себе позволить сидеть и ровным счетом ничего не делать, да еще и промокнуть при этом, Зверь встал и пошел к перилам.
Холодная вода брызнула за воротник. Почти забытое ощущение. Зябко. И чуточку смешно.
Море из синего стало серым. Волны бились об опоры. Красиво. Было бы славно нарисовать все это, но… Чего Тихий не умел, так это рисовать. Значит, нельзя. От образа уже почти ничего не осталось, но увлекаться переменами не стоит.
Зверь представил себе реакцию Пенделя или Пижона на сообщение о том, что он не имеет к Азамату никакого отношения… Нет, нельзя сказать, чтобы совсем никакого, — все-таки он убил Тихого. И его родителей. И забрал его имя. И скопировал его душу.
А ничего не делать было странно. Непривычно. Даже мысли текли как-то сбивчиво, может быть, оттого, что не над чем думать?
Он расспрашивал Гота о его доме. Зачем? В первый раз… в первый раз в жизни, черт, страшно становится, как осознаешь, и тем не менее это именно так — в первый раз в жизни Зверь расспрашивал человека не с целью использовать полученную информацию, а просто так. Из интереса. Настоящий замок, и не музей, а дом. Там живут! Разве так бывает?
Значит, бывает.
Но как так вышло, что жизнь какого-то человека, обычного человека, кажется лучше и интересней, чем своя собственная? Кто такой этот Гот? Ведь ничего не стоит сейчас спуститься вниз и придушить его. Или сломать шею. Или застрелить. Или зарезать. Или убить словами. Или… Его можно убить, как любого другого. А Зверя убить нельзя. И вообще… наличие родителей, а также всяких дополнительных родственников, оно ведь мешает жить. Магистр говорил… да черт с ним, с магистром, Зверь и сам знал, что семья, тем более большая семья действует расслабляюще. Создает иллюзию защищенности, дает ложную надежду на возможность отступления.
Почему хочется вспомнить собственных родителей? Магистр очень удивился, когда узнал, что Зверь… нет, тогда у него еще было человеческое имя… не важно. В общем, удивился магистр, когда узнал, что Зверь помнит всю свою жизнь в деталях. Все, что видел когда-то, слышал или читал. Тогда его удивление было непонятно. Отец тоже всегда и все помнил. И мама. Да, и магистр же запретил… или, пожалуй, настоятельно не рекомендовал вспоминать родителей.
Они погибли. Их больше нет. Значит, незачем о них и думать. Отец и мать делают человека слабым. Слабый — еда для сильного. Разве Гот еда? Гот в небе, его есть нельзя. Он умеет летать, и он помнит свою семью.
Странно.
А вот жизнь в интернате приходилось вспоминать постоянно. Понятно зачем — чтобы не забывать о том, какие люди на самом деле Грязь под ногами. Все, что есть в них хорошего, — это жизнь, которую можно забрать.
Отец говорил, что «ловить взгляд» нехорошо. С животными это можно делать, а с людьми нельзя. Неужели он сам никогда не пользовался своей способностью заставить! Верится с трудом, очень уж велик соблазн. Зверь вот, оказавшись в интернате, быстро наплевал на все запреты. Если вдуматься, его тоже заставили, по-своему, совсем не так, как делает это он, но все-таки заставили. Стая человеческих детенышей кому угодно навяжет свои законы. Если вдумываться, много на что можно взглянуть иначе Маринку убить тоже заставили. А потом магистр заставил превратиться в Зверя. Даже собственное имя забыл не сам — заставили, вынудили, мать их так, злые негодяи. Легко ли менять личины, накладывать поверх собственной души копии чужих, позволять им врастать в тебя, со всеми привычками, чудачествами, вывертами психики? Если вдуматься дальше, можно сказать: да я чист, аки ангел! Невинен, как ягненок! Жертвенный! Ну да. Тот самый, которого сначала под нож, а потом — в котел. И жрут.
Зверь улыбался, подставив лицо дождю.
Нет уж, человеком он не станет. Скорее Гот превратится в зверя. А что? У майора есть все задатки. Он умеет летать.
Он не знает, что люди — еда. Он помнит свою семью. Хуже того, у него есть эта семья. Странно это.
А может быть… даже скорее всего… да, именно так. Сейчас у Гота нет семьи. Потому что его родственники остались на Земле. Они недосягаемы. Все равно что мертвые. И он, как это свойственно людям, идеализирует то, что навсегда потерял. На самом же деле Дитрих прекрасно понимает, что его воспоминания — просто фантазия. Точно так же, как Зверь понимал, что слишком хорошо думает о родителях. Понимал, пока не смог забыть о них. Ну или почти забыть.
С этим разобрались. Теперь бы еще понять, почему Гот так ценит людей. Что он в них находит? Зачем они ему?
А тебе, Зверь, зачем это понимать? Интересно? Интерес, не приносящий пользы, приносит вред. Ты забыл это правило? Ах, уже вспомнил! Ну так будь любезен, впредь не задумывайся о всякой ерунде.
На буровой пришлось провести неделю. Гот был не против. Эти семь дней: полеты, бои, жизнь между морем и небом стали неожиданным и приятным подарком — что-то вроде командировки на Гаити посреди зимы. Глупо, конечно. Чистой воды ребячество — радоваться возможности летать, пока другие работают. Но совесть, что характерно, не заедала. Как-никак тридцать бластофитов уничтожили. Зверь утверждал, что большинство из них пришли издалека. Похоже на то. Потому что в отличие от первых шести остальные появлялись группами. И только после бомбежки.
«Группами». — Сейчас Готу смешно было вспоминать, каким тяжелым показался ему бой с четырьмя тварями одновременно. На следующий день, столкнувшись сразу с десятью противниками, он понял, почему Зверь накануне места себе не находил.
Десантник.
Пилоты такие раз в сто лет рождаются, а этого в пехоту занесло.
Долги не считали с самого начала, с того памятного боя возле буровой. А потом это и вовсе потеряло смысл. Сколько раз прикрывали друг друга, сколько раз подставляли свою голову, чтобы спасти чужую, сколько?.. Всего хватало. Где уж тут считать? И зачем? Забывать не стоит, но такое и не забывается.
По возвращении на плато Гот какое-то время привыкал. К обилию людей вокруг, к тому, что под ногами земля, и земля эта не качается. К тому, что вместо моря — лес, и небо не обнимает со всех сторон, а смотрит равнодушно сверху. Как будто не узнает.
Даже комната собственная, рейхсканцелярия, и то непривычной казалась. Спать на кровати — забытое ощущение. Удивительно, как быстро привык к спальному мешку, к тому, что ночи бездонны, а звезды велики, к тому, что на каждый рассвет смотришь из глубины неба.
К Зверю, черт побери, привык. К тому, что понимает, мерзавец, все с полуслова. Делает то, что нужно, не дожидаясь, пока об этом скажут. Идеальный подчиненный. Из него и командир бы вышел, прямо скажем, неординарный. Так ведь не хочет. Зачем, спрашивается, в армию пошел?
Ладно, полеты кончились, начались суровые будни.
Утверждение Зверя о том, что Цирцея разумна, Гот на веру не принял. Точнее, попытался не принять. Поймал Джокера, спросил прямо. С Джокером иначе нельзя, он только прямые вопросы понимает и отвечать только на такие умеет. Чувствовал себя при этом не то чтобы идиотом, но где-то близко. Психом начинающим. Зверь вот с Джокером — законченные, так сказать, созревшие. А майор фон Нарбэ только учится.
— Зверь сказал, что Цирцея разумна. Это правда? Джокер надулся слегка:
— Зверю не верь.
— Значит, неправда? — уточнил Гот.
— Правда.
— Почему же тогда не верить?
— Он всегда обманывает.
— Но ведь про Цирцею правду сказал.
— Нет, — отрезал Джокер.
Поговорили. С ним всегда так. Всегда, когда речь заходит о Звере. Так-то коротышка вполне способен изъясняться на нормальном языке, строить развернутые предложения со всякими там вводными конструкциями, да и образован этот пигмей — иным майорам на зависть. Но вылезают иногда из Джокера какие-то знахарско-шаманские замашки. Так и представляется он, одетый в юбку из бычьих хвостов, или что они там носят, со страусовыми перьями на голове и ожерельем из черепов на шее.
Хотя нет. К черепам Джокер трепетно относится. Всю родню с собой таскает. А еще у него наверняка где-нибудь среди барахла припрятан сарбакан и кураре. Или это не Африка, а Южная Америка? Джокер-то сам, кстати, откуда? Африканец или индеец?
Ф-фу, надо вспомнить, нехорошо выйдет, если ошибешься.
Что ж, Цирцея разумна, с людьми она борется, как с болезнью, но людям жить все-таки надо. Рассуждения Зверя вполне понятны. Чем сильнее наносимые повреждения, тем активнее реагирует планета. Страшно представить, сколько живности сдохло возле «Покровителя». Кратер до сих пор горячий, а уж каким он был поначалу… Кстати, к тому времени, как место падения обнаружили, там было уже безопасно. Ничего живого вокруг не наблюдалось. И до сих пор в самом кратере и вокруг него нет никого, кроме деревьев, тех, что растут, цветут, плодоносят, передвигаться не способны и угрозы для жизни чьей бы то ни было не представляют.
Видимо, Цирцее хватило одного или нескольких штурмов, чтобы больше она к «Покровителю» не совалась. Интересно, что ее убедило? Стопроцентная смертность среди животных или отсутствие возле корабля людей? Насколько она осознает, что именно люди, а не их машины представляют реальную угрозу?
Ула говорит, что на них начали нападать сразу, стоило выйти из модуля. Но ведь и модуль не просто так сел. Он деревья пожег. Ямину в земле выбил. Потом еще Зверь, добрая душа, пожар устроил, вампиров выманивая. Вампирами Ула подземных кровососов назвала. Они, если поймают кого, — выжимают досуха за пять минут. Такие милые тварюшки, жуть берет.
На что Цирцея реагировала, когда попыталась убить? Сначала — на модуль, это понятно. На модуль, на «Покровителя», на болид Гота. А потом — на людей. Потому что поняла, кто такие люди? Или потому, что люди выбрались из модуля и болида?
— Гот? — Ула заглянула в кают-компанию. — Уже время? Майор взглянул на часы:
— Еще десять минут. Джокер вот-вот появится. А Зверь все равно до последнего в цехе проторчит. Они сегодня первый «джип» запускают.
— Что?
— «Джип», — с удовольствием повторил Гот, — Пендель так назвал. Ну, вездеход, чтобы по земле передвигаться, а не по воздуху. Джокер наконец-то проложил безопасный маршрут по своим угодьям. Там даже расчищать особо нет нужды, небольшой грузовик и так пройдет.
— Я вообще ничего не понимаю, — призналась Ула и уселась за стол. — Как он это делает?
— Не надо, — раздельно сказал Гот и покачал указательным пальцем, — не начинай. Принимай как должное и будь готова убежать в любой момент.
— Ты серьезно?
— Насчет убежать — нет. Куда тут убежишь? А насчет того, чтобы голову не забивать, — да, вполне. Сам факт того, что мы все живы, — это уже чудо, которое объяснениям не поддается. Вот и не вникай.
— Так нельзя.
— Знаю. Но пока лучше именно так.
Театральные эффекты Гот терпеть не мог. Джокер, насколько ему было известно, — тоже. Зверь, да, тот обожал выделываться. Но в этой ситуации майор готов был голову прозакладывать, что никто ничего специально не подстраивал. Само вышло. И такое бывает.
Зверь и Джокер открыли двери одновременно Джокер — с улицы. Зверь — из жилого корпуса. Оба хором сказали:
— Дерьмо.
И двери закрыли.
— Назад! — рявкнул Гот.
Ула злорадно захихикала.
В этот раз первым был Зверь. Сначала он заглянул внутрь. Осмотрелся. Вошел. Через секунду появился Джокер. Они со Зверем уставились друг на друга, как змея с мангустом.
— Светлый и Темный, — прокомментировала Ула. — Правда, похожи?
— Светлый здесь я, — каркнул Джокер, — и вообще, все это глупости.
— Я вас сейчас рядом посажу, — пригрозил Гот.
— Не надо, начальник, — Зверь примирительно поднял руки, — взорвется что-нибудь.
— Если ты ничего не взорвешь… — начал было Джокер.
Взорвался Гот. Выложив на чистейшем русском все, что он думает по поводу обоих чертовых придурков, которые сами жить спокойно не могут и другим не дают, он пригрозил и Джокеру и Зверю тремя сутками работы на кухне. Да-да, вместе. На пару. Посменно, один в поварах, второй — на подхвате. После чего приказал садиться и не отсвечивать без разрешения.
Сели. Кажется, угрозой прониклись оба.
— Дитрих, — прошептала Ула, наклоняясь к Готу. — Ты потом повторишь все это помедленнее?
— Что? — Майор с изумлением почувствовал, что краснеет. — Зачем?
— Я запишу. — Биолог пожала плечами. — Обожаю всякие ругательства.
— Не смущай начальство, — невинным тоном пробормотал Зверь, глядя в потолок, — напомни потом мне, я продиктую. И переведу.
— Я, кажется, велел не отсвечивать, — рыкнул Гот. Зверь послушно заткнулся.
— Это балаган какой-то, а не боевое подразделение. — Майор побарабанил пальцами по столу. — Значит, так, господа циркачи, мне от вас нужно ваше… чутье — На последнем слове Гота скривило, но у Зверя хватило ума промолчать по этому поводу.
Джокер уставился вопросительно. Спрашивать, помня приказ, не рискнул.
Дитрих выдержал паузу, чтобы насладиться тишиной, и объяснил:
— Речь идет о строительстве рудника. Лис уже определил точное место. — Гот открыл позаимствованный у геолога «секретарь», развернул на мониторе карту: — Вот здесь. — Выделенный район ненавязчиво замигал. — Недалеко от Грозового пика. К сожалению, выходы руды не в горах, а на опушке джунглей. Кроме того, там еще и болото, что тоже не радует. Ваша задача определить степень опасности. И найти методы борьбы. Вопросы?
— Посмотреть, — хором заявили оба «чертовых придурка». И едва не столкнулись лбами возле монитора.
Гот ухмыльнулся. Он ожидал чего-то подобного. Когда доходило до дела, что Джокер, что Зверь о разногласиях сразу забывали. Потом, правда, срабатывал эффект пружины, и этим двоим становилось тесно не то что в лагере — вообще на планете.
— Знаю это место, — сообщил Джокер.
— Дерьмовый райончик, — добавил Зверь. — Там колонии ящеров неподалеку. Аж шесть. Не считая всяких транзитников.
— Ящеры охотятся на болотах. — Джокер укрупнил изображение. — Где? — это уже к Зверю.
Тот отметил шесть точек, расположенных вокруг предполагаемого рудника почти ровным полукругом.
— Здесь у них лежбища. Вот эти четыре для тех, которые днем летают. А вот два, на них ночные живут. Что те, что другие вертолет пополам перекусить могут.
— Те, что охотятся днем, — плюются, — кивнул Джокер.
— А в болотах что? — поинтересовался Зверь.
— Все, — пигмей поморщился. — Там шесть колоний ящеров кормятся, тебе мало, что ли?
— Понял, — Зверь кивнул, — не дурак. Просто торможу слегка. Ящеры у нас не по твоей части, так?
— Так, — Джокер цыкнул зубом, — и не по твоей, всех ты не потянешь. Придется стрелять.
— Может, пару бомб? — спросил сержант с энтузиазмом.
— А мясо? — резонно возразил Джокер. — Спешишь ты очень, Зверь, все твои беды от этого.
— Не умничай. С болотом что?
— Еще не знаю, — маленький солдат задумчиво оттопырил нижнюю губу, — смотреть надо. На месте. Может быть, смогу договориться. Нет — придется жечь.
— Мы же ничего страшного не затеваем?
— Это ты Ей объясни, — нахмурился Джокер. — Возьмешься?
— Нет уж, — Зверь дернул плечом, — я Ее боюсь
— А я, думаешь, нет? — Пигмей хлопнулся обратно на свой стул, — Ладно, попробуем вместе, это может сработать.
— Угу. — Сержант прикинул что-то про себя. — За пару дней я Ее к вертолету приучу, чтобы не дергалась. Потом ты пойдешь.
— А ты за штурвалом будешь, — Джокер кивнул. И опомнился.
Зверь тоже сообразил, шагнул назад, едва не споткнулся об одинокий стул.
— Какого…
— Я с тобой в одну машину не сяду, — скрипуче сообщил пигмей.
— Я тебя к «Мурене» близко не подпущу, — клятвенно заверил Зверь.
— О господи! — простонал Гот и уронил голову на руки. — Ты видишь это? И так все время. Без перерыва. Без, мать их, извини, конечно, выходных. Что мне с ними делать, скажи на милость? Чего молчишь? Тоже не знаешь, да?
— Это ты мне? — догадалась Ула. — Я думала, ты к Богу обращаешься.
— Думаешь, имеет смысл?
— Не знаю.
— Вот что. — Майор захлопнул «секретарь». — Вы, клоуны-самоучки, делайте то, что собирались. Ты, сержант, с сегодняшнего дня приучаешь… «Ее» к вертолету. Кем бы «Она» ни была. Ты, Джокер, когда придет время, летишь со Зверем на болото и пробуешь с «Ней» договориться. Есть вопросы?
— Это невозможно, — убежденно произнес маленький негр.
— Факт, — кивнул Зверь.
— Я спросил, есть ли у вас вопросы, — напомнил Гот, — ваше мнение меня не интересует. Вы свободны. Оба.
И Джокер, и Зверь исчезли тут же. Как будто испарились. Или телепортировались. Гот нахмурился… нет, хлопок воздуха ему, наверное, все-таки почудился.
— Кто такая «Она», — спросила Ула, — и зачем ты звал сюда меня?
— Я думал, — признался Дитрих, — ты успеешь задать вопросы раньше, чем они сбегут.
— Зверю — успею. — Ула чуть прищурилась. — А Джокера спрашивать бесполезно. Я его все равно понять не могу.
«Еще одна сладкая парочка, — задумчиво констатировал Пижон, просматривая записи вертолетных камер, — мало нам Пули с Крутым?»
Можно, конечно, было ожидать, что Гот со Зверем найдут общий язык. Два летуна — они друг друга с полуслова понимать должны. А уж после недельного загула с почти ежедневными боями, эти двое не то что с полуслова, с полувзгляда мысли друг друга читать стали.
Бои впечатляли, ничего не скажешь. Пижон одного не мог понять: где Азамат научился летать настолько классно? Он смыслил кое-что в пилотаже, в тех пределах, какие доступны десантнику, но этого минимума хватало, чтобы отдавать себе отчет: пилотов класса Зверя даже летные академии выпускали не чаще, чем раз в десять-пятнадцать лет. Вот одна Дитриха выпустила, и на этом свой лимит на ближайшее десятилетие исчерпала. А Зверь-то откуда взялся?
Точнее, откуда у него умение воевать в небе взялось? Он водитель! Водитель, а не боец.
Обидно, что время на просмотр собственных записей можно выделить только по ночам. Спать-то ведь тоже надо когда-то. Но приходится урезать и без того короткие часы, разбираться с накопившимся за день. Девяносто процентов выбрасывать (это всегда так бывает, даже когда съемки ведутся строго по сюжету), а оставшиеся десять, в идеале, стоило бы сразу монтировать. И ведь аппаратура для этого есть! Беда в том, что аппаратные средства все в рейхстаге, и если кто Пижона застукает там за монтажом его записей, быть Пижону битым. Ногами. В армированных ботинках.
Люди страсть как не любят, когда в их личную жизнь чей-то любопытный взгляд таращится.
С личной жизнью, правда, на плато напряженка была. Ну какая, скажите пожалуйста, может быть личная жизнь у девятнадцати мужиков, если на них на всех одна женщина, и та чужая?
Да никакой!
Ладно хоть получилось микрофоны к камерам подключить. Пусть ненамного, но стало интереснее. Впрочем, девяносто процентов разговоров, так же, как и видеосъемки, в дело не пойдут. Вид у них не товарный.
Зато совершенно роскошная получилась запись той ночи, неделю назад, когда Зверь и Ула… Да уж. Если бы Зверь в самый ответственный момент не унес женщину из-под камеры, сейчас было бы чем развлечься, коротая долгие вечера.
Но кто же знал, что на кинговой койке может что-то интересное произойти? Никто не знал, правильно. Поэтому и камеру туда никто не устанавливал. Их немного в конце концов. В кают-компании одна. В лаборатории. В рейхстаге. И еще — в рейхсканцелярии. Совершенно, кстати, бесполезная. Потому что командир домой приходит и спать ложится. Что, в общем, понятно, чем ему еще заниматься? Ах-ха. Тем более что Ула… Ах, Ула-Ула! А она ничего, кстати.
Стереть или оставить их со Зверем милую воркотню? С одной стороны, она совершенно неинформативна. С другой — немного романтики не помешает. Впрочем, не в последний же они раз… камеру от Гота нужно будет к Зверю переставить. А из лаборатории — к Уле. Все равно записей ее работы накопилось уже предостаточно. Надо заснять и развлечения.
И все таки, где Зверь научился летать?
Между прочим, раз уж удалось выклянчить у Гота записи с вертолетных камер, можно было бы, под шумок, заняться и монтажом собственных материалов. Он ведь здесь вполне официально сейчас сидит.
Соблазн велик. Но не дай бог, заявится кто. А кто-нибудь обязательно придет. Тот же Кинг каждый вечер в рейхстаг приползает. Все ладит что-то, оптимизирует и доделывает. Да и Зверь здесь частенько бывает, когда из поиска возвращается.
Мудрят они с Готом чего-то. В горах рудник строят — там железо аж к поверхности выходит. А Зверь лес вокруг прочесывает. И с Джокером советуется. Ищет тварей, которые, когда шахта заработает, вылезти должны. Вроде как на буровой получилось.
Ох и кривит же их с Джокером друг от друга! Почему, интересно?
А планета разумной быть не может. Ну не может, и все. Не бывает такого. Даже в фантастике ненаучной. Зверь, конечно, очень убедительно про нападения рассказывал, но… Нет. Не бывает такого.
— Ну, чего накопал? — с порога поинтересовался ввалившийся в зал Кинг.
— Летают, — пожав плечами, ответил Пижон, — стреляют. Да ты сам посмотри.
Негр поставил под стол у соседней машины закопченный металлический ящик, из нагрудного кармана выложил бокс с чипами и подошел к компьютеру Азата:
— Чего тут у тебя мельтешит?
Пижон уже смонтировал записи обеих камер и теперь просматривал их в реальном времени, так что пляшущие на экране вертолеты казались мухами на фоне блестящего боками бластофита, а иглы, облаками окружавшие машины, создавали рябь, утомляющую взгляд.
— Это бой. — Азат уменьшил скорость. Теперь видно было, как маленькие пятнистые стрекозы с нахальной легкостью ускользают от ослепительных вспышек термита, заходя «веретенке» в тыл.
— Ни хрена себе! — Кинг присел перед монитором. — Это что за ботва?
— Бластофит.
— То есть?
— Ула их бластофитами называет.
— Он что, и вправду такой здоровый?
— От пятидесяти до ста метров. Их возле островов шесть штук оказалось. А когда взрывать начали, еще двадцать явилось. Двадцать четыре, даже. Зверь говорит, издалека пришли. Всех и отстреляли. Видишь, вертолеты заходят так, чтобы оказаться на одной прямой с продольной осью бластофита. Это потому, что поля, которые он создает, вертятся вокруг него, как нитки на катушке, и если стрелять…
— Пижон, — Кинг повернулся к Азату, белки глаз сверкнули, — я вижу, что они делают. Свои объяснения можешь…
— Засунуть в задницу. Я понял.
— А круто летают, да?
— Да уж.
Кинг не понимал, насколько «круто» то, что делали Гот и Зверь. Он никогда не интересовался всерьез ничем, что не относилось к электронике или снайперским винтовкам. Может, и лучше для него не понимать. Меньше знаешь — крепче спишь. Банально, но ведь так оно и есть.
— Зверь где? — Кинг потерял интерес к происходящему на мониторе.
— Последний раз связывался десять минут назад. Доложил, что возвращается.
— Что он там, в лесу, ищет? Мы тот район обшарили уже.
— Море мы вроде тоже обшаривали. А все равно, видишь, — Пижон кивнул на экран. — Думаю, Гот хочет, чтобы Зверь нашел серьезных тварей до того, как они создадут проблемы на шахте.
— На шахту они из-под земли прирулят.
— Ничего подобного. В горах нет опасности. Вообще.
— Откуда ты знаешь?
— Джокер говорил. И Зверь, опять же.
— А! Ну-ну.
— Не веришь им?
— Верю, — Кинг резко поднялся, повернулся к столу с платами, — Верю, и это меня напрягает. Боюсь, знаешь ли, облажаться.
«Рассказать ему или нет, что Зверь настаивает на разумности Цирцеи? Не стоит, наверно. Кинг опять спросит, откуда я знаю, и тут уж на Зверя не сошлешься, мне он такого не говорил». — Азат взглянул на часы. Его смена закончилась.
— Пост сдал, пост принял? — перебирая платы, поинтересовался Кинг.
— Да. Вот здесь отчет с буровой, а это радиопереговоры за первую половину дня. Сержант Хайруллин пост сдал. Кинг тяжело воздвигся из-за стола. Откозырял:
— Рядовой Бэнистер пост принял. Слушай, Зверя увидишь, скажи, пусть сюда зайдет.
— Скажу.
Зверя Пижон увидел только под вечер. «Мурена» прилетала и улетала, забрала Джокера и вернулась обратно не скоро. А вот когда начало темнеть, вертолет угомонился наконец-то, устало опустился на площадку перед ангаром, и Зверь допустил до машины дежурных техников.
Джокер вылетел на свежий воздух, зябко передергивая плечами. Зверь вышел чуть позже, огляделся, увидел Гота и направился к нему, проигнорировав подошедшего было Пижона.
Ладно. У них дела, а Кинг может и подождать.
— Джокер говорит, надо жечь, — доложил Зверь.
Гота доклад явно не обрадовал, но… но что тут можно сделать, если других способов бороться с лесной напастью не было? Искали ведь. Еще как искали. Так и эдак прикидывали, и все равно получалось, что, как только шахта начнет работать, на нее ополчится все вокруг. Это лагерь от джунглей удален, каменными россыпями отгорожен, скалами прикрыт надежно, а там, на железном месторождении, лес к горам вплотную подходит. Там каждое дерево в бой пойдет Тем более что деревья здешние ходят в буквальном смысле слова.
И Джокер ничего сделать не смог. Честно думал. Честно лес слушал, тварей смотрел, ветер нюхал. Ничего Она не сказала. Вообще разговаривать не пожелала. «Она» — это не Цирцея, конечно. «Она» — это душа здешних лесов. Джокер с ней давно в контакте. Но шахту Она явно перебором сочла.
Стоило летать! Только нервы друг другу истрепали. Молчанием вежливым и ожиданием, кто первый убивать начнет: Джокер — Зверя? Зверь — Джокера?
Но эти лирические отступления майора не касаются. Майор доклад выслушал, ему сейчас решение принимать. Точнее, ему сейчас нужно вид делать, что он решает. Потому что как ни крути, а жечь надо.
— Бедный Джокер, — вздохнул Гот и усмехнулся суховато, — бедный Зверь. Полтора часа вдвоем, в одной машине! Покушения на убийство были или обошлось?
— Обошлось.
— Район, который выжечь нужно, на карте отмечен?
— Так точно.
— Мне не твоя дисциплинированность нужна. — Серые, очень светлые глаза фон Нарбэ обдали холодом. — Мне нужно, чтобы внутри команды не было идиосинкразии. Что у Джокера к тебе? Что у тебя к нему?
— У меня ничего, майор. — Гота трудно было обманывать, тех, кто в небе, вообще очень трудно обмануть. — Действительно, ничего. А насчет Джокера… ты у него самого спроси.
— Он, в отличие от тебя, и рад бы ответить, да сформулировать правильно не может.
— Он не может, а я — не знаю.
— Ладно. Свободен. Тебя Кинг хотел видеть, он в рейхстаге сидит.
— Понял.
— Пижон, — окликнул Гот, уже забыв о Звере, — тебе перед отбоем заняться нечем?
— Никак нет! То есть… нет… да ужинать я иду! — взвыл Азат, запутавшись в ответах.
— Ужинают там, — Гот подбородком указал в сторону жилого корпуса.
Зверь на ходу, не задумываясь, забрал у Азата обиду и растерянность. Улыбнулся. Каплей море полнится. Да и у Пижона сразу настроение поднялось. Всем хорошо. Все довольны. Чего Кинг хотел, интересно?
— Я всю эту неделю копался в кратере, — рассказывал Кинг, демонстрируя Зверю очищенные от копоти, но порядком исцарапанные платы, — нашел рубку. Защита у нее была крутая. Главный компьютер я демонтировал… Сильно сказано, конечно. В общем, порылся я в том, что компьютером было, и вот нашел. Тут в боксе еще чипов десяток.
— Думаешь, они живые? — Зверь недоверчиво разглядывал Кинговы трофеи.
— Я не думаю. Я тебя для этого позвал.
— Не понял.
— Вот эти, которые чистые, — Кинг разложил платы на столе перед сержантом, — я проверил. Они дохлые, но, чтобы в этом убедиться, я полдня убил. А там, — он постучал ногой по металлическому ящику под столом, — таких десятки. Сержант, — гигант скорчил грозную физиономию, — не выдрючивайся, не с Готом разговариваешь. Я знаю, что ты умеешь.
— Откуда бы? — спросил Зверь без особого интереса.
— Джокер сказал, — как о само собой разумеющемся сообщил Кинг.
— Ну, конечно. — Зверь тяжело поднялся из кресла, присел над ящиком.
Семь дней назад он точно так же копался в платах, а Ула… Хорошо, что Кинг не биолог, не немка и вообще не женщина.
Длинные пальцы скользили по черным пластинкам, аккуратно уложенным каждая в свой отсек. Задержались над одной, осторожно коснулись второй, повернули третью…
— Это ведь не все, что было?
— Не все. Там всякого-разного полно. Я рубку нашел, сказал же. В ней одних чипов памяти должно быть не меньше сотни.
— Тащи, что нароешь. Будем смотреть.
— А эти?
— Их там тридцать. Двадцать четыре сгорели, шесть живы.
— Ничего себе! — Кинг просиял.
— Это точно. — Зверь кивнул. — Могло быть хуже.
— Да я не о том. — Белые зубы сверкнули ярче белков глаз. — Я не думал, что ты и вправду такое умеешь.
— Сволочь ты, Кинг, — с чувством сказал Зверь.
— Я — черножопый ублюдок, — выговорил гигант по-русски с омерзительнейшим акцентом, — но ты, снежок, ты купился!
— А ты будешь сейчас счищать с плат копоть, чтобы большой белый начальник мог посмотреть маркировки.
— Я знаю, — заунывно провыл Кинг, — это душа Фюрера вселилась в тебя после смерти. Когда-нибудь я сотворю великий экзорцизм и вышибу из тебя душу!
— Экзорцизмом, Кинг, демонов изгоняют, — наставительно сообщил Зверь и одну за другой вытащил из ящика все шесть рабочих плат, — работай давай!
— Арбайтен, — брюзгливо огрызнулся негр, — нужно говорить арбайтен! А еще в университете учился. Снеж-жок!
Глава 3 ЛЮБОПЫТСТВО — НЕ ПОРОК
Но может статься и так — ты прозеваешь момент, когда я стану опасен
Не заходи за черту, не заходи за черту, не заходи за черту…
Раздражение? Восторг?
И то и другое. И еще много всего. Радужный спектр чувств, желаний и сомнений. Это как водоворот, только попади — не вырвешься. А хочется вырываться? Откровенно говоря, нет.
Нет, таких не бывает. В двадцать шесть лет уже можно сказать с уверенностью: не бывает, и все тут. Просто не может быть. О, конечно, в этом лучшем из миров возможно все, что угодно. Но скажите на милость, каким чудом в одной точке пространства, в обстоятельствах, прямо скажем, из ряда вон выходящих, в ситуации, когда впору ложиться и тихо умирать, рядом с тобой вдруг оказывается… А кто, собственно, оказывается? Мужчина твоей мечты? Ну, это вряд ли хотя бы потому, что ни о каких таких мужчинах никогда особенно и не мечталось. Уникальный экспонат? Да, конечно, экспонат еще тот, вот только сам он с этим вряд ли когда-нибудь согласится.
Ула сидела на корточках возле клетки с ящерятами, рассеянно почесывала Крыся под горлышком и думала о Звере. Думать следовало о работе, ну или о том, что пора спать ложиться, а вместо этого она размышляла, почему Зверь никогда не остается на ночь. Приходит и уходит. Вообще говоря, это было его единственным недостатком. Ага. Если не считать случаев, когда его хочется стукнуть, скажем, кирпичом. А такое случается примерно раз по двести за вечер. Собственно, желание побить Зверя чем-нибудь тяжелым было нормальным состоянием Улы, за исключением тех моментов, когда ей хотелось прижаться к нему и забыть обо всем, кроме его теплых рук и его голоса. Мягкого, завораживающего, обжигающего голоса.
Дитрих называет Зверя сверхъестественным красавцем. Ула чаще называла его сверхъестественной скотиной. Отдавая себе, впрочем, отчет в том, что душой при этом кривит изрядно. Скотиной Зверь не был. Просто… Ну, он просто был. Он умудрялся быть сам по себе.
Непривычная ситуация.
Мужчины, они, как вот эти ящерята. Первое время шипят и скалятся, потом готовы душу продать за то, чтобы им шейку почесали, а уж когда приходит время кормежки, так лучше Улы для них вообще никого нет. Сколько уж раз такое случалось? Даже считать не надо. Всех четверых своих мужей Ула Экнахталь помнила прекрасно. Все они, поначалу такие разные, такие независимые, в конечном итоге оказывались чем-то вроде медуз. Если только медуза может выпрашивать корм, оставлять по всему дому невымытую посуду и пепельницы, да еще и требовать при этом внимания. Ула попыталась представить себе медузу, тихо ноющую с дивана:
— Ты меня совсем не любишь… Тебе наплевать на все, кроме работы… Тебе микробы дороже живого человека… в смысле, живой медузы…
На этом сердитые размышления прервались, и Ула фыркнула, напугав задремавшего Крыся. Ящеренок шарахнулся в сторону, и его место тут же занял Зубок, вытянул шею: гладь меня!
Два месяца этот тип вообще не обращал на нее внимания! Как это называется, скажите на милость? Свинством, вот как! Ну, ладно, пусть не два месяца, а две недели. Этого, что, мало?
На буровую сбежал — это ж додуматься надо было. И от кого? От Улы Экнахталь. Нет, она, конечно, не Санчес какая-нибудь… О мертвых либо хорошо, либо никак, так что о госпоже докторе наук лучше помолчать.
Ула оставила ящерят и, стягивая на ходу перчатки, пошла в свою комнату. Остановилась перед большим зеркалом, нахмурилась придирчиво.
К вопросу о Марии Санчес… черные волосы смотрятся куда эффектнее каштановых. С другой стороны, каштановые гуще. И блестят. И вьются. Санчес носила гладкую прическу. Надо сказать, ей это было к лицу. Но в кудрях есть своя прелесть.
Мария была высокой. На каблуках она была даже выше старпома «Покровителя». А вот Ула, какие каблуки ни нацепи, все равно останется милого маленького роста. Самое то, что надо.
И фигура вполне себе такая… фигуристая. Ноги могли бы быть подлиннее, да где ж их взять? Тьфу, да не во внешности дело! К тому же отбегался Зверь.
Господи, но каким он может быть добрым! При всем том, что бывает и совершеннейшим мерзавцем.
Ему интересна она вся. Ее работа. Первый в жизни мужчина, которому интересно то, что она делает. В смысле, именно мужчина, а не коллега-биолог. Ему можно рассказать обо всем, показать формулы, образцы, можно объяснять, не боясь, что он заскучает или отмахнется, так и не поняв, о чем идет речь. Зверь в состоянии понять, что женщина, во всяком случае Ула Экнахталь, — это совокупность признаков. Не просто биологический объект, живое существо противоположного пола, а человек. Такой же человек, как он сам. Впрочем, когда речь идет о Звере, в его собственной человечности можно и усомниться. Если бы еще не воротило его от разговоров о нем любимом!
— Может, это любовь? — с подозрением спросила Ула у зеркала. И скептически прищурилась:
— Вряд ли.
Он сильный! Надежный! Умный. Что странно. Хотя полукровки часто бывают талантливы.
Сам пришел.
Сначала была та ночь, самая первая, неожиданная… Удивительно, но с тех пор Ула ни разу не задумывалась над тем, что все на самом деле очень и очень плохо. Как проснулась утром р искрящейся уверенностью в себе и в надежности окружающего мира, так и пребывала в этой уверенности до сих пор.
А Зверь и тогда ушел. Он закутал ее в спальник. Кажется, поцеловал… Да ладно, чего там, кажется! Еще подумалось сквозь сон, что до этого мужчины никогда не целовали ее в лоб. Как ребенка.
И исчез на неделю.
А потом пришел. Она-то думала — все. Тогда, той ночью, просто сложилось так: деваться Зверю некуда было — на дворе темно, рядом женщина в истерике, что с ней делать прикажете? Вот он и… Между прочим, на удивление эффективный способ борьбы с женскими слезами. Может, со всеми мужьями проблемы были как раз из-за того, что она слишком мало плакала? Ну да. А еще слишком часто ставила их на место. А они, идиоты, послушно на указанное место становились.
Зверю, кстати, не мешало бы этому научиться. Ну, хоть чуть-чуть. Ну, самую капельку, а? Только он, гад, даже не спорит никогда. Просто смотрит так… начинаешь чувствовать себя маленькой, слабой и не очень умной. А ведь он моложе. На целых три года.
Обидно?
Ула хмуро поглядела на свое отражение.
Обидно не было. Вот что странно! А… а как было? Мысли снова вернулись к кирпичу, молотку или, хотя бы, ножке стола. Жаль, столы здесь без ножек — откидные. Впрочем, можно что-нибудь позаимствовать в мастерской у Пенделя. Пендель добрый, он, если узнает зачем, еще и поможет. Кстати, на камбузе есть колотушка для отбивания мяса. Кошмар выточил, когда выяснилось, что ящеров есть можно. Есть-то их можно, но лучше отбитыми. А то жестковато.
Зверя стоило бы поколотить. Может, станет помягче? Ну да, чем-то вроде медузы Фрау Экнахталь, вы уверены, что вам это нужно?
Нет. Однозначно и наверняка — нет. Но чем еще, кроме колотушки, или, опять же, молотка, или, черт с ним, пусть будет кирпич… хотя, где здесь взять кирпич? В общем, чем еще можно убедить Зверя, что его нужно, нет, что его жизненно необходимо немножко поизучать? Он же самого этого слова как огня боится.
Кстати, он и огня боится. Никто этого, правда, не заметил еще, потому что никто не видел Зверя в посадочном модуле, когда сработал тот проклятый огнемет. А там было на что посмотреть. Он ведь к люку вместе со всеми не кинулся только потому, что пошевелиться не мог. Ула знала это состояние — панический страх, от которого мышцы сводит. Не то что бежать куда-то, дышать и то невозможно. Испытывать такого, правда, не доводилось, но, скажем, у животных это сплошь и рядом встречается.
И у Зверей. Нет, серия исследований просто необходима.
Что-то, впрочем, уже удалось сделать. Энцефалографию, например, бесконтактным методом. Кровь. Немного, правда. Но с помощью волшебных приборов, которые, кстати, Зверь на пару с Кингом и собирали, даже этого количества вполне достаточно для получения кое-какой информации. Абсолютно, между прочим, невероятной. Да уж. А сегодня Кинг (он милый, но, кажется, никак не поймет, что по сравнению со Зверем), у него просто нет шансов так вот, Кинг сегодня приволок потрясающую штуку, которую скромно назвал сканером. За такой «сканер» любая лаборатория на Земле выложила бы любые деньги. Ну при условии, конечно, что у этой лаборатории вообще нашлись бы деньги. Их ведь всегда не хватает. А еще за эту штуку продал бы душу любой эсбэшник.
Ула немного знала про работу различных служб безопасности, но подозревала, что приборчик в два кулака размером, в который поместилась целая куча анализаторов, начиная с тепловизора и заканчивая прибором для съемки глазного дна, вызвал бы у этих самых служб приступ вполне мотивированного восторга. У нее, во всяком случае, вызвал. А Зверю Кинг благоразумно ничего не сказал
— Это будет сюрприз, — пообещала Ула себе и зеркалу. Зеркало хищно улыбнулось.
О, разумеется, она все расскажет Зверю. Но потом. Если он будет настаивать — что ж, результаты сканирования можно уничтожить не глядя.
А если он догадается? Энцефалография прошла незамеченной, но она и результатов никаких не дала. А про кровь он понял. Спорить, правда, не стал. Хмыкнул только:
— Мата Хари. Рыжая. — И, после паузы — его за одну только эту паузу убить захотелось. — В смысле каштановая.
У-у… гад!
Но он сказал, что верит: здесь не выстрелят в спину. И обманывать это доверие нельзя. Никак. Ни за что. Дело не в том даже, что, обманув Зверя, Ула рискует потерять его. Просто одно дело, когда человека кирпичом, и совсем другое — когда делаешь ему больно.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
Он боится смерти. И боится огня. Для Олега огонь и смерть — синонимы. Я пытался вылечить его от этого, но не смог. Хуже того, он почти убедил меня в том, что его страх обоснован. Я понимаю: на самом деле это не так, но в этом вопросе мой мальчик оказался упрям, как целое стадо ослов. И у него есть на то основания.
После смерти Марины Чавдаровой… Кстати, у меня много времени ушло на то, чтобы научить Олега говорить именно так: «смерти», а не убийства. Увы, говорит он одно, а думает совсем другое. М-да. В общем, после ее смерти мой мальчик был в совершенно невменяемом состоянии и меньше всего готов к контактам с кем бы то ни было. А тут, извольте видеть, приезжает человек — живая легенда, непосредственное начальство того самого мастера, который и втянул Олежку во всю эту грязь. Как он мог на меня отреагировать? Убить — нереально. Остается не замечать. Совсем.
Должен сказать, что мастера Олег винил во всем в последнюю очередь. Он понимал прекрасно, что сделал все сам и спрос в первую голову с него же. Во всяком случае, он спрашивал именно с себя. И только когда я сумел наладить с мальчиком контакт, когда я рассказал ему обо всей подоплеке, о закулисной стороне того, что случилось, Олежка нашел в себе силы хотя бы выглянуть из ямы, в которую сам себя загнал. Там даже не яма была — могила.
Я отдал ему мастера и не ошибся. Подарив этому зверенышу чужую жизнь, я купил его душу. Это была честная сделка, добровольная и, главное, прошедшая без всякого принуждения.
А потом нам пришлось бежать.
Олега увозили из города на машине. Воспользоваться услугами аэрофлота показалось мне слишком уж рискованным. Как выяснилось, я был совершенно прав. Потому что машина перевернулась и взорвалась. Согласитесь, что взрыв автомобиля не так бросается в глаза, как взрыв пассажирского лайнера. С чего я взял, что самолет тоже мог взорваться? Дело в том, что машина, в которой везли Олега, потеряла управление в тот самый момент, когда загорелся интернат, где он жил и где, как предполагалось, он должен был находиться этой ночью. Во всяком случае, сам Олег утверждал, что это произошло одновременно или почти одновременно. Погиб водитель. Погиб охранник, которого я приставил к мальчику. А Олежка остался жив.
Он рассказывал мне потом, что «забрал жизнь» охранника и шофера. И оба они умерли в нем второй раз. А сам он, точнее, его собственная жизнь, осталась нетронута. Представьте себе мое тогдашнее состояние. Я ведь был скептиком, как большинство людей моего поколения. Но мальчик… на нем не оказалось ни царапины.
Но это практическая сторона дела. А есть еще лирика. К моему глубочайшему сожалению, без нее не обошлось. Какое-то время Олег провел в огне, придавленный трупом телохранителя — здоровенного парня весом килограмм под девяносто. Труп горел. Машина горела. Все вокруг полыхало. И только когда тело охранника выгорело достаточно, чтобы из-под него можно было выбраться… я не знаю, сколько прошло времени.
Мы ехали следом, но мне пришлось задержаться в городе, так что разрыв получился солидный. Когда моя машина подъехала к месту катастрофы, Олег сидел на обочине и смотрел на огонь. Помню, он совершенно спокойно дождался, когда я открою дверь, забрался в машину и сказал мне:
— Я не умер. Больше никогда не делайте так.
У меня, знаете ли, годы ушли на то, чтобы привыкнуть к странностям моего мальчика. А к тому моменту мы знали друг друга от силы полтора дня. В общем, мне потребовалось немало времени, чтобы понять — взрыв автомобиля Олежка напрямую связывает с пожаром в интернате. Я хотел инсценировать его смерть, и в итоге он едва не погиб по-настоящему. В огне. Так же, как все те детишки, что остались в детдоме. Все бы ничего, но есть одна маленькая деталь: я ничего не говорил Олегу об этой инсценировке. Откуда он узнал, скажите на милость? Вот и я не знаю.
Однако вполне понятно, почему мальчик вбил себе в голову: смерть не успела тогда, но она наверстает упущенное. И это будет именно огонь. Он считает, что живет… взаймы, если можно так выразиться. Незаконно. Против правил. Как вам будет угодно. Разубедить его, повторюсь, у меня так и не получилось. Думаю, что уже и не получится. Впрочем, убежденность в незаконности собственного существования Олегу не слишком мешает. Он просто взял за правило всегда держать в запасе не меньше двух жизней. На всякий случай.
Дело в том, что во время той злосчастной катастрофы жизнь водителя ушла на то, чтобы спасти Олега от смерти, а жизнь охранника — на лечение. Тогда он сделал это бессознательно. И было это пять лет назад. За прошедшие годы мальчик многому научился.
Он отнюдь не бессмертен. К сожалению. Олежка утверждает, что бессмертие невозможно. Просто его жизнь сродни старым компьютерным играм. Если Олег успевает сделать запас, он становится практически неуязвимым. Разумеется, можно рубить его топором с интервалом в полминуты и рано или поздно отнять последнюю жизнь. Но это, сами понимаете, никому в голову прийти не может. Тем более что в большинстве случаев посмертные дары дают себя знать совсем не так явно. Они гарантируют везение. Просто. Очень. Как в сказке. С каждым из нас такое хоть раз в жизни да случалось.
Знаете, наверное, как это бывает. Скажем, шли вы вдоль стены дома, вдруг сделали шаг в сторону, ни зачем, даже не особенно задумываясь, а сверху — сосулька метра на полтора. Знакомая ситуация, не так ли? Хотя бы потому, что такие моменты обычно не забываются. Мистика ведь! Чудо, можно сказать. Да, а для Олежки это вполне объяснимая физика.
На него однажды съехал с моста автобус. С пассажирами. Дело было зимой, за городом. Вечер, снегопад — видимость почти нулевая. Автобус снес ограждение моста и рухнул вниз. Вы знаете, он упал не на трассу внизу, а в сугроб на обочине. Туда сгребли снег, а вывезти еще не успели. Пассажиры, по-моему, всем кагалом в ближайшую церковь отправились — Богу свечки ставить. Ну… я их понимаю, еще бы не понять. А Олег до дома добрался только благодаря тому, что машина, на которой он ехал, была проснувшаяся, живая, если вам угодно.
Я его видел на следующий день — мальчик шевелился с трудом. Его от стены к стене мотало. Я в ближайшем зоомагазине купил сразу два десятка морских свинок, привез к Олегу и всех убил. Олежке на глазах полегчало, хотя убийства он не одобрил. Морские свинки ему симпатичны. Вот мышей или кроликов — это пожалуйста. Но не нашел я кроликов.
Смешно? А мне вот тогда не до смеха было.
Весь запас посмертных даров и немалая толика собственных сил ушли на то, чтобы автобус не накрыл его автомобиль. Он и не накрыл, как я уже говорил — в сугроб упал. И получилось, что вместо одной-единственной, своей, жизни, Олежка спас что-то порядка, сорока человек. Упади автобус чуть в стороне от снежной горы, и эти сорок жизней мальчик забрал бы себе. А так…
Он, кстати, обычно не делает большого запаса. Два, максимум три посмертных дара. А все сверх того расходует очень щедро. Чужие жизни ведь годятся не только на то, чтобы тратить их вместо своей. Чужие жизни — это еще и сила. Энергия, если хотите.
Если жить так, как живут обычные люди: спать по восемь часов, ну или хотя бы по шесть, не перенапрягаться, помнить о смене дня и ночи, тогда и одной, своей собственной жизни хватает надолго. Но у Олега бывают периоды увлеченности чем-либо, когда он забывает о времени и окружающей действительности. Сейчас ему девятнадцать, и я боюсь даже предположить, сколько высших образований он успел получить к этому возрасту.
Мальчик дорвался до учебы, как голодный до хлеба. А потом появился его первый болид. И Олежка заболел небом. Это серьезно. Мне кажется, это не менее серьезно, чем убийства. Я, правда, еще не решил, каким образом это можно использовать. Но, полагаю, рано или поздно что-нибудь придумается.
Утренняя разминка — затягивающая штука. Первое время тело сопротивляется, да и разум, надо сказать, тоже не в восторге. Это мужчинам хорошо: всякие там отжимания-приседания и прочие дурацкие забавы, а женщинам ни к чему все эти глупости. Особенно если женщина даже на аэробику всегда смотрела пренебрежительно, а тренажерные залы посещала исключительно перед полетом на планету с иным, чем на Земле, уровнем гравитации.
Кто-то может сказать, что конкретной женщине, пренебрегающей аэробикой, лучше было бы пренебрегать сладостями. И будет этот кто-то не прав. Потому что избыточной полноты у этой женщины не наблюдается, а то, что комплекция ее далека от наркоманской худобы манекенщиц-полумальчиков, так это слава богу. Потому что окружность бедер в девяносто восемь сантиметров при талии в шестьдесят куда лучше, чем дурацкие 90-60-90, когда не разберешь, где заканчивается шея и откуда начинаются ноги.
И все-таки утренняя разминка — затягивающая штука. Пусть даже тяжело поначалу. Пусть Зверь ругается матом и грозится устроить кое-кому персонально пробежку по пересеченной местности наперегонки с крысозаврами… за что, спрашивается? За скептическое выражение лица! Да-да, так он свою угрозу и мотивировал. Это все не важно. Важно, что утром уже не хочется поспать лишний часок. Головой-то ты понимаешь, что славно было бы не бежать на плац, а остаться в теплой постели, но пока голова думает, тело все делает само. Без участия разума.
Унизительное положение для доктора наук!
Зато после часа занятий, после душа контрастного жизнь становится не то что прекрасной. Изумительной она становится! И даже ящерята, которых Джокер приволок в качестве лабораторных образцов, кажутся симпатичными. Хоть и воняют. Хоть и шипят омерзительно.
Кстати о лаборатории. Гота нужно перехватить сразу после разминки, где-нибудь на свежем воздухе, подальше от всякой там следящей и пишущей аппаратуры.
— Отпечатки пальцев Зверя не совпадают с теми, что находятся в его личном деле.
— То есть? — Гот, еще не переключившийся с физических упражнений на умственные, помотал головой, — Как это так?
— Давай сядем. Ты высокий, а мне ужасно неудобно разговаривать, глядя снизу вверх. — Ула потянула Гота к камбузу, на немецкую скамейку.
— Не совпадают, — повторила она, усевшись, и тут же подогнула под себя одну ногу. — Данные на каждого из десантников внесены в компьютер посадочного модуля. Я просматривала их еще в самом начале, когда у нас была всего одна машина, ну и, разумеется, про Азамата Рахматуллина запомнила все, что нашла.
— Зачем?
— Затем, что мужчины его типа мне нравятся, тем более что я никогда в жизни таких не видела. Даже в кино.
— Зачем ты снимала отпечатки пальцев?
— Бог ты мой, Дитрих! — Ула хлопнула себя по коленке. — Ну что значит зачем? Мне нужно успеть собрать о нем как можно больше данных. Это не так просто, поскольку добровольно Зверь на такое дело не пойдет, так что я хватаюсь за любую возможность. Что получается, то и делаю.
— Но зачем?
— Ты сегодня не выспался?
— Я выспался. Я просто хочу понять, что ты ищешь?
— Ничего я не ищу. Видишь ли, перед полетом всем прививали «SPL», это делается перед каждым рейсом. Зверь прививку миновать не мог. Но «SPI» в его крови нет.
— Чего нет?
— Синцитиально-продуцированных лейкоцитов, — терпеливо расшифровала биолог.
— Ага. — Гот глубокомысленно кивнул. — А до крови его ты как добралась?
— Слушай, я же не просто доктор наук, в конце-то концов я — женщина. Могут у меня быть свои маленькие тайны?
— Не здесь и не от меня.
— Я его поцарапала, — сообщила Ула, глядя прямо в глаза командиру, — до крови. В процессе полового акта. Неоднократно. За мной это вообще водится. Может быть, потому, то я на одну шестнадцатую француженка. Только не спрашивай меня, зачем я его царапала…
— Не буду, — пообещал слегка ошалевший Гот.
— …помимо того, подобное поведение для меня является естественным, — невозмутимо продолжила биолог. — Так вот, согласись, что Зверь обладает чем-то, что принято уклончиво называть паранормальными способностями.
— Соглашусь.
— Мне было интересно, отличается ли он от обычных людей только по тем параметрам, что лежат в области метафизики, или в его биологии тоже есть отклонения от нормы. Нет, разумеется, папиллярные линии не имеют прямого отношения к вопросам, которые я перед собой ставила…
— Ладно, давай ближе к делу. — Гот слушал вполуха, размышляя над самыми первыми словами Улы. Расхождения с данными, которые внесены в личное дело, разве возможно такое? И если да, то каким образом так получилось?
— Отклонения есть. — Ула уселась на скамейке в позе Мефистофеля, если только бывают Мефистофели со столь вызывающими округлостями и впадинами, которые армейский комбинезон не скрывает, а, наоборот, подчеркивает. — Но тебе не это должно быть интересно.
— А группа крови? — поинтересовался Гот, — Группа крови совпадает с той, что в личном деле?
— Да. Но обрати внимание: группа крови — это единственное, что реально может быть проверено. Все остальные данные снимаются один раз: при поступлении на службу. И больше к ним никто никогда не возвращается. Во всяком случае, в этих войсках, где ничего важного или секретного нет и быть не может.
— Хочешь сказать, — Гот прищурился на солнце, — Зверь не тот, за кого себя выдает?
— Это возможно.
— Боишься?
— Нет. — Ула покачала головой. — Его я не боюсь. А вот за него, честно говоря, побаиваюсь. Видишь ли, Азамат Рахматуллин близкий друг Пижона и Пенделя. Друг детства. Либо нас обманывают все трое, либо Зверь обманывает в первую очередь этих двоих. Обманывает-то он всех, но Пендель и Пижон, узнав об этом, могут очень сильно расстроиться.
— Первый вариант кажется мне более вероятным, — заметил Гот не столько для Улы, сколько размышляя вслух.
— А мне нет, — возразила биолог. — Слишком сложно и нерационально было бы придумывать легенду, уходящую аж в самое детство. Если предположить, что мы имеем дело с преступниками, скрывающимися от закона, так им логичнее прятаться поодиночке.
— Ты допускаешь мысль, что Зверь способен долгое время выдавать себя за человека, которого эти двое хорошо знают?
— Я знаю его дольше, чем ты, — напомнила Ула, — и могу сказать, что на «Покровителе» был совсем другой человек. Он изменился уже здесь, на Цирцее, изменился очень резко. В какой-то мере, конечно, это было обусловлено ситуацией. Но, знаешь, Тихого никто и никогда не назвал бы Зверем. Ни при каких обстоятельствах. А когда он передал власть тебе, он изменился снова, так что сейчас я наблюдаю уже третий образ. Причем, заметь, все три в принципе друг другу не противоречат. Перемены легко объясняются сменой условий. Все вроде бы гладко, и придраться не к чему. Ты заметил, как его все любят?
— Зверя?
— Да. Его просто обожают. И ты тоже, ведь так? Он каждого сумел чем-то купить. И только Джокер Зверя терпеть не может. Джокер — еще один уникум. Он чувствует что-то, но не может объяснить. Не умеет. В обычных языках, наверное, просто нет таких слов, чтобы Джокер или Зверь могли точно выразить свои ощущения.
— В случае этих двоих инициатива исходит от Джокера. Ула согласно опустила глаза:
— Верно. И я никак не могу понять почему. Зверь о Джокере отзывается подчеркнуто нейтрально, а вот Джокер только и твердит: он злой, он злой. Не хочется верить.
— А ты веришь?
— Систему на компьютере много раз переустанавливали, — вместо ответа сказала Ула, — и база данных, где были личные дела, оказалась непоправимо испорчена. Это сделал Кинг. Случайно. Если бы я сознательно не запоминала все, что есть на Азамата, сравнить сейчас было бы не с чем.
— У меня есть способ получить кое-какую информацию… —
«…я не умею врать, когда летаю, майор. Небо не терпит лжи…»
Гот резко поднялся. — А что ты сама думаешь о Звере? Не надо фактов, на этой планете фактами оперируют только смертники. Что ты чувствуешь?
— Он добр ко мне, — задумчиво и негромко ответила Ула, — он сильный, удивительно сильный, он угадывает мои мысли… даже не мысли, я не успеваю задуматься. Он знает, что мне нужно еще до того, как я сама понимаю это. И речь не только о сексе. Нет, в первую очередь не о сексе. А еще иногда… очень редко… Дитрих, я не знаю, как назвать это. Слово «неуверенность» к Зверю неприменимо. Он словно пытается понять, что происходит. С ним. Ну, как будто никогда раньше ему не приходилось иметь дело с женщиной. Нет. Не то что-то. Не умею я объяснять. Да, еще он огня боится. Это я давно заметила.
— Проще пристрелить, чем разобраться, — угрюмо буркнул майор.
— Я рассказала все тебе только потому, что ты на него похож, — сказала Ула, — или он становится похож на тебя Когда вы летаете. Может быть, ты сумеешь понять, кто он, что и насколько опасен. И, может быть, стрелять не понадобится. А если понадобится… ты единственный, кто, возможно, не станет этого делать.
— Лестная оценка. — Гот мрачно изучал пыльную взвесь, пляшущую в солнечном свете.
— Уж какая есть. — Ула тоже встала. — Я пойду, у меня дел хватает. А Зверь теперь твоя забота, командир.
Гот молча кивнул. Заботой больше, заботой меньше…
«Он каждого сумел чем-то купить…»
Да будь ты хоть лучшим в мире психологом, аналитиком, актером, тварью, способной втереться в доверие к кому угодно, летать ты от этого не научишься. А Зверь летал. И не умел лгать, пока был в небе. Если только это утверждение само по себе не было ложью.
После завтрака Гот распределил задания на день. Два отделения были отправлены на зачистку района вокруг шахты, оставшиеся занялись текущей работой. Их не хватало, оставшихся. Но людей вообще не хватало, к этому успели привыкнуть и просто держали темп, заданный еще на буровой, не задумываясь о том, надолго ли хватит сил при таком-то напряжении.
Пока хватало. И сил, и энтузиазма. А рано или поздно должно было стать легче.
— Зверь, на тебе сейчас оба цеха? — уточнил Гот.
— Да. И всего шесть человек под рукой.
— Не плачь. Они у тебя за дюжину работают. Сдай дела Лонгу и ступай в ангар, полетим к «Покровителю», — Дитрих хмыкнул, — поработаешь личным шофером.
— Твоим?
— Да.
— Понял. — Тон ответу явно противоречил.
Строго говоря, летать полагалось по двое. Пилот и штурман. Или пилот и стрелок — в зависимости от ситуации. Но ввиду острой нехватки рабочих рук… летали все равно по двое. Очень обидно было бы потерять и машину и неосторожного пилота только из-за того, что не соблюдены элементарные правила. Летали вдвоем. Все, кроме Гота. И Зверя. Так уж повелось с самого начала.
— Что-то не так? — поинтересовался майор.
— Да ты вроде и сам вертолет водить умеешь.
— А это тебя сержант Рахматуллин, волновать не должно.
— Понял, — повторил Зверь совсем с другой интонацией. Отыскал взглядом Лонга, подозвал его, и оба направились к цехам. Гот некоторое время провожал обоих взглядом. Лонг — длинный, как ему и положено. Выше, чем Зверь. Двигается с расхлябанным изяществом, правда не столь вызывающим, как у Кинга. Резкий контраст со зверской собранностью: этот не идет, он скользит над землей. Не отвлекается, но видит, слышит и знает все, что делается вокруг. Сейчас, со спины, кажется, что Лонг раза в полтора уже Зверя в плечах и чуть ли не ниже ростом. Но вот словно рябь в глазах — и картинка меняется. И эти двое становятся похожи, как отражения. Походка, жесты, рост, разворот плеч…
Дитрих помотал головой, стряхивая наваждение, и отправился в ангар. Нужно подготовить «Мурену» к вылету.
— У нас проблемы, — встретил его хмурый Гад. Зима, чья очередь была дежурить по ангару, молча вытянулся при виде начальства. Ну и утречко!
— В чем дело? — спросил майор. Он честно попытался убавить мрачности в голосе, но, видимо, не получилось, потому что Гад вдруг тоже встал навытяжку, а Зима, не зная, куда спрятаться, принялся пожирать командира взглядом.
— «Мурена». — Гад глазами показал на вертолет. — С ней что-то не так.
Гот молча посмотрел на Зиму.
— Все нормально было, — заговорил тот, — Вчера Трепло по ангару дежурил, он мне ничего не сказал. Значит, все нормально. А я машины и не трогал еще. Мне приказа не было на вылет их готовить. Только на «Мурену» контейнер с напалмом подвесил.
Дитрих снова перевел взгляд на Гада.
— Ты ж нас с Вороном на джунгли отправил, — напомнил боец, чувствуя неладное, — с кислотой и напалмом.
— На «Мурене»? — нехорошим тоном уточнил майор.
— На легком вертолете. Какая, на хрен, разница, который из них взять? Зверь все равно на земле торчит.
— Ну-ну, — подбодрил Дитрих, — продолжай.
— Да. — Гад по-прежнему стоял по стойке смирно, что с экспрессивным тоном несколько не увязывалось. — Я в кресло сажусь, а меня — током.
— Через броню?
— Через все! Шлемофон-то я успел к рации подключить. Мать! У меня чуть уши не сгорели! Зима пошел проверить, что да как, а там генератор поля включился. Мы теперь вообще к машине подойти не можем.
— Вольно, — смилостивился наконец Гот. И развернулся к «Мурене». Вертолет как вертолет. Стоит себе. Работает ли генератор поля, не поймешь, пока не сунешься.
И майор сунулся. Он подошел к машине, открыл дверь и сел в пилотское кресло.
Гад и Зима переглянулись и подошли ближе.
— Мамой клянусь, работал генератор, — пробормотал Зима.
Гот пожал плечами, подключился к рации, пристегнулся в кресле, запустил двигатели. «Мурена» послушно и едва заметно напряглась, готовая взлетать. Майор почувствовал легкую тревогу, словно его собственное шестое чувство подсказывало: лучше не надо. Не сказать что нехорошее предчувствие, скорее, нечто вроде опасения обидеть.
Дитрих пожал плечами, выглянув из кабины, пальцем поманил Гада:
— Все работает.
Десантник кивнул, обошел машину, потянулся к другой двери…
И генератор поля включился. Сам по себе.
Гот в глубокой задумчивости уставился на индикатор активности поля, Гад, в такой же задумчивости, смотрел на Гота. А вот Зима смотрел на Зверя, который стоял в дверях и наблюдал происходящее в ангаре с любопытством брезгливого энтомолога.
Покачав укоризненно головой, сержант прошел к машине. Генератор поля перестал работать. Зверь перегнулся через Гота и выключил двигатели. Потом прислонился к борту, разглядывая стену ангара. По контрасту с ревом моторов тишина показалась звенящей.
— Майор, ты уверен, что хочешь сам вести «Мурену»? — спокойно поинтересовался Зверь.
— Я же сказал — поведешь ты. — Гот выбрался из кабины. — И, видимо, по дороге тебе придется кое-что объяснить.
— Объясняться лучше на земле.
— Нет, Зверь, с тобой лучше разговаривать в небе.
Гад и Зима стояли соляными столбами, словно и не слышали разговора. Может, и вправду не слышали, точнее, не слушали. Происходящее выходило за рамки их компетенции, а следовательно, ни того, ни другого не касалось. Что все десантники умели делать безукоризненно, так это не забивать себе голову чужими заботами. Начальство есть, пускай оно и думает.
— Как скажешь, — Зверь сел в пилотское кресло, кивнул Готу на соседнее. Дитрих обошел Гада, открыл дверь, поймав себя на том, что ждет от «Мурены» еще какой-нибудь выходки. Однако обошлось.
Гот пристегнулся, и Зверь, затемнив лицевой щиток шлема, рванул машину в воздух прямо в ангаре.
— Кретин! — рявкнул Дитрих, когда «Мурена», взметывая пыль, разбрасывая ветром из-под винтов сложенные по углам упаковочные блоки, страшно ревя двигателями в замкнутом стенами пространстве, пронеслась сквозь дверь, которая показалась вдруг чудовищно узкой.
Зверь промолчал.
Вертолет уже поднимался в небо, и люди смотрели снизу. Все смотрели. Как будто не видели раньше уходящих на разведку машин.
— Тебе, Зверь, никогда не говорили, что ты истерик? — зло поинтересовался Гот.
— Говорили, конечно. — «Мурена» сделала традиционный круг над лагерем, — Но у меня есть масса других достоинств. Куда летим? К «Покровителю»?
— К морю.
— Зачем?
— Затем, что вопросы старшим по званию задают, если только на это дано разрешение.
— Да, сэр.
Вдоль протянувшейся к морю гряды гор летели молча, и лишь когда небо на горизонте слилось с водой, Зверь сказал чуть хмуро:
— Там двоим хватит места взлететь и развернуться. Я не стартовал бы так, будь хоть малейший риск зацепить людей.
— Надо же, какая заботливость, — Гот смотрел на скалы внизу. — Двое суток гауптвахты. Сразу по возвращении.
— Слушаюсь.
— А теперь объясняй, что это за чертовщина? И убери затемнение, я хочу видеть, с кем разговариваю.
Зверь вздохнул. Лицевой щиток его шлема стал прозрачным. Гот взглянул искоса и увидел то, что ожидал увидеть: бесконечное, тоскливое терпение. Готовность пережить все выходки начальства, без всякой надежды на то, что оное начальство осознает собственную некомпетентность.
— Я слушаю, — напомнил он. — Что с твоей машиной?
— Мой недосмотр, — ответил Зверь, — мне и в голову не пришло, что к «Мурене» может кто-то сунуться. М-мать, Гот, у нас три вертолета, и я не помню, чтобы они оказались нужны все одновременно. Хотя, конечно, мог бы подумать.
— О чем? О том, что на «Мурене» может полететь кто-то еще? При чем тут самоактивирующееся силовое поле? Зверь смотрел вперед. Поморщился досадливо:
— Я-то объясню. А ты поймешь?
— Постарайся объяснить так, чтобы я понял.
— Она испугалась.
— Да?
— Да. Ты бы тоже испугался, если б увидел, что тобой хочет управлять кто-то чужой и… опасный. Какой-нибудь паук, отдающий команды тебе, человеку, из своих паучьих соображений.
— Это Гад — паук?
— Для «Мурены».
— А меня она, значит, не боится?
— Она знает, что я тебе верю.
— Как трогательно, черт побери!
— Гот, этого больше не повторится. Обещаю.
— Больше никаких полей, никаких ударов током, и любой боец сможет летать на этой машине?
— Да.
Сказать это более мрачно было невозможно. Дитриха слегка кольнуло что-то похожее на совесть.
— Ты оставлял какую-то защиту?
— Слушай, давай сядем на землю, и я тебе подтвержу все, что хочешь, — очень-очень спокойно предложил Зверь. — Ты вытащил меня наверх, чтобы услышать правду, но, честное слово, для тебя будет лучше, если я придумаю что-нибудь удобоваримое.
— Нервы, сержант?
— Я не могу понять, чего ты хочешь.
— Ну, если уж я принял тезис о разумности Цирцеи, может статься, я поверю и в разумность машины. Ты ведь пытаешься убедить меня именно в этом?
— Я не пытаюсь. Мне все равно. Чем раньше ты удовлетворишься хоть каким-нибудь объяснением, тем скорее оставишь меня в покое.
— Ты ее ревнуешь. — Гот улыбнулся. — Зверь, ты ее действительно ревнуешь. А она ведь поводов для ревности не давала Даже мне, если честно, очень не хотелось самому браться за управление. Что-то… мешало. Пресловутое «чутье», наверное.
Бесстрастная маска не то степняка, не то нибелунга. Но глаза живые, в глазах солнце отражается, и опускаются тяжелые монгольские веки, сетка ресниц гасит сияние… А потом улыбка прорывается, разом маску ломая:
— Я люблю ее, Гот. Все другие машины спят, им все равно, а «Мурена» проснулась. Она стала сильнее, но теперь ее так легко обидеть. Если что-то случится и она уйдет обратно в сон, я не знаю, смогу ли снова разбудить ее.
Короткая пауза.
Гот даже не пытался понять услышанное. Принял сразу, поверил безоговорочно, но понимать… Лучше поберечь свою психику до худших времен.
А голос Зверя вновь стал холодным и деловым:
— Что еще тебя интересует? Ты ведь вытащил меня в небо не для того, чтобы расспросить о «Мурене».
— Провидец, — хмыкнул майор.
— В джунглях я мог бы приземлиться, а над морем такой возможности не представится. Разве что на буровой. — Зверь глянул вниз, — Ее уже видно. Ну, что ты хочешь узнать?
Вот так. А теперь, как в бою. Если Зверь дернется к оружию… но он не дернется. Он в небе. Когда ты в небе, удара ждешь только извне. И единственное твое оружие — твоя машина.
— Кто ты на самом деле?
— Ах, вот даже как. — Совсем другая улыбка инеем затягивает обсидиан взгляда. — Что ты имеешь в виду?
— Это вопрос, а не ответ.
— Гот, если бы у тебя спросили, кто ты на самом деле, ты сразу сумел бы ответить?
— Я спрашиваю, кто ты, и знаю, что ты не Азамат Рахматуллин. Устраивает тебя такая формулировка?
— Вполне. Непонятно только, с чего ты взял…
— Если даже ты и не умеешь врать, когда летаешь, то уж обходить вопросы научился довольно изящно. Я, однако, жду ответа. Ты говорил, что веришь мне.
— Не настолько же, — хмыкнул Зверь. — Ула, как я понимаю, добытой кровью не ограничилась, так?
— Так. Кстати, если уж ты подправил в личном деле группу крови, почему не заменил остальные показатели?
— Почему, интересно, ты решил, что я исправлял группу крови? — Зверь покосился на Гота. — Вообще, да, исправлял. Это такая штука, которая может всплыть совершенно случайно. Если меня, скажем, подстрелят, врачи обязательно сунутся в личное дело и очень удивятся, обнаружив несовпадение. А мне это надо?
— Ну а остальное?
— Видишь ли, — он недовольно поморщился, видимо, воспоминания всплыли не самые приятные, — у тех, кто меня ищет, есть кое-какая информация. А мы с Азаматом, с тем, настоящим, очень похожи. И если они паче чаяния сочтут внешнее сходство достаточной зацепкой для проверки одного сержанта, как полагаешь, что будет взято для сравнения? Я и Азамат, или Азамат и Азамат?
— Хочешь сказать, они не станут сверять его показатели…
— С его собственными. Вот именно. Они возьмут то, что есть на меня. Сравнят с тем, что есть на Азамата. Увидят бросающиеся в глаза различия… и, может быть, отвяжутся. Не знаю.
— А то, что проверить могут лично Азамата, тебе в голову не приходило?
Лицо Зверя изменилось. Сквозь чуть напряженное спокойствие проглянуло на миг… нет, показалось. Просто показалось. Но откуда этот внезапный импульс схватиться за оружие?
— Лично Азамата? — Едва заметное веселье в голосе. — Лично меня, Гот. А меня проверять нельзя. — Уголок рта дрогнул в улыбке. — Я ведь испугаюсь и снова убегу.
— Я ожидал чего-нибудь устрашающего, — признался майор.
И получил в ответ изумленный взгляд:
— Будь я угрозой, зачем бы мне пришлось бежать?
— Интересная логика. — Гот приподнял брови. — Так все-таки, кто же ты?
— А у тебя есть свои соображения по этому поводу?
— Забавно получается, — Дитрих смотрел на Зверя, а того, похоже, интересовало только небо впереди. — Мы в третий раз начинаем, и в третий раз спотыкаемся на самом простом вопросе. Да, у меня соображения есть. Целых две версии.
«Мурена» нырнула плавно и пошла чуть ниже над волнами.
— Я слушаю. — И снова черные глаза улыбались. Холодно, но корочка инея стаяла, зимним ветром сквозило из зрачков-тоннелей.
— Играешь, сержант, — Гот тоже начал смотреть в небо, — инициативу перехватываешь. Ладно. Вариант первый. Вольно или невольно ты поссорился с серьезными людьми. Скорее всего, с какой-то организацией. С «конторой», как принято говорить. Может быть, случайно завладел опасной информацией. Может быть, оказался ненужным свидетелем. И подался в бега, чтобы спасти свою жизнь.
— Мне нравится, — Зверь кивнул. — А вторая версия?
— Заполняет прорехи первой. Ты слишком многое знаешь и умеешь для того, чтобы быть обычным человеком. И не похож на очкастого хакера, влезшего в сверхсекретные файлы, или дурака-журналиста, сунувшего свой нос в чужие разборки. Можно предположить, что до побега в армию ты занимался… скажем так, специфической деятельностью. Я не знаю, что заставило тебя бежать, но, видимо, это «что-то» оказалось достаточно серьезным, если уж ты подался так далеко от Земли. Так бегут от смерти.
— Предположение о том, что я нормальный человек, спасающийся от убийц, меня вполне устраивает.
— А это так?
— Я всего лишь высказал свое мнение.
— Я всего лишь спросил. И сейчас твоя очередь отвечать.
— Тем, кто ищет меня, нужны как раз мои «особые» свойства.
— Кто они?
— Ну… — Зверь шевельнул плечом. — Достаточно серьезные люди, чтобы я начал бояться.
— Организованная преступность или государственная структура?
— А есть разница?
— Зверь, ты не спрашивай, ты отвечай.
— Государственная структура, — уныло произнес Зверь. — Вопреки устоявшимся штампам, не госбезопасность, а полиция.
— И ты настолько не захотел сотрудничать с полицией, что подался в космос?
— О сотрудничестве никто не говорил.
— Даже так. — Гот кивнул задумчиво. — Я полагал, это только в плохих фильмах бывает. А с какого бока здесь Пендель с Пижоном?
— Ни с какого.
— Но как тогда… — Гот осекся и внимательно посмотрел на собеседника: — Или они действительно считают, что ты Азамат?
— Они действительно считают, что я Азамат, — слово в слово повторил Зверь.
— Он в самом деле был их другом с детства?
— С семи лет.
— И ты сумел обмануть их, — медленно, словно не веря, проговорил Гот. Хмыкнул невесело: — Что же стряслось с настоящим Азаматом?
— Он умер.
— Или был убит?
— Или был убит.
— Кто убил его?
— Я.
— Что и следовало доказать, — мрачно произнес Дитрих.
Зверь оставил это заявление без комментариев. Его целиком и полностью заняла пляска «Мурены» в жадных, но беспомощных волнах.
— Ты убил человека, чтобы спастись от преследования полиции. Они, в свою очередь, искали тебя, чтобы заставить работать. Если речь шла не о сотрудничестве, следовательно, говорить можно только о принуждении. У них было на тебя что-то очень серьезное?
— Ты сам говорил о «специфической деятельности», — напомнил Зверь.
— Весь вопрос, в чем специфика. — Голос майора стал жестким, как ветер снаружи. — Хватит выкручиваться, сержант. Мне нужно только «да» или «нет». Ты действительно, выражаясь твоим языком, «нормальный человек»?
— Нет.
— Ты преступник?
— Да.
— Убийца?
— Да.
— Кого же ты убил, что так прячешься?
— Многих, — равнодушно ответил Зверь.
— Твою мать! — Гот покачал головой, словно не хотел слышать коротких, безжалостных ответов. Но спросил так же жестко: — Для нас, здесь, на Цирцее, ты опасен?
Зверь молчал.
Гот не ожидал паузы. Собственно, он был уверен, что услышит «нет», потому что иначе быть не могло. В честность можно играть лишь до определенного предела. В небе или на земле — ради спасения своей жизни солгать способен любой.
Но Зверь молчал.
И уже не нужно было ничего говорить.
— Дерьмо, — подвел итог майор.
— Мы все опасны. — Вертолет шел совсем низко над водой, брызги пены оседали на броню. — Все, сколько нас есть. Даже Ула. И я не исключение.
— Слабовато для отмаза.
— Если бы ты боялся меня, мы не разговаривали бы сейчас втроем. Нашелся бы какой-нибудь другой способ узнать правду.
— Почему втроем?
— Потому что «Мурена». Ты прав, Гот, я не психопат, и я не собираюсь убивать людей, по крайней мере, пока мы на Цирцее. Но если встанет выбор между смертью моей и чьей-нибудь еще, я предпочту остаться живым. В этом смысле я опасен. И именно поэтому я не смог ответить на твой вопрос однозначно.
— Ты имеешь в виду, что, если тебя попытаются убить, ты будешь защищаться?
— И это тоже.
— Есть еще варианты?
— Да. Я не стану рисковать жизнью ради спасения кого-то другого.
— Подход разумный. Почему ты не улетел с буровой?
— Когда?
— Когда я приказал тебе улететь. В тот день мы в первый раз столкнулись с бластофитом.
— Это имеет отношение к тому, насколько я опасен для окружающих?
— Ты просто ответь. Зверь пожал плечами:
— Мне хотелось понять… Ты прислушался к моему предупреждению и отослал с буровой людей. А сам остался. Поверил мне, но не улетел. Ты боялся. — Зверь обернулся к Готу. — Тебе было страшно, но ты был готов к бою. Знал, что можешь погибнуть, но… — Он задумчиво перевел взгляд на близкое море. Вздохнул: — Я не понимаю, как это.
— Ты ввязался в бой, чтобы понять, почему я это сделал? — Гот был в недоумении, — Теперь я тебя не понимаю.
— Что тут непонятного?
— Ты ведь тоже мог погибнуть.
— В небе? Нет. Гот, да ты же сам меня спас, не помнишь?
— А ты заранее знал, что я успею выстрелить?
— Не знал. Но пока я летаю, со мной ничего не может случиться.
— А если я решу сейчас, что проще и безопаснее отстрелить тебе голову?
— Не отстрелишь. Во-первых, ты не успеешь перехватить управление. Во-вторых, ты не хочешь меня убивать.
— Почему же?
— Потому что ты тоже веришь мне. Как я тебе, ну, может, чуть меньше. Посмотри. — Зверь кивнул на волны внизу. — Ты заперт в одной машине с убийцей, возможно, с сумасшедшим, который сам признает, что опасен. Ты — единственный, кто знает о том, что я преступник. Ты уязвим, потому что нас двое, а ты в одиночестве. И ты тем не менее разговариваешь со мной. Не боишься. Не стреляешь. Между прочим, мы давно уже идем намного ниже допустимого уровня. Любой другой обгадился бы со страха.
— Я знаю, что летать ты умеешь.
— А это основная причина.
— Причина чего?
— Того, что ты не хочешь убивать меня.
Гот ничего не ответил. «Мурена» низко-низко скользила над морем, почти касаясь пляшущих волн. Потом взмыла вверх и понеслась к буровой, постепенно набирая высоту.
Вот и поговорили. Странный вышел разговор, но со Зверем всегда все странно. Черт бы его побрал! Конечно, майор Дитрих фон Нарбэ далек от трепетной законопослушности, однако ему никогда не доводилось иметь дело с преступниками. Убивать самому случалось. Но одно дело — отнимать чужую жизнь на войне и совсем другое — убивать за деньги или для удовольствия.
Зверь похож на убийцу?
Сейчас кажется, что да. Сейчас, когда все его странности можно объяснять таким образом. Зверь похож на убийцу, потому что производит впечатление человека, видящего жизнь как-то очень по-своему. Однако если подумать, он и преступником должен быть довольно странным. Специфическим. Гот не мог представить себе род деятельности, законной или нет, которая требовала бы такого объема знаний и навыков. Ну ладно, физическая подготовка, владение оружием, знание техники и азов психологии — это действительно может пригодиться. А умение летать куда же вписывать? В какую графу: оружие или техника? В случае Зверя, скорее, в психологию. Полнейший бред, но так оно и есть. И умение воплотиться в собеседника? Он ведь не может делать это сознательно. Здесь кроме него девятнадцать человек. С ума сойдешь, если начнешь задумываться над каждым образом. А Зверь не сумасшедший. Ну, или его безумие совсем не в тех странностях, которые бросаются в глаза. Скорее всего, он «настраивается» на нужную волну инстинктивно…
— Ты ведь так или иначе, но сумел подкупить здесь всех, — вслух заметил Гот. — Где такому учат?
— Меня учили в России.
— Не рядовой убийца. Не психопат-отморозок. Для этого ты слишком грамотно обставился. Ты был тем, кого называют «киллер»?
Черный взгляд, режущий, как опасная бритва. Но даже в бликах на лезвии проблески улыбки:
— Я убивал. Мне платили за это. Зачем названия?
— На кого ты работал?
— На человека, который меня создал.
— Очень романтично, — майор брезгливо поморщился. — Почему же твой «создатель» тебе не помог?
— Я убил его.
— И его тоже? — Гот не мог понять, страшно ему или уже смешно. Одно чувство изживало себя, превращаясь в Другое. — Его-то за что?
— Ты хочешь подвести под свое отношение ко мне мало-мальски логическую базу? — Тон был почти светским. Вертолет завис над буровой и начал быстро снижаться, все шире и шире становились белые круги на посадочной палубе.
— К чему это ты?
— К тому, что твой вопрос… не буду говорить «некорректен», потому что это смешно. Он лишний. Бесполезная информация. Разве что ты собираешься сдать меня… — Зверь задумался. — Стражей закона мы вряд ли когда-нибудь встретим, следовательно, сдать меня ты можешь только Пенделю с Пижоном. Но для этого достаточно информации о том, что я убил Азамата. Во всех других случаях ты просто любопытствуешь. Хочешь разобраться, что же я такое.
— И что же ты такое? — вопросом повторил Дитрих.
«Мурена» коснулась палубы и замерла, чуть заметно подрагивая. Тени лопастей на гладких плитах становились все более четкими по мере того, как останавливались винты.
Зверь расстегнул ремни, стянул с головы шлем. Он молчал, то ли разглядывая Гота, то ли глядя сквозь него. И снова улыбался. Вариации оттенков в его улыбках были, кажется, бесконечны.
— Трудно со мной, да? — спросил наконец. Спросил серьезно, даже с легким сочувствием. И приоткрыл дверь, впуская в кабину шум моря и ветер. — Все, что я называю «чутьем», можно на самом деле объяснить словами. И для себя я всегда ищу объяснения. Потому что чувства обманчивы, доверять можно лишь тому, что понимаешь разумом. Ты сейчас тоже не хочешь доверять чувствам. Тоже ищешь четко сформулированные объяснения. Правильно делаешь. Только вот не знаю, станет ли тебе легче, если я скажу, что любой здравомыслящий человек должен убить меня. Не задумываясь. Не поддаваясь чувствам или эмоциям, поскольку в моем случае они особенно опасны. Я обаятелен до абсурда и действительно могу «купить» кого угодно. А еще я до абсурда не человек.
— Зверь.
— Ага. — Улыбка светлая, открытая, солнечными бликами морщинки в уголках глаз. — Если такая тварь появляется среди людей, мораль теряет смысл. Прав становится тот, у кого карабин.
— В нашем случае карабин у меня.
— Ты такой умный… Но мы не среди людей. И здесь мы все звери. Для этой несчастной, перепуганной планетки мы жуткая нечисть, от которой она хочет избавиться. В этих условиях, Гот, я для вас незаменим. У меня больше опыта, я привык быть зверем, я умею жить, как зверь. Пресловутое «чутье», от которого тебя кривит, как от кислого, свойство не врожденное, а благоприобретенное. Не будь я выродком, оно никогда бы не появилось. Налицо конфликт двух здравых смыслов, один из которых предписывает меня убить, второй — оставить в живых. А уж к которому из голосов разума прислушаться, решать тебе. Ты главный.
— Трудно с тобой.
— Это потому, что я не притворяюсь. Если хочешь, я могу быстренько нацепить личину, которая будет лично тебе симпатична до крайности. Сразу станет легко. И решение, которое ты в этом случае примешь, устроит меня полностью.
— Перебьюсь. Однако с чего вдруг такая искренность?
— Не только ты любопытен. — Вот теперь уже непонятно было, издевается он или говорит вполне серьезно, — Мне ужасно интересно, на чем же ты все-таки остановишься.
— Определенно, ты ненормальный.
— Ты тоже.
— За что Джокер не любит тебя? Он знает что-то?
— Он думает, что я колдун.
— Кто?!
— Само активирующееся силовое поле, Гот, нетипично для современных моделей вертолетов. Это ты слегка не в себе, так что мои объяснения понял и принял, а Джокер нормальный. Он из всех, кто здесь есть, самый нормальный. В мире, видишь ли, действуют определенные законы, они создают для нас определенные рамки, мы в этих рамках совершаем определенные действия. Я говорю о физике, а не о морали. Так вот, в соответствии с рамками, кто-то может сделать больше, кто-то меньше. Я могу очень многое. А Джокер знает о том, что я могу. Но о физике он имеет представления самые отдаленные, так что объясняет все для себя своими словами.
— В таком случае он считает тебя злым колдуном.
— Еще бы! Я для себя пределы возможного чужой кровью раздвигал.
— Здравый смысл подсказывает, что ты провоцируешь меня на принятие неверного решения, — язвительно заметил Гот, — Это суицидальные наклонности?
— Это компенсация. Мы только что вспомнили о силовом поле, а ты сам — о том, что тебя-то «Мурена» приняла, как своего. И моя трогательная доверчивость мешает рассуждать взвешенно: в человека, который тебе верит, трудно стрелять.
Оказавшись пусть не на земле, но все же и не в небе, Зверь менялся на глазах. Все меньше настороженной искренности в голосе, как следствие — все больше раздражающе менторских ноток.
А он ведь вполне серьезно ожидает, что я убью его…
Открытие это слегка ошарашило и почему-то развеселило. Гот смерил собеседника взглядом, сверху вниз, изучающе и неспешно. Кивнул:
— Да ладно уж. Живи. Здравый смысл говорит мне, что лучше бы тебя прикончить, пока есть возможность. А вот чувства, о которых ты отзываешься столь неуважительно, твердят обратное.
И беспечную самоуверенность Зверя словно сдуло порывом соленого ветра. Вместо азиатской холодности искреннее недоумение:
— Как это?
— Снова на буровой. — Гот закатил глаза. — Почему-то именно здесь тебя начинают одолевать морально-этические вопросы. Сначала: зачем я дожидаюсь бластофита. Теперь: как я могу по-человечески относиться к такой твари, как ты. Да, может, мне тебя жалко. Ты ведь действительно все вокруг воспринимаешь мозгами, а их у тебя негусто. Это как жить надо, чтобы так рассуждать научиться?
— Лучше многих.
— Я вижу. — Дитрих махнул рукой и выбрался на палубу. — Заправляй машину, нам домой пора. Это тебе на губе двое суток прохлаждаться, а мне работать надо. И, кстати, по дороге обговорим версию для Улы. Она ведь обязательно спросит.
Ула утащила Гота к камбузу сразу после отбоя. Усадила на скамейку и сама села рядом.
— Ну что? — спросила с любопытством. Без особой тревоги. Ясно было, что ничего страшного не случилось. Вдвоем улетели, вдвоем прилетели, спокойно занялись делами. Дитрих сказал, конечно, что с завтрашнего дня Зверю предстоит двое суток гауптвахты, но это за безобразную выходку в ангаре. А так все в порядке, — Ты узнал, кто он?
Гот смотрел на нее, размышляя. Краем сознания отметил, что сейчас и вправду похож на Зверя. Тот так же рассматривал его самого, если не мог ответить с ходу. Смотрел и молчал. О чем он думал, интересно?
«О чем он думает, интересно? — Зверь сидел у стены лазарета, в прозрачной тени. Сумерки — его любимое время, когда свет обманчив и образы расплывчаты, когда можно оставаться невидимым, не скрываясь от чужих глаз, можно наблюдать и не быть замеченным, читать по губам чужие слова, читать во взглядах чужие мысли, — о чем думает человек, собираясь солгать?»
У Гота совершенно невыразительное лицо. Даже глаза прозрачные, взгляд проваливается в глубину, и зацепиться не за что. Холод и чистота. С Улой все намного проще. У нее много разных улыбок, она морщится, или щурится, или покусывает губы. Хитрое круглое личико, смешливые глаза, лисица веснушчатая. Смотрит на Гота снизу вверх, пытливо и с любопытством. Неприятностей не ждет.
«Сказать правду! — Гот откинулся спиной на стену камбуза. — И как она отреагирует?
Умная девочка, умная и необычная. Поведение женщин и так-то сложно предсказывать, а уж с Улой вообще ничего нельзя предположить заранее. Узнает правду и… нет, не испугается, эта малявка не из пугливых, но взыграет в ней нормальная человеческая порядочность… В этой не взыграет».
Гот улыбнулся. А Ула нахмурилась, еще не встревоженно, но уже чуть сердито — она ведь почти готова к мысли, что Зверь — опасный преступник. И, несмотря на это, пристрелит любого, кто попытается его обидеть.
Майор в лицах представил себе картину: Ула заступается за Зверя. Сто шестьдесят сантиметров рыжей ярости и сероволосая улыбающаяся смерть. Жуткая парочка.
Гот не сдержал смешок, и Ула стукнула себя кулаком по коленке:
— Ну? Что тут смешного? Кто он?
— Да преступник, преступник. — Дитрих заглянул в серые с прозеленью глаза. — Как он сам говорит, выродок. А мы с тобой теперь соучастники. Если, конечно, ты не собираешься прямо сейчас звонить в полицию.
— Преступник? — переспросила Ула. — Что он сделал?
— Имел несчастье родиться не таким, как другие. Они говорили по-немецки, и Зверь считывал разговор с легким напряжением, иногда запаздывая на слово или два.
— Его способности! — озаренно проговорила биолог. — То, что видели мы, — далеко не все, да? Он очень ценен и интересен и, как любой нормальный человек, не хочет становиться лабораторным животным.
— Ты на удивление логична, — одобрительно кивнул Гот. — Зверь, правда, сказал, что бежит не от исследователей, а от людей, которые хотят заставить его на них работать.
— Мафия?
— Излишнее увлечение детективными романами?
— Лучше детективные, чем дамские. Но кто еще может ловить его с такой целью?
— По словам Зверя, полиция. И, я думаю, он говорит правду.
Зверь рассмеялся беззвучно. Гот, верящий чувствам романтик, да если бы ты знал всю правду!
Кого же ты убил, что так прячешься?
Конкретный вопрос и очень расплывчатый ответ. Кого убил? Зверь мог бы вспомнить. Все сорок человек, насмерть замученные во время Ритуалов, имели имена. И четверо убитых помимо жертвоприношений за то, что они помешали магистру. И два десятка уничтоженных просто потому, что требовали того обстоятельства. И те, кого убивали волки.
И двое алкоголиков, погибших вообще ни за что. У них у всех были имена. Правда, далеко не каждого Зверь знал по имени.
Он сбился со счета лишь однажды, на берегу Иссык-Куля. Не знал, скольких загрызла в ту ночь его стая. И еще… после смерти магистра, когда двое суток бесчинствовал в Екатеринбурге, убивая всех и вся. Убивая так, как нравилось ему. Без оружия, без насилия, одними только словами. Сколько их было, отдавших ему свой посмертный дар? Много. Напрягшись, можно припомнить и их тоже, каждого в отдельности, со всеми их мыслями, чувствами, надеждами… И удивлением в момент, когда отказывало сердце, рвались сосуды в мозгу, ломались, хрустнув, шейные позвонки… Как по-разному все умирали. Главное было оказаться поблизости в момент смерти.
Интересно, сколько времени ушло у Весина на то, чтобы понять: Зверя давно нет в городе? А люди умирают, потому что срабатывает программа-резидент. Ведь срок действия внушения ничем не ограничен.
Если бы ты действительно хотел знать, Гот? И если бы услышал правду? Что бы ты сделал, пилот?
Впрочем, на этот вопрос ответ был однозначным.
— Как его зовут на самом деле? — Ула спрашивала уже из чистого любопытства.
— А вот этого, — Гот разом посерьезнел, — нам лучше не знать. Если вдруг мы каким-то чудом вернемся на Землю…
— Ты собираешься сдать его полиции?
— «Сдать», — майор поморщился, — слово плохое, но верное. Я обязан буду сделать это, если узнаю слишком много. Ведь наверняка они состряпали для его поимки какие-то псевдозаконные основания. А пока… все, что у нас есть, это информация о том, что Зверь не является Азаматом Рахматуллиным. Кстати, бездоказательная, ты ведь сама сказала, что файлы с личными делами оказались испорчены. А доверять женской памяти… — он пренебрежительно покачал головой, — я бы не стал.
— Я бы тоже, — задумчиво произнесла Ула, — особенно в стрессовой ситуации.
Зверь медленно-медленно поднялся на ноги, неотличимый от сумеречной тени, такой же призрачный и бесшумный. Скользнул вдоль стены и словно растворился в воздухе.
Все, что сказано, — услышано. Но не все услышанное осмыслено. Есть над чем подумать. Но, черт побери, почему Бог, кем бы он ни был, не создал людей абсолютно одинаковыми. Насколько тогда все было бы проще!
Ящеров отстреливали, туши грузили в вертолет и отправляли в лагерь. Проводили зачистку местности, правильную, как в учебниках. Лес в предгорьях уже выгорел, и черная от сажи земля медленно остывала. С границы выжженной зоны поспешно отступали выжившие деревья. Раз в два дня землю обливали кислотой, чтобы на удобренной золой почве не выросли новые чудовища. Работа муторная, но необходимая. Охотиться на ящеров было намного интереснее.
Десять бойцов прочесывали горы вокруг рудника. Командовал охотниками Джокер. Он безошибочно выводил отряд на лежбища рептилий. Тяжелые на подъем, твари обычно даже взлететь не успевали, так и падали под выстрелами, пару раз беспомощно взмахнув огромными крыльями.
Кладки яиц сжигали.
— Убивать можно отсюда и досюда. — Джокер обвел на карте район гор, включающий все шесть указанных Зверем лежбищ, — Дальше нельзя.
— Почему? — поинтересовался Гот.
— Мало их останется, — ответил Джокер.
— Да пусть хоть совсем передохнут. Маленький негр поджал губы и укоризненно посмотрел на командира:
— Спроси Улу, что будет, если их мало останется.
— Ладно. — Гот резонно решил, что ему проблем хватает и помимо экологического равновесия на Цирцее. — Но этот сектор зачищайте набело.
— Яволь! — ответил Джокер. Гот хмыкнул, но промолчал.
Ящеров отстреливали. Костылю нравилось это занятие. Он знал, что хорошо стреляет, не хуже всех остальных, а, может, даже и получше, если не сравнивать себя с Кингом или Пенделем. Он чувствовал легкое приятное волнение, когда ловил зубастую голову крылатого монстра в перекрестье прицела и плавно, обязательно плавно, нажимал на курок.
Миг, и только брызги летят из обрубка шеи, а крылья твари еще хлопают заполошно. Весело.
Еще веселее было бы просто облить горы напалмом. Но Гот не позволил. Ящеры не только опасны для строителей, ящеров еще и есть можно. А после напалма или какого-нибудь яда из лаборатории Улы о мясе говорить уже не придется. Ну и ладно. С напалмом и кислотой в джунглях оттянулись — до сих пор горит.
Очередное лежбище. Пять крупных монстров и стайка детенышей. Дурные твари. Даже охрану не выставляют. Вот моржи или тюлени, например, обязательно на границе лежбища ставят часовых. Или кладут? Моржи ведь лежат. И тюлени тоже. Ящеры, правда, видят дальше. И двигаются быстрее. Костыль видел в зоопарке моржа. Медлительная туша, пока в воду не прыгнет. А на земле к нему вплотную подойти можно — не разглядит.
Эти внимательнее.
Так что на позиции для стрельбы выходили осторожно, почти ползли. Джокер требовал предельной точности выстрелов. Если с первого раза ящер не погибал, маленький солдат приходил в ярость, а Гот, выслушав его вечерний доклад, отправлял неловкого стрелка на разделку туш. Так что стрелять старались аккуратно.
Все бы ничего, но у Костыля засбоило что-то в системе охлаждения брони, и теперь он сильно потел, особенно когда приходилось то ползком, то бегом лазать по горам. Давно нужно было доложиться Пенделю. Во-первых, он командир отделения, во-вторых, это его работа — неполадки устранять. Да все как-то руки не доходили или ноги. Что-нибудь обязательно мешало.
Пендель ведь ругаться начнет. Обзовет как-нибудь. Спросит, почему сразу не доложил. Они все ругаются: и Гот, и Пижон, и Лонг. Все им не так. Сами ничего объяснять не умеют, а ругаются. Вот Зверь не ругается. Зверю можно было бы рассказать о том, что с броней проблемы, но его последнее время не поймать. С утра до ночи он летает — у него в джунглях возле шахты дела какие-то, а с ночи до утра в рейхстаге торчит. К нему туда соваться боязно — там Кинг, Кинг смеяться начнет. И Костыль уже четвертый день маялся, каждый раз, как пот начинал щипать глаза, клятвенно зарекаясь, что уж сегодня-то…
«Уж сегодня-то обязательно. — Он поморгал, устроился поудобнее в ложбинке между двух камушков. Лежбище отсюда было как на ладони. Взрослые ящеры просматривались очень хорошо. Мелочь, скучковавшуюся ближе к скале, Костыль не видел. Но это была не его забота. Детенышей взялся отстрелять сам Джокер. Пока он на позицию не выйдет, можно передохнуть.
Костыль оглянулся украдкой: никого из десантников поблизости не было. Слава богу! Он поднял прозрачный щиток шлема, снял перчатку, достал из рукава носовой платок и принялся вытирать мокрое от пота лицо.
В этот момент Джокер и скомандовал начать стрельбу.
На какие-то секунды Костыль замешкался, натягивая перчатку. За эти секунды один из маленьких ящеров выскочил из-за камней, зашипел яростно и вцепился Костылю в палец. В следующую секунду звереныша в клочья разорвал выстрел Джокера. А еще мгновение спустя мат все того же Джокера оглушил Костыля.
Ладно хоть ругался черномазый не из-за снятой перчатки. Такую мелочь он, похоже, не разглядел. Ругался Джокер из-за места, которое выбрал Костыль.
Все ему не так! Сам бы и показывал, откуда лучше стрелять. Он в своих джунглях только и делал, что охотился, у него опыта больше, вот пускай за всех и думает. Пигмей хренов! Только-только с дерева слез, а туда же, орать!
Она чувствовала себя виноватой. И поэтому настроена была агрессивно. Почти враждебно. Так странно… Раньше отношения с женщинами не доходили до стадии выяснения отношений. Так уж складывалось, что женщины или умирали, или теряли его. Ула — первая. И опыта катастрофически недостает.
Что она предпочтет? Что она хотела бы услышать? Сделать вид, будто ничего не случилось? Нет. Как раз этого Уле не нужно. Ну ладно. Чего хочет женщина, того, как известно, хотят все остальные. Куда же денешься?
Зверь улыбнулся.
Ула облегченно вздохнула: наконец-то он ее увидел. А то стоял в дверях и смотрел в пустоту. Ей показалось, что в лаборатории от этого взгляда иней выпал. Уж лучше пусть жжет своими глазищами, чем так… когда холодно.
Кстати, чему это он улыбается, позвольте узнать?
— И что ты увидел смешного? — поинтересовалась она, пытаясь голосом скопировать недавний холод его взгляда, — Бесишься, да? Думаешь, я тебя… — Ула поискала подходящее слово. Нашла: — Думаешь, я тебя подставила?
Улыбка Зверя из задумчивой стала слегка озадаченной. Он наклонил голову:
— Что, извини?
— Подставила, — упрямо повторила Ула, — ну, кинула. Сдала. Настучала.
Зверь внимательно слушал. Даже улыбаться перестал. Зато теперь в глазах запрыгали знакомые бесенята. Такие родные, господи…
— Какой слог! — восхищенно пробормотал Зверь. — Какое блестящее знание языка! Какой, не побоюсь этого слова, синонимический ряд!
— Ненавижу! — Ула выскочила из-за компьютера. Кидать в Зверя чем бы то ни было не имело смысла, это она давно усвоила. Драться с ним тоже бесполезно — максимум, чего удавалось добиться, это не просто беспомощного висения в воздухе на расстоянии вытянутых рук — его вытянутых РУК, у-у, дылда! — а висения в воздухе вверх ногами. Или вниз головой. Это уж кому как нравится.
Ула топнула ногой и села обратно:
— Ты специально надо мной издеваешься?
— Да, — кивнул Зверь. — Ты такая смешная, когда сердишься.
— Скотина!
— Я не был бы столь категоричен. — Он пожал плечами, не рискуя, впрочем, приближаться. — Какая же из тебя скотина? Так, скотинка. Живая такая, непосредственная…
Все-таки она бросила в него пластиковую стойку для пробирок. И конечно же не попала.
— Еще что-нибудь есть? — поинтересовался Зверь, поднимая стойку. — Бросай уж, чтоб я сразу все подобрал.
Он отлепился от стены и пошел к ней, по пути уложив метательный снаряд на полку, к другим таким же. Подошел. Присел рядом с креслом, заглянул в глаза:
— Ну? Будем драться?
— Я… — начала Ула.
— Ш-ш… — Зверь поднес палец к губам. — Забудь. Ты все сделала как надо. Это я дурак. Нужно было сразу объяснить тебе, что к чему, а я, — он виновато поморщился, — с детства биологов боюсь. И врачей. И вообще рыжих… каштановых, то есть.
Все-таки она его треснула. По затылку. И даже попала.
Ладонь отбила, но настроение сразу улучшилось.
Зверь зажмурился, потом осторожно приоткрыл один глаз:
— Все?
— Все, — снисходительно процедила Ула, — живи пока.
— Можно, да? Ну, спасибо.
— Ты в самом деле не сердишься? Он задумчиво приподнял брови:
— На себя разве что. Перестраховщик хренов. Представляю себе, что ты подумала, когда расхождения в данных нашла.
— Мне нужно было спросить у тебя.
— Ага, конечно, — Зверь кивнул. — А если б я убийцей оказался?
— Убийцей? Ты? — фыркнула Ула. — Не смеши меня, сержант! Ты от Фюрера-то до сих пор не отошел, хотя там все сделал правильно, и спас всех, и вообще… Нет, я тебя не боялась. Просто Дитрих — командир. И я подумала, что в первую очередь нужно…
— Ты хочешь оправдаться перед собой или передо мной? — прервал ее Зверь. — Если это нужно для тебя — я слушаю, объясняй. Если для меня, так я еще раз повторю: ты все сделала правильно.
— Я должна была предупредить, что использую сканер.
— Ничего ты не должна. — Он поморщился. — С чего бы вдруг? У тебя свой интерес в этом деле, тебе позарез нужно выяснить, что я из себя представляю, а я всеми правдами и неправдами пытаюсь этому помешать. Понятно, что ты предпочитаешь не спрашивать разрешения. Тем более что знаешь — спрашивать бесполезно. Все равно не позволю.
— Не позволишь?
— Нет. — Он покачал головой. — Извини, но мне все это давно поперек глотки.
Она кивнула понимающе. Еще бы, с такими-то странностями Зверя и вправду с самого детства допечь должны были.
— Ты всегда был таким?
— Сколько себя помню. И давай на этом закончим, хорошо?
— Ладно, — Ула слезла с кресла и устроилась рядышком со Зверем, — я больше не буду, — пообещала она, утыкаясь носом ему в плечо.
Только с ним… только с ним можно чувствовать себя маленькой, слабой, беззащитной и защищенной. Он самый сильный и самый умный, и самый добрый, да. Он все понимает, все знает… С ним хорошо. Господи, спасибо тебе за то, что он есть! Будь он хоть кем угодно! Она обещала, никогда больше. И так оно и будет. Никогда. Разве что он сам разрешит. А если нет — пускай.
Зверь поцеловал ее в висок, зарылся пальцами в густую теплую копну рыжих… каштановых кудряшек.
Совсем, палач, с ума сошел, да? Трясешься над этой девочкой, как… как над «Муреной». Вместо того чтоб нервы ей мотать, больно делать, как батарейку использовать, ты сам с ней силой делишься. Зачем?
Понятно зачем. Без Улы здесь все пропадут. Но проклятие! Как же недостает опыта нормального, человеческого общения с женщиной! Ведь люди это умеют. Любой из них это умеет, лучше или хуже, но знает, как и что нужно делать. Знает, а не задумывается над каждой ситуацией, выстраивая ее, как партию в шахматы.
А ты Зверь? Тебе что, так не дано?
Нет, наверное. Это человеческое умение, зверям оно обычно ни к чему.
Дожди, нередкие на море, повинуясь каким-то неведомым, но гнусным погодным законам, проползли вдоль хребта и добрались до плато. Где, судя по всему, решили остаться надолго.
«Не навсегда, я надеюсь», — думал Гот, каждое утро выглядывая из дверей жилого корпуса и бросая печальный взгляд на небо. Серое небо, затянутое сонными тучами.
Это стало недоброй традицией — открыть дверь и сначала выглянуть на улицу, поморщиться недовольно, а уж потом выходить. Все так делали.
Если Зверь не видел.
При нем как-то неловко становилось. Ну дождь. И что? Подумаешь, невидаль — вода с неба. На то и джунгли.
Работали неохотно. Вяло. То ли текучка заела, то ли ненастье. Даже Цирцея словно задремала под одеялом влаги — ящеры не летали, кусты и деревья тоже перестали одолевать визитами. Очень уж скользко на мокрых камнях. Только крысозавры изредка появлялись на границах минного поля. Но и те старались не отходить далеко от леса. То ли поняли наконец, что такое мины, то ли неуютно им было под дождем.
Скорпионы — главная напасть — вообще исчезли.
— Может, закончились? — высказал как-то предположение Гот. Плохое он время выбрал: и Зверь и Джокер оба рядом оказались. И оба командира такими взглядами наградили…
— Ну дурак, дурак, — признал Дитрих. — В этой сырости кто хочешь рехнется.
Морось висела над лагерем, протянулась паутиной от мокрых, блестящих скал до мокрых, черных джунглей. Унылая, мелкая морось. Изредка тучи, бранясь, проливались дождем. Тогда казалось, что миска неба накренилась, переполненная сыростью, и на землю хлещет сплошная стена воды.
Где-то далеко рокотал гром, однако к лагерю грозы не приходили, останавливались на полпути поводить хоровод вокруг высоченного пика и занимались этим увлеченно, пока не выдыхались. Остатки грозовых фронтов, уже бессильные, ползли дальше. Их конечной целью было человеческое поселение, над которым они и собирались, унылые, мрачные.
— У них тут сходняк, — заявил Кинг к исходу дождливой недели, — клык на рельсу! Тусовка. А чего? Место клевое.
— Ага, — согласился Трепло. — А там, — он ткнул пальцем в сторону Грозового пика, до половины воткнутого в рыхлое небесное брюхо, — разборки со стрельбой.
— Что они делят, хотел бы я знать? — задумчиво пробормотал Пижон.
— Железо, — пожал плечами Лис. — Чего больше-то?
— Вот мерзавцы! — Пижон даже прекратил стучать по клавиатуре «секретаря». — Это ж наше железо!
— А им по фиг. — Трепло лениво бренькал на великолепной гитаре. Азат, глядя на этот инструмент, всякий раз восхищался человеческой изворотливостью. Или глупостью. Кто-то из офицеров «Покровителя» взял с собой в рейс прекрасную, ручной работы шестиструнку. Стоимость ее он прекрасно знал, поэтому хранил гитару в таком футляре, в каком сам Пижон, не задумываясь, согласился бы совершить аварийную посадку.
От офицера даже пыли не осталось. А гитара — целехонька. Здесь она, правда, едва не пошла по рукам. Но Лонг довольно быстро наложил на инструмент свою лапу. Изящную, музыкальную еврейскую лапку. Теперь гитара выдавалась лишь тем, кто был облечен особым доверием. Трепло в разряд этих счастливчиков попал и правом своим пользовался при любой возможности.
С Лонгом, кстати, никто не спорил особо, все-таки у него консерватория за плечами, и как раз по классу гитары. Странно, что не скрипки… Это Фюрер, покойник, все подкалывал: мол, Лонг, а Лонг, как это тебе мама с папой разрешили вместо скрипки за гитару взяться?
Довел ведь однажды. Эжен из увольнительной приволок скрипку. Что он на ней выделывал!
Пижон вздохнул. Он многое бы дал сейчас за то, чтобы послушать скрипку, можно с оркестром, можно в квартете… Только бы скрипку, и желательно в Казанской филармонии. Чтобы прийти туда в смокинге, в галстуке-бабочке, с какой-нибудь девочкой-журналисткой. Оторвой, каких на журфаке пруд-пруди. И чтобы она, впервые в жизни надев вечернее платье и туфли на высоком каблуке, косилась по сторонам. Чтобы бурчала вызывающе: «Предрассудки это все. Одежда должна быть удобной». И чтобы собственным отражениям в зеркалах не верила. Глаз отвести не могла.
А скрипка при чем?
Пижон снова вздохнул. И попытался сосредоточиться на тексте. Местные новости должны были выходить дважды в неделю, независимо от настроения редактора. Это Гот распорядился. Предоставил Пижону неограниченное право выбора сотрудников, исключая, разумеется, себя и, послушав глухое зверское рычание, Зверя.
Молодец, майор. С газетой он классно придумал. «Секретари» были у всех, объединить их в сетку оказалось для Кинга работой на полчаса. Теперь свежая газета выкладывалась на сервер в рейхстаге, а уж оттуда ее мог скачать кто угодно.
Дважды в неделю.
Парни идею приняли с неожиданным энтузиазмом, где уж там набирать сотрудников — отбиться бы. На долю Пижона остались редакторская правка, верстка, статья на передовице и, конечно же, вечные споры с цензурой. А куда без нее? Это на Земле гласность и демократия, а на Цирцее военная диктатура. Диктатор в чине майора, он же главный цензор, он же имеет право вето, он же спонсор. В том смысле, что свободного времени выделяет Пижону каждый день на час больше, чем остальным.
Кое-кто из бойцов даже делал успехи. Что приятно удивляло. За четыре месяца не всякий писать научится. Приходилось встречать практикантов, которые после года учебы продолжали приносить тексты настолько кривые, что редактора за голову хватались. Хотя вообще-то Пижон был мало знаком со спецификой газетного творчества. Он сразу выбрал ТВ и радио… А еще он мог поспорить, что ни в одну газету ни один из сотрудников не приносил материалов с таким количеством нецензурщины.
Вспомнить хотя бы двадцатый выпуск. Когда Кинг взялся написать репортаж с чемпионата по «Штурму Валгаллы»… Завлекательная игрушка. Высадка десанта на Валгаллу — это почти так же круто, как Гагарин в космосе. Все-таки первая колонизированная планета.
Самому Пижону больше нравилась сделанная по этим мотивам стратегичка, но и 3D-шутеpy он отдавал должное. Особенно его сетевой версии.
А вообще, играли во все. Во все, что было напихано в «секретари». Туда много помещается. Проверено. Правда, Петля всех обскакал. У него на машине ничего, кроме игрушек, нету. Ну, текстовый редактор еще, письма домой писать, и сетевые программы, а остальное — сплошь игры.
Маньяк.
«Штурм Валгаллы» был основным развлечением в течение трех месяцев. Сначала играли все против всех. Потом додумались разбиться по отделениям. Началась война кланов. Потом… выпросили у Гота разрешение, засели на ночь в рейхстаге и потревожили занятого какими-то своими делами Зверя. Совершенно случайно. Нет, правда, случайно. Никому и в голову бы не пришло его от работы отрывать. Кто же знал, что Башка так заорет, когда на гранате подорвется? И, главное, все были в наушниках, так что вопль Башки восприняли спокойно. А Зверь в наушниках не был. В смысле без наушников был. Правильно, на хрена ему наушники, если он не шпилит, как все приличные люди, а ерундой занимается. Работает то есть.
— Вот уроды, — сказал Зверь.
Вошел в игру, за пять минут перестрелял всех… Двенадцать человек. За пять минут! И тут Кинг от работы отвлекся.
— Что ли, тоже сыграть? — говорит. Ну, и сыграли они со Зверем. На двоих. И двадцать штук ботов с максимальным интеллектом.
Ох, какая это была дуэль! Сказка, а не дуэль! Песня!Прямо-таки «Полет Кондора» в геймерском переложении. Пижон и не подозревал, что в «Штурме» такое выделывать можно, что эти двое вытворяли. Да ладно Пижон! Петля, маньячище, и то охреневал. От Зверя к Кингу перебегал, в мониторы заглядывал, остальных зрителей расталкивал:
— Ну дайте, дайте я гляну, вы ж все равно не врубаетесь! Зверь победил. С одним пунктом здоровья остался, но победил.
Вот тогда и родилась в умной головушке Петли идея чемпионата. И тогда же, общим голосованием, решили ни Кинга, ни Зверя близко к игре не подпускать. Даже в командном зачете. Команд-то три — по отделениям. А этих — двое. Нечестно.
В общем, абсолютными чемпионами вышли Пуля с Крутым. В личном зачете они под конец друг друга одновременно прикончили. А в командном — вытянули отделение Пенделя. Нечестно это, между прочим. Почему оба лучших бойца у Пенделя? Но получилось весело. Чемпионат мира — это не абы что, это звучит.
Только вот Кинг, матершинник, пишет, как говорит. А новости ведь не только мужики читают. Ула тоже. Кстати, хорошая мысль! Напомнить Кингу про Улу, глядишь, задумается. Он к ней неровно дышит — это все знают. Если б ему не Зверь дорогу перешел, а другой кто — не миновать напрягов.
Интересно, за что все-таки Джокер Зверя так не любит? Злой, говорит. Да какой он злой, он правильный.
После ужина в кают-компании собрались все. За исключением часовых, бдительно мокнущих под усилившимся к ночи дождем. Вода шумела за стенами, капли барабанили по плоской крыше, а внутри было уютно. Чуть сонно. Как всегда бывает, когда дождь затяжной, а ты сидишь в тепле, в хорошей компании.
— Как в лагере, — задумчиво произнес Пендель. Поймал вопросительный взгляд Синего и объяснил:
— В пионерском лагере. Был у нас такой, под Грушинкой. В детстве мы туда каждый год ездили. Когда дождило, мы в палате собирались. Истории страшные рассказывали.
— Заставляли? — ужаснулся Синий.
— Зачем? — не понял Пендель. — Сами рассказывали. Интересно.
— А за что вас в лагерь отправляли? — влез Лонг. — Я знаю, что в России строго было, но чтобы детей в лагеря…
— За хорошую учебу. — В голосе Пенделя прорезалось что-то вроде ядовитого шипения. — Говорю же, пионерский лагерь. Отдыхают там. Мы еще успели пионерами побыть. Пижон, я и… Тихий… Пижон, ты помнишь, какой он тихий был?
— Я помню, как он в самоволку на сутки ушел, — буркнул Азат, — Все чуть с ума не съехали его искать.
— Нашли? — с интересом спросил Синий.
— Сам вернулся, — Пендель хмыкнул, — сказал, что в город ездил. Его чуть не выгнали тогда. Другого кого точно выперли бы, а Азаматку простили. Как обычно. Во-первых, отличник пожизненный, математик, звезда, блин, городского масштаба. Во-вторых, тихий же.
— Значит, он всю жизнь такой, — констатировал Лонг. — А я думал, только здесь.
На него уставились все. Даже те, кто, кажется, и не слышал разговора.
— Какой? — осторожно уточнил Трепло, поглаживая гитару, — Тихий?
Кинг неприлично хихикнул.
— Да я не про то, — поморщился Лонг — я говорю, он всегда себя вел так, что не придерешься. Даже если устраивает что-нибудь не то, все равно получается, что так и надо было.
— Он злой, — булькнул Джокер из своего угла. Нанего привычно не обратили внимания.
— Спой, Трепло, — попросил Пижон. И закрыл «секретарь». Кинговы тексты править — дело непростое. Отдохнуть надо.
Трепло никогда не ломался. Вот и сейчас он перестал бесцельно тренькать, сел поудобнее, пробежался по струнам пальцами. Вздохнул:
— Чего бы такого… А, знаю. Как раз. Взял, словно на пробу, несколько аккордов. И запел не громко. Как будто для себя.
Полжизни в капкане-
Куда ж теперь-то дойдешь?
Не плачь, могиканин,
Подставь ладони под дождь…
Дождь, дождь, лужи на асфальте,
Черные колеса — серая вода,
Во всех краях — дождь, встречным посигнальте,
Укажите им дорогу в никуда…
Те, кто знал русский, слушали слова, те, кто не знал, — слушали песню. Трепло давно приучил всех к Медведеву. Правда, Пижон никак не мог понять, что же находят в нем нероссияне. Видимо, было что. Потому что даже Кинг, который за музыку признавал лишь рэпперские речитативы, становился тих и внимателен, когда вспоминал Трепло песни иркутского барда.
Две гильзочки в море,
Чтоб возвратиться назад.
Стоящим в дозоре
Стекает Небо в глаза!
А ищущим, где бы
Приют бродяжий найти?
Две гильзочки в Небо —
Чтобы не сбиться с пути.
Дождь, дождь, лужи на асфальте…
Дождь шумел за стенами. Не было там, снаружи, никакого асфальта, а был дикий камень и дикий лес, и дикое небо над мокрой и тоже дикой планетой, «…чтоб возвратиться назад…» Грустно не становилось почему-то. Вернуться невозможно, но есть куда возвращаться. И это, наверное, более важно. Трепло, умница, он никогда не промахивается, умеет выбрать из великого множества песен самую нужную. Редкий талант.
А бедную Трою
Зарыть — и дело с концом,
Я вышку построю,
Замерзну к Небу лицом.
Дождь, дождь — грустно скитальцу,
Солнце скитальца гаснет вдали,
По корни вбил дождь серые пальцы —
Скучные пальцы в череп Земли.
Дождь, дождь, а сказка простая:
Мир наш растаял, как леденец,
И только мы все книгу листаем,
Будто не знаем, что сказке-то конец…
Дождь, дождь — от края до края,
Самого края мертвых полей.
Кругом один дождь — ни ада, ни рая…
Раз такое дело — водки налей.
Дождь, дождь, лужи на асфальте…
Кончилась песня. Вздохнула в последний раз гитара.
— Может, и правда водки? — спросил Пендель после паузы. — Раз такое дело.
— Ты Готу объясни, какое тут дело, — мрачно предложил Башка.
Лис, до этого вроде дремавший, подал вдруг голос:
— Я объясню. Завтра летать никому не надо — будем шахтное оборудование собирать. А с похмелья работается лучше. Думаю, Гот разрешит.
— Какое оборудование? — не понял Пижон. — Нашли готовое, что ли?
— Да вот еще. — Лис махнул рукой. — Я Зверю объяснил примерно, чего надо.
— А-а, — кивнул Азат, — тогда понятно.
— Слушайте, — Башке определенно понравилось быть здравомыслящим, — Он вообще спит когда-нибудь?
— Кто?
— Да Зверь, кто еще? Пендель, Пижон, вы ж его знаете.
Пендель задумался. Переход от водки к Зверю оказался для него слишком неожиданным.
— На буровой точно не спал, — изрек он наконец. — Вот шайтан, он ведь там семь недель прожил. Я как-то даже и не задумывался. Работали все.
— Семь недель, — удрученно повторил Башка, — Ула, его же изучать нужно!
— Да иди ты, — поморщилась госпожа Экнахталь. — Надо тебе — изучай. А я посмотрю. Издалека.
Пижону было что сказать по этому поводу. Но он благоразумно промолчал. Зато Лонг отреагировал на женский голос и вернул беседу в прежнее русло:
— Ула, сходи к Готу, а?
— Зачем это?
— Тебя он скорее, чем Лиса, послушает.
— Хочешь сказать, — прищурилась немка, — у меня лучше получится водку клянчить? Я, между прочим, не пью.
— Врешь, — не выдержал Пижон.
— Ну, вру, — легко согласилась Ула.
— Сходи, а? Да, кстати, а кто у нас по расписанию часовых меняет?
— Я, — сказал Джокер, — и я не пью. А еще Костыль, — он уставился на Костыля. — И ты тоже не пьешь.
— Да ладно тебе…
— Костыль, — тяжело произнес Пендель. Тот надулся, но спорить не стал. Кошмар с Синим переглянулись и дружно вздохнули.
— Ладно, — подытожил Пижон, — остальным можно. Ну что, — он взглянул на Улу, — попросишь?
— Черт с вами.
Биолог вышла из кают-компании. Трепло дождался, пока дверь за ней закроется, и проворчал негромко, но так, чтобы все слышали:
— С нами черт, как же. Черт сейчас с Готом будет.
Ула сделала все, чтобы не выходить под дождь. Сначала, пробежав по узким коридорам, заглянула в рейхсканцелярию. Гота там не нашла. Через переход отправилась в рейхстаг, но и там майора не обнаружила. Тяжело вздохнув, Ула приоткрыла дверь на улицу. Выглянула. Поморщилась с отвращением. Свет горел в ремонтном цехе — самом дальнем.
— Разумеется, — кивнула немка, — конечно, — она выставила ладонь под дождь и тут же отдернула, — ничего другого и ожидать было нельзя. Все сволочи.
После чего выскочила на улицу и помчалась, перепрыгивая через лужи. Если пробежать быстро, может быть, волосы не успеют намокнуть. У некоторых женщин, мокрые, они повисают липкими прядями. У некоторых — встают дыбом и завиваются еще больше. И то и другое равно неприятно.
Совсем рядом с цехом Ула влетела-таки в лужу, влетела с разбегу, подняв тучу брызг, и ворвалась под крышу в самом боевом настроении.
— Явление ее нам, — заметил Зверь, не оборачиваясь. Он стоял возле высоченных, под потолок, стеллажей, на которые складывали добытое на «Покровителе», но еще не рассортированное барахло.
— А ты здесь что делаешь? — спросила биолог.
— Ты бы лучше спросила, что я здесь делаю, — заявил Гот, спрыгивая откуда-то сверху. — Такая сойдет? — он продемонстрировал Зверю отталкивающего вида железяку.
Тот кивнул, забрал у майора находку и направился к стеллажам у другой стены.
— Деталь номер пятьдесят два я видел на восемнадцатой полке, — сообщил на ходу, — их там пять штук, нужно три.
— Гос-споди, — прошипел Гот. — Ты надо мной издеваешься или как?
— Или как, — невозмутимо ответил Зверь. Уже издалека. Так что голос прозвучал гулко. — Я же показывал тебе, как они выглядят.
— Скотина, — подытожил майор.
— Ладно, — Ула потрясла головой. — Что ты здесь делаешь?
— Тренируется, — голос Зверя прозвучал совсем близко, и Ула вздрогнула от неожиданности, — физкультурой занимается. Не поверишь, по стеллажам прыгает, что твоя обезьяна. Мне так слабо.
— Опять подкрадываешься! — рявкнула немка. — Я когда-нибудь испугаюсь и тресну тебя. Вы чем занимаетесь?
— Трахаемся, — пробурчал Гот, — с железом.
— С шахтным оборудованием, — поправил его сержант. — Потенциально вот эта груда барахла, — он кивнул на стеллажи, — очень полезные вещи. Их только собрать нужно правильно. Вообще-то, — он пристально посмотрел на Гота, — я собирался сам этим заняться. Но некий майор предложил мне свою помощь.
— Я думал, ты откажешься, — сказал Гот. — Приличные люди…
— Так то приличные, — все так же индифферентно перебил его Зверь. — Кстати, знаешь, — сверху вниз он глянул на Улу, — пока ты не пришла, его все устраивало.
— Я пятьдесят предметов из списка запомнил, — зарычал Гот.
— Пятьдесят первый ведь нашел.
— Случайно.
— Прекрасная зрительная память, — сообщил Зверь, снова адресуясь к биологу, — но совсем не тренированная.
— Я его убью, — пообещал Гот, — найду эту поганую железяку и ей же пришибу.
— Прекратите лаяться, — скомандовала Ула, — никто никого не убьет. И вообще, здесь же роботы есть, почему они не ищут?
— Как не ищут? — ухмыльнулся сержант. — Тут все заняты. Все работают.
— Так выглядит рай в его представлении, — пожаловался Дитрих, — плантации сахарного тростника и рабы в колодках. Все заняты. Все работают. Благодать! Роботов он тоже запряг. Они крупные детали сортируют. Трудоголик, мать его… Извини, Ула.
— Я водки хочу, — сообщила биолог.
Реакция на это заявление была вполне ожидаемая. Гот, сбившийся с мысли, заткнулся и удивленно моргнул. Зверь закатил глаза и сказал потолку:
— Невозможная женщина.
— Можно подумать, — возмутилась Ула, — я каждый день с такими просьбами являюсь. Последний раз мы пили когда?
— Когда? — Гот нахмурился, вспоминая.
— Семь недель и два дня назад, — жестяным голосом произнес Зверь, — всего семь недель и два дня.
— Рехнуться можно, — Дитрих сел на пол, — этак недолго и навык потерять.
— Этак спиться недолго, — непреклонно возразил сержант.
— Два месяца… — обалдело сосчитал майор.
— Меньше, — проскрежетал Зверь.
— Ты проиграл, — резюмировала Ула.
— Пожалуй, — согласился Гот, — работа завтра муторная, так что с похмелья даже лучше будет. Так… каштановая наша, что у тебя есть?
— Десять сортов, — «каштановую» Ула проигнорировала. — Девять — местные, один — тот, что с Земли остался.
— У меня в голове не укладывается! — Гот обернулся к Зверю: — Корабль грохнулся на планету, взорвался, мать его… извини, Ула… в пыль. И что уцелело? Гитара и тысяча литров спирта в стеклянной… мать… извини, Ула… в стеклянной таре. Так бывает?
Зверь поджал губы. Не лицо — маска чопорного осуждения. Только глаза смеются.
— Да ладно тебе, — утешил его Дитрих, — начало декабря ведь, Рождество скоро. И Новый год.
— При чем здесь Новый год?! — не выдержал Зверь. — Что ты несешь?! Собрались алкоголики на мою голову!
— Да какие мы алкоголики? — отмахнулся Гот, — Мы ведь не чтобы пить, мы лишь бы не работать.
— Так не работай, кто тебя заставляет? Пойди вон в рейхстаг, вычитай завтрашние новости. Пижон еще днем две трети выпуска к цензуре подготовил.
— Ула, ты слышишь, да? — уныло вопросил майор. — Это у него называется «не работать».
— Я слышу, — кивнула биолог. — Я одного понять не могу: кто здесь командир?
— А ведь и правда! — просиял Гот.
Зверь хмыкнул, шагнул назад и словно растаял, потерялся между тенью и светом.
— Вернись, мерзавец, — приказал майор, — мы идем пить, и ты идешь с нами.
— Произвол, — ответствовал Зверь откуда-то из другого конца склада, — у меня по расписанию свободное время.
— Было, — злорадно возразил Гот, — а теперь нету. Я здесь диктатор или кто?
— Тиран ты, деспот и самодур, — мурлыкнул сержант, избегая, впрочем, попадаться на глаза, — причем планетарного масштаба. Нет, правда, — он возник на том же месте, где исчезал, — идите, я же вас не держу. Но без меня.
— Слушай, ты вообще хоть раз был в кают-компании? — поинтересовался Гот.
— Хрена ли там делать?
— Там хорошо, — Ула подняла наивные глаза, хлопнула ресницами. — Честно-честно. Уютно так.
— Пойдем, Зверь, — сказал Гот уже вполне серьезно, — надо иногда и тебе с людьми общаться. А то народ и та^к уже смотрит странно, скоро разговоры пойдут.
— Уже, — сообщила Ула. — Как раз перед тем, как я ушла. Зверь поморщился. Потом улыбнулся:
— Ладно. Уговорили. Подчиняюсь грубой силе и разумным доводам.
Ула тут же повисла у него на руке:
— Теперь не сбежишь, — и обернулась к Готу: — Ну что, Дитрих, какую водку пьем?
— Выберем, — легкомысленно ответил майор, — все попробуем, и я что-нибудь выберу.
— Класс! — Ула смело шагнула под дождь. — Вот это, я понимаю, настоящий командир.
— Алкоголики, — со вздохом повторил Зверь.
— О! Командир! — громогласно сообщил Синий, и первый вскочил на ноги. За ним, грохоча стульями, начали подниматься остальные.
Гот небрежно кивнул.
— Мы водку пьем? — с ходу поинтересовался Лонг.
— Пьем, — ответила за Гота Ула. И тут Кинг с воплем:
— Bay! — ломанулся к дверям, плечами сшибая тех, кто оказывался на пути.
— Зверь! — пискнул Гад, отлетая к стене, но успев выглянуть в коридор. — Гадом буду!
После этого даже равнодушные ко всему преферансисты: Ворон, Зима и Петля со стуком сложили «секретари» и уставились на двери.
— Я как знал, — буркнул Зверь, появляясь и по широкой дуге обходя Кинга. — Что за нездоровый ажиотаж?
— К нам приехал, к нам приехал… — заблажил Трепло, извлекая из гитары цыганско-кошачьи вопли. Пошел по комнате чуть не вприсядку.
— Прекратить балаган! — рявкнул Зверь.
И сразу стало тихо.
Джокер подергал Трепло за рукав, что-то шепнул ему на ухо и выскользнул из кают-компании. Обойдя Зверя так же, как тот обходил Кинга.
— Лонг, — распорядился Гот, — инициатива наказуема, так что бери свое отделение и дуй в алхимический цех. Возьмете по бутылке всего. Будем пробовать.
Распоряжение Зверя о тишине было забыто. Кают-компания отозвалась восторженным ревом. Лонг подозвал преферансистов, и четверо гонцов исчезли за дверью. Пользуясь суматохой, Зверь скользнул в дальний угол, где и устроился, тихий и незаметный. Настолько, насколько он вообще мог быть незаметен.
Гот готов был поклясться, что сержант, если возникнет у него такая необходимость, станет невидимым и неслышимым даже здесь, в компании из пятнадцати человек, каждый из которых сейчас таращится на него с восторженным обожанием. Однако необходимости не было. И Зверь оставался в центре внимания.
— Ну что, не съели тебя? — поинтересовалась Ула, пробираясь к нему и усаживаясь рядом.
— Подавятся, — буркнул сержант.
С возвращением Лонга суматоха слегка улеглась, все расселись вокруг стола, достали стаканы. Костыль демонстративно пересел поближе к Зверю.
— Будем страдать вместе, — сообщил он окружающим. Кошмар и Синий поддержали его унылыми кивками.
— Да Зверю-то по фиг. — Кинг пританцовывал, даже разливая водку. — Он вообще трезвенник. Сами по себе будете страдать.
— Второй раз мы здесь пьем, — заметил Пижон, поднимая свой стакан. — Дай бог не в последний.
Общих традиций пития сложиться не успело. Национальные не годились — сколько народов, как известно, столько и обычаев. Так же обстояло дело и с родами войск. Пилоты и десантники все делали по-разному. Случайно ли это вышло, или традиции намеренно создавались в пику друг другу, кто знает? Оставалось надеяться на то, что все получится само. Рано или поздно. А пока пили, как придется. Вот сейчас за то, чтобы и вправду не в последний раз. Потом помянули Резчика. Спокойно, без особых эмоций. Если кто и загрустил, то совсем ненадолго. Потом выпили за то, чтоб закончились проклятые дожди. Потом сделали паузу, за время которой все тот же Лонг и трое его бойцов успели смотаться на кухню и вернулись с холодным мясом, уже нарезанным и разложенным по тарелкам.
— Не пить, так хоть есть. — грустно заметил Кошмар. Синий молча впился зубами в кусок посимпатичнее.
— Ящеры, — резюмировал, едва прожевав.
— А ты кого хотел? — взвился Лонг с такой обидой, слов но сам это мясо готовил, — Скорпионов?
Синего перекосило. Кинг радостно заржал.
— Понеслось, — с довольным видом прокомментировал Трепло. — Первая рюмка она всегда самая трудная.
— Четвертая, — язвительно прокомментировал Зверь, брезгливо наблюдая за Кингом, выполнявшим обязанности виночерпия. — И не рюмка, а стакан.
— Дринк, — наставительно поправил его Синий. — Это русские стаканами пьют, а приличные люди — дринками. На два пальца, понятно?
— Мне десять дринков, пожалуйста, — попросил Пижон.
— Перебьешься! — Кинг плеснул ему, как и всем, на донышко.
— За пилотов, — предложил Пижон.
Выпили за пилотов. И Трепло взялся за гитару.
— Господа! — начал он проникновенно. Струны торжественно загудели. — Сегодня у нас особенный день. Ночь. В общем, вечер. Сегодня наше скромное общество почтил своим присутствием…
— Убью, — произнес Зверь в пространство.
— Понял, — сказал Трепло. — Ладно. Учитывая скромность нашего дорогого гостя, мы не будем тыкать в него пальцами, хотя, конечно, все знают, что это Зверь. В ознаменование этого знаменательного знамения, а также ввиду того, что в этой комнате сейчас находятся все представители военно-воздушных сил Цирцеи, я буду петь.
— Можно подумать, раньше он молчал, — прогудел Кинг, обращаясь ко всем сразу.
— Но-но! — Трепло поднял палец. — Я буду петь про пилотов. Специально для, и все такое. Тишина в зале!
«В зале» послушно притихли.
Трепло закатил глаза, приподнял романтически брови и затянул жалобно, но мелодично:
Крутится-вертится шар голубой,
Крутится-вертится над головой.
Крутится-вертится хочет упасть,
Кавалер барышню хочет…
Два четких удара по деке заменили последнее слово, каким бы оно ни было.
Крутится-вертится шар голубой,
Наш экипаж отправляется в бой.
«Тра-та-та-та», — бортмеханик сказал.
«Тра-та-та-та», — командир отвечал.
— Штурман, — жалобно спросил Трепло сам у себя, продолжая играть — ты карты взял? И сам себе ответил:
— А как же! Две колоды!
— М-мать! Опять по пачке «Беломора» лететь.
Штурман заснул меж бутылок пустых,
Мы в облаках заблудились густых;
«Тра-та-та-та!» — командир очень злой,
«Тра-та-та-та! Полетели домой!»
Гот знал, что в армии так не бывает. Ну просто не может быть. Где-то в душе смех и легкое раздражение скалици друг на друга острые зубы Что за идиотская песенка?
Тут бортмеханик в кабину вбежал
— Братцы Родные. Трындец нам настал!
— Чья-то ракета за нами летит
— А, тра-та-та-та, — командир говорит.
«Тра-та-та-та», — было написано на лице Зверя. Он-то вряд ли обижается за армию. Скорее, просто пытается не рассмеяться.
А Трепло выводил с цыганским надрывом:
Прямо с небес тратахнулись в овраг,
Кто же нас сбил? Свои? Или враг?
Наша ракета и наш самолет,
И как оказалось, знакомый пилот!
На белый свет экипаж вылезал,
Каждый из них «Тра-та-та-та», — сказал
Лишь командир в этот миг промолчал.
Воздуха в легкие он набирал.
Трепло сделал торжественную паузу.
— А теперь послушаем, что сказал командир:
— Тра-та-та-та-та-та-та-та-та-та!
— Ты ж не механик, а тра-та-та-та!
— Тра-та-та-та-та-та-та, вашу мать!
— Больше не буду я с вами летать!
Громче всех ржал Пендель. Топал ногами, хрюкал, вытирал слезы и снова смеялся:
— Знакомый пилот, блин, ну это ж надо! Знакомый! Вот шайтан!
— А чего, вполне про нас песня, — заметил, отсмеявшись, Пижон, — у нас в армии долго бардак был. Еще и не такое случалось. Слушай, Трепло, а спой Городницкого чего-нибудь!
Трепло спел.
Он спел и Городницкого, и Ланцберга, и Кима, и конечно же снова и снова Медведева, коему сам отдавал однозначное предпочтение
Потом, утомившись, отдал гитару Лонгу. Тот не силен был петь, зато играл так, что даже Зверь перестал скучать и начал слушать.
— О! — заявил Синий, трезвый и поэтому язвительный. — Лонг, тебя заметили.
— Кто? — Эжен, весь еще в музыке, повел недоуменно черными очами.
— Господин сержант.
— Кто ж знал-то, — буркнул Зверь. Глянул на Лонга. — Дело ведь не в консерватории, да?
Эжен расцвел, глаза полыхнули не хуже, чем у самого Зверя:
— Гитара, — выдохнул он по-французски, — она живет. Поет. Дышит.
— Вместе с тобой. — Это Зверь произнес негромко, словно себе самому, но Лонг услышал и быстро закивал:
— Да. Как два сердца в такт, в одном ритме. Откуда ты знаешь?
Костыль, единственный здесь, кто понимал французскую речь, поежился от любопытных взглядов со всех сторон:
— Да не пойму я их, — рявкнул он, — дурь какая-то.
И Ула впервые увидела вблизи, как Зверь меняет маски.
Он услышал Костыля. Это Лонг, музыкальная душа, когда гитару берет, — все на свете забывает. А Зверь услышал. Костыля аж подбросило, когда вперились в него ледяные черные очи.
— И не поймешь! — прошипел Зверь. — Где тебе?
Костыль не обиделся. На любого другого он вызверился бы без раздумий, а тут лишь улыбнулся виновато, и все. Ула оглянулась на Гота. Поймала его взгляд:
«Видел?» — спросила молча.
Тот кивнул едва заметно. Он видел. И может быть, понял чуть больше, чем она? Ула надеялась, что больше. Почему Костыль не обиделся? Как Зверь делает это?
А тот бесшумно поднялся из-за стола. Кивнул Лонгу. Ехидно улыбнулся Готу:
— Разрешите идти, господин майор.
— С чувством выполненного долга, — прокомментировал Дитрих. — Катись, трудоголик.
— Я знал, что счастье недолговечно, — громко вздохнул Кинг. — Он мелькнул на нашем небосклоне, как звезда…
— Падающая, — встрял Пижон.
— Зато яркая, — парировал Зверь. — Можете загадывать желания.
Он уже открывал дверь, когда Трепло вспомнил:
— А песня! Слышишь, сержант, не беги. Последняя песня. Специально для Зверя.
— Потом.
— Нет уж! — Пендель, когда надо, мог быть очень быстрым. Вот и сейчас он каким-то чудом воздвигся в дверях, хотя вроде только что сидел за столом вместе со всеми. — Твое «потом» до Нового года не наступит. Давай, Трепло. Я его держу.
— Понял, — Трепло кивнул и ударил по струнам. Тревожно. Зло.
В дебрях этих тусовок даже воздух стал ядовит.
Прилизанный демократ и бритый налысо кришнаит,
Слякоть выбравших пепси, банкиры и хиппи в дурман-траве,
Поп, кадящий иприт, всепожирающая попсня и сытые хряки на BMW.
И то, что ты стоишь в стороне — это уже хорошо
Жить по полной луне…
Вот только диск ты крутишь без толку,
Трубку брось и прочь, черт возьми.
Браво, парень, — ты становишься волком,
Браво, парень, — ты не спишь под дверьми! Bashka__7 для Spaces.ru
«Не то он поет, — с легкой тревогой подумалось Готу, — не надо так…» Он не мог объяснить этого «так» и тревоги собственной понять не мог. Откуда бы ей взяться, тревоге? С чего?
Ты вернешься заполночь, когда все дрыхнут в чумной стране.
Дело пахнет осиной — вервольф, ты должен остаться извне.
Последний твой серый брат собрал манатки и был таков,
Здесь никто не вспомнит тебя, никто не узнает тебя в лицо,
до броска и молнии твоих зрачков.
И то, что ты остался извне, — это уже хорошо —
Жить по полной луне…
А все, что было, брось на дальнюю полку,
Сдай в спецхран на тысячу лет.
Браво, парень, — ты становишься волком.
Браво, парень, — ты выходишь на след!
Зверь привалился спиной к стене. Поморщился брезгливо. Осветители под потолком мигнули, но на это не обратили внимания. Песню слушали.
И снова двенадцать унций в лицо летящего серебра,
Но надо опять вернуться, забыть на время, кем был вчера
Но надо опять вернуться, когда вся ботва отойдет ко сну,
Чтобы не дать им скатиться в яму, чтобы не дать
им пойти в отходы — ты должен вернуть им свою луну
И то, что ты готов на прыжок, — это уже хорошо —
Жить по полной луне…
Вытри слезы — ведь волки не плачут,
Не к лицу им притворяться людьми
Завтра снова полнолуние — значит
Ты вернешься, чтобы вернуть этот мир.
Ула приподнялась было из-за стола. Но села обратно. Кажется, она тоже чувствовала что-то. И тоже не могла понять. И так же, как Гот, пыталась не замечать собственного беспокойства. А гитара звенела. Пронзительно. С болезненной остротой.
И, словно ток от локтя к запястью,
Течет, отмеренное сполна,
Звенит нелепое твое счастье —
Твоя нейлоновая струна,
Гремит фугасная медь латыни,
Летит слепой мотылекк огню,
Ты слышишь — звездами золотыми
Небо падает на броню
Браво, парень, ты не грустен нисколько
Завтра в дальний путь, а пока —
Все по плану ты становишься волком,
Ты знаешь все, что нужно в жизни волкам.
— Все? — насмешливо поинтересовался Зверь, разрывая прозрачную тишину.
Трепло кивнул, поглаживая струны.
— И к чему этот цирк?
— Ну кто у нас здесь волк? — Пижон протянул Кингу пустой стакан.
— И кто же?
— Да ты, конечно, — Пижон хмыкнул. — М-мы-то все людьми остались. Да ладно, Зверь, не грейся, классная песня. И вообще, не к лицу им, тебе, то есть, притворяться человеком. Так что браво, и все такое. Я, например, завидую. Мне волком не стать.
— Детский сад, — проворчал Зверь, слегка оттаивая, — в зоопарке. Ладно, крепкого вам похмелья.
Он уставился на Пенделя. Тот понял и освободил выход.
— Водка «Зверь», — вполголоса заметил Пижон, когда сержант исчез, — похмелья не будет.
— И чья это была гениальная идея? — ледяным тоном спросила Ула.
— Джокера, — Трепло и сам уже понимал, что сделал что-то не так. — Он, как эту песню услышал, все просил меня Зверю ее спеть. Я и не знал, что он по-русски шарит. А где я ему Зверя поймаю? Сегодня вот только и получилось. Я бы, может, забыл, но Джокер перед тем, как уйти, напомнил.
— Идиоты! — Ула поднялась, направилась к дверям.
— Сиди, — негромко сказал ей Гот, — я сам. Костыль, Кошмар, Синий, вам в патруль через десять минут. Остальные могут сидеть, сколько угодно, но подъем завтра в восемь, как обычно.
— Эх, не того мы зверем обозвали, — грустно заметил Кинг. И разлил по новой.
— Это не мы. Это Гот и обозвал, — напомнил Пижон. — У нас поговорка есть, что рыбак рыбака видит издалека. Бот как раз про них.
Выпили и за это. Чего уж теперь-то?
Дождь закончился. Осталась лишь мерзкая, привычная морось. Гот, ежась, прошел через летное поле, заглянул в ангар. Там было темно и тихо. Дитрих включил свет, обошел безмолвные вертолеты.
Пусто. Нет никого. Если не считать «Мурены». Но даже она не подавала признаков жизни. Гот почему-то был уверен, что Зверь придет сюда. Куда еще ему податься, кроме как к своей машине?
— И где он?
Вопрос, разумеется, был риторическим. Однако кабина «Мурены» засветилась зеленым — ожил бортовой компьютер. Гот выругался. Он был слегка пьян, именно слегка, не настолько, чтобы принимать как должное всякого рода странности, но куда тут денешься? Вопрос задан. На вопрос ответили Надо хотя бы узнать ответ.
На маленьком мониторе высветилась карта плато. Вокруг ремонтного цеха мигала тонкая красная рамка.
— Спасибо, — проворчал майор. И от греха подальше поспешил под мокрое небо.
В ремонтном цехе, что характерно, тоже было темно. Зато не тихо. Басовито и по-деловому гудели старательные роботы. Все верно, их так и оставили, когда уходили Исполнительные машины продолжали поиск нужных деталей, растаскивали их по рабочим местам.
И входить внутрь не хотелось. Очень. Если уж быть точным, то хотелось развернуться и бежать от цеха, от темноты, от ровного гула моторов. К людям бежать. Быстро. Не оглядываясь.
Гот вошел. Машинально закрыл за собой дверь и тут же пожалел об этом — в темноте стало совсем жутко. А свет не включался. Должен был — осветители начинали работать автоматически, стоило закрыть двери, но что им, осветителям, до какого-то там майора, если Зверь, злой на весь мир, желает побыть в темноте?
— Прятаться будешь? — громко спросил Гот. Склад ответил эхом.
— Как ты вошел? — прошелестел голос совсем рядом. Две яркие желтые точки вспыхнули во мраке.
— У тебя еще и глаза светятся?
— А то. — Еле слышный смешок. — Как ты вошел? Я сделал так, чтобы любому стало страшно.
— Мне страшно, — признал Гот, — но я не тебя боюсь, не мечтай.
— Да, ну? — определенно Зверь улыбался. — Я разве не говорил, что не люблю, когда мне врут?
— Не-а, — Гот сел на корточки, привалившись к стене. — Во-первых, не говорил, во-вторых, я не вру. Мне «Мурена» сказала, где ты. Если уж она со мной разговаривает, с чего бы мне тебя бояться?
— Все боятся, — насмешка сквозила в голосе холодным ветром, — просто не видит никто. Все в темных очках. Красок не различают. Я приказал им надеть очки, майор. Я могу приказать снять их. Что будет тогда, как думаешь?
— Они увидят тебя так же, как я. — Гот сделал ход вслепую, ну, почти вслепую, ориентируясь лишь на пренебрежительное «им». Кажется, он пошел верно. Во всяком случае, Зверь ответил не сразу.
Однако ответил. Хмыкнул невесело:
— Ты в небо смотришь, Дитрих. А небо… оно слишком чистое. Попробуй посмотреть на землю.
— Зачем?
— Тоже испугаешься.
— Это вряд ли. — Гот покачал головой. — Ты себя несколько переоцениваешь.
Свет наконец вспыхнул. Майор прищурился — глаза успели привыкнуть к темноте и отреагировали болезненно. Зато теперь он видел Зверя. Тот стоял метрах в двух, наблюдал с любопытством. Поймав взгляд Гота, улыбнулся:
— Смотреть надо на землю, господин майор. Попробуй. У тебя получится.
Гот не успел ответить. В цехе разом ожили все станки. Зашумели, загудели, загрохотали. Где-то на краю этой, дикой посреди ночи, какофонии начал гукать пневматический молот, отбивая тяжелый ритм.
— Весело, правда? — громко спросил Зверь. — А так?
Роботы, те, что трудились, и те, что мирно дремали вдоль стен, как по команде поползли, пошли, поехали, к дверям. Странное зрелище. Страшное? Нет, пожалуй, все-таки нет. Взгляд Гота выделил из механического войска две машинки, в чьи задачи входило не то сверление, не то закручивание. Они не могли передвигаться. Ну никак не могли. Не для того были сделаны. Эти роботы ползли по полу, конвульсивно содрогаясь и подтягивая сами себя единственной имевшейся в их распоряжении конечностью.
«Какая конечность? — рявкнул мысленно Гот. — Манипуляторы у них!»
— Еще веселее! — Зверь щелкнул пальцами, и роботы замерли. Потом те, что занимались сортировкой, развернулись и поползли к стеллажам.
— Они спят, — странным тоном сообщил Зверь, — они спят, Гот. Раньше… еще месяц назад это было бы мне не под силу, а сейчас, видишь? Я меняюсь. Помню, в детстве ругательство такое было: «мутант». Как раз про меня.
— И кто из нас тебя боится? — поинтересовался майор. — Я или все-таки ты сам?
Зверь оскалился. Действительно по-волчьи. Если бы волки умели улыбаться…
— Они умеют. — Худое скуластое лицо изменилось. На Гота глянуло его собственное отражение. Тут же картинка исчезла. Нахальными глазами вытаращился на командира Пижон. Потом Лонг. Башка. Черты Зверя плыли, как в пластилиновом мультике. Быстро. Жутко. И снова волчий оскал. — Волки умеют улыбаться, майор. Даже смеяться. Только поводы для смеха у них другие, чем у людей.
— Чего ты боишься?
— Ничего, — Зверь фыркнул насмешливо, — и никого. Пока могу контролировать их. Но я меняюсь. Они уже что-то чувствуют, ты видел сам. Рано или поздно я стану настолько другим, что вы испугаетесь по-настоящему. — Он рассмеялся негромко. — И ты убьешь меня. Если успеешь.
Свет погас. Загорелся снова.
Зверь улыбался.
— Эмоции, Дитрих. Ты не знаешь, я не говорил тебе. Эмоции. Люди — просто источники энергии. Батарейки с ногами, только и всего. Я не люблю, когда им хорошо. Положительные эмоции отвратны на вкус. От них изжога. Энергетическая. Знаешь, что это такое? Нет. Откуда тебе? Мерзкое ощущение, должен заметить.
— Батарейки с ногами, — кивнул Гот. — Вот, значит, как?
— А еще еда. — Насмешливый голос чуть надломился. На слух — не заметишь, где-то за гранью слуха почудился диссонанс, — Людей можно убивать. Это приятно.
— А я голову ломаю, почему у нас все так гладко идет, — спокойно заметил майор. — Ни тебе конфликтов, ни болезненной тоски по дому, ни истерик с попытками суицида. Железные парни подобрались! Значит, это ты за порядком следишь? Отрицательные эмоции забираешь, положительные — не трогаешь. Зверь, да ты еще полезнее, чем я думал.
— Это да, — весело согласился тот, — я полезный. Я очень полезный. Прямо-таки незаменимый. Меня даже убивать нельзя, и хотелось бы, да нельзя, потому что не до конца еще использованный. Как звучит, а, майор? Красиво. Ну откуда тебе знать, летун, можно мне верить или нельзя? Зачем ты пришел? Чего ищешь? Я управляю тобой так же, как всеми. Как людьми или машинами. Подход другой, а результат тот же самый.
— Сейчас ты и собой-то не управляешь.
— Правда?
— Да.
Гот покривил душой. Он вовсе не был уверен в том, что перед ним не разыгрывают очередной спектакль. Просто так. От плохого настроения. От вынужденного пребывания в большой компании. От скуки, наконец. Для того чтобы посмеяться потом над глупым человеком, «батарейкой с ногами». Кто знает, что и для чего делает Зверь. Кто его поймет?
Дитрих вновь смотрел в свое собственное лицо. Снизу вверх. А Зверь, ставший Готом, смотрел сверху. Маска растаяла так же быстро, как появилась.
— Мыслей не читаю, — сообщил сержант без всяких эмоций, — но понимать их вполне способен. Ты, майор, умница. Но романтик. Тобой управлять даже проще, чем другими.
— Верю, — сказал Гот, — проще. И ты это делаешь. И то, что тебя сейчас кидает по всей эмоциональной шкале, это просто очередные твои игрушки. И сейчас ты за мой счет развлекаешься от души. Верю. Во все. Можешь добавить еще пункты, я их приму безоговорочно. А если все-таки нет?
— Я, кажется, поторопился тебя хвалить.
— Ничего. Доброе слово и кошке приятно. Смотри, что получается. Твое плохое настроение забирать некому — все при тебе остается. Над тобой тоже никого нет, только небо. А вокруг люди, еда, мелочь такая, ты на них вообще смотреть не привык. Но здесь так нельзя. Здесь тебе нас спасать пришлось. Потом жить с нами. Нашими глазами смотреть. Одним воздухом дышать. В одном небе летать. Многовато получается с непривычки. А привычки у тебя нет. Могу поспорить, ты всю жизнь от людей прятался.
— Или ты от водки глупеешь? — в пространство спросил Зверь.
— Может быть. — Гот пожал плечами, — А может, ты и вправду меняешься. В обе стороны сразу. В свою, звериную, машинную, небесную. И в нашу. В человеческую. Сколько личностей за день ты через себя пропускаешь? Не меньше чем по десятку. Думаешь, это бесследно проходит? Как бы так выразиться-то поизящнее. В твоем стиле. Да, вспомнил! Налицо конфликт двух линий развития. Одна из которых убивает в тебе человеческое. Вторая — наоборот, будит.
— Бред.
— Конечно, — согласился майор. — Только почему-то очень… неприятно, да? Неприятно, хоть и не больно пока, знать, что таким, как мы, ты никогда не станешь. Что нас все время нужно контролировать, держать на цепи и в наморднике, ненужные мысли давить в зародыше. Иначе покусаем. Того и гляди насмерть. А если и нет, так самого на цепь посадим. Убивать тебя и в самом деле нельзя, уж очень много ты пользы приносишь, значит — на поводок, а того лучше — в клетку. И по-другому не будет. Никогда. Или ты нас, или мы тебя.
— Красиво излагаешь. Но неправильно. Это как с шизофренической логикой, слышал о такой? Построения железные — не придерешься, а посылки не верны. Невозможны даже. Ты мне человеческий взгляд изложил, майор. А я не человек. Я никогда человеком не был и не стану.
— Не захочешь? Или не сможешь?
— Вопрос некорректен. Какой-нибудь волк… — поморщился брезгливо. — Дались мне эти волки, крокодил какой-нибудь сможет стать человеком? Или захочет? Нет. Он крокодил, он даже дрессировке не поддается, мозги не так устроены. Максимум, чего удавалось добиться на всяких там фермах — узнавания тех, кто кормит. Я вот тебя узнаю. И Улу. А крокодилов на фермах знаешь для чего держат?
— Кто тебя сломал, Зверь? — хмуро спросил Гот. — За что? Или зачем? Какой кретин это сделал? Могу поспорить, с тебя цельного было бы куда больше пользы, чем с такого, как сейчас.
— Человеческие мерки. — Зверь уже потерял интерес и к разговору, и к самому Готу, а сейчас ему, похоже, стало совсем скучно. — Не меряй ты меня по себе. Я таким родился. И таким же помру. Только сильнее стану раз в двести.
— Не верю. Ты ведь не с самого рождения озверел. Был же у тебя когда-то дом, родители, друзья, может, даже девушка любимая.
— Что? — Зверь постарался не рассмеяться и почти сумел превратить смех в сдавленное фырканье. — Майор… ты еще смешнее, чем я думал…
— Это комплимент? — поинтересовался Гот.
— Это чистая правда. Извини. — Зверь вздохнул глубоко, сосредоточенно стер с лица улыбку. — Не обижайся, ладно? И вообще, забудь. Я не в настроении. Ты под руку попался. Развеселил. Спасибо. Больше не трогай меня, если я прячусь, и все будет нормально. Спокойной ночи.
Он отвернулся от Гота, пошел в глубину склада.
— Отбой в полночь, — заметил Гот, — а сейчас только одиннадцать.
— Слушай, — Зверь обернулся, уже по-настоящему недовольный, — я ценю твою заботу, и все такое, но ты лучше об остальных думай. Под тобой двадцать человек, и ты за всех отвечаешь. А у меня здесь дел на всю ночь.
— И приказ насчет хотя бы шести часов сна тебя не касается?
— Нет. Мне спать не обязательно.
Гот рывком поднялся на ноги. Подошел к Зверю, заглянул в мерцающие глаза.
— Не в настроении, говоришь? А почему? Ты же у нас всегда можешь объяснить словами то, что чувствуешь. Ну так объясни мне.
— Полтора часа в компании счастливых идиотов любого доконают. — Зверь отвел взгляд. — Хрена ли тебе надо, Гот?
— Мне надо, чтобы с тобой все было в порядке. По моим меркам или по твоим, по человеческим, по звериным — как угодно. Я отвечаю за всех вас, Зверь. Не только за людей. О людях, как выяснилось, ты можешь позаботиться лучше меня. Да и обо мне, кстати, тоже, — Гот вздохнул. Даже сейчас, в легком подпитии, когда говорить серьезно было проще, слова все равно давались с трудом. — А ты сам? Железный? Каменный? Или, может, у тебя стальные канаты вместо нервов? Нет. Я знаю, что нет, — Он покривился болезненно — Трудно с тобой. Черт побери, если тебе плохо, я должен хотя бы попытаться помочь.
— Это глупо, — улыбнулся Зверь, — и смешно. Мне не бывает плохо в твоем понимании. И уж тем более я не нуждаюсь в твоей помощи.
— Я смотрю в небо, — негромко сказал Дитрих, — ты правильно сказал, оно чистое. Не слишком, Зверь. Слишком не бывает. Небо просто чистое. Оно не искажает. Кем бы ты ни был… даже если все здесь начнут кричать, что ты монстр, нелюдь, что ты опасен, что тебя нужно убить, я все равно буду смотреть в небо. Все понятно, сержант? Или нужны объяснения?
— Я тронут до глубины души, — Зверь насмешливо поклонился.
Гот пожал плечами и направился к дверям. Он знал, что Зверь понял его. Знал, что тот будет смеяться, даже когда его начнут убивать. И еще он знал, что Зверь ему не поверил. Поэтому майор очень удивился, услышав уже у дверей:
— Дитрих…,
— Ну? — Он обернулся, и свет погас.
— Спасибо, — донеслось из темноты.
— Всегда пожалуйста, — мстительно ответил Гот, — если что, обращайтесь.
Дернул дверь и вышел в серую морось.
И, словно ток от локтя к запястью,
Течет, отмеренное сполна,
Звенит нелепое твое счастье —
Твоя нейлоновая струна,
Гремит фугасная медь латыни,
Летит слепой мотылек к огню,
Ты слышишь — звездами золотыми
Небо падает на броню…
Май. Кыргызстан
Стая шла на восток. Шла ночами, неслась под звездами по увядающей траве, по отдыхающей от дневного жара земле, по белым солончакам, по скрежещущим каменным россыпям.
На восток.
Там, в горах, было большое озеро. Очень чистое и очень глубокое озеро, вокруг которого люди понастроили курортов.
Люди. Много людей.
На восток.
Стая шла не скрываясь. Строго по прямой, как летают птицы. Через маленькие человеческие поселения проносились бесшумно и быстро, не трогая тех людей, что попадались на дороге. Оставляя им жизнь. Позволяя им запомнить то страшное, что мелькнуло и исчезло: скользящие над землей тени, опущенные косматые головы, чуть вытянутые пушистые хвосты. Глаза горят зелеными, яркими огоньками. И человек среди волков. Светловолосый. Худой.Такой же безмолвный. Призрак. Мираж.
На восток.
Те, кто видел, пытались рассказать. Им не верили. Кто поверит, что бесчисленные сонмища волков прошли через город, полный людей и машин? Кто поверит, что волки, особенно если это те самые волки, никого не убили? Кто поверит?
На восток.
К одному из курортов, что во множестве окружили Иссык-Куль. «Киргизское взморье» — Зверю не нравилось это название. Взморье без моря — что за глупости?
Впрочем, когда Зверь становился волком, ему было все равно.
Последняя дневка в густом лиственном лесу, совсем близко от людей, совсем близко от страшных запахов. Спрятаться поглубже, зарыться в густые листья, в бурелом, под выворотни забиться. И спать. Спать до ночи.
А ночью — убивать!
Убивать людей.
Шли тихо. Пришли тихо. И убивали, вопреки обыкновению, тоже тихо. Люди, застигнутые на пляже, на темных аллеях, за хрупкими стенами деревянных домиков, — люди не успевали даже вскрикнуть, когда появлялись из пустоты лохматые, бесшумные твари.
Люди. Много людей.
Девятиэтажный корпус санатория в окружении сосен и голубых елей. Стая никогда не видела таких огромных домов. Стая никогда не видела лестниц. Стая никогда не слышала столько незнакомых запахов.
Много людей.
Феерическое зрелище — жаль, некому от души насладиться им. Стеклянные двери раздвинулись, пропуская человека, и следом за ним в проем хлынули волной, серой лавиной — волки.
Убивать. Теперь уже можно было шуметь. Люди не успеют позвать на помощь.
Убивали всех. Взрослых и детей, мужчин и женщин, убивали стариков, убивали молодых парней и девушек.
Волки убивали. Хозяин делал что-то свое. Хозяин был доволен.
К утру в санатории не осталось живых людей.
Хозяин приказал стае уходить. Сам он остался. Догнал волков позже. И пахло от него огнем. Плохой запах. Был бы плохим, если бы так пах кто-нибудь другой. Не Хозяин.
Спустившись с гор, стая рассыпалась по степи. До следующей весны. До следующих смертей.
Хозяин был доволен.
Новый год встречали по земному календарю. И по земным правилам. Шумно. Весело. С песнями и танцами. Даже елка была. Гот отправил отделение Пижона в командировку далеко на север, и оттуда к католическому Рождеству привезли высоченное, совершенно роскошное дерево. С густыми, похожими на мех листочками и темно-зеленым стволом в мелких чешуйках. Елка на елку не походила. И пахла странно. Но запах был приятный, а дерево — красивое. Так что добычу сочли пригодной к употреблению, поставили посреди плаца и взялись украшать чем придется.
Получилось хорошо. Кинг собрал из никуда не годного барахла совершенно фантастические гирлянды. Их развесили и на «елке», и по всему лагерю. Ночью, когда Джокер гарантировал безопасность, прожектора выключали и только разноцветные фонарики неярко и празднично светились в моросящей тьме.
Дожди продолжались. Однако возня с елкой заставила о них позабыть.
Зверь на празднике, разумеется, не присутствовал, но никто, кроме Гота, этого не заметил. Дитрих напомнил себе как-нибудь, при случае, поинтересоваться у сержанта, почему тот, вправив мозги всему отряду, для командира сделал исключение. Напомнил. Но спросить так и не собрался. Праздник там или нет, а работа никуда не делась. Как-то не получалось выбрать время и поговорить по-человечески.
Строился металлургический цех, строился рудник, исправно работала буровая — пилотское гнездо.
Почему пилотское, понятно. Вышку прозвали так после того, как Гот со Зверем прожили на ней целую неделю. А насчет гнезда Пижон ничтоже-сумнящеся объяснил, что, коли уж пилоты летают, значит, живут они в гнездах. Так летающим положено. Апеллировал он в своих доводах к Уле как к специалисту. И она не нашла, что возразить.
Готу было все равно. Буровая и вправду хорошее место. Кусочек тверди между небом и морем. Добраться туда можно только по воздуху. Чем не гнездо? А Зверь брюзгливо объяснил Пижону, что в гнездах живут птицы, а не пилоты. На что получил вполне ожидаемое:
— Зверь — птица гордая. Пока не пнешь, не полетит.
И смирился.
Деревья удалось отогнать от гор. Хищники не спешили вернуться, но вертолеты продолжали заливать выжженную полосу кислотой.
Между плато и джунглями под руководством Улы делали площадку для экспериментов с семенами, как земными, найденными на «Покровителе», так и местных растений, пригодных в пищу.
Алхимический цех расширяли, пристраивали дополнительные помещения. Для производства в промышленных объемах кислоты, придуманных Улой ядов, минеральных удобрений, необходимых в здешних условиях, еще чего-то — Ула говорила чего именно, но Гот не особо вникал. Она знает, что делает, вот пускай и делает.
Работы было больше чем достаточно, и конца-краю ей пока не предвиделось. Гот много бы дал за возможность выспаться, но все же прекрасно понимал, что в их ситуации слишком много дел лучше, чем слишком мало.
Зверь с Кингом с головой ушли в оживление добытых на «Покровителе» чипов и плат. В свободное от работы время. На последнем Гот настоял — ему совсем не улыбалось надолго остаться без лучшего во взводе электронщика и тем более без правой руки, в качестве которой привык уже воспринимать Зверя.
Эти двое, увлекшись, засиживались, бывало, за компьютерами с вечера до утра, невзирая на строгое распоряжение начальства спать не меньше шести часов в сутки. Однако, поработав пару дней, один — на кухне, второй — на разделке ящеровых туш, осознали. И больше нарушать приказы не пытались. Что за интерес им был искать жемчуг в кучах навоза, Гот понимал с трудом, но приходилось признать, что найденные жемчужины стоили времени, затраченного на их поиски.
Например, информация по планете. Пока транспортник падал, его приборы фиксировали все, что успевали заметить. Начиная с траектории орбиты и места в системе и заканчивая съемкой поверхности, примерными местами залегания полезных ископаемых, в том числе и тяжелых металлов, а также составом почвы и воздуха. Последнее, правда, Ула давно выяснила.
Майор улыбнулся, вспомнив, как Ула с визгом повисла на шее у Кинга, когда он совершенно невозмутимо продемонстрировал ей полный набор программ для лаборатории, тот самый, с которым она должна была работать на Рапторе.
Невозмутимости у громилы хватило секунды на две, а потом он вместе с Улой пустился по рейхстагу в совершенно дикую пляску.
— Неплохая акробатическая подготовка, — заметил Зверь, мельком взглянувший в их сторону.
— Угу, — кивнул потрясенный Гот.
Ула поправила растрепавшиеся волосы, обфыркала их обоих и унеслась в лабораторию. А Кинг заявил, хлопнувшись в свое кресло:
— Уведу я ее, Зверь. Спорим?
— Я тебе уведу, — без особых эмоций ответил сержант. На том разговор и иссяк.
— Гот, хватит улыбаться. — Голос Зверя отвлек майора от воспоминаний. — Здесь опять какая-то цифирь. Разберись.
Цифр попадалось много. В основном, правда, температурные данные по кораблю, показатели влажности, уровень радиации и прочая, не имеющая уже значения дребедень, которая тщательно фиксировалась во время полета приборами «Покровителя». В смысл большинства записей Кинг со Зверем вникали с ходу, но иногда мешанина чисел и непонятных сокращений ставила их в тупик. Это случалось, когда дело доходило до состояния орудийных систем, работы полей защиты или количества энергочасов, затраченных на занятия экипажа в тренажерных залах и виртуальных классах.
Зато Гот в информации такого рода разбирался быстро. Все пилоты в звании старше капитана проходили обязательный курс управления тяжелыми космическими кораблями. Из соображений «мало ли что». Большинству офицеров это казалось бессмыслицей, но Дитрих отдавал себе отчет в том, что случиться может всякое. Правда, его соображения никогда не шли дальше захвата корабля противника. Болиды имели специальное оборудование для абордажа космических объектов, а где абордаж, там и контроль, иначе операция не имеет смысла.
Кто же знал, что полученные знания пригодятся совершенно не в той ситуации?
Пригодятся. Ну да. Для того чтобы, бегло просмотрев столбцы чисел, сказать привычно:
— Ерунда это. Можно выкидывать.
Один раз, правда, резануло по сердцу. Больно. Когда Кинг наткнулся на вычислитель, используемый для прокладки курса и расчетов прыжка. До того тоскливо стало, что едва не приказал в пыль стереть проклятую железяку. Бесценную. И совершенно бесполезную. Нельзя прокладывать курс, не определив собственное местонахождение. А как его определишь? Звездные карты к вычислителю прилагались, но здешнее небо умная электроника опознавать отказывалась.
Да если бы и знали, как и куда лететь, что толку в этом, когда лететь не на чем?
Гот без особого интереса взглянул на монитор машины Зверя.
— Это галактические координаты на каждую секунду полетного… — голос вдруг сел, не шепот даже, хрип невнятный, — полетного времени, — выговорил майор. Рывком отодвинул Зверя от стола, благо кресло было на роликах, и застучал пальцами по клавиатуре, запрашивая данные о последних зафиксированных координатах.
Секунда в секунду… Гот помнил, сколько было на хронометре в его болиде, когда машина стартовала из транспортника… секунда в секунду. Последняя информация записывалась приборами «Покровителя», когда корабль падал на планету.
— Но… — Дитрих закрыл глаза, отказываясь поверить. — Этого не может быть. Не может.
— Гот? — Зверь осторожно коснулся плеча, и мешанина эмоций, взорвавшая душу и разум, мгновенно утихла. — Это наши координаты, да?
— А толку нам с них? — зарычал майор, взрываясь. И снова буря улеглась. Только пальцы Зверя на плече чуть дрогнули.
— Это бессмысленная информация, — уже спокойно продолжил Гот. Поймал взгляд Кинга, который таращился на командира с такой безумной надеждой в глазах, что майор вздрогнул от жалости, — бессмысленная. Нам не на чем лететь. У нас нет корабля. И в здешних условиях у нас его никогда не будет.
— Понял, — кивнул Зверь. — Может, пустишь меня обратно?
Гот молча отодвинулся от стола.
Когда нашли вычислитель, было больно. А сейчас… сейчас было никак. Пусто на душе, как будто никакой души и нет вовсе. Зверю спасибо — забрал боль себе. И ведь не поблагодаришь его — не поймет. Не поверит.
А Пендель знает, как запускать прыжковый двигатель. Если он работает… Да как проверишь, работает он или нет?! Для того чтобы протестировать эту махину, нужны совсем другие компьютеры. Машины класса тех, что стоят в капитанских рубках тяжелых кораблей. Но если даже… нет, он не мог уцелеть. Мелочь спаслась. Мелочь да модули посадочные, созданные специально для падения на планеты. «Покровитель» был, конечно, построен для войны в космосе. Для гипотетической войны. Он был защищен от всего или почти от всего, до чего додумался разрушительный человеческий разум. Но никто не рассчитывал, что такой корабль упадет. Что он выйдет из «подвала» в непосредственной близости от планеты и рухнет на поверхность. Ладно хоть скорость в момент прыжка была нулевой, иначе транспортник испарился бы еще в атмосфере.
Но даже если предположить, просто предположить, что прыжковый двигатель уцелел, от этого станет только хуже. Что толку от вычислителя без координат? Что толку от координат без двигателя? Что толку от двигателя без корабля, рассчитанного на полеты в космосе…
Такого, как, скажем, болид-истребитель, класса земля — орбита — земля.
— Бред, — пробормотал Гот, и Зверь тут же развернулся к нему:
— Тебе спать пора, Дитрих. — В монгольских глазах тлеет беспокойство. Зрачки, как черные свечи, мерцают, тянут, манят туда, в темноту, в огонь. Спать. Да. Надо спать.
ЗА КАДРОМ
Оказывается, мир не ограничивался пределами собственной квартиры, салоном автомобиля и рабочим кабинетом. В мире и вправду было небо. Генерал Весин приобрел странную, его самого удивляющую привычку смотреть вверх.
Раньше он не задумывался о том, что шторы на окнах — изузоренный цветочками тюль — можно отодвинуть. Зачем, собственно? Свет через них проходит, а разглядывать, что там делается, на улице, — кому это надо?
Жалюзи в своем кабинете он трогать не рискнул. Увидит кто-нибудь, что министр внутренних дел в рабочее время небом любуется, — не поймет. Это не преступление, конечно, но, как-то не принято. Тем более что на работе дел хватало. Жизнь шла своим чередом, и помимо Зверя было чем заняться.
Дома — дело другое Там картины, там книги, испещренные пометками на полях, там террариум с ленивым, сонно ползающим под яркими лампами удавчиком. Бешеных денег стоил змееныш, но заводить кого-то попроще Николай Степанович не рискнул. Одно дело, когда человек заводит экзотическую зверушку, которую не стыдно показать гостям, и совсем другое, когда он поселяет в своем доме ужа или, там, гадюку. Зачем генералу милиции гадюка?
Вопросы, вопросы… Чем их меньше, тем лучше.
Весин учился видеть. Учился понимать. Учился двигаться.
Он от природы был ширококостным, грузноватым, кряжистым, а занятия спортом, которые генерал не забросил и по сей день, слепили из столь благодатного материала настоящего тяжелоатлета. Это приводило в восхищение жену Николая Степановича. Да и молоденькие девочки, с которыми, что греха таить, случалось иногда развлечься, тоже бывали приятно удивлены, не обнаруживая у пожилого генерала ни висящего брюшка, ни чрезмерных жировых отложений. Все в порядке было. Но как трудно оказалось заставлять свое, всегда послушное, могучее, безотказное тело двигаться гибко. Неспешной мягкости движениям хватало всегда — несколько гипертрофированные мышцы способствовали. А вот гибкости, скорости, точности им ощутимо недоставало.
Когда удавчик был сыт, он спал или лениво перетекал по просторной вольере, струился блестящий узор на пестрой чешуе, катались под тонкой шкурой подвижные мышцы.
Не двигаться — течь. Сытая безмятежность — не просто медленная плавность движений, это грациозность и изящество, и выверенная экономность каждого жеста.
Голодный змей превращался в комок мускулов и нервов. Николай Степанович выпускал кроликов прямо на ковер в кабинете. Длинноухие, пушистые зверьки цепенели от ужаса, а удавчик взбесившейся пружиной швырял себя к жертве. Он не промахивался. Никогда. Он заглатывал пищу и очень скоро вновь становился спокойным.
Вот это было понятно. Стремительный бросок, смертельный удар, сокрушающий кости захват — как просто!
Змей не любил и боялся хозяина Голодный, мог укусить. Сытый, предпочитал убраться подальше от человека.
Весин смотрел на небо за окном, видел небо на картинах, наблюдал за удавчиком. Мир, ставший неожиданно просторным, требовал осмысления. Запросы этого, нового, мира были велики. Стать Зверем? Нет, сначала стать змеей, сытой змеей, которая брезгует всем, что не пытается нарушить ее спокойствие. Зверь жил именно так. Сытый, он прятался от людей, от еды, от хозяина. Голодный — выходил и убивал.
Николай Степанович ни в коем случае не собирался убивать кого бы то ни было.
Однажды он в очередной раз открыл вольеру, протянул к удавчику руку. Змей неспешно и благосклонно скользнул чешуей по раскрытой ладони, чуть сдавил запястье, перебираясь выше, и наконец разлегся на плечах, умостив плоскую голову на открытой полоске кожи между ухом и воротником джемпера.
Николай Степанович поднялся на ноги. Он видел себя в зеркале, он видел начало своего подъема и видел его завершение. Но он не сумел разглядеть движения, хотя мог бы поклясться, что двигался медленно и плавно. Как змея. Как сытая змея.
Как Зверь?
Кем же надо стать, чтобы придумать себе сказку о живых машинах? Нет, не совсем верно. Не только машины наделены жизнью и душой — все вокруг, все, созданное руками человека, живет, чувствует, умеет любить, ненавидеть, быть равнодушным. До какой смертельной грани нужно довести свое одиночество для того, чтобы эта сказка стала реальностью?
Любой человек хочет, чтобы его любили. Уж тем более, в этом нуждается любой ребенок. Взрослые люди сходят с ума, осознав себя одинокими, дети придумывают себе сказки. Когда Зверь понял свою чуждость? В четырнадцать лет он был уже вполне взрослым и все-таки оставался ребенком. Он не сошел с ума и не придумал сказку. Он сделал так, чтобы с ума сошло все вокруг.
Николай Степанович не был одинок. Хуже того, в последние месяцы он склонялся к мысли о том, что людей вокруг могло бы быть и поменьше. Отвлекали люди. Все они чего-то хотели, все они полагали, что имеют исключительное право на его, Николая Степановича, внимание, все они… да просто были. И ничего с этим не поделать — работа такая. Весин был сытой змеей, ему все больше хотелось забраться в прогретый солнышком тихий уголок и свернуться там в одиночестве.
Супруга — умничка, золотая женщина, не испугалась огромного паука, который по-хозяйски обосновался прямо в спальне Николая Степановича. В компанию к удавчику. Она лишь ласково потрепала мужа по все еще густым волосам:
— Может, К дочкам съездим, с внучатами повидаешься?
Мысль была хорошая, и, несомненно, в самое ближайшее время ее следовало реализовать. Но… чуть позже. Еще чуть-чуть. С пауком не все было понятно. Весину уже до физической боли не хватало Зверя. Черт с ним, не хочет работать — не надо, хочет остаться свободным — его право, но пусть объяснит, пусть объяснит, скотина, что думают пауки, кошки, стены домов? Есть ли что-то больше видимого неба9 И какое оно, настоящее одиночество?
Может быть, все дело в отношении к себе? Сознавать свою ненормальность очень больно, еще больнее жить с уверенностью в том, что ты настоящий, ты, такой, какой есть, должен быть уничтожен. Что любой человек, узнавший о тебе правду, обязан убить. И ничего, кроме страха и отвращения, не прочитаешь ты в чужом взгляде, если снимешь маску.
Не над людьми, но вне людей. Ты — другой.
«Я — другой», — сказал себе Весин. Попробовал слова на вкус.
Несколькими неделями раньше он не смог бы разглядеть в них смысла, но сейчас, когда мохнатый паук щекотал лапами тыльную сторону ладони, а удавчик уютно свернулся на коленях… сейчас в этой короткой фразе что-то зацепило
Другой.
Николай Степанович взглянул на часы. Вспомнил о том, что завтра вновь надо быть на службе. О том, что он нужен людям, множеству людей… Что за жизнь такая проклятущая?!
— Коля, где будем ужинать, в столовой или я на кухне соберу?! — донесся сквозь неплотно прикрытую дверь голос жены.
«В отпуск! — с потрясающей отчетливостью осознал министр. — Мне просто нужно в отпуск». И решил, что уже завтра на службе его не увидят.
Гот бродил вокруг двигателя, рассеянно оглядывая его. То поднимал голову, стараясь заглянуть на самый верх. То всматривался в землю. Словно мог по деформации почвы определить, насколько пострадал механизм.
Бессмысленное было занятие. Пока. А вот когда в лагере закончат со строительством, можно будет притащить сюда компанию техников, пускай разберут эту громаду по винтику. В конце концов есть ведь общеизвестные принципы, отталкиваясь от которых, с наглядным пособием перед глазами, можно разобраться в деталях и понять, работает двигатель или нет, а если не работает, то насколько это непоправимо.
Мечты.
По черной земле скользнула черная тень. Гот метнулся в сторону, укрываясь за корпусом двигателя, отработанным движением сбросил винтовку с плеча в руки. Здесь оружие на предохранитель не ставили.
Не выглядывал. Ждал. Летающие твари на земле медлительны. Если не подставляться самому, ящер скоро улетит. А сунется — получит в морду заряд плазмы. Вечером можно будет сделать нормальный ужин.
— Гот? — осведомился с другой стороны прогалины Зверь.
— Ну? — с подозрением откликнулся майор.
— Не стреляй.
— В кого?
— В меня.
— Покажись.
— Пошла наука впрок, — сварливо буркнул Зверь. — Я покажусь, а ты пальнешь с перепугу.
— А ты издалека покажись. Метров с тридцати.
— Ладно.
Показался. Зашел против солнышка, как в бою. Темный силуэт и волосы сияющим нимбом. Руки демонстративно подняты. Винтовка висит на плече. Если надо, успеет, конечно, рвануть и выстрелить. Реакция у него не хуже, чем у профессионального пилота. Но ему не надо.
— Вижу вас хорошо, — язвительно прокомментировал Гот. — Ты здесь зачем?
— А ты?
— Я первый спросил.
— Ну и что?
— Я командир. Доложите обстановку, сержант.
— Не дает мне покоя эта штука, — признался Зверь, кивая на блестящий корпус двигателя. — Он ведь на ходу, вполне себе в рабочем состоянии. Только вот куда его приспособить, ума не приложу.
— Почему ты думаешь, что он работает?
— Так он же… — Зверь запнулся. — Знаю, и все.
— Сержант!
— Слушай, майор, не домогайся! Тебе-то что здесь нужно?
— Да ничего уже. — Гот пожал плечами. — Я как раз хотел выяснить, работает эта штука или нет.
— А-а.
Они отвернулись друг от друга и от двигателя. Смотрели по сторонам, любовались безжизненной землей, запекшейся от жара коркой, на которой лет сто теперь не будет расти ничего зеленого и хищного.
И обернулись одновременно. Встретились взглядами.
— На Землю хочется, — как бы между прочим произнес Зверь.
— Очень хочется, — в тон ему ответил Гот.
— Ты с ума сошел, майор.
— А ты нормальный, сержант?
— Нет.
-Ну и не трынди.
Опять замолчали. Гот переключил винтовку с лучевого режима на импульсный. Подумал. Сдвинул переключатель обратно.
И говорить начали вместе:
— Наверх надо…
Озадаченная пауза. Первым рассмеялся Зверь:
— Майор, если мы вернемся, нас упекут в дурдом. У военных свои дурки или вместе со шпаками лечат?
— Не знаю. Отобьемся.
— Думаешь?
— Вдвоем-то?
Зверь помрачнел как-то сразу. Поднял голову, разглядывая уходящую вверх блестящую громаду. Уже совершенно серьезно сказал:
— Глянем, что там. Ты прикидывал, как присобачить туда болид?
— Присобачить?
— Приделать.
— Не всерьез.
— Вот и я не всерьез. Аида слетаем.
Они разошлись каждый в свою машину. «Мурена» взлетела первой, приглашающе качнулась с борта на борт, сдвинулась в сторону, открывая дорогу. Гот поднялся в воздух, по примеру Зверя включив глушители. Два вертолета бесшумными тенями скользнули к двигателю, зависли над покатой вершиной — две стрекозы над громадным леденцом.
— Устанем варить, — голосом сержанта сообщила рация.
— На каркас сажать надо, — согласился Гот.
— Буровая?
— А то!
— А если?..
— Нет, здесь никак.
— Зато глянь-ка сюда.
— Подвинься, гляну. Хм…
Костыль, чья очередь была дежурить по связи, обалдело слушал переговоры Гота и Зверя.
— Задницу подвинь! — рыкала рация.
— Да отстань ты от моей задницы! Сверху зайди. Нет, чуть ниже. Чуть выше. Вот.
— Угум-с, — удовлетворенно-задумчиво.
— Как тебе?
— Что-то в этом определенно есть.
— Можно еще вот так попробовать.
— Скользко.
— Это сначала скользко, потом в самый раз будет.
— Если вставить вот так вот…
— Молодец, сечешь.
— И отсюда чуть глубже…
— Да!
Костыль переключил канал и отодвинулся подальше от пульта. Нужно будет, эти двое вызовут его сами. А слушать, чем они там занимаются…
Но чем же они все-таки занимаются? И как это — в вертолете?
Эх, посмотреть бы! И рассказать потом. Нет, не поверит никто. Опять на камбуз дежурить отправят.
На камбуз Костыля не отправили. Отправили к Уле в лабораторию. Незадолго до конца рабочего дня Зверь, по своему обыкновению, заглянул в административный корпус — они с Кингом все свободное время рылись в каких-то компьютерных железяках, — пошел было к своей машине, не заметив ни Костыля, ни его горящего любопытством взгляда, и остановился, едва миновав диспетчера.
— Костыль, — спросил не оборачиваясь, — ты себя хорошо чувствуешь?
«Ну, попал», — Костыль вообразил, что Зверь каким-то чудом прочел его скабрезные мысли. Зверь мог. Он вообще все может. Однако что-то нужно было отвечать. Вопрос-то не этот… как его… нет, не вспомнить.
— Хорошо, — осторожно ответил боец.
Приврал, конечно. Вчера и сегодня побаливала голова. Но побаливала так, едва заметно. Внимания такие пустяки не стоили.
— Рабочий день окончен, — бросил Зверь, отходя. — Ступай к Уле. Скажи, пусть отправит тебя в изолятор и возьмет все анализы, какие только бывают. Так и скажи. Слово в слово, ясно?
— Зачем?
Зверь, уже усевшийся за компьютер, медленно повернул голову и посмотрел на Костыля… Умел он посмотреть так, что холодно становилось.
— Затем, что я сержант, а ты рядовой. Выполняй приказ!
— Есть! — рявкнул Костыль, вытягиваясь. И рысью понесся в лабораторию.
Зверь, проводив его взглядом, негромко выругался.
— Ты чего? — поинтересовался Кинг. — Случилось что?
— Нет. — Сержант не глядя выудил из бокса очередной чип. — Просто не хрен ему расслабляться.
Он едва успел вставить чип в считывающее устройство, как ожил коммутатор:
— Зверь, — негромко произнес Гот, — ты ведь там сейчас? Бросай дела и топай сюда.
— Куда? — уточнил Зверь, поленившись отследить, откуда говорит командир.
— Домой ко мне! — с легким раздражением ответил Гот. Если бы Костыль не унесся в лабораторию, ему сейчас нашлось бы над чем подумать.
Рейхсканцелярия для приема гостей приспособлена не была. Квадратная комната, в которой помещались две выдвижные койки и стол, да душевая за узкой дверью. Тесно даже для одного человека. Уже хорошо, что жили по одному, а не по двое, как предполагалось изначально. Для общения существовала кают-компания, оборудованная в одном из модулей, а еще зал рейхстага, где постоянно торчало не меньше двух человек в рабочее время и не меньше пяти — в свободное.
Вот именно потому, что ни в кают-компании, ни в рейхстаге побеседовать наедине было нельзя, Гот зазвал Зверя к себе.
— Для создания интимной атмосферы, — объяснил он, выдвигая из стены койку и кивая сержанту на приткнувшееся У стола кресло. Роскошь неслыханная. В большинстве жилых отсеков даже табуреток не водилось.
— Ты это прекрати. — Зверь развалился в кресле. — За интимом не ко мне.
— А к кому больше? — Майор уселся на койку. — Ладно, давай к делу. Почему ты увел людей с «Покровителя»?
— Упс, — сказал Зверь. Дитрих хмыкнул:
— Давай-давай, колись. Так, кажется, у вас говорят? Загадочности в тебе больше, чем нужно, так что поделиться еще парой секретов можешь без ущерба для репутации. Итак?
— М-да… — Зверь задумался, — Я попробую. Понимаешь, когда объявили десятиминутную готовность, с «Покровителем» что-то стало происходить. Он… начал рассыпаться… Нет, не в буквальном смысле… — Зверь угрюмо уставился в стену за спиной Гота. — Черт, трудно сформулировать.
— А ты постарайся.
— Я стараюсь. «Покровитель» знал, что не переживет прыжка. Но узнал он это слишком поздно, а все эти датчики, показатели состояния и прочая «цифирь», они вообще ничего не сделали. Ну, ты сам видел, по отчетам все было нормально.
— То есть ты знал, что корабль погибнет?
— Я узнал об этом за десять минут до взрыва.
— Предостаточно времени, чтобы предпринять что-нибудь, кроме бегства.
— Ты не путай сержанта с майором, — хмуро сказал Зверь, — Это тебя бы, может, послушали. И то, знаешь, вряд ли. А уж меня-то! Дохлый номер. К тому же десяти минут нам и на бегство не хватило. Я пытался увести модуль подальше от «Покровителя», но нас затянуло в «подвал» и вышвырнуло уже в атмосфере Цирцеи.
— Вот этот момент меня тоже интересует. — Гот наклонился вперед, — Мы ведь не могли выпасть сюда. Твой модуль и мой болид должны были остаться в «подвале». «Покровителю» предстояло идти там целый стандарт-месяц.
— Дело не в двигателе, — без колебаний ответил Зверь. — Я не знаю, что за неполадки были с кораблем и почему он вышел из «подвала» не по заданным координатам, но дело не в двигателе.
— Ты уверен в этом?
— Абсолютно.
— Откуда бы? Опять шестое чувство?
— Опять.
— Я уже говорил тебе, что чутье в качестве объяснений меня не устраивает.
— Но все остальное ты воспринимаешь э-э… болезненно.
— Значит, другое объяснение все-таки есть?
— Еще более сомнительное, чем чутье, — Зверь покусал губу, задумчиво разглядывая своего командира, — намного более сомнительное.
Гот молча ждал продолжения.
— Очередное откровение от Зверя. — Сержант вздохнул. — Неживое, в отличие от нас, всегда знает о своем состоянии. Если оно болеет, оно понимает, что болеет. И если оно здорово, оно знает, что здорово. А я умею понимать неживое. Это ты знаешь. Так же, как Джокер понимает джунгли.
— Бред какой-то.
— Я же говорил, лучше списывать на шестое чувство.
— Ты не искал место падения «Покровителя», ты просто полетел к нему, потому что знал, куда лететь. — Гот выжидающе взглянул на Зверя. — Я прав?
— Не совсем. — Медленно, выбирая слова. — Его нашла «Мурена», потому что ему было больно.
— Проклятие! — Гот потер лицо ладонями. — Ты действительно сумасшедший, сержант. Ты совершеннейший псих, а я вынужден на тебя полагаться, потому что ничего лучше в моем распоряжении пока нет.
— Я не сумасшедший, — очень серьезно возразил Зверь. — Я, может статься, странно веду себя или говорю о вещах, тебе непонятных, но это означает лишь то, что мое поведение или мои слова выходят за рамки твоих представлений о здравом уме. Мне, например, кажется безумием твоя идея стартовать с Цирцеи в болиде, закрепленном непосредственно на двигателе. У тебя больше шансов погибнуть, чем добраться до Земли, и тем не менее ты собираешься попытаться. Я этого не понимаю и никогда не пойму, но лишь потому, что такое поведение не вписывается в мои представления о разумности.
— Чего ты не понимаешь? — спросил Гот, откидываясь на стену. — Зверь, свои действия и побуждения я могу объяснить нормальными человеческими словами, а…
— Ну так объясни! — На жестком скуластом лице застыло странное напряжение, прицельно затвердели глаза. — Давай, объясни, что для тебя оказалось важнее твоей жизни?
— Во-первых, не факт, что важнее, — улыбнулся Гот, — Ты сказал, что у меня больше шансов погибнуть, чем выжить, следовательно, шансы выжить все-таки есть. Это уже немало.
— Мало. По сравнению с гарантией выживания в том случае, если ты останешься.
— Вроде мы не на буровой, — майор постарался добавить в голос язвительности, — а тебя опять вопросы одолевают. Странно, что ты обошелся без этого своего «как это?» У тебя, когда ты так спрашиваешь, лицо такое удивленное делается. Плакать хочется от умиления.
— Смешно, — угрюмо согласился Зверь, — но не конструктивно. Ты ничего не объяснил. Гот вздохнул:
— Мне не нужна гарантия выживания. Именно выживания. Жить здесь мы не сможем. Будем опускаться все ниже и ниже. Выйдет из строя вся техника, остановятся цеха, буровая. Мы, разумеется, сможем поддерживать свое существование и даже не на самом низком уровне, но знаешь, — Дитрих покачал головой, — это будет не жизнь.
— Ты предпочитаешь умереть?
— Я предпочитаю рискнуть. Ты же пилот, Зверь. Сколько ты проживешь без неба?
— Я не пилот.
— Как скажешь. Но ты не протянешь долго. Я видел летчиков, вышедших на пенсию, и я боюсь подумать о том, что когда-нибудь такая же участь ожидает и меня. А здесь мы окажемся в отставке намного раньше. Разве ты никогда не задумывался об этом?
— Речь-то не обо мне, — хмуро ответил Зверь. — Это не я собираюсь лететь неизвестно куда, и еще не факт, что лететь, а не взрываться.
— Речь и о тебе тоже. Не в обиду всем другим, но они проживут на Цирцее столько, сколько им отпущено. Ни хорошо, ни плохо, так, обычно, проживут. Может быть, даже расплодятся. Дадут начало нашей расе в этих джунглях. И Цирцея примет их рано или поздно. А вот ты так не сможешь. И я не смогу. Что тут непонятного?
Зверь молча пожал плечами. Непонятно было все. В первую очередь столь легкомысленное отношение к жизни. Или к смерти. Но это не лучшая тема для разговора.
— Кстати, стартовать отсюда на болиде — не моя идея, — вспомнил вдруг Гот, — не только моя. Первым это предложил ты. Зачем? Отделаться от нежелательного свидетеля можно более простым и надежным способом. Ты сам хочешь вернуться на Землю, верно? Несмотря на то что там все начнется сначала, тебе снова придется убегать и прятаться, и шанс, что тебя поймают, достаточно велик. Я думаю, он не меньше, чем мой шанс погибнуть.
— Убегать? — Вот теперь напряженное внимание сменилось удивлением, как раз таким, о котором вспоминал Дитрих. — Куда убегать? Да за мной полицейская команда прямо сюда прилетит. Ты же сразу по возвращении доложишь начальству о том, кто я на самом деле.
Такое редко случалось, но все-таки случалось. В очередной раз Гот осознал, насколько по-разному видят жизнь они со Зверем. У того не было в голове других понятий, кроме как «правильно» и «неправильно». Быть убийцей — неправильно. Сообщить об убийце — правильно. Любой нормальный человек обязан поступать правильно, в то время как Зверь, человек ненормальный, «до абсурда не человек», обязан этот поступок предотвратить.
Сейчас его поведение в схему не укладывалась.
Либо Зверь был менее прямолинеен, чем казалось.
Как вариант, впрочем, можно было предположить, что он хочет дождаться, пока Гот посчитает координаты, поскольку сам этого делать не умеет, после чего тихо убьет командира и, скорее всего, Улу. А потом отправится на Землю. С управлением боевым болидом Зверь справится. С чем он, скажите, не справится?
Дерьмо! Гота передернуло от отвращения. К себе самому. Но мысль, появившись без приглашения, осталась болтаться где-то на краю сознания. Мерзкая мысль. Нечестная. По отношению к Зверю нечестная.
— Что, научился на землю смотреть? — удовлетворенно улыбнулся убийца. — А ты почти забыл, кто я, да? Врожденное, мать его, обаяние и подкупающая искренность. Не все тебе меня озадачивать, надо и мне иногда. Теперь, правда, что ни скажи, ты все наоборот вывернешь. Гот, я не собираюсь ничего делать. Правда. Мне проще на Земле как-нибудь выкрутиться, чем тебя здесь убивать. Во-первых, нет никакого желания управлять твоим болидом, во-вторых, прыжки невесть куда, да еще на чужой машине меня не прельщают.
— В-третьих, люди далеко не всегда поступают так, как того требует здравый смысл, — очень холодно — напомнил Гот, — а ты все время забываешь об этом. Я, конечно, доложу о тебе, это ты правильно заметил. Но почему ты решил, что я сделаю это сразу по возвращении. А не, скажем, через неделю после того, как на Землю вернетесь вы все?
— Смысла не вижу. Я ведь за эту неделю в такую дыру зароюсь — с собаками не найти.
— Ну, — подбадривающе кивнул Гот, даже не скрывая снисходительной насмешки, — уже тепло. Давай, напрягись, может, поймешь?
В голове не укладывалось! С такими мозгами, с такой скоростью обработки информации, с умением практически читать чужие мысли — такая ущербность разума Или души?
— Оплата, — кивнул Зверь после паузы. — Я сделал что-то полезное, и тебе… — он прищелкнул пальцами, подыскивая слово, — неудобно остаться в долгу. Между прочим, я не сделал ничего стоящего. Но, в общем, ясно. Ты предпочел вариант, когда и волки в ссылке, и овцы… гм. В рядах доблестной армии меня не будет, а остальное не твоя забота. Понял. Спасибо.
— Да уж. Понял. — Скепсиса в голосе Гота хватило бы на двоих майоров. — Это ваш Достоевский говорил, что гений и злодейство в одной голове не уживаются?
— Не Достоевский, у нас кроме него еще масса ученых была, — хмыкнул Зверь, к которому на глазах возвращалась самоуверенность, — Что еще ты хотел узнать?
— Узнать — уже ничего. А вот подумать вместе стоило бы. Ты знаешь, что никто и никогда не уходил в «подвал» даже из атмосферы, я уж не говорю о прыжках с поверхности планет?
— Знаю, — кивнул Зверь, — слишком большой получается выброс энергии.
— Вот именно. И если Цирцея так болезненно отреагировала на запуск буровой, если были верны ваши с Джокером прогнозы о том, что могло бы случиться, не расчисти мы лес возле шахты, что же ожидает нас после того, как мы превратим в стекло тысячи квадратных километров?
— Уйдем в горы, — Зверь взглянул на Гота с легким удивлением, — или под землю. Там безопасно. Не исключено, конечно, что планетка исхитрится и спешно сотворит какую-нибудь ужасную тварь, но это вряд ли.
— Уверен?
Сержант ухмыльнулся:
— Вот в этом — нет. Но на создание нового монстра в любом случае потребуется время.
— Ага. И ты рассчитываешь, что я все сделаю быстро.
— Конечно. Если вообще выживешь.
— Приятно, когда в тебя верят, — задумчиво констатировал Гот. И укоризненно посмотрел на запищавший коммутатор. — Отбой скоро, а им все неймется. — Он нажал кнопку: — Гот слушает.
— Это я. — Ула по обыкновению не сочла нужным представиться, здраво полагая, что ее голос узнают и так. — Слушай, пункцию мозга брать?
— Что? — Дитрих недоумевающе воззрился на Зверя. — О чем она? — спросил вполголоса.
— Скажи, если мозги есть, пусть берет, — так же тихо ответил Зверь.
— Если есть, бери, — неуверенно сообщил Гот Уле.
— Что? — не поняла та.
— Мозги! — рявкнул Гот и многообещающе оглянулся на сержанта, — Ты у меня до утра отжиматься будешь.
— То есть брать? — уточнила 'биолог.
— Да!
— Дитрих, у тебя там все в порядке?
— Нет, — зарычал майор, — не все, у меня тут Зверь…
— Зверь? Ага Зверь! Слышишь меня? Ты присмотри за Дитрихом, он, по-моему, переработал сегодня. Доброй вам ночи, мальчики. Отбой.
— Ну, сержант Рахматуллин, — Гот хрустнул костяшками пальцев, — лучше тебе объяснить мне все быстро и в максимально доступной форме.
— Я забыл доложить, — виновато сказал Зверь, — я собирался, честное слово, и забыл. Это Костыль. Он чем-то болен, и я велел ему идти в лазарет, чтобы Ула взяла у него анализы.
— Чем он болен?
— Откуда же я знаю? — Виноватость очень быстро сходила на нет. — Знал бы, я бы его к Уле не отправлял.
— Откуда, черт тебя дери… — Гот устало вздохнул. — Лучше не отвечай, а то и вправду прибью. Это серьезно?
— Да.
— Заразно?
— Да. — Зверь отвел взгляд.
— И давно он болеет?
— Я сегодня заметил. Но мы с Костылем давно не пересекались, еще с той пьянки.
— Лучше бы ты ему голову отвернул вместо этого вашего Фюрера.
— Я могу, — оживился Зверь. — Отвернуть?
— А смысл? Вовремя все нужно делать. Вот что, я тебе даю наряд вне очереди за самоуправство. Твоя задача выявить всех, с кем контактировал Костыль с того дня, как ты видел его в последний раз, и до сегодняшнего вечера. Сейчас, — Гот взглянул на часы, — двадцать два сорок пять стандартного времени, значит, к одиннадцати часам завтрашнего дня ты предоставишь мне список. Вопросы есть?
— Нет.
— Свободен.
— Спокойной ночи, — Зверь встал из кресла.
— Издеваешься? — поинтересовался Гот.
— Соболезную.
— Катись отсюда, пока я еще один наряд не придумал. Зверь вытянулся, щелкнув каблуками, и исчез за дверью.
Вопреки ожиданиям, ночь и вправду оказалась спокойной.
— С Костылем за это время пообщались все, — равнодушно докладывал Зверь, — все без брони, без фильтров, внутри жилого корпуса или в рейхстаге. Ула сказала, что важнее всего последняя неделя. Так что вот тебе малый список: Лонг, Джокер, Кинг и Петля. Еще за эти несколько дней с ним контактировали Башка, Крутой, Пуля, Трепло и Зима, но были в броне и даже лицевых щитков не поднимали. Они за это ручаются.
— А ты?
— Что я?
— Ты вчера разговаривал с Костылем в администрации. Ты был в броне?
— Нет.
— Почему же не упомянул об этом в докладе?
— Я не знал, в первом лице о себе говорить или в третьем.
— Это совершенно не важно, сержант. Ладно, займись пока делом, подождем, что Ула скажет. Пенделю я задачу уже объяснил, но лучше тебе чертеж креплений как можно подробнее сделать. На тот случай, если ты от Костыля заразился и богу душу отдашь. У Пенделя воображение не то, чтобы самому что-то придумывать.
— Понял, — кивнул Зверь.
Он знал прекрасно, что ничем не болен. Больше того, он знал, что не может заболеть, разве что очень захочется. Но объяснять Готу еще и это было бы явным перебором. Нет уж. Хватит с майора мистики, у него и так голова кругом идет от Джокеровых выходок.
«Угу. От Джокеровых. — Зверь, не задумываясь, набрасывал чертеж креплений, в которые, как в колыбель, уляжется боевой болид Гота. — А ты у нас ангел, сержант. Ни больше ни меньше».
Машина должна была остаться неповрежденной. Собственно, крепления нужны были только для прыжка в «подвал» и выхода из него. Если Дитрих не ошибется в расчетах, он выскользнет в космос меньше чем через секунду. Если ошибется… это все равно не повод портить обшивку болида. Мало ли как сложится его судьба даже после смерти Гота.
Впрочем, боевые машины редко переживают своих пилотов.
— Дитрих, — сообщила Ула по коммутатору, — у меня все. Может, зайдешь в лабораторию, здесь я наглядно смогу объяснить?
— Сейчас буду. — Майор заглянул в чертежи Зверя.™ Выглядит устрашающе. Ты уверен, что мы сможем это сделать?
— Слушай, начальник, я же не спрашиваю, сможешь ли ты посчитать курс. Здесь все очень просто.
— Да? — Паутина креплений и длинные ряды чисел вовсе не казались простыми.
— Да, — отрезал Зверь, — у тебя мозги не так устроены, чтобы в этом разбираться. Не забивай голову, а то вникнешь, и вся память занята. Когда начнем работать, будешь делать то, что я говорю, только и всего.
— А если ты заразился и вот-вот помрешь?
— Тогда будешь делать то, что скажет Пендель.
— Действительно, как все просто, — скептически пробормотал Гот. И отправился в лабораторию Улы.
Его всегда изумляло, как биолог умудряется поддерживать в своих владениях такую сверхъестественную чистоту. Даже в рейхстаге, где, по идее, должен был царить идеальный порядок, хватало всякой, без сомнения полезной, но на вид совершенно пакостной дряни. Один топчан Кинга чего стоит! Это ж представить только командный пункт какой-нибудь приличной военной базы — и в углу устрашающего вида двуспальное чудовище, собранное из упаковочных ящиков и крепежных стоек.
А куда деваться? Не прикажешь же выкинуть эту гадость. Самому тогда негде спать будет.
Ула оборудовала себе спаленку в одном из крохотных, как чулан, отсеков, смежных с лабораторным залом. И Гот готов был поклясться, что в спальне Улы так же чистенько, как на ее рабочем месте. Впрочем, о том, как там доподлинно обстоят дела, знал только Зверь, а он на эту тему не распространялся.
Да, чего только не придет в голову, когда вспомнишь вдруг, что боец Ула Экнахталь на самом деле очаровательная женщина.
Очаровательная женщина ехидно улыбнулась, выглянув из-за компьютера:
— Халат в шкафчике возле дверей. И сделай лицо попроще, тебя образцы пугаются.
— Какие это? — поинтересовался Гот, облачаясь поверх формы в ослепительно-белый врачебный халат.
— Ящерята. — Биолог кивнула на просторную клетку, откуда шипели на майора две чешуйчатые твари. Крысь и Зубок, кажется.
— Эти пугаются? — Гот обошел клетку по широкой дуге. — Да я сам их боюсь.
— И, кстати, правильно делаешь, взгляни сюда, — Ула кивком указала на монитор.
Там пульсировало что-то непонятное, кружило, ползало, перемещалось. Зеленое на красноватом фоне. Очень несимпатичное.
— И что? — с легкой брезгливостью спросил майор.
— Это кровь Костыля, — объяснила Ула, — а вот это пункция его спинного мозга.
Картинка на мониторе сменилась. Фон стал другим, но мельтешение зеленых пятнышек осталось.
— Микрофлора кишечника… — начала было Ула.
— Не надо, — остановил ее Гот, — микрофлору не надо. Это зеленое ему по комплекту положено или оно лишнее?
— Лишнее. — Биолог вздохнула. — Эти бактерии очень похожи на тех, что живут в слюне ящеров-детенышей. Я пока назвала их эмигрантами, официальное название дам, когда закончу исследования. Дитрих, я не знаю, чем они питаются, но организм человека оказался для них благоприятной средой. Они повсюду: в крови, в лимфе, в слизистых, в кишечнике, даже в желудке.
— Как слюна ящера попала в кровь Костыля?
— Его укусили два месяца назад, — грустно ответила Ула. — Этот идиот никому ничего не сказал, представляешь? Боялся, что его будут ругать.
— Детеныш ящера прокусил броню?
— Костыль снял перчатку, — объяснила биолог.
— Господи. — Майор тяжело опустился на стул, ненавидяще глядя в монитор. — Он не сказал тебе, зачем снял перчатку?
— Чтобы вытереть пот. У него в броне что-то случилось с системой охлаждения.
— Почему он не доложил?
— Забывал. Дитрих, ты не мне должен вопросы задавать. Ты с Пенделя спрашивай, который у Костыля непосредственный начальник. Это он не проследил.
— Извини. — Гот угрюмо побарабанил пальцами по столу. — Ты тут действительно ни при чем. Зверь говорит, эта дрянь заразна.
— Зверь говорит? — Ула задумалась. — Откуда он знает? Гот ответил ей укоризненным взглядом.
— Объяснить господин сержант не соизволил, — догадалась биолог. — Знаешь, мне иногда хочется подвесить его на дыбе и расспросить с пристрастием.
— Допросить.
— Что?
— Допросить, а не расспросить. Бесполезно. Когда он пытается объяснять, все запутывается еще больше.
— Эмигранты, извлеченные из привычной среды или из человеческого организма, капсулируются.
— Что это значит?
— Это значит, что они не погибли. Во всяком случае, не погибли за двенадцать часов, и, помещенные обратно в слюну ящерят и в слизистые человека, снова начали функционировать.
— И что?
— Зверь прав. Как всегда.
— Но он сказал, что болезнь серьезна, а Костыль болен уже два месяца и чувствует себя тем не менее прекрасно.
— Во-первых, не прекрасно. Во-вторых, я сказала, что эмигранты похожи на бактерий из ящериной слюны. Им понадобилось время, чтобы измениться и найти свое место в организме. Кроме того, перед вылетом всем прививали «SPL», которые приостановили развитие болезни. У Костыля сейчас продромальный период…
— Какой?
— Про-дро-маль-ный, — по слогам повторила Ула. — Головная боль, легкая воспаленность слизистых, температура. Первые признаки болезни. И я еще не знаю, когда начнется период клинических проявлений и как это будет выглядеть. Я пока вообще ничего не знаю.
— Нужно обследовать всех, кто контактировал с Костылем.
— Нужно обследовать всех вообще, — решительно возразила биолог и невесело усмехнулась, — кроме Зверя. Нет, мне определенно хочется подвесить его на дыбу.
— Что еще он выкинул?
Ула поставила локти на стол и уткнулась подбородком в ладони. Отрешенно-задумчиво взглянула на Гота:
— Он здоров.
— Откуда ты знаешь?
— Ну, — она приподняла брови, — во-первых, глупо было ожидать, что он может заразиться. Во-вторых… в общем, этого никакая зараза не возьмет. Я провела парочку экспериментов…
— Если я женюсь когда-нибудь, — майор отодвинулся от Улы вместе с креслом, — это будет дочка фермера из затерянной колонии. Клянусь. Причем я поищу такую, чтоб даже читать не умела.
— Скучно станет, — фыркнула Ула, — не отодвигайся, не поможет. Раз уж ты здесь, с тебя мы обследование и начнем.
— Подожди-подожди! — Гот встал и обошел стол, чтобы тот оказался между ним и биологом. — Зверь же почуял, что Костыль болен, а больше он ни о ком не говорил.
— У Костыля продромальный период, — напомнила Ула, — но у других он может быть инкубационным. Ты допускаешь мысль, что Зверь не способен почувствовать болезнь, пока она не началась?
— Мне нравится само сочетание слов «Зверь» и «не способен».
— Ну, он тоже всего лишь человек. — Ула тряхнула кудряшками. — Да не бойся ты так, Гот, мне от тебя нужно всего лишь капельку крови. Это не больно.
— Да?
— Ну, не очень больно. Тоесть больно, но совсем недолго. Раз, и все.
— И все, — обреченно повторил Гот.
Ула проверила всех бойцов, кроме Зверя. Но изолировала сразу лишь четверых, тех, что общались с Костылем без брони. Все четверо, разумеется, были не в восторге от этого, но всерьез происшедшее не восприняли. Пока.
Лонг изрек уныло, что у него наконец-то появилась возможность выспаться и отдохнуть.
Кинг впал в прострацию, едва понял, что изолирован не только от людей, но и от работы.
— Что я буду тут делать? — яростно вопросил он Улу. — Дрыхнуть по двадцать часов в сутки? В стандартные сутки! Остается еще четыре часа. Что я буду делать четыре часа?
— Кинг, я не знаю, — Ула вздохнула, — но чем меньше ты будешь скандалить, тем раньше я тебя выпущу.
Петля, не задумываясь, согласился с Лонгом, что отдохнуть — это было бы славно. Он лишь настоял на том, чтобы прихватить с собой свой «секретарь», под завязку набитый играми. Ула подумала и разрешила.
А Джокер воспринял все с философским спокойствием. В изолятор так в изолятор. Отдыхать так отдыхать.
— Они все заражены, — сообщила Ула к середине дня, — все четверо.
Гота она нашла в ремонтном цехе, где они с Пенделем и остатками его отделения собирали какую-то странную конструкцию. Правда, Гот, скорее, просто присутствовал при сборке. Время от времени его использовали на подхвате: тут подержать, здесь приподнять.
Без Зверя, разумеется, не обошлось. Возможно ли такое, чтобы Гот без Зверя? И этот, похоже, был здесь главным. Во всяком случае, Пендель за разъяснениями обращался именно к нему. Ула не понимала ни вопросов, ни объяснений, но наблюдать за работой было интересно. Она давно не видела Зверя иначе как за компьютером, когда он появлялся в рейхстаге в конце рабочего дня, да и то лишь в том случае, если Ула сама находила время зайти туда. Ну, и… в постели, конечно.
— Чему ты улыбаешься, можно узнать? — угрюмо поинтересовался майор, отвлекаясь от работы и отводя Улу к выходу из цеха. — Четверо заражены. А остальные?
— Пока здоровы.
— Пока?
— Я надеюсь, что больше никто не заболеет.
— А вакцина или что там еще делается, ты можешь что-нибудь придумать?
— Это не так просто. Если бактерии миновали «SPL», боюсь, антибиотики, которые есть в нашем распоряжении, окажутся неэффективны. Я буду выяснять, что из имеющихся у нас препаратов может убить вирус без вреда для человека. Но, Дитрих, у нас почти ничего нет в готовом виде и очень мало возможностей что-то приготовить. К тому же я не вирусолог. — Ула встретилась с майором взглядом. — Скорее всего, они умрут. Все пятеро. И самое главное сейчас — не допустить, чтобы болезнь распространилась.
— Дерьмо! — Гот мрачно сжал губы. — Потерять пятерых для нас — непозволительная роскошь. Что такое «SPL»? Стоп. Не расшифровывай, лучше объясни нормально. Я знаю, что его вводят всем, кто улетает в космос, но что это за штука, как она работает?
— Это не штука. — Ула задумчиво подняла глаза к небу. — Это… как бы тебе объяснить, чтоб ты понял… «SPL» — человеческий синцитиальный симбионт. Синцитий — это форма ткани, такая клетка с большим количеством ядер. Она гнездится в трубчатых костях, а отдельные клеточки… ну, синцитиальные лейкоциты, они болтаются где попало. Понимаешь?
Гот вздохнул. Ула тоже.
— «SPL» вживляются человеку, — терпеливо произнесла она, — и выполняют те же функции, что антивирусная программа в компьютере. Они следят, чтобы никаких посторонних бактерий, тех, которые им неизвестны, в организме не было. Если такие все-таки появляются, «SPL» выделяют бактериофаги, которые цепляются к оболочке чужой бактерии и подправляют ее генетическую программу таким образом, что она начинает выделять такие же точно бактериофаги и в конце концов погибает. А бактериофаги, которые она выделила, принимаются за другие бактерии. Благодаря тому что они циркулируют в крови постоянно, даже те бактерии, которые способны принимать L-форму…
— Достаточно, — Гот поднял руки, — сдаюсь. Верю тебе на слово. И почему этот антивирус не сработал?
— Он сработал, как мог, — пожала плечами Ула, — и приостановил развитие болезни, но не уничтожил бактерий.
— Почему?
— Они мутировали. Дитрих, тебе нужна лекция по вирусологии?
— Нет. Но я хочу представлять, что происходит, хотя бы приблизительно. Сколько у нас времени?
— У них?
— У нас. Пока что все живы, и проводить черту между больными и здоровыми преждевременно.
— Сколько осталось Костылю, я не знаю. Остальные четверо… — она задумалась, — не меньше недели, это точно. Дальше будет видно.
— Мало, — мрачно сказал Гот. Ула виновато взглянула на него:
— Я пойду?
— Иди. Да, и если мы не можем вылечить… хотя быприостановить болезнь возможно?
— Я попробую.
Гот молча кивнул, не Уле, каким-то своим мыслям.
Вернувшись в цех, он сразу поймал вопрошающий взгляд Зверя. Дернул досадливо плечом.
— Ты сказал, нам понадобится двенадцать дней на то, чтобы закончить. Можно сделать все быстрее?
— Нет, — без раздумий ответил сержант. — Двенадцать дней работы в предельном темпе.
— В твоем обычном темпе. Можно…
— Нельзя. — И добавил, уже мягче: — Минус пять человек, Дитрих. Нас осталось пятнадцать. Улу вычеркивай сразу. Значит, четырнадцать. Кто-то должен совершать ежедневные облеты джунглей. Ты ведь знаешь, срок действия кислоты становится все меньше. Пусть даже летает один человек. Остается тринадцать. Четверо часовых…
Гот молча поднял руку. Зверь замолчал. Смотрел странно: в глубине глаз что-то похожее на жалость. И все равно улыбка. Черт бы его побрал! У него бессчетное количество самых разных улыбок. Вот сейчас — сочувственная. Если забыть, что он и слова-то такого не знает, поверить ненароком можно.
— Возвращайтесь к работе.
— Слушаюсь.
Работа в предельном темпе. Если Зверь так говорит, значит, так оно и есть. А предел — это предел. Граница возможного. За нее не шагнуть.
Это ты говоришь, майор?
Проклятие! Люди — не машины. Они могут рвануться, ломая барьер, а могут сломаться сами. Можно жизнью рисковать, своей или тех, кто тебе подчинен, когда в бою, когда смерть вокруг и ты сам становишься смертью. Но сейчас рывок через барьер — это риск неоправданный. Двенадцать дней, господин майор Тебя сразу предупредили: двенадцать дней. И это было до того, как вас стало на пять человек меньше.
Ладно хоть не сказал Зверь, что работа затянется. Впрочем, изначально он исходил из нормального графика, а сейчас, надо думать, вновь заставит всех спешить, ни себя, ни других не жалея.
Двенадцать дней. Шанс есть. Если на Земле не станут волынить. Если сделают все быстро. Если бюрократия, которой в армии больше, чем у гражданских, не будет вставлять палки в колеса. Не со зла. У них работа такая.
Если, если, если… Шанс все-таки есть. Успеть вернуться сюда с помощью. С врачами, с лекарствами… До Земли бы добраться! Зверь прав, майор, у тебя очень мало надежды попасть на Землю. Этот прыжок — чистой воды сумасшествие. Конечно, лучше быстрая смерть в небе, чем медленное угасание на Цирцее. Но это для тебя лучше. А остальные? Если два десятка человек еще могут на что-то рассчитывать, то, когда их останется четырнадцать, Цирцея сожрет всех.
Работать мысли не мешали. Скорее, наоборот. Бессильная злость чем-то сродни тяжелому похмелью, чтобы отделаться от нее, нужно заниматься делом.
Зверь встревоженно поглядывал на командира. Раз. Другой, На какие-то секунды лицо его изменилось. Сгладились скулы, глубже стали височные впадины, губы истончились в бледный шрам. В глазах полыхнуло холодное бешенство. Гот, Еще один. Как отражение в зеркале… Наваждение ушло так же быстро, как появилось. Снова Зверь. Ничего общего с майором фон Нарбэ. Разве что волосы светлые. Да и то, Гот — светло-русый, обычная, ничем не примечательная масть. А у этого шевелюра потрясающего пепельного оттенка, о каком безнадежно мечтают многие модницы.
Тяжелая задумчивость в непрозрачных глазах.
Не успеть.
Стать Готом на мгновение, чтобы черным ледяным ветром хлестануло: не успеть. И потом — колючими снежинками все прочие мысли, чувства, оттенки чувств. Бессилие.
Как это?
Что ему эти люди? Они обычные. Просто пища, которая пока еще может ходить, говорить, выполнять какие-то действия. Полезные действия. Это понятно, когда люди полезны, когда с ними лучше, чем без них. Непонятно, откуда злость. Ярость откуда? Желание спасти? Зачем спасать? Все здесь делают сейчас то, что должны делать. И сколько бы ни осталось живых, они дадут Готу возможность улететь. Он ведь именно этого хочет: улететь. Почему же ему так больно?
Не важно. Не вникай.
Но ведь хочется понять!
Зачем?
На этот вопрос ответа тоже не находилось.
В последний раз Зверь жил среди людей одиннадцать лет назад. Не выходил на охоту, надев броню личины, четко зная свою цель и направляясь к ней, иногда оптимальным путем, иногда интересным, а просто жил. Тогда он и Зверем-то еще не стал. Имя у него было… человеческое. Тот, давнишний, не умевший убивать щенок, может, и понял бы что-то.
Нет. Ему не нужно было понимать. Он и так все знал. Не было нужды в чужую шкуру залезать, чужие мысли к себе примеривать. Он, правда, и не умел многого. Не мог свою душу в другого человека, как в глазурь, окунуть, чтобы потом пустить гладкий шарик по лабиринту вероятностей: выбирай. Как поведет себя жертва? Как поступит? Совместить бы сейчас оба умения, чтобы и следствия видеть, и причины понимать.
А смысл?
Причины не важны. Важен результат.
Беда в том, что, научившись убивать, Зверь, кажется, разучился жить. Магистр спускал его с цепи, указывал цель, и Зверь выходил на охоту. Не было никаких чувств, кроме голода. Изредка тусклым огоньком вспыхивал азарт. И все. А здесь не так. Здесь цель не убить — выжить. И люди здесь не еда — инструменты, необходимые для выживания. И маска, точнее, маски не защищают…
От чего?
Уж не от себя ли самого ты хочешь защититься, Зверь?
Привык чувствовать свое превосходство, привык видеть ущербность других, привык знать, что все люди — потенциальные жертвы. Еда. Охотник, он изучал повадки людей, чтобы предсказывать их действия. И никогда раньше не задумывался над тем, почему некоторые жертвы ведут себя так, а некоторые совсем иначе.
Только Гот не жертва. Даже в перспективе не жертва. И ущербности в нем нет. Он умеет летать, а значит, ни в чем не уступает Зверю. И у Гота есть еще что-то… недоступное. Катится шарик по лабиринту Что ты видишь, убийца?
Бессилие. Злость. Он будет работать, перешагивая предел, не жалея себя, даже не задумываясь о том, что нужно себя пожалеть. Может быть, он успеет?
Не верит. В это не верит. Но не остановится, даже когда поймет, что все кончено и сделать ничего нельзя. Спасти, в первую очередь, не себя — спасти тех, кто остается. Ответственность. За двадцать чужих жизней. Только потому, что он командует ими? Сила обязывает?
Как это?
Сила дает право. Право убивать. Право жить. Право решать, кто умрет сейчас, а кто позже. Сила не может обязывать ни к чему. Вот если найдется кто-то сильнее и сможет заставить, используя твою силу в своих целях… Но когда находится кто-то сильнее, ты перестаешь быть сильным.
Обязывает слабость.
Готу доступно больше, чем Зверю. Означает ли это, что Гот сильнее? Он главный, это так. Вопрос в том, остается ли он главным потому, что существует обоюдная договоренность, или же все дело в его силе?
А есть разница?
Вообще-то да. А еще есть двойственное чувство. И катится шарик по лабиринту. Катится к развилке: жизнь — смерть. Сила дает право решать. Оно у Гота есть, это право. Гот колеблется сейчас. Зверь нужен ему, Зверь полезен, от Зверя зависит, управятся ли люди за двенадцать дней, или затянется работа на месяц, или не будет закончена вообще.
Зверь опасен. Что взбредет в голову убийце? И как верить ему? Таким не верят, таких убивают. Не задумываясь.
Что-то еще есть — не разглядеть. Раньше пользовался этим «что-то» машинально, походя. Оно, это непонятное, у большинства людей самый надежный рычажок. С его помощью человеком можно вертеть, как заблагорассудится. А сейчас… получится, конечно, чего уж там, было бы желание, и… и не хочется ведь. Потому что нельзя.
Не разглядеть, только почувствовать можно: сомнения и чувство вины. Так это у людей называется: чувство вины.
Гот говорит: я верю тебе, Зверь. Гот думает: я хотел бы тебе верить, но таким, как ты, верить нельзя. Он ведь правильно думает, почему же чувствует себя виноватым?
Как это?
Причины не важны. Важен результат. И катится шарик к развилке, а ты, Зверь, ты, мастер-кукловод, до сих пор не знаешь, что же будет в конце пути: жизнь или смерть.
Магистр когда-то вбил себе в голову, что больше всего силы в тех людях, которые отличаются от других. Он прав был. Магистр вообще часто оказывался прав. Он выложил тогда список, где были врачи, художники, музыканты, политики, даже парочка поэтов… не столь уж большой список, надо заметить. Выбирай, Зверь.
Зверь выбирал. На каждого ушло по две недели, а в общей сложности — чуть меньше года. Он видел их всех. Говорил со всеми. Становился всеми по очереди. Далеко не все, кто был в списке, действительно отличались от других. Просто громкие имена, раскрашенные пустышки. Их убивать не имело смысла, потому что шума поднялось бы много, а толку — не больше чем от любой другой жертвы. Тех же, кто действительно стоил смерти, Зверь убивать отказался. Они не были пищей.
Гот сильнее. Он отличается от других. И у него есть право решать.
У Зверя есть только право защищаться, если Гот выберет «смерть». Да и это право жестко ограничено. Гота нельзя убивать. Готу нельзя причинять вред.
И хорошо, что Гот не подозревает об этом.
Если бы Зверь научился чувствовать так же, как умеют люди, он мог бы сравняться и с этим светлоглазым пилотом. Сравняться, а потом, уничтожив, превзойти его.
Гот опасен. Гот сейчас опаснее всех. Что бы он ни выбрал — «жизнь» или «смерть», — он останется единственным, кто знает кусочек правды. Уничтожить Гота? Предположить, что силы стали равны, что нет больше собственной Ущербности, что правом решать обладают оба. Ну?
Нельзя.
Шарик в лабиринте взрывается каменной крошкой, разбрызгивает глазурь чужой души.
Нельзя.
Почему же нельзя? Объясни себе это, Зверь. Объясни, как привык. Словами. Ведь чувствам верить опасно.
Он умеет летать.
Это не ответ.
Гот сказал, что будет смотреть в небо. Он тебе это сказал, тебе, Зверь, убийце, выродку. Пообещал, что будет смотреть в небо, даже если все вокруг начнут кричать: убей. И там, в кратере, возле двигателя, он не задумываясь заявил: отобьемся. Вдвоем отобьемся. Бесшабашная уверенность в своих силах. В том, что он — лучший. А если лучших двое, то им сам черт не брат…
Никогда такого не было. Всегда Зверь и жертва. Или Зверь и охотники. Или Зверь и Хозяин.
Как это — вдвоем?
Никак. Гот — человек. Значит, он жертва, охотник или Хозяин. И то, что он умеет летать, — не ответ на вопрос, почему нельзя его убить.
Я верю ему.
А это и вовсе дополнительный вопрос. Из тех, что задают неугодным студентикам злые профессора. Чтобы сказать сухо: вы не знаете темы. Вы не знаете темы, палач. Вы верите человеку, который не может решить, оставить вам жизнь или убить. Как это говорил магистр перед тем, как умереть: «тывсегда мыслил рационально… Зверь. Что с тобой случилось?»
Да ничего не случилось. И память пока не подводит. Фразу магистра вспомнил дословно, даже с той самой заминкой перед именем…
Было еще одно имя. Человечье.
Нет, ничего не случилось.
Гот умеет летать. Других таких пока не попадалось. Его нельзя убивать, потому что, если он умрет, умеющих летать
не останется.
Зверь? Зверь не в счет. Зверь никогда никого не сможет научить.
Вот и рациональное объяснение. Рациональность в нем, конечно, очень уж своеобразная. Но другой не держим. Другая — у людей. Что, стало легче, убийца? Определенно. Только шарик так и не докатился до развилки. Что же там все-таки?
Что там?
Жизнь или смерть?
Гот не выберет сам. Так и будет колебаться между верой и недоверием, будет винить себя за собственные подозрения, будет склоняться то в одну сторону, то в другую, будет… Он умеет выбирать. Он умеет принимать решения. Но сейчас ему тяжело. Романтик. Он романтик. Душа его хочет одного, а разум диктует другое. Разум надежнее чувств. Нужно сделать так, чтобы Гот понял это. Иначе, не осознав своей правоты, он просто не сможет взлететь. Небо не терпит лжи. Разум надежнее.
Тебе это надо, Зверь?
Надо, наверное. Иначе Гот погибнет. И черт бы с ним, с Готом, но нельзя упускать единственный шанс вернуться на Землю. Ведь не убьет же он, в самом деле. Относиться начнет иначе…
Именно так, как нужно, Зверь. Не расслабляйся. Другого отношения ты не заслуживаешь… Нет. Неверно. Следует сказать: ты не опустился до человеческого уровня, палач, и люди все еще боятся тебя. Это правильно. Это хорошо. Это… разумно.
Глава 4 ЛЕЧИТЬ И КАЛЕЧИТЬ
Человек — извечная жертва своих же истин.
Паутина креплений должна была стать защитой для шлейфов, которые подключали двигатель к бортовому компьютеру болида. Компьютер, правда, был предназначен совсем Для других целей. Его пришлось собирать практически заново. Но и эта работа входила в указанный Зверем срок.
Жизнь в лагере текла теперь по двум колеям, между которыми происходило постоянное, на первый взгляд абсолютно беспорядочное сообщение. С одной стороны, продолжалась работа по обустройству людей на Цирцее. С другой, днем и ночью готовили к старту боевой болид. Ни для кого не было секретом, что Гот попробует добраться до Земли. И все прекрасно понимали, что вероятность успеха этой затеи стремится к нулю. Нужно было жить дальше. И невозможно было не думать: а вдруг…
Зверь произвольно выдергивал людей из разных смен. Днем он почти всегда работал с Пенделем и тремя бойцами, оставшимися в отделении. Вечером, ночью и утром брал тех, до кого дотягивался:
— Сегодня нападений не будет.
И двое из четверых часовых отправляются в ремонтный цех.
Гот запретил. Попытался запретить. В короткой и злой стычке, почти безмолвной, но наэлектризовавшей весь лагерь, майору пришлось уступить.
— Ты хочешь успеть? — поинтересовался Зверь, не дослушав командира.
Вопрос подразумевал ответ. Либо да, либо нет.
Зверь, впрочем, настаивать на ответе не стал. И так все ясно.
— Позволь мне решать, кто и как будет работать.
Он снова изменился. Пендель утверждал, что именно таким был сержант на строительстве нефтяной вышки. С ней управились за семь недель. Но буровую собирали из готовых деталей. А здесь приходится использовать то, что есть под рукой. Жуткий конструктор. Если бы за это взялся кто-то другой, не Зверь, Гот, пожалуй, не рискнул бы довериться.
А Зверю ты веришь?
Сложный вопрос. Но этот, по крайней мере, знает, что делает. И снова становится понятно, что же подтолкнуло тогда, еще в самом начале, дать ему именно такое прозвище.
Ведь Зверь же. Не назовешь иначе.
Ула права, люди его любят. А сейчас, не слыша в свой адрес ничего, кроме ругани, непрерывно понукаемые, работающие на износ люди его не то что любят — боготворят. По-собачьи. Без рассуждений. Ночью или днем, в любое время суток, каждый готов сделать все, что прикажет этот…
Интересно, если он прикажет прыгать со скалы, головой о камни. Прыгнут?
Сложный вопрос.
— Ты слушай, Гот, слушай! — наставительно советовал Азат, когда ему случалось пересечься с майором в одной точке пространства. — Пендель со Зверем говорят на чистейшем русском. Только на русском! И ведь все их понимают.
Дитрих не стал бы с полной определенностью утверждать, что язык, на котором общались в ремонтном цехе, был русским. Уж во всяком случае, литературным русским он не был. Это был, если можно так выразиться, международный русский.
Да хоть китайский, не все ли равно? Главное, что работали.
Четыре дня. Отдельные детали паутины готовы к сборке. Пришло время отправляться к двигателю и заканчивать работу уже там. На месте. Заканчивать работу по монтажу креплений. Дело за бортовым компьютером болида. Что там говорил Зверь?
Прыжки невесть куда, да еще на чужой машине меня не прельщают.
На чужой — конечно. Но дайте ему возможность… пообщаться? Да, пожалуй, именно так, дайте ему возможность пообщаться с болидом, и машина вполне может перестать быть чужой для Зверя. Это более чем вероятно.
Однако кроме него некому. Если бы Кинг был здоров!
— Ах, если бы Кинг был здоров, — Мягкий, сочувствующий голос, такой сочувствующий, что злость брала.
В последние дни эта его привычка стала раздражать Гота. Зверь исчезал и появлялся слишком неожиданно. И незаметно. Тенью из глубоких ночных теней. Призраком — в сумерках. Слепящим маревом в самый разгар дня. Вот и сейчас соткался из полутьмы и яркого света в дверях ангара.
Гот вдруг услышал тишину. Снаружи доносились голоса, там снаряжались грузовые вертолеты, которые должны были доставить детали паутины к двигателю. Там были люди. Там был свет. А здесь, в ангаре, тихо. Два человека и машины.
Спящие?
Зверь обошел майора. На миг солнце осветило его лицо. Снова улыбка. Усмешка.
Насмешка.
— Мысль не лишена приятности. От меня будет больше пользы в кратере, а с компьютером лучше справится Кинг. Да и ты перестанешь оглядываться через плечо: когда же Зверь займется устранением свидетеля?
Насквозь видит. И вызывающе демонстрирует это. Хотя что там особо видеть? Мысли Гота сейчас полностью в рамки Зверя укладываются. И это тоже раздражает.
— Кинг болен.
«И ты прекрасно знаешь об этом. Так какого черта?! Хочешь лишний раз подчеркнуть свою незаменимость? Я прекрасно осознаю ее, и тебе совершенно незачем портить мне настроение… сержант».
— Я могу вылечить его. Мне потребуется время на то, чтобы проверить безопасность ущелья, куда будет перенесен лагерь…
— Ты можешь… что?
— Хм, майор, раньше за тобой не водилось привычки перебивать.
Бешенство доходит до критической точки. До предела. Зверь знает, где предел. Лучше самого Гота знает Он специально делает это: выводит из себя. Зачем?
— Я могу вылечить Кинга.
— Но? — вопросительно уточнил Дитрих. Внешне спокойно, хотя мало толку от напускного спокойствия в разговоре со Зверем.
— Никаких «но». Я просто пришел сказать тебе, что могу вылечить Кинга.
— В число твоих способностей входит и эта?
— Да.
— Где же ты был раньше?
Равнодушно пожал плечами.
— Раньше я об этом не задумывался.
— Вот как? — И ведь не врет, похоже. С него и вправду станется не подумать о том, что можно напрячься не для себя, а для кого-то другого. — В таком случае, может быть, ты и Джокера вылечишь? Тогда с безопасностью в ущелье разберется он. У Джокера это лучше получится. Так же, как у Кинга лучше получится переделать бортовой компьютер. А ты отправишься в кратер.
— Джокера? — Зверь прикинул что-то про себя. — Можно и Джокера.
Гот начал сомневаться в том, что его выводят из себя намеренно. Нет, кажется, Зверь, заработавшись, просто перестал подстраиваться под собеседника. Если даже он и делает это не задумываясь, после четырех бессонных суток немудрено подрастерять навыки.
— А Лонга и Петлю оставишь умирать? — поинтересовался майор, гася раздражение. За последнее время этим искусством он овладел в совершенстве. Бешеное напряжение, ощущение собственного бессилия, двойственная ситуация с… этим. А он, специально или нет, делает все, чтобы ситуация перестала быть двойственной, разрешившись в одном-единственном направлении.
— О Костыле речи вообще не идет? — вопросом на вопрос, в обычной своей манере.
— Костыля уже никто не вылечит. — Гот на секунду зацепился взглядом за взгляд. В черных глазах только скука и равнодушная снисходительность. — У него осталось два, от силы три дня.
— Быстро он.
Зверь ведь не знает о том, что Костыль совсем плох. И не знает о том, что остальные четверо проживут куда меньше. У них болезнь развивается иначе. Чуть-чуть иначе. У каждого со своими особенностями. А Зверь не знает. Он все это время почти безвылазно провел в цехе… И слава богу, что безвылазно, что не попадался на пути, не… Не напоминал о себе.
— Тридцать четыре дня. Не так уж быстро.
Если бы ты раньше вспомнил о том, что умеешь лечить…
— Десять минут до — это много или мало? — неожиданно и вроде бы не к месту напомнил Зверь. — Много или мало, если их достаточно, чтобы убежать, но недостаточно, чтобы убедить?
— Мысли читаешь?
— Бежать имело смысл. Убеждать кого-то было делом бессмысленным. Лечить Кинга нужно. Он полезен. Лечить Джокера… в общем, тоже нужно. Лечить Костыля — только зря тратить время.
— А Лонг и Петля?
— А зачем?
Вот сейчас бы и ударить. Но, во-первых, давать волю чувствам — последнее дело для командира. А во-вторых… во-вторых, подкупающая искренность и «врожденное, мать его, обаяние». Когда он был искренен? Тогда, во время последнего их человеческого разговора? Или сейчас, когда хочется вколотить ему в глотку эту снисходительную улыбку? И был ли он вообще хоть когда-нибудь искренен?
Нет смысла. Не отслеживается логика в происходящем. Зверю бы сейчас сторожиться, сейчас доверие завоевывать. Двойственность проклятую в свою пользу обернуть пытаться. Ведь он сможет, если захочет. Пока колеблется все на грани, еще не склонившись ни в одну, ни в другую сторону, он сможет. Всеобщее обожание тому наглядный пример. Зачем он делает… да что он вообще делает? О чем думает? Мысли Гота для него как на ладони раскрытой. А его собственные мысли, его система мышления, прямолинейная до глупости, анализу не поддается.
И это тоже раздражает.
— Зачем? — повторил Дитрих и поймал себя на почти зверской снисходительности в голосе. — Да затем, что четверо лучше, чем двое. От Кинга больше пользы, чем от тебя, когда дело касается электроники. От Джокера — в джунглях, а здесь кругом джунгли. Лонг и Петля ценны тем, что их больше. Ты, со всеми своими наворотами, не сможешь быть одновременно в двух местах.
— Если ты вернешься, плюс-минус два человека ничего для нас не решат.
— А если я не вернусь?
— Значит, ты погибнешь. И не один ли тогда хрен, что тут будет?
— Для вас — не один. С точки зрения здравого смысла, Зверь, четверо лучше, чем двое. Чувствам верить нельзя, конечно, но чувства здесь и ни при чем. Элементарная математика. Даже, пожалуй, арифметика. Наука самая что ни на есть точная. Да что с тобой разговаривать! — Гот отвернулся к своему болиду. — Можешь вылечить — лечи. Потом отправляйся в кратер. Отделение Пенделя все еще под тобой, больше людей я не дам. Выполняй.
— Слушаюсь.
Исчез. Вот только что был, и вот уже нету. В воздухе растаял.
Он доиграется так когда-нибудь. Но раздражение, сначала глухое, потом клокочущее, постепенно сходит на нет. Неприязнь к Зверю никуда не делась, а вот неприязнь к себе самому, к подвешенности собственной, она проходит. Есть три вида неприятных состояний: когда нужно принимать решение; когда не знаешь, как относиться к человеку; и когда знаешь, как, но не можешь себя заставить.
С решениями просто: принял и успокоился. С отношением так легко не получается. А с третьим вариантом, самым паскудным, довелось столкнуться в первый раз. Что ж, все проходит. И это пройдет. Сейчас уже можно признаться себе, что попал, так же, как все другие, под влияние Зверя. Что и для тебя нашлась у него личина. Не особо даже хитрая.
…я не притворяюсь
для простодушного майора, не лишенного готического романтизма, излишняя хитрость ни к чему.
Если хочешь, я могу быстренько нацепить личину, которая будет лично тебе симпатична до крайности.
Маска под маской. Сколько их у него? Столько же, сколько улыбок?
…я тебе верю
И непонятно, то ли восхититься этой тварью, которая играет своими-чужими образами с непринужденным изяществом, меняет обличья, как меняются картинки в калейдоскопе,
…в человека, который тебе верит, трудно стрелять…
то ли устыдиться собственной доверчивости. А Зверю ведь уже незачем притворяться. Вот они, рамки его мышления. Если Гот доберется до Земли и на Цирцею придет помощь, у убийцы будет неделя на то, чтобы снова скрыться. Если Гот до Земли не доберется, беспокоиться вообще не о чем. От самого Гота уже ничего и не зависит. Он пообещал отсрочку, и он свое обещание выполнит. Зверь понять этого не может, но знает, что именно так и будет.
Ладно. Хватит. Если Кинг действительно каким-то чудом поправится, все проблемы окажутся решены. Зверь проторчит в кратере вплоть до дня старта. С Готом они больше не пересекутся. И это к лучшему. Ни к чему лишний раз вспоминать собственную глупость и ругать собственную романтичность.
Черт побери! Насколько же легче стало дышать! Как раньше. Ну, или почти как раньше.
ЗА КАДРОМ
Если получилось стать змеей, пауком, рысью, можно попробовать стать «другим». Что для этого нужно?
Одиночество.
Жена уехала в долгое путешествие, она собиралась навестить обеих дочерей, забрать их вместе с внуками к морю — в общем, круиз обещал быть затяжным. Николай Степанович остался один в огромной квартире, и весь первый день с утра и до вечера просто слонялся по комнатам, не представляя, чем заняться и как вести себя.
Нет никого. Только удавчик в своей вольере да паук, дремлющий где-то на книжном шкафу. И картины.
Люди где-то далеко.
Не к месту и не ко времени вылезли воспоминания о внуках, об обеих дочках… Отстраниться не получалось. Ну никак.
У Зверя были те же проблемы, напомнил себе генерал, так же держала, не отпускала, не позволяла уйти от людей память. Память об убитой им девочке. Может быть, о ее брате, который был когда-то его другом. Магистр держал… Делал все, чтобы Зверь перестал быть человеком, но самим фактом своего существования не позволял окончательно потерять человечность.
А из живых людей никого, кроме Смольникова, для Зверя не существовало. Надо попробовать плясать именно от этого. Что ж, дело за малым: сказать себе — я другой. И понять, что на всем свете нет ни единого человека, которому ты был бы нужен.
Осознание было болезненным. Тем более что пришло оно ночью, а ночь Николай Степанович никогда не любил, чувствовал себя неуютно без солнечного света.
Последнее время, с тех пор, как началась у него поисковая лихорадка, генерал старался приучить себя жить вне времени. Он игнорировал смену дня и ночи, пользуясь для отдыха лишь моментами «быстрого сна». Получалось, надо заметить. После того как организм окончательно выбился из привычного режима, Николаи Степанович понял, что стал лучше высыпаться и отдыхать гораздо качественнее, чем раньше. Человеческая жизнь летела теперь мимо, лишь изредка обдавая ветром — как от проходящего рядом поезда.
Попасть обратно в этот состав или тем паче — под колеса совсем не хотелось. Мир, огромный, бесконечный, живой, был куда ближе. Весин все еще не перешагнул тонкую грань, отделяющую его от Вселенной, но от людской суеты он отдалился вполне ощутимо.
И все же, когда пришло знание, стояла ночь. И от этого стало еще хуже. Страшнее. Николай Степанович сел на кровати, вглядываясь в темноту. Потянулся было включить ночник, но передумал — окно распахивалось прямо в звезды, тусклые над горящим огнями городом, и не хотелось электрическим светом спугнуть их хрупкую красоту.
Уж лучше бояться, глядя в глаза ночи, чем прятаться от нее за иллюзорной стенкой освещения.
Собственно, ночь и не была совсем уж темной. Некоторое время назад, Весин не запомнил когда — с отсчетом дней как-то не очень ладилось, — генерал стал видеть в темноте достаточно хорошо, чтобы разглядеть, скажем, черную перчатку на темном ковре. Иногда получалось даже различать цвета. А уж чувствовать кожей — этому Николай Степанович научился в совершенстве. Уроки, взятые у удавчика, не прошли даром.
Портрет Зверя со стены смотрел холодно и равнодушно.
Пусто.
Одиноко… Было одиноко, когда болезненное осознание прервало яркий, цветной хоровод сновидений. Сейчас генерал одиночества не ощущал — откуда бы, когда за окном звезды, когда стеклянно звенит замерзшее небо, мохнатый паук спешит по ковру — лапы чуть застревают в густом ворсе. Стены дышат теплом…
Вот оно… Вот! Так близко, так… недоступно.
Николай Степанович оделся, как по сигналу тревоги, вылетел из квартиры, захлопнул за собой дверь.
Поездка по ночному городу, под звонким небом, снег кажется ярко-белым в свете фонарей и автомобильных огней — радостно. Еще чуть-чуть — и можно понять наслаждение урчащей мотором машины… чуть-чуть. Не получалось. Тонкая, прозрачная стенка прогибалась и упруго выталкивала обратно. Не к людям, к людям уже не попасть. К себе самому. В пустоту, едва-едва согретую дыханием чужой, неживой жизни.
Стометровая башня небоскреба ледяным монолитом выросла вдалеке.
Весин загнал свою машину в подземный гараж, оставил на стоянке и по сложному лабиринту лестниц, лифтов и переходов отправился к ангарам. В одном из них, запертый в холодной темноте, томился болид. Их вообще-то было десять. В ангарах при небоскребе — ровно десять. Разных моделей, с разными возможностями, предназначенных для разных целей. Десять машин принадлежали десятку людей Николаю Степановичу нужен был один-единственный — капризный, маневренный, тесный, чертовски сложный в управлении — живой болид. «Тристан-14». Машина, разбуженная Зверем. Машина, которая видела небо так же, как видел его палач, так же, как видел небо сам Николай Степанович. Машина, брошенная хозяином, машина, которую предали, оставили в одиночестве. В тяжелом, страшном, горьком одиночестве.
«Когда на всем свете нет ни единого человека, которому ты был бы нужен»…
Двери, разумеется, не открылись. Электронный замок презрительно игнорировал карточку, мигал брезгливо красными огоньками и вообще отказывался признать за своего человека, который сам же и позаботился в свое время о его установке.
Правда, тогда, в мае, это было сделано исключительно для порядка — не оставлять же в самом деле распахнутым настежь ангар с дорогущим болидом внутри
«Зверь появлялся здесь?» — Холодные мурашки ссыпались по позвоночнику при мысли о том, что неуловимый убийца забрал свою машину. Или усыпил ее. Потом, уже позже, пришла досада на себя: прохлопали! И это при том, что за ангаром велось круглосуточное наблюдение, а в замок встроили сигнал тревоги, который срабатывал при любой попытке открыть его. Карточка с правильным кодом была лишь у самого Весина, но… зная Зверя, проклятие, можно ли верить людям? Тем более можно ли верить тонкой электронике?
Николай Степанович до боли закусил губу, заставляя себя успокоиться. Змея. Голодная, но очень и очень спокойная змея Она двигается плавно и быстро. Она и думает так же. И чувствует… голод. Есть цель. Цель должна быть достигнута.
Ведь он не враг Зверю. Ни в коем случае не враг. Он… ученик. Да, именно так, талантливый ученик, восхищенный ученик, влюбленный ученик. Найти учителя — идея фикс, которая овладела сознанием, и нет уже ни сил, ни желания думать о чем-то другом. Так много нужно узнать, о стольком спросить, так хочется понять!
Войти в роль оказалось неожиданно легко, даже убеждать себя особо не пришлось. По индикаторам замка пробежали шустрые зеленые огоньки, язычок клацнул негромко. Откатывая дверь в сторону, Николай Степанович уже знал, что Зверь не появлялся здесь. Ангар, или машина в нем, или они вместе, сами каким-то образом сумели растолковать электронному новичку, что и как следует делать. Вернее, чего делать не следует. Запретили открываться, и все тут. На что они надеялись? Вообще, может ли неживое надеяться? Если да, то чего ждал болид, лишенный неба и брошенный хозяином? Зверя? Не понимал, не мог или не хотел понять, что Зверь никогда не вернется. Это человек легко верит в предательство, потому что человек и сам умеет предавать. Машины так не могут.
Вот за что следовало бы убить убийцу, без раздумий о его полезности, без сомнений, без колебаний — за тихую тоску оставленного болида, за отчаянную надежду небесной машины, надежду на то, что человек, который был врагом, поможет найти хозяина.
Николай Степанович заставлял себя успокоиться. Тот факт, что он сумел услышать чувства неживого, волновал куда меньше, чем страх это самое неживое спугнуть. Внезапно вспыхнувшая ненависть к Зверю могла испортить все сразу и навсегда.
Глаза Улы совсем другие. В них нет холода. И неба в них нет. Серые живые глаза с чуть заметным зеленоватым ободком вокруг радужки. Только злость в них тлеет знакомая Нет, другая совсем. Потому что тлеет. Во взгляде Гота бешенство леденит. А тут едва заметный, почти угасший огонь. Ей сейчас хуже всех, Уле, биологу, самой маленькой, самой слабой. Единственной, кто мог бы что-то сделать.
Другие делают. Если и не стремятся улететь, чтобы вернуться, так хотя бы приказы выполняют и видят результаты своей работы. А она бьется безнадежно, зная, что все ее старания бесполезны, и все же пытаясь найти выход.
Вот в чем они похожи. Ула и Гот. Оба готовы взяться за заведомо невыполнимое дело.
Ей хуже. Гот видит, что на него надеются, и знает, что у него есть шанс оправдать надежду.
Ула знает, что у нее такого шанса нет. Увидела. Вздрогнула.
Такая же, как другие. Они не видят и не слышат ничего, пока не подойдешь вплотную, пока не заговоришь совсем рядом.
В глубине глаз — угольки злости. А во взгляде отчаяние и усталость.
Качнулась навстречу.
Ей труднее всех. Закончились игры в «я круче», вернулось все к исходной точке. К ее слабости, временной, обманчивой, недолгой. К его силе. Смертельной. Лживой. Вечной.
— Господи! — Выдохнула. Спрятала лицо у него на груди и застыла так. Говорить ничего не нужно. Сделать ничего нельзя. Такая маленькая женщина. И такая сильная. Вот кого стоило бы убить.
Убивать не надо, но можно забрать страх, забрать боль и усталость. А это что? Л-люди, мать их так… и здесь чувство вины! Она-то в чем провинилась? В том, что не может вылечить болезнь, от которой нет излечения? Но ведь Ула не врач, и все это понимают, и она сама должна это понимать. Там, где ты ничего не можешь, не стоит и пытаться. А если уж попробовал и убедился в собственном бессилии, стоит ли из-за этого переживать?
Ладно, возьмем и чувство вины. Нам все сгодится, лишь бы съедобно.
— Тебя так долго не было. Четыре дня…
Четыре ночи, если соблюдать точность формулировок. Не так уж и долго. Но именно в эти дни она особенно нуждалась в нем. Если бы он знал, что ей так больно… Эмоции не копятся. Ула сейчас хороший источник силы, и досадно сознавать, что четыре дня упущено. Да? А чуть глубже, Зверь, чуть-чуть. Что там? Злость на себя — о чем ты думал, скотина? Почему не о том, что нужен этой маленькой, усталой женщине? Как ты посмел оставить ее одну?
Нет. Нет-нет-нет. Такого быть не может. Откуда это желание сделать для нее хоть что-нибудь? Чтобы перестала бояться. Чтобы ожили глаза. Чтобы… бр-р-р, так не бывает. С тобой — не бывает! То есть… не должно быть.
— Им совсем плохо, Зверь. Совсем.
— Гот сказал, Костыль вот-вот умрет?
Покачала головой, по-прежнему прижимаясь к нему:
— Если бы ты знал… Вчера он начал кричать. Костная ткань разлагается, понимаешь? Они еще живы. И гниют изнутри. И все еще живы. Это не затянется надолго… Господи, Зверь, я рада тому, что это не затянется надолго. Гот спрашивал, могу ли я приостановить болезнь. Я не могу. А если бы могла, я ни за что не стала бы этого делать.
— Эвтаназия?
— Нельзя. Может быть, к остальным, но за Костылем я должна пронаблюдать до конца. Просто должна. Сегодня он уже не кричит.
Еще капля силы. И еще. Досуха. До полного и отстраненного безразличия. И ни хрена ты больше не можешь, убийца. Превратить человека в бесчувственное бревно, не способное испытывать боли, — это пожалуйста, А оживить ее, разбудить, как будишь машины… Да нет же! Не так! В том и проблема, что с людьми все делается как-то иначе.
Как?
Не дано тебе. Забудь. Убивать умеешь, вот и убивай. Экзекутор. Вампир бездарный.
Тех, кто на алтаре, нельзя вычерпывать совсем, они не должны терять интереса к происходящему. А здесь можно. Даже нужно. Особенно сейчас. Запас чужих жизней позволяет, конечно, такую маленькую роскошь, как исцеление неизлечимо больных, но даже жалкие крохи силы могут когда-нибудь пригодиться.
Вот и все. Теперь можно просто усадить ее в кресло.
Спи, девочка, спи.
Ей сейчас все равно. Боли нет. И радости тоже нет. Вообще ничего нет. Пустота. Хорошее состояние, надо сказать. Непонятно, почему люди так его не любят. Чего им не хватает, спрашивается?
Им? А тебе? Спит.
Не смотри в глаза Волка, Красная Шапочка. Сожрет волчара. Не подавится.
Ладно, что у нас там, в лазарете? В изолированных друг от друга отсеках-пеналах. Костыль? Где ты, жаль моя? Больно тебе…
Зверь задохнулся от восхитительного ощущения чужой боли. Такого сладкого. Такого… забытого.
Великолепная, изумительная боль. Ему самому удавалось добиться подобного эффекта лишь в особо удачных случаях. Когда позволяло время, и не было нужды заботиться о зрелищности, и жертва не сдавалась слишком рано… Зверь знал, что он хороший палач. Может быть, лучший из всех. Но подобные удачи он мог пересчитать по пальцам.
Костыля нашел безошибочно. С него и начал.
Бесполезный был человек Костыль. И жизнь у него была так себе. Зато смерть… Он удостоился прекрасной смерти. Немногие люди могут такой похвастаться.
Зверь убивал его так, как ему нравилось. Без оружия. Без инструментов. Одними только словами. И под конец экзекуции у Костыля даже снова прорезался голос.
Лечить в последний раз приходилось в далеком детстве. Еще живы были отец с матерью. Отец и учил. Сначала по мелочи: опухоль между пальцев у Ганги, одной из цирковых слоних. Сорванный коготь тигра Барсика. Смешно сказать, несварение желудка у Коли, семиметрового питона. Вообще, питон и несварение желудка понятия настолько несовместимые, что до сих пор вместе в голове не укладывались.
— Стань зверем, — говорил отец. Смешно было. У них фамилия такая: Зверь, а отец говорит: стань зверем. — И помни, что это он болен. А ты здоров. Ты сильный. Стань зверем, почувствуй его боль, вспомни о своем здоровье. И замени одно на другое.
Это совсем несложно было. В первый раз, когда лечил Гангу, опухла и несколько часов болела ладонь. Отец сказал:
— Ты недостаточно хорошо помнил о том, что здоров. Больше подобных неприятностей не случалось.
Потом пошли случаи сложнее, болезни серьезнее. Животные, никогда — люди. Он научился чувствовать болезни.
Научился чувствовать боль.
Чужую.
Последнее, самое памятное — рак желудка у пони Ромашки. Мама была против. Помнится, они с отцом даже поругались чуть-чуть по этому поводу. Но только чуть-чуть. Родители никогда не ругались всерьез. Опасное это дело — всерьез ругаться двум таким…
Таким, в общем.
— Ты здоров, — очень настойчиво повторял отец, пока шли к деннику, где тихо плакала от боли Ромашка, — ты здоров, и даже когда ты заберешь ее болезнь, ты все равно останешься здоровым.
Это было понятно. Непонятно было, почему отец так волнуется. Ведь после того случая с Гангой чужая боль никогда больше не прицеплялась.
И Ромашку он вылечил очень легко.
Потом отец сказал, что нужно подождать несколько месяцев. Никого больше не лечить. Даже самые несерьезные болезни.
— У тебя осталось мало здоровья, Зверь…
…нет, другое имя. Там было человечье имя…
Потом родители погибли. А наука впрок пошла. Умение чувствовать чужую боль пригодилось еще не раз. И умение забирать ее пригодилось. Только… не для лечения. Нет. Совсем-совсем наоборот.
После Костыля был Кинг. Раз уж с Готом заговорили сначала про него, пусть он и будет первым. Дрянь, которая заставляет гнить кости в живом человеке, — это, конечно, не рак желудка у пони. Ну так и Зверю не шесть лет. И здоровье у него сейчас не только свое. Сколько их там, убитых и съеденных? Человек пятнадцать, надо полагать, наберется. Это только тех, кто с Земли остался. А ведь был еще Фюрер, который пусть и умер быстро, но свой посмертный дар отдал. И был Резчик. Он умирал намного дольше Фюрера. А сейчас еще и Костыль. Вот кто умирал долго. По-настоящему долго, пусть даже это и не заняло много времени.
Непонятно, правда, откуда взялась та слабость, что охватила после посадки модуля. Хотя, если разобраться, ничего тут нет непонятного. Огнемет клятый выбил из колеи. Огонь вообще не та стихия, с которой хотелось бы столкнуться в замкнутом пространстве.
Что ж, Кинг так Кинг.
Навыки вспоминались сами. Да и не могли они забыться. Зверь ничего никогда не забывал.
Больно Кингу. Ох как больно. Но Костылю было больнее.
Сначала руку на лоб. Высоколобый ниггер, мастер хренов, ты тоже летаешь, когда садишься за компьютер? Или ты называешь это как-то иначе?
Спи, Кинг. Спи. Тебе все снится.
Горячо. Кожа горячая. А дальше, глубже — болезнь. Твари в крови живут, плодятся, умирают. Вот это плохо. То, что они умирают. Это еще болезни… слово, слово на грани памяти… токсины, да! Не проваливайся в знахарство, Зверь. Ты не шаман какой-нибудь, ты, мать твою, не в том веке живешь.
Зацепились. Провалились. Больно. Сучий потрох, как же больно!
Поехали…
Когда все закончилось, Зверь еще какое-то время сидел на краешке Кинговой койки. Медленно приходил в себя. Заглядывать в чужую душу было не впервой. А вот срастаться с человеком намертво — этого раньше делать не приходилось. Понятно, почему отец даже не заговаривал о том, чтобы лечить людей. Там такие лабиринты — просто так не выберешься.
Однако рано расслабляться. Кто на очереди? По логике вещей — Джокер.
Зверь ухмыльнулся, поднимаясь на ноги.
Нет уж. Джокера оставим на сладкое. Сейчас пусть будет Петля.
Следом за Петлей был Лонг. И он уснул далеко не сразу. Несколько секунд таращился изумленно, пока Зверь не рявкнул мысленно:
— Спи, скотина!
Заснул, как отрубили. Десантник, чтоб ему. Ни шагу без команды.
В голове слегка звенело. От усталости, надо думать. После короткой передышки все пришло в норму. Правда, впервые в жизни довелось почувствовать, как щелкнул счетчик, включая посмертный дар. Видимо, Костыля. До этого Зверь обходился собственной силой.
Это что же получается, если бы не было запаса, он бы уже умирал? Забавная штука человеческие болезни.
А Джокер встретил его, готовый к бою.
Ему было больно, маленькому солдату, съежившемуся на слишком просторной койке. Ему было очень больно. Не так, как Костылю, но достаточно. Зверю хватило бы насытиться. Только забрать эту боль он не мог. Вообще не мог зайти в отсек. Потому что из рук Джокера с ненавистью таращилась седоволосая человеческая голова.
Мертвый взгляд уперся в грудь, и Зверь остановился в дверях. Назад шагнуть — пожалуйста. Еще и подтолкнут для скорости. А вперед — никак.
— Уходи, — тихо сказал Джокер, — ты уже взял жизнь. Уходи.
— Я не собираюсь тебя убивать. — Зверь избегал встречаться взглядом с мертвыми глазами.
— Уходи, — повторил пигмей.
Сосредоточиться. Попробовать силы. Ф-фу, ну и мерзость эта высохшая башка! Сил, однако, хватит, чтобы сломать сопротивление. Еще и останется. Интересно, Зверь, что ты скажешь о таких законах физики? Какая-то жуткая мумия… она что, поле генерирует? Болиды оснащать можно. Затраты получатся куда меньше, чем на заводское производство. Покойников на Земле хватает.
Зверь негромко рассмеялся.
— Уходи, — голос Джокера чуть надломился, — ты злой. Большой прадед не пустит тебя.
— Да ну? — Веселая злость закипела, выплескиваясь в силу. — Не пустит? — Губы сами растягиваются не в улыбку, в оскал. — Меня?
Зверь шагнул в отсек, ломая невидимую преграду. Джокер метнулся в дальний угол койки, по-прежнему сжимая в руках бесполезную теперь мумию.
— Спи, дурашка, — рыкнул Зверь.
И осторожно, чуть брезгливо, вынул мертвую голову из ослабевших черных пальчиков.
— Злой, — бормотал он сам себе, легко касаясь лба пигмея, — скажет тоже. Разве я злой? Да я просто ужасный. Зацепились. Провалились. Поехали.
Он улетел к «Покровителю» в тот же день. Помчался на «Мурене» вдогонку за строительной группой. Кинг разберется с бортовым компьютером. Джокер найдет безопасное место в горах. Лонг и Петля… ну, они могут быть в двух местах одновременно.
А двумя днями спустя, когда паутина уже была на треть смонтирована на покатой, резной макушке двигателя, перед глазами полыхнуло вдруг пламенем.
Солнце стояло в зените. Металлическая поверхность отбрасывала слепящие блики. Зверь потер глаза — слишком яркий свет иногда играет дурные шутки. И как-то сразу солнце оказалось гораздо ниже, И Пендель встряхивал за плечи:
— Азаматка, Азаматка, да что с тобой?! Да проснись же, скотина!
— Что это было? — поинтересовался Зверь, с изумлением чувствуя, как начинает болеть голова. Не потому, что добрый христианский священник проломил череп монтировкой, а сама по себе. Просто так. Этого быть не могло. Но ведь было же.
Пендель говорил, говорил, то забывая материться, то, наоборот, упуская все слова, кроме отборного мата. Зверь не слушал его. Все, что скажет Пендель, совершенно не важно. Значение имели только его собственные ощущения А еще дикий, совершенно дикий страх «Мурены».
Неживое, в отличие от нас, всегда знает о своем состоянии Если оно болеет, оно понимает, что болеет. И если оно здорово, оно знает, что здорово, А я умею понимать неживое.
Все так. Он не сказал тогда Готу, что понимание взаимно. А неживое всегда знает…
С позиций здравого смысла ничего страшного не случилось. Работу здесь Пендель сможет закончить и самостоятельно. Благо инструкции он получил самые подробные, да и голова у Пендельки работает как надо. Пугает разве что неясность. Посмертные дары, чужие жизни, которых должно было остаться в избытке, куда они делись? Ведь не мог же он, в самом деле, израсходовать все. Магистра вон в куски разорвало, люстрой сверху накрыло, и ничего — выжил. Хоть и ненадолго. А тут и вовсе ерунда.
— Тебе в лагерь надо, — Пендель помог подняться на ноги. — Башка отвезет
— Да иди ты! — Зверь поморщился, глянул на «Мурену». — До лагеря я и сам доберусь.
Второй раз пламя вспыхнуло, когда он садился в пилотское кресло. Но этот удар они с «Муреной» приняли на двоих. И огонь отступил. На время, Зверь многое бы дал за то, чтобы узнать, сколько же времени у него осталось.
Бегство от огня. Вечное бегство. Сколько еще получится убегать?
Два часа от кратера до плато он протянул исключительно за счет «Мурены». Ее сил хватало на то, чтобы поддерживать своего пилота. Пламя гудело где-то далеко и не могло приблизиться. Пока.
Убить бы кого-нибудь. Забрать жизнь. Спасти себя. Это самый простой выход сейчас — убийство. Но ведь не хватит сил остановиться. Стоит начать, и одним трупом дело не ограничится. Придется забирать минимум три жизни, одну — чтобы спастись, и две — про запас. А это нерационально. Бессмысленно спасать четыре жизни, чтобы забрать потом три. Или больше? Возможно, что больше, если не получится убить незаметно, если остальные попытаются остановить.
Самый простой выход не всегда самый правильный.
'Сейчас нужно добраться до дома. До того места, которое стало домом здесь. Там будет легче. Забраться в берлогу, залечь, спрятаться. От всех. Один на один с пламенем, и стены вокруг, не способные защитить, но дающие поддержку. Крохотную. Однако это лучше, чем ничего.
Если приходится выбирать между смертью и победой, нужно побеждать, не выбирая. Может, получится? Должно получиться. Нельзя же, в самом деле, взять и подохнуть из-за собственной глупости.
Сколько времени осталось? Два, от силы три дня, сказал Гот. Столько было у Костыля. У остальных — если и больше, то ненамного. Что ж, возьмем пять суток для верности. За этот срок все решится так или иначе.
Легко и четко, как всегда, машина опустилась перед ангаром.
Расстегивая ремни, Зверь увидел Гота. Тот быстро шагал через летное поле. Липа его еще не было видно, но нетрудно представить себе холодную маску снаружи и легкое раздражение: «ну, что на сей раз?» под маской.
Лучше, однако, так, чем-то, к чему Зверь готовился. Он полагал, что командир дождется, пока к нему явятся с докладом.
Техники уже ждали, стояли поодаль, поглядывали на машину. Но сержант не спешил выходить. Пока он остается в кресле, пока «Мурена» защищает его, огонь не сможет… Ничего не сможет. Правда, «Мурена», хоть и железная, все же не всесильна.
Зверь открыл дверь. Стянул с головы шлем. Вдохнул запах нагретого солнцем камня.
— В чем дело? — поинтересовался, подойдя, Гот. Зверь спрыгнул на землю.
Примерил улыбку. Получилось. Хотя впору было зубами клацать от страха. Своего и «Мурены».
— Боюсь, какое-то время я буду недееспособен. — Мотнул головой, предупреждая все, что хотел сказать майор. — Это не заразно. Это не лечится лекарствами. Это опасно, так что, — Зверь кивнул в кабину: в кресле второго пилота лежали нож и винтовка, — считай, я сдал оружие. До лучших времен.
— Ты можешь объяснить, что происходит? — ледяным тоном поинтересовался Гот. — Пендель доложил, что ты отключился на два с лишним часа. После чего отказался от пилота и полетел сюда сам. Ты хотел угробить и себя, и машину?
— Она меня сейчас держит, — Зверь вздохнул, — но надолго ее не хватит. Майор, ты сам или кто-нибудь… нужно дойти до моего жилого отсека и закрыть дверь снаружи.
Не дожидаясь ответа, он отправился к жилому корпусу.
После секундной заминки Гот двинулся следом.
— Не позволяй никому входить ко мне в течение пяти суток, — заговорил Зверь на ходу, — и сам не вздумай. Даже если я буду просить. Я могу быть очень убедительным, ты знаешь, ну так не забывай, что вся моя убедительность — чистой воды вранье и работа на публику. Через пять дней я либо сдохну, либо выздоровею, либо буду уже не в том состоянии, чтобы кого-то убить. Третье маловероятно, но кто его знает?
— Что значит «кого-то убить»?
— Я уже говорил тебе, — напомнил Зверь, — что убью любого, если это будет необходимо для моего выживания.
— Что, вопрос встал именно так?
— Именно так.
— Потому что ты вылечил тех четверых?
— Тебя это не касается.
Грубо и зло. Не лезь не в свое дело, майор. Твое место там, куда тебя пускают. На большее не претендуй. Полутемный узкий коридор безразлично вытаращился ровным рядом закрытых дверей.
— Я думаю, что касается, — хмыкнул Гот. — Во-первых, командуешь здесь не ты; во-вторых, даже к рекомендациям я прислушиваюсь исключительно к понятным. По боевому расписанию каждый боец обязан хранить личное оружие в своем жилом отсеке. По уставу я не имею права запирать тебя где бы то ни было, кроме как на гауптвахте. И даже для этого нужны веские причины, а уж никак не твое пожелание. Соизволь объяснить свои требования, или я не стану их выполнять.
Зверь рывком откатил в сторону дверь. Вошел в узкую комнату и сел на койку в нарушение всех правил субординации:
— Времени мало, майор. Ладно, что тебя интересует?
— Что произошло?
— Я просчитался. Переоценил свои силы. По моим расчетам, меня должно было хватить на четверых и еще бы осталось. Что-то не сошлось.
— Чтобы выжить, тебе нужна чужая жизнь?
— Боюсь, не одна. Слушай, — Зверь устало прикрыл глаза, — я не собираюсь высасывать «Мурену» досуха. Сейчас я от нее отключусь, и что будет потом, не знаю. Хочешь пристрелить меня ради собственного спокойствия — давай. Не хочешь, уходи. И запри дверь.
Гот кивнул, шагнул к дверям, на пороге остановился:
— Если тебе нужно убить, чтобы выжить, зачем ты меня об этом предупреждаешь?
— Вот дурной-то, — пробормотал Зверь, не открывая глаз, — четверо лучше, чем один. Стоило мне пластаться, твоих орлов с того света вытягивая, чтобы потом стольких же угробить? Да, кстати, если я выйду раньше, чем ты сам двери откроешь… Стрелять надо на поражение. Лучше в голову. То, что останется, сожгите. Для верности. Все, иди.
— Яволь, — невесело хмыкнул майор.
Запирая замок, он подумал, не поставить ли в коридоре часового. На случай, если Зверь действительно выйдет раньше. Мысль была хорошая, но людей маловато. Оставалось надеяться, что сержант, кем бы он ни был, не сможет открыть замок изнутри.
Глава 5 ГРОБНИЦА
… Без приговоров и предисловий не годен в пишу лишь брат по крови…
Был черный тоннель, и ревущее за спиной пламя, и темнота впереди. Пути не видно. Да и есть ли путь? Лишь слабое дуновение, что касается иногда лица, указывает… нет, не дорогу. Этот умирающий ветер говорит, что есть еще куда бежать. А вой наступающего огня хохочет: беги!! Тебе есть от чего убегать.
Так было, когда уходило сознание. Вместо разума включались инстинкты, и самый главный, основной, брал контроль над телом.
Выжить.
Любой ценой.
Если любой, значит, нужно убивать. Чутье обострялось невероятно. Зверь слышал людей, слышал, как кровь бежит по их жилам, слышал… он слышал жизнь. Чужую. Чужие жизни нужно забирать себе.
Чтобы выжить.
Любой ценой.
Он вырывался из бреда и понимал, что ищет оружие. Хотя бы карандаш, не обязательно даже заточенный. Оружие. А еще способ открыть дверь. Дверь мешала выйти к живым.
Ускользая из-под контроля разума, тело пыталось спасти себя. Прямолинейно, бесхитростно, отыскивая самый простой и эффективный путь.
К людям.
На это уходили силы. Обычные физические силы. Когда их запас исчерпывался, возвращалось сознание, и Зверь доползал до койки, давая зарок удерживать себя в своей реальности. В своей, а не в той, куда затягивало сумасшедшее желание жить.
Не получалось.
Стоило телу получить передышку, и все начиналось сначала.
Зверь умирал. Но ему было смешно. Все не как у людей. Те теряют сознание от слабости, а он из-за нее приходит в себя.
Потолок над головой. Качается. Холодно. Ледяные иголочки смеха пугают больше, чем рвущийся по тоннелю огонь.
И снова не получается удержаться. Снова распахивается впереди непроглядная тьма, а за спиной гудит, дышит жаром.
Больно.
В последний раз он осознал себя у двери. Сидел на полу, прислонившись к стене, и бессмысленно разглядывал верхний угол дверного щита, вырванный из пазов. В здравом уме проделать такое ему было бы не под силу. Толстый, упругий пластик выгнулся наружу. Перекосило всю дверь. И слава богу, что перекосило. Только поэтому она и не открылась.
Вставать сил не было. Так что Зверь сидел и отвлеченно прикидывал, каким образом он сумел разблокировать запертый снаружи замок? Ведь как-то сумел. Иначе запорные язычки — еще те язычки: десять сантиметров стали — не позволили бы даже пошевелить дверь.
Хорошо, что открывается она в сторону, как на кораблях. А то ведь выбил бы, дури-то хватает.
«Дури-то у нас хватает, — вспомнилось с ленивой усмешкой, — у нас ума не хватает». В оригинале было сказано как-то иначе, но дело не в том. По уму, следовало сказать Готу, чтобы привязал спятившего сержанта к койке. Да как следует. Тут банальными наручниками не отделаешься. Для Зверя и в здравом рассудке не составляет труда любой сустав в любую сторону выкрутить, а уж когда о работе мозга речи не идет…
Кстати, думал бы головой, может, и вышел бы. Всего-то дел — дверь в сторону катнуть. А вот сейчас все. Заклинило намертво. Если у Гота хватит ума оставить искореженный щит как есть, Зверю уже не выбраться. У Гота ума хватит. Гот, он вообще умный.
Интересно, сколько прошло времени? Если верить хронометру — на исходе третий день. Если верить собственным ощущениям — миновало с десяток вечностей. Вроде было врожденное чувство времени? Где ж оно делось, родимое?
Проторенным маршрутом к койке. Главное что? Главное, на ноги встать. Потому что даже самому распоследнему Зверю не пристало перемещаться на четырех конечностях. Все-таки сапиенс, пусть и не хомо. Все-таки прямоходящий. А от животного, которое не сапиенс, любого разумного отличает только количество амбиций. Зачастую необоснованных.
Бред, бред, бред. Значит, тоннель вот-вот откроется. И что еще измыслит возмущенное подсознание? Разумом Зверь понимает, что силы нужно беречь и тратить их на бегство, только на бегство. Поиск добычи — непозволительная роскошь, потому что добыча недоступна. Разумом — да. А тело само себя убивает. И огонь все ближе. Сейчас очень хочется стать таким же, как все люди. Ага. И сдохнуть тут же, потому что обычный человек только это и может.
Темнота. Рев пламени…
Жить!
Люди. Люди совсем близко. Два шага. Или три. Сразу за дверью… еда. Жизнь.
Гот.
Нельзя убивать.
И вместо тоннеля стена впереди. Ох, как оно… с разбегу-то. На мгновение пламя настигает, волосы скручиваются от жара. Но тут же, рывком, прочь из заморочкой тьмы в холодный сумрак реальности.
Спасибо тебе, майор. Вытащил.
Ты рядом, ведь так? Ты там, в коридоре. Что ж, подивись на дверь. И подумай хорошенько. Может, и вправду следовало убить Зверя? Пока еще была возможность.
Возможность и сейчас есть. Но успеешь ли ты, герр Дитрих фон Нарбэ?
А монтаж не то чтобы застопорился, он продвигался значительно медленнее. За те два дня, что Зверь был в кратере, там собрали треть паутины. За следующие два — не сделали и половины от этой трети. Пендель докладывал о результатах таким тоном, что впору было ему сочувствовать, а не понукать. Он делал все, что мог. И работали его люди хорошо. Темп выдерживали. Нормальный рабочий темп. Но за время жизни на Цирцее работать в нормальном темпе еще никому не приходилось. Отвыкли.
Сейчас, впрочем, уже можно было не спешить. Спасать никого не надо. Все живы. Все здоровы.
Все?
А Зверь не в счет. Вот уж о ком беспокоиться не стоит. Он выкрутится сам. Если выкрутится.
Еще бы спросить с него за все сложности, что по его милости возникли. Как прикажете объяснять бойцам, по какой причине сержанта заперли в его собственном жилом отсеке, да еще и запретили кому бы то ни было даже мимо проходить?
Гот ничего объяснять не стал. Командир он и есть командир. Его право спрашивать объяснения, а не давать их. Так Ула насела:
— Как это, он сам сказал? Да мало ли что он сказал? Ему и здоровому верить нельзя, а уж больному… Господи, у меня в голове не укладывается.
Можно подумать, у нее раньше Зверь в голове укладывался. Ула слегка не в себе после того, как ее пациенты из мертвых восстали. Ее понять можно. Всех понять можно. Сами воскресшие и не помнят ничего. Лонг припоминает смутно, что да, Зверя видел. И все. Тот ему велел спать, Лонг и заснул. Масса ценной информации.
М-да. Вопросы, вопросы. Покореженная дверь на одни ответит, а другие спровоцирует. В этот пластик из пушки стрелять можно. Кстати, если действительно из пушки, — дверь примерно так и покорежится. С одного выстрела. Вторым-третьим ее, скорее всего, вышибет. Но у Зверя-то пушки нет. Он это руками учинил.
Зачем?!
Он каким-то чудом разблокировал замок, а потом, вместо того чтобы просто открыть дверь, вырвал край щита из пазов и сам перекрыл себе путь наружу.
Честно говоря, жуть берет. Что же там такое сидит, за этой дверью? Все еще человек до абсурда не человек или?
Продолжения «или» не было.
Вот и пойми его. Зверь делит все на «правильно» и «неправильно». А в какую категорию отнести самого Зверя? Он-то в этом отношении придерживается совершенно определенной точки зрения, а вот Гота кидает из стороны в сторону.
Отбрось эмоции, майор.
Вот в этом вы со Зверем схожи.
Просчитался он. Бывает же. Верится с трудом, но этобольше похоже на правду, чем предположение, что Зверь сознательно пошел на риск ради спасения кого-то.
Рационалист хренов.
Четверо лучше, чем один.
И даже сейчас он исходит из тех же соображений. Страшно представить, что мог бы натворить тот, который сейчас за искореженной дверью. «Стрелять надо на поражение. Лучше в голову». Здравая рекомендация, если забыть, что совет этот Зверь давал в отношении себя самого.
Лучше, конечно, что-нибудь одно. Либо совершенно однозначно расставленные приоритеты: моя жизнь важнее всего. Либо предупреждение: убей, пока я не убил. Но со Зверем что-нибудь одно никак не получается.
Убийца.
Пилот.
Чувствам верить нельзя, но на удивление мало трезвой расчетливости в растерянной, чуть смущенной улыбке:
— Я люблю ее, Гот… Все другие машины спят, им все равно, а «Мурена» проснулась. Она стала сильнее, но теперь ее так легко обидеть.
Чувствам верить нельзя. Гот поверил тогда, а потом неловко было вспоминать о собственной доверчивости. Стыдно.
Все другие машины спят, а «Мурена» проснулась…
Если Зверь лгал, то чем объяснить странности… в поведении? В общем, странности, что происходили с «Муреной»?
Если тогда он говорил правду, если он действительно был открыт перед лицом неба, значит, лгал в последние дни, перед тем, как улететь в кратер.
Чему верить?
Зачем он делал это?
«Потому что чувствам верить нельзя», — напомнил себе Гот.
Потому что Зверь читает мысли, ну, или почти читает. И потому, что он уверен: садиться в машину можно лишь с чистым сердцем. Не важно, что ты несешь, добро или зло, двойственности в тебе быть не должно. А ты тяготился собственным недоверием, господин майор. Говорил одно, думал другое, знал, что Зверь знает, — и знал, что он знает, что ты знаешь…
Самое мерзкое, что Зверь ведь даже не удивился. Воспринял все как должное. Господин майор наконец-то изволил «посмотреть на землю», забыл о собственном обещании всегда смотреть в небо, о боях над морем забыл, о том, сколько раз Зверь, на себя наплевав, спасал драгоценную майорскую шкуру. Господин майор наконец-то изволил испугаться. Все правильно. Поигрались и хватит.
А вот то, что у майора остатки совести никак угомониться не хотят, — это проблема. Майор из-за своей совести взорваться может к чертовой матери. Потому что небо его, такого, не примет. Сам господин фон Нарбэ свои проблемы решить не может. Значит, помочь нужно.
Зверь и помог. По-своему. Стал тебе отвратителен. Гаже, чем Костыль, помнишь? Если он умеет располагать к себе, логично предположить, что он может и вызывать отвращение.
Зверь ошибся.
Не в Готе, в себе самом.
А не свались он, взяв на себя слишком много, переоценив собственные силы, и сейчас уже почти закончена была бы паутина. Лагерь бы перенесли в найденное Джокером безопасное ущелье. И ты улетел бы, майор, с чистым сердцем, без всякой двойственности. Еще и чувствуя себя благодетелем из-за великодушно подаренной убийце недели.
Целой недели.
В глазах Зверя это и вправду роскошный подарок.
Чего ты желаешь ему сейчас, Гот? Жизни? Счастливой жизни, пока не обложат со всех сторон, не затравят собаками, не посадят на цепь?
Или смерти? Легкой смерти, не человека, не Зверя даже, невообразимой какой-то твари, которая рвется на свободу, чтобы убивать?
Он не открыл дверь. Не открыл, потому что… потому что не знал, как она открывается. Два в одном, черт бы его побрал. Разум, презирающий даже намек на эмоции, и безрассудная сила. Открытый замок и сломанная дверь. Вот он Зверь во всем своем великолепии. Банальное утверждение, что все люди разные, в его лице обрело вызывающее подтверждение.
Кстати, еще несколько подобных атак — и дверь не выдержит. Менять ее сейчас рискованно. Кто его знает, может, тварь внутри не настолько безмозгла. Точнее, может быть, у Зверя сейчас период здравомыслия. В этом случае он как раз ремонта и ожидает. Как ни жаль, но придется поставить в коридоре часового.
Со станковым лучеметом?
Идея богатая, но для лучемета места мало. Лучше с тяжелой винтовкой. Посменно Пулю, Крутого, Башку и Синего.
А смогут они выстрелить? В Зверя?
Что, майор, трудно с детишками? Все они выполняют приказы безукоризненно, и ни разу не было в лагере проблем с дисциплиной, за исключением того случая с Фюрером. Умирать мальчики пойдут, не задумываясь. А убивать? Их ведь не стрелять в людей учили — защищать.
Зверь сам, кстати, не сомневался в том, что стрелять будут. Видимо, у него были на то причины.
Гот провел ладонью по выгнутому пластику. Попытался представить себе существо, которое сделало это. Зверь не мог. Просто не мог. Он тонкокостный, легкий и скорее гибкий, чем сильный. Значит ли это, что там, внутри, сейчас не Зверь?
Вполне возможно. То есть невозможно абсолютно, если опираться в предположениях на привычный набор аксиом, но со Зверем этот набор себя не оправдывает.
Вот зараза!
Тот отвернулся от двери и направился к выходу из корпуса. Улыбнулся едва заметно.
Основная проблема со Зверем не в том, что непонятно, чего от него ожидать. Проблема в том, что от него все всегда чего-то ожидают. И ты, майор, единственный, кто ждет равно плохого и хорошего. Все другие ни о чем плохом даже не помышляют.
Значит ли это, что ты умнее всех, Гот?
Предположение приятное, но… увы, раз на раз не приходится.
— И вообще, у меня такое чувство, что я здесь совершенно бесполезна, — сердито сказала Ула. Мрачно проводила взглядом Крутого, который отправился сменить Пулю на боевом посту.
— Зря, — Гот пожал плечами.
Они выбрались поужинать на свежий воздух, на немецкую скамейку. Вообще, неметчиной в лагере попахивало ощутимо.
— Ты в самом деле думаешь, что Крутой или Пуля будут стрелять? — поинтересовалась Ула.
— У них приказ.
— Там сейчас совсем не Зверь, да? — Она привычно забралась на скамейку с ногами. — Интересно, те, кто его ищет на Земле, хоть чуть-чуть представляют, с чем они могут столкнуться.
«Думаю, как раз они и представляют».
— Это не наши проблемы.
— Да? — Ула пытливо заглянула снизу вверх. — А ты сам его не боишься?
— Пока он заперт, нет.
— И никто не боится, — она кивнула. — Странное дело, Дитрих. Я вот разумом понимаю… разумом, хотя, казалось бы, посмотри на дверь эту несчастную, и без всякого там разума все ясно. Бояться надо. Но ведь не боюсь.
— Чего бояться, пока он за дверью?
— Да я вообще не боюсь, понимаешь? Ты, между прочим, единственный, кому Зверь оставил свободу выбора.
— То есть? — Гот нахмурился. — О чем ты?
Ула поставила миску на колени и задумчиво прикусила вилку.
— Я так и думала, что ты не заметил, — сказала, поразмыслив. — Мужчины вообще странно устроены, не видят того, что на поверхности. Знаешь, на что это похоже? Как будто ты единственный здесь, кто неприкосновенен. Со всеми остальными он поступает, как ему заблагорассудится. Не экспериментирует, не думай. Эксперименты здесь я устраиваю. Он заставляет человека жить так, как нужно. Ему, Зверю, нужно. А в отношении тебя пустил ситуацию на самотек. И… как будто ждет. Что ты выберешь? — Ула снова примолкла, подбирала слова. — Вы оба странные, — сказала наконец. — И я ведь говорила уже, что какой-то гранью вы безумно похожи. Мне сначала казалось, это Зверь подстраивается. Он умеет. А потом я поняла, что ничего подобного. С кем угодно, только не с тобой. — Долгая пауза, длинные тени расползаются по земле, думать не хочется совершенно. — Я сказала как-то, что вы двое — уникальный случай в истории армии. Чтобы пилот и десантник стали друзьями…
— Он пилот, — отрезал фон Нарбэ.
— И вы не друзья, — кивнула биолог, — ты хоть не смеешься. А Зверь меня на смех поднял. Так обидно. Это он тоже умеет. Чувствуешь себя совершеннейшей дурой и сказать-то нечего. Сейчас я понимаю, почему он смеялся. — Ула бросила взгляд на жилой корпус. — Но тогда я понятия не имела, насколько Зверь может быть опасен. Для него само понятие дружбы под запретом,
«Оно ему недоступно»,
Объяснять это Уле Гот не собирался. Бесполезно. Она, так же, как все другие, пребывала во власти иллюзий. Пусть. Так, наверное, даже лучше.
— Ему просто деваться некуда, — немка вздохнула, — вот он и выстраивает отношения с людьми, полностью держа их под контролем. Чтобы пока он человек, все было хорошо, а как только появляется… то, что сейчас… все оставалось хорошо. Для него. Только для тебя почему-то сделано исключение. Спорим, случись что, Пуля не сразу решится выстрелить?
— Полагаешь, это подходящая тема для спора?
— Да нет. Это я так, для наглядности. А вот ты будешь стрелять не задумываясь. Потому что на тебя магия не распространяется. Странно, Гот. Если кто и убьет Зверя, так это единственный человек, которого сам Зверь считает неприкосновенным.
— Ты же понимаешь, — сказал майор как можно мягче, — что в нашей ситуации его мнение ничего не значит. Он опасен. Он особенно опасен именно потому, что никто его таковым не считает. Знают, но не верят. Как ты.
— Я понимаю, — Ула пожала плечами, — но мне нужно было проверить свои предположения. Действительно ли ты волен выбирать, или это просто так кажется.
— Проверила?
— Да. В случае чего буду прятаться за твою широкую спину. — Она хмыкнула, окинув Гота критическим взглядом. — У Зверя, правда, плечи шире.
— Но прятаться за него я тебе не советую
— Разберемся. — Ула грустно улыбнулась. — Мне сейчас, кроме тебя да Пижона, и поговорить не с кем. С образцами разве что.
— С ящерятами?
— Ну да.
— Я с тобой отдыхаю, — честно признался Гот. — Ты у нас самое независимое звено. Приказов отдавать не нужно. В рекомендациях ты не нуждаешься. Работа твоя мне по большому счету непонятна. Появляется редкая возможность поговорить на отвлеченные темы.
— Как сегодня?
— Н-ну… — майор приподнял брови. — Насчет сегодня не знаю. Мрачноватый разговор получился.
— Слушай. — Ула уже встала со скамейки, но присела обратно. — А ты сам что о Звере думаешь?
— А я не знаю. — Гот вздохнул. — Двойственное чувство, слышала о таком?
— Это когда твоя теща разбивается на твоем болиде?
— Что-то вроде Одно могу сказать, относиться к Зверю «никак» у меня не получается. Не тот человек. Тебе-то это зачем?
— Ни зачем. Просто вдруг стало интересно. Спокойной ночи, господин майор.
— Спокойной ночи, госпожа Экнахталь.
Ула сделала книксен. Гот щелкнул каблуками.
Патрульные, Гад и восставший из мертвых Петля, вы тянулись, когда командир проходил мимо. Патрульные. Хорошие бойцы, когда нужно отбивать атаку снаружи. А изнутри? Не хотелось бы оказаться единственным человеком, способным убить Зверя. Не потому, что убивать не хочется, хотя не без того, конечно. А потому, что неизвестно, сколько людей погибнет, прежде чем получится убить.
Больше всех, как обычно, знал Пижон Думал, что знал. Так же, как Зверь, не вникая в причины, он видел результат. И довольствовался этим.
Убрать камеру из жилого отсека Зверя Пижон не позаботился. Не смог придумать, куда бы ее переставить. И хорошо, что не убрал. Потому что теперь имел возможность наблюдать массу интереснейших вещей. Он не задумывался пока над тем, пойдет ли собранный им материал в эфир. В смысле, он не думал, реально ли возвращение на Землю. Он работал. Делал, что должно. А там будь что будет.
Было когда-то кино по книжке Льюиса Стивенсона. Про человека с раздвоением личности. Пижон видел этот фильм в глубоком детстве, и его еще тогда потрясли перемены, которые происходили с вполне благопристойным с виду джентльменом, когда его темная половина выбиралась на свободу. Но что фильм? Всего лишь актерская игра. А вот узреть такое воочию, да еще и записать, — бесценная находка что для журналиста, что для психиатров.
Зверь менялся.
В первый раз просматривая записи, Пижон собирался просто пролистать. Ну что там может быть интересного? Ула не придет. А сам Зверь спит себе. Чем еще больному человеку заниматься.
Собирался пролистать. Но взглядом задержался… что-то неуловимо неправильное было в лице спящего. Не Азамат это был То есть Азамат, конечно, потому что некому больше, но сходства, кроме шевелюры пепельной, ни на грош
А потом Пижон вздрогнул Потому что бездонно-черные миндалевидные очи глянули ему в душу. Дикий был взгляд. Поблазнилось на секунду, что зрачки в глазах вертикальные. Азат дернулся от монитора, как будто Зверь мог схватить его. И продолжал смотреть. А Зверь хватать не стал. Он скользнул по камере взглядом, не заметив ее. Разумеется, он и не мог заметить. Потом сорвался с койки и кругами пошел по узкой комнате, прикрыв глаза и раздувая тонкие ноздри. Он… принюхивался. Прошел мимо двери. Вернулся.
Положил ладони на темный пластик, склонил голову. Прислушивался к чему-то там, снаружи. Потом снова повел носом. И снова послушал.
Потянулся к замку. Вот тогда Пижон похолодел. Если это откроет дверь…
Нет. Не открыл. Отошел к столу и… свалился на пол. Глядя в монитор, Пижон «обтекал». Другого выражения, более литературного, он найти не смог. Капельки холодного пота текли по груди. Сердце бухало так, что в горле отдавалось. Что с Азаматом? Что за болезнь подхватил он на проклятой Цирцее? Или не болезнь? Или какая-то тварь нашла пристанище в его теле? В мозгах, например. Доложить Готу?
Но Гот спросит, откуда информация Это во-первых, а во-вторых, Гот сам и распорядился запереть Зверя в отсеке. Да еще строго-настрого запретил подходить к дверям. Ясно, почему запретил. Последний их разговор тоже был записан. Разговор непонятный, но пугающий. Если бы Пижон не верил Зверю, как себе самому, и если бы он не был уверен в Готе, уж эту-то беседу он предпочел бы сделать общим достоянием. Как прикажете понимать, когда совершенно спокойным тоном один человек спрашивает другого: — Чтобы выжить, тебе нужна чужая жизнь?
И получает в ответ:
— Боюсь, не одна.
Это Азамату нужна чужая жизнь7 Чтобы выжить? Или с ним давно уже что-то случилось, но никто, кроме Гота, об этом не знает? Непонятные слова насчет «Мурены». «Мурена» — это ведь вертолет, на котором никто, кроме Зверя, не летает. Гад рассказывал какие-то странные вещи, но Пижон не вникал тогда. Зря не вникал. Сейчас бы пригодилось.
— Хочешь пристрелить меня ради собственного спокойствия — давай.
Определенно, Готу многое известно. Они со Зверем говорят о чем-то, всем остальным недоступном, и говорят так, словно эта тема затрагивается не в первый раз.
Какая тема? Убийство Азамата? Бред неизысканный.
А уж дальше и вовсе не понятно. От этого, впрочем, только страшнее делается.
— Стоило мне пластаться, твоих орлов с того света вытягивая, чтобы потом стольких же угробить? Да, кстати, если я выйду раньше, чем ты сам двери откроешь… Стрелять надо на поражение. Лучше в голову. То, что останется, сожгите. Для верности. Все иди.
— Яволь.
Ничего себе ответ. Впрочем, совет того стоит. А главное, в голове ничего не укладывается. И никак не получается отношение к Азаматке изменить. Будь он хоть… хоть кем угодно. Свой ведь. На нем и на Готе все в лагере держится.
И что вынюхивало это ? Уж не людей ли? Сквозь стены? Маловероятно. Но тогда что?
Когда Зверь вновь открыл глаза, взгляд его был вполне осмысленным. И лицо человеческим. Он огляделся. Выругался. Уцепившись за стол, поднялся на ноги и побрел к кровати. Нечто, которое наблюдал Азат получасом раньше, двигалось легко, плавно, как… ну да, как Зверь, когда был здоров. А настоящему Азамату два шага до койки дались с трудом. Он упал не раздеваясь, прямо поверх одеяла. И, кажется, заснул.
Через сорок минут — Пижон засек время — нечто, «демон» вновь начал свой непонятный поиск.
Три дня таких вот невероятных превращений. Пижон забросил все остальные записи. Все равно в них ничего интересного не было. Он проматывал отснятое в отсеке Зверя, добирался до моментов, когда «демона» вскидывало на ноги, и смотрел, как в детстве смотрел фильмы ужасов.
Тварь никак не могла надолго отойти от двери. Активное время становилось короче, зато и появлялся «демон» все чаще. Зверь иной раз не успевал прийти в себя. Падал, где стоял. И через какое-то время поднимался с пола в облике чудовища.
Три дня. Пижон разрывался между жалостью и любопытством. Не нужно было медицинского образования, чтобы понять — на создание «демона» у Зверя уходит страшно много сил и энергии. Азамат теряет себя. Но и тварь подыхает потихоньку. Тварь подыхает, а Зверь-то умирает. Потрясающие выйдут кадры — поминутная запись последних дней. Интересно, кем будет Азамат, когда умрет наконец? Собой? Или «демоном»?
На третий день, ближе к вечеру, тварь вновь прилипла к дверям. На сей раз чудовище не тратило время на исследование комнаты. «Демон» проявлялся. Поднимал себя с пола. И начинал исследовать замок.
Это уже не пугало Пижона так, как в первый раз. Понятно, что если дверь заблокирована снаружи, изнутри ее не открыть. Смотреть, однако, было интересно.
Десять минут. Максимум — пятнадцать.
Все. Снова Зверь. Еще десять минут. И опять «демон». И опять тянется к замку. Пальцы скользят по пластику. Глаза бешеные… голодные. Еще бы. Ему ведь жизни нужны. Он выйти хочет, чтобы убивать.
Губы шепчут что-то.
Пижон никак не мог разобрать слов. Микрофон был ни при чем. Качество записи — отменное. Язык незнакомый. Не то бурятский, не то монгольский. Азамат его не знал. Он вообще кроме татарского, русского и английского языков не знает. Разве что немецкий, но самую малость. Откуда что взялось?
Отключится. Очнется. Прилипает к дверям.
Когда замок щелкнул, Пижона в кресле подбросило. Он потом понял, что все, что отснято, — днем случилось. И если до сих пор тревоги не подняли, значит, ничего страшного не произошло. Потом. А тогда от щелчка едва не обмочился
«Демон» на ноги взвился. Ощерился бешено. Взялся было за ручку дверную… и тут его скрутило. Дальше было такое — ни в одном фильме ужасов не увидишь. Не увидишь, потому что фильм — это фильм, а тут самая что ни на есть реальность. Зверь с «демоном» схлестнулся. Да как! Пижон едва не плакал от восторга, от восхищения кадрами бесценными, собой любимым, карьерой блистательной… А Зверь… или «демон»? На ноги поднялся и с размаху о дверь грянулся.
И слезы у Пижона высохли сразу. Потому что сверхпрочный пластик, на пушечный выстрел, между прочим, рассчитанный, прогнулся, как фольга. Ладно не треснул. Угол двери из пазов вырвало, щит дверной перекосило, теперь замок там или не замок, а заклинило все намертво.
Не пошевелить.
Дальше Пижон смотреть не стал. Сразу не стал. Он спать лег от греха подальше. Надеялся, может, утром выяснится, что ему все это во сне привиделось. Да только с утра весь лагерь ни о чем, кроме двери выбитой, и не говорил. А на Гота смотреть было страшно. Будто и вправду командир всерьез задумался, а не прислушаться ли к совету Зверя о том, что стрелять надо в голову.
И то, что останется, сжечь.
Для верности.
Пижон бы добавил от себя, что потом имеет смысл еще и пепел развеять. Или утопить. Лучше утопить, потому что с небом Зверь как-то повязан. Он бы добавил. Да никак не получалось поверить в то, что Азамат и вправду опасен. Он ведь свой. Он лучше всех. И даже если он убивать пойдет, уж кого-кого, а Азата Рахматуллина он не тронет.
Жизнью он был обязан Готу Именно Гот, «смотрящий в небо», не дал провалиться в тоннель, не позволил сорваться в безоглядное, убийственное бегство.
Жизни той осталось, правда, с воробьиный нос. Хорошо, если пара часов. Зато сознание не меркнет и пламя не ревет за спиной. А то, что стены качаются и болит все, что может болеть, так это ты, Зверь, сам виноват. Кто заставлял двери выламывать? Человек, такое учинив, там же, не сходя с места, и помер бы. А ты живешь пока. Вот и радуйся.
Он и радовался.
Да уж.
Никогда не думал, что умрет так. Знал, что огонь принесет смерть, но был уверен, что огонь этот настоящий. Не призрак, рожденный воображением, а реальное, живое пламя. А, впрочем, не все ли равно, в каком огне сгорать?
— Я не знала, что ты так легко сдаешься, — сказала она. Голос улыбался. И Зверь невольно улыбнулся в ответ. Знать, что она есть. Слышать ее… Она присела на край постели. Видеть ее…
— Ты изменилась.
— Ты тоже. Время идет, а я всего на месяц младше. Забыл?
— Нет. Но я убил тебя.
— Экий ты, право, неделикатный. — Она рассмеялась. — Нет, чтобы как-нибудь помягче. Ну там: «ты умерла», например.
Ничего смешного в поправке Зверь не видел. Но снова не сдержал улыбки. Только потому, что улыбалась она.
— Я не могла не измениться, Олежка. Ты же сам заставлял меня взрослеть. Не забывал ни на секунду. Ты сам представлял, какой я стала бы в пятнадцать лет. И в шестнадцать… Помнишь, на шестнадцатилетие ты в первый раз изменил мою прическу?
— У тебя была коса.
— Да. Как я мечтала от нее избавиться! — Она тряхнула головой, черные волосы разлетелись облаком. — Родители не разрешали. А ты… несколько штрихов карандашом, и готово. Я всегда говорила, что у тебя есть вкус. Во всяком случае, все твои идеи мне нравились. И платья. — Она соблазнительно выгнулась, выставив грудь, глянула искоса. — У меня гардероб больше, чем у любой живой женщины. Ты мог бы стать художником. Или дизайнером.
— Или музыкантом. Или программистом. Или пилотом. Или… да кем угодно! — Зверь поморщился. — Я стал убийцей и начал с тебя.
— Не жалеешь?
— О чем? О твоей смерти? Ты сама знаешь, что «жалеть» — очень мягко сказано. Обо всех других смертях — нет. Ты меня исповедовать пришла?
— Эх, Олег-Олежка, — укоризненно сказала она. — А имя мое тебе даже мысленно произнести страшно?
— Мне не страшно. Я просто не помню, как это делается.
— У-у, — Маринка издевательски сморщила нос. — Убийца, — протянула грозно. — Ты свое-то имя когда в последний раз вспоминал?
— Меня зовут Зверь.
— Это ты магистру рассказывай, как тебя зовут. Называют, я бы сказала. Зверь… — Маринка осторожно погладила его по волосам. Скользнула пальцами по лицу. — Страшный Зверь. Ты, чем двери ломать, лучше бы побрился. Что, сил нет? Вот то-то же.
Она смеялась, а Зверь тихо таял под ее прикосновениями. Расплывался пластилином на солнышке. Маринка не бред. Бредом был огненный тоннель. А она — настоящая.
Она была только голосом, когда он сгорал вместе со своим домом. Одним только голосом, который заставил встать и идти. Последней жизнью в резерве, остатками сил, которых хватило на то, чтобы спастись.
Сейчас она здесь вся. Ее голос. Ее тело. Ее руки, теплые, тонкие…
— Ну что, будем умирать? — поинтересовалась Маринка, слегка щелкнув Зверя по носу.
— Будем, — с готовностью согласился он. — А надо?
— Мне — нет. Если ты умрешь, это будет пострашнее, чем со мной получилось.
— А как получилось с тобой? — он поймал ее руку. — Почему ты… ну…
— Ты ведь меня убил, — фыркнула она. — Что, не нравится? А нечего было! — И посерьезнела, глядя сверху вниз. — Ты меня и вправду убил, Олег, но не отпустил, понимаешь?
Он молча покачал головой.
— Посмертный дар такая странная вещь, — задумчиво произнесла Маринка, — особенно самый первый посмертный дар. Ты ведь не хотел убивать меня. Ты не хотел. Но проснулся тот, кого ты называешь «Зверь».
— Удобное оправдание.
— Не перебивай меня. Почему ты не убиваешь детей?
— Смысла нет. В них сила… рассеяна… — Зверь виновато шевельнул плечом. — Не знаю, как объяснить. Слов таких нет.
— И слава богу, — вздохнула Маринка. — Если бы еще и слова такие нашлись… Сила в детях похожа на облако, да? Она вроде и есть, а взять почти нечего. Это потому, что ребенок еще не созрел. Не нашел себя. И со мной получилось так же. Я в тринадцать лет была по большому счету ничем.
— Нет.
— Конечно, нет. — Ласковая улыбка. — Для тебя. Для тебя, Олежка, во мне воплощалась немалая часть мира. Ты себе этого мира без меня не представлял. Я сама не знала тогда, кто я, зачем, для чего. А ты знал, что я для тебя. И не дал мне уйти. Так что, пока ты живешь, я живу тоже. Не спрашивай, где. Я и сама не знаю. Но, как видишь, живу, меняюсь, взрослею. Умнею, может быть? Я стала умнее?
— Ты стала ехидней.
— И это я слышу вместо искреннего раскаяния от человека, который меня буквально разрезал живьем на кусочки… — Она вдруг осеклась, прикусила губу. — Извини.
— Ты первая жертва, которая передо мной извиняется, — хмыкнул Зверь.
— Правда, Олег, извини. На самом деле я мертвая и на жизнь смотрю немного по-своему. То, как ты убил меня, не имеет значения. И даже то, что ты убил, не важно. Я не знаю, кем бы стала. Но то, что есть сейчас, мне нравится. Боюсь, остальные твои… как ты говоришь, жертвы, не могут сказать того же самого. Но со мной получилось то, что получилось. Хотя ты, конечно, предпочел бы некую призрачно-идеальную женщину, да? Вместо вполне живой ехидны?
— Я предпочел бы не убивать тебя.
— Это дело прошлое. Скажи, ты согласился бы сейчас начать все заново и не убивать меня и никого больше?
— Какая разница?
— Мне понравилась мысль об исповеди. Он ухмыльнулся:
— Мне исповедоваться не положено. Я не той конфессии.
— Ты знаешь, почему там, в лесу, во время пожара, мог слышать только мой голос, а сейчас и слышишь меня, и видишь… — она освободила руку, снова провела ладонью по его лицу, — и осязаешь?
— Сообщающиеся сосуды. — Зверь едва не мурлыкал под ее пальцами, — Ты мертвая, я — почти мертвый. В пожаре у меня было больше шансов выжить. Зачем ты спрашиваешь?
— Тест на сообразительность. Я бы с радостью оставила все, как есть, чтобы побыть с тобой подольше, но ты вот-вот умрешь, а умирать тебе нельзя, я уже говорила.
— Почему?
— От этого всем будет плохо. И тебе, и людям. С тобой живым еще можно уживаться, даже польза от тебя есть, а какие силы высвободит твоя смерть, я просто не представляю.
— Бред. Извини, конечно, но безобиднее покойников только белые мыши. И то не факт. Мыши кусаются.
— Ну, конечно! — Маринка снисходительно кивнула. — Кому, как не тебе, знать толк в мертвых? Я тебя так могу укусить — не то что мыши — крокодилы обзавидуются. Веришь?
Она широко улыбнулась. Демонстративно сверкнула удлинившимися вампирьими клыками:
— Веришь?
— Я в сообщающиеся сосуды верю, — напомнил Зверь, нисколько не впечатленный демонстрацией. — Меня ты, может, и укусишь. А живой человек тебя даже увидеть не может, куда там почувствовать? — Он поморщился. — Не вздыхай так, еще не хватало, чтобы ты во мне разочаровалась. Я не хочу умирать, но у меня в резерве ничего не осталось, так что выбирать не приходится.
— Почему ты не убил кого-нибудь из солдат?
— Выйти не смог. Забыл, как двери открываются.
— Почему ты раньше этого не сделал? Олежка, ты же знал, что запас истощился. Ты же с самого начала это знал. Ваше падение на эту землю съело весь твой резерв. Двадцать жизней. Не одна твоя, а двадцать, ты ведь спасал всех, не только себя.
— Так вот куда оно ушло! — Зверь рассмеялся, потом выругался, потом его снова разобрал смех. — Ты умница, Маринка. Ты умница, а я — идиот.
— Так оно обычно и бывает, — наставительно сказала она.
— Все верно. — То ли в ответ на ее слова, то ли в продолжение собственных мыслей. — Уходить в космос было верной смертью; уходить в «подвал» на месяц — та же беда. Значит, посмертные дары ушли на то, чтобы нас выкинуло хоть куда-то, где можно жить. А я, дурак, голову ломал: почему «Покровитель» вывалился из прыжка так быстро, да еще на пригодную для жизни планету? Но, кстати, — Зверь сделал наставительную паузу, — я не знал, что резерв исчерпан. Я только сейчас понял, куда он делся, так что…
— Когда ты убил того мальчика, немца, ты же понял, что его жизнь — первая в копилке.
— Я не понял. Мне это просто показалось. То есть мне показалось, что показалось… Мать… извини… — Он вздохнул. — Истероидный тип, так это, кажется, называется. Так вот, мало ли кто что почуял? По здравом размышлении я решил, что… — Зверь задумался, подсчитывая. — Ну да, что порядка тридцати жизней исчезнуть просто так не могут. Одна-две на массовый гипноз сразу двух десятков человек — это вполне возможно, тем более что у меня не было опыта работы с группой без взаимного визуального контакта…
И снова сделал паузу. Взгляд был слегка изумленный.
— Как заговорил-то, — пробормотал он с усмешкой, — как дома с магистром… М-да. Ну, в общем, никак не тридцать.
— Зачем же, в таком случае, ты убил Резчика?
— Ну у тебя и вопросы! — Зверь приподнял бровь. — У меня вообще-то работа такая. Убивать Надо было пользоваться возможностью, пока никто еще не понял, что парень выживет.
— Знаешь, в каких случаях ты не можешь не убить?
— Когда есть возможность.
— Нет. Когда в запасе остается меньше двух жизней. Именно тогда ты начинаешь действовать помимо здравого смысла и собственных желаний.
— Только не говори, что я не хотел его убивать.
— Хотел, конечно. Но, независимо от этого, не убить не смог бы. А потом ты поиздержался: семь бессонных недель на строительстве нефтяной вышки, ночные бдения за компьютером, да еще сколько сил ты отдал этой… — Смуглое личико скривилось в брезгливой гримасе: — Этой рыжей толстухе. Слушай, Олежка, объясни мне, почему ты ее просто не трахал? Зачем нужно было делиться с ней силой? Ну, спятила бы она от переживаний, и что? Ты мог бы со спокойной совестью прикончить и ее.
— Ула полезна, — спокойно возразил Зверь, — мы без нее пропали бы.
— Только не ты.
— И я тоже.
— Ладно, — Маринка вздохнула, — тебе давно пора было обзавестись постоянной женщиной, а то рефлекс вырабатывается: отымел — убил. В общем, эта твоя рыжая — тоже показатель.
— И что она показывает? — улыбнулся Зверь.
— То, что ты меняешься. Снова становишься человеком
— Да?
— Да. Я помню, каким ты был раньше. Лучше, чем ты сам, помню. Магистр разобрал твою душу и собрал заново, но он использовал при сборке старые детали. Он научил тебя жить в мире с собой, однако здесь этот мир стал очень уж напряженным. Только не ври, что не заметил. Ты с некоторых пор постоянно ищешь объяснения своим действиям.
— Я всегда…
— Ты всегда объяснял. Искать объяснений тебе раньше не приходилось. Почему ты взялся лечить, если раньше калечил?
— Я просто смог это сделать.
— Это не ответ. Но потом, когда ты понял, что не рассчитал силы, зачем было возвращаться в лагерь?
— А куда же мне было податься?
— Слушай, Олег! — укоризненно произнесла она. — Я понимаю, что у тебя уже сил не было на убийство. Один против пятерых ты бы не справился. Но даже я знаю, что из пулемета можно стрелять. У тебя на «Мурене» их два…
— Один. И одна скорострельная пушка.
— Да какая разница? Ты мог перебить их всех с воздуха. Ну что бы они сделали с тобой, когда ты в небе?
Зверь закрыл глаза и с полминуты лежал молча. Потом озадаченно хмыкнул:
— Смеяться будешь. Об этом я не подумал.
— Во-от, — Маринка наставительно подняла палец. — А ведь даже у твоего Гота в голове не уложится, что Зверь. — и вдруг не подумал. Хотя он к тебе относится почти как к человеку. Ты себе что сказал? Четверо лучше, чем один. Глупо спасать четверых, чтобы убить потом куда больше. Вспомни себя год назад. В Екатеринбурге ты убивал, не считая. А о том, чтобы спасать, речи не шло.
— Просто не было необходимости.
— Конечно. У тебя все всегда просто. Есть необходимость. Нет необходимости. Только знаешь, Олежка, этой простоты ненадолго хватит. Ты уже сделал то, чего объяснить не сможешь, если не поверишь в то, что в тебе снова человек просыпается.
— Не поверю.
— Тогда зачем ты сломал дверь?
— Чего?! — Зверь вытаращился на призрачную девушку с неподдельным изумлением. — По-твоему, это я сломал дверь? Да у меня раздвоение личности случилось, предсмертный психоз, мать его…
— Все верно. Ты хотел жить. Так хотел, что даже с замком сумел договориться, хотя, по твоим собственным представлениям — он нечто совершенно безмозглое.
— Я его действительно уговорил?
— Так ты не помнишь? — Маринка всплеснула руками. — Вот до чего дошло! Сам от себя защищаешься. Уговорил, Олег, действительно уговорил. И когда оставалось только дверь открыть… Подумай, ты справился с замком и вдруг забыл, в какую сторону двигается дверной щит. Разве так бывает?
— Но дверь-то сломана.
— Олежка, хороший мой, чего ты боишься? Что страшного в том, что ты не захотел убивать?
— Хватит! — рявкнул Зверь, поднимаясь рывком. Стиснул ее тонкие запястья, заглянул в лицо, в глаза. — Ты, девочка, дурочка, придумываешь себе сказки. Как все они. Не надо этого делать. Тебе не надо. Ты другая. Мертвая. Моя… — он замолчал, разжал пальцы. Опустил голову, но взгляда не отвел, смотрел исподлобья. — Я буду для тебя, кем ты захочешь. Монстром, человеком, псом бешеным, собакой у ног… кем пожелаешь. Ты только скажи. Но их я убивал, потому что хотел убивать. И не убил, потому что не смог. Времени не осталось совсем. Если бы я мог выйти отсюда, я не остановился бы.
Темно-карие глаза смотрели на него… с жалостью. Наверное, это и называется у людей «жалость». Но на донышках зрачков плескался-искрился гнев:
— Какой ты все-таки… так и не смог научиться любить, да? Это очень удобно, наверное, помнить всегда одну и ту же женщину. Мертвую. Помнить ее, как живую. Вести за собой. Не отпускать. Удерживать. И не нужно ничего нового. Зачем? Так хорошо, когда женщина ничего не требует, когда ее не видно и не слышно, когда ее и нет вовсе. Тебя не только магистр убивал. Ты сам себя убил. Почти убил. А сейчас боишься стать живым. Не человек. Зверь. Зверем быть легче. Если бы ты мог выйти, ты начал бы убивать. Верю. В это я верю. Но зачем, в таком случае, ты сдал Готу оружие?
Сидеть было трудно. Стены поплыли по Kpvry, голова стала тяжелой, и слова проходили мимо сознания, только голос ее звенел, голос он слышал…
— … может быть, ты поймешь потом. — Это она произнесла почти шепотом. Зверь осознавал медленно, что он снова лежит. И потолок качается. — Время, Олег. Вышло время. Вспоминай. Вспоминай всех, если хочешь жить. Ты не истратил все. Что-то осталось. Капли, крохи, пыль, но убил ты многих, их должно хватить. Вспоминай все, Олежка, все поминутно. Каждое мгновение их смерти, каждую каплю их жизни. Вспоминай. Я помогу тебе.
Пижон в этот день вымотался донельзя. О том, чтобы просматривать записи, и речи не шло. Шутка ли: лагерь снимается и переносится в горное ущелье. Работы невпроворот. Все, что собирали так долго и старательно, теперь так же старательно разбирают. Упаковывают. Грузят в вертолеты. А на новом месте весь процесс идет в обратном порядке. Разгрузить, распаковать, начать сборку. Вся эта маета шла уже шестой день. Вытягиваясь на койке, Пижон подумал нехотя, что со Зверем все получилось бы намного быстрее. За неделю управились бы. И устали бы меньше. Что у Азамата бесподобно получалось, так это заставлять людей работать. Да еще и в охотку. Радостно. Как будто всю жизнь только о том и мечтали, чтобы раскручивать крепежные болты, снимать щиты, паковать, грузить… Стоило закрыть глаза, и все этапы работы предстали как наяву. Нет уж, хватит. Не хватало еще, чтобы ночью эта дрянь снилась.
Пижон сел на койке, потер глаза. Спать хотелось ужасно, но, если и во сне работу видеть, завтра утром придется вставать совершенно разбитым.
Как там Зверь, интересно?
Интересно.
То, что увидел Пижон, было настолько интересным, что сон как рукой сняло.
Последний раз он смотрел записи позавчера, и нервотрепки ему хватило на два дня. Увидеть что-либо подобное еще раз не хотелось. Стоило лишь вспомнить, как менялся Зверь, и возникало совершенно недостойное профессионала желание уничтожить отснятое и забыть навсегда. Однако то, что происходило в жилом отсеке Азамата этим вечером, стоило всего предыдущего. Даже пикантных сцен с Улой оно стоило. Потому что Ула — это понятно. Она здешняя, своя и… и вообще. А женщина, которую Пижон увидел в записи, была ему незнакома. То есть, тьфу, дикость какая, конечно, она была незнакома. Но дело-то не в этом. Дело в том, что этой женщины просто не могло быть. Не могло.
Чужая планета. Ни следа человека на ней. Земля черт знает где, еще Гот знает, но, в общем, далеко Земля. А в отсеке Азамата, присев на краешек стола и поставив босые ноги на кресло, сидит себе как ни в чем не бывало девушка. Ничего такая девушка. Между двадцатью и двадцатью пятью. Черноволосая, смуглая, симпатичная. Ножки длинные, а грудь маленькая. Платье на ней грудь выгодно подчеркивает, а ножки девушка и сама не прячет…
Вот тут Пижон сделал стоп-кадр и попытался сам себе вправить мозги. Таких девушек не бывает. В смысле бывают, конечно. На Земле бы он на такую если и обратил внимание, то, скорее, из-за того, как она себя подает красиво. Потому что если разобраться — ничего особенного. Девушка как девушка. Но платье, прическа, осанка… Пижон укрупнил изображение, всмотрелся внимательнее: да, и макияж какой, а! Короче, девушка из тех, что сами себя из ничего лепят.
И снова стоп. Не о том мысли. Точнее, мысли как раз о том, если учесть, что со времени старта шесть с лишним стандарт-месяцев прошло. Но подумать о другом стоит. О том, откуда эта девушка, кем бы она ни была, взялась? И не в отсеке Зверя, шайтан бы с ним, со Зверем, а вообще на Цирцее? Странностей здесь, конечно, хватало, и кое к чему Пижон даже привык, но… Всему в конце концов есть предел! Где Азамат взял еще и эту бабу?! Ему Улы мало?
Нет. Опять не то. Дело в Цирцее. Она разумна. Зверь говорил, что она разумна, а Зверь не ошибается. Цирцея научилась создавать людей?
В запертом отсеке?
Пижон срочно перелистал в памяти все прочитанные им фантастические книжки. Вспомнил на всякий случай еще и фильмы… Все сходилось на том, что Цирцея начала генерировать призраки. Не призраки мертвых, а… да, иллюзии.
Все сходилось. Но именно это и настораживало. То, о чем пишут в книжках, тем более фантастических, в реальности происходить не должно. Хотя бы потому, что… А почему? Потому что в реальности все должно быть как-нибудь иначе.
Пижон застонал и включил просмотр. Может, это он с ума сошел? Ну да. И камера в отсеке Зверя тоже. И приемник здесь тоже спятил. Ладно, если разобраться не получится, так хоть на живую женщину можно посмотреть. А то все Ула да Ула. Хотя Ула, конечно, да! На нее посмотреть стоит. Вот Зверь, вот скотина, все бабы на него липнут. На Земле такого не было. Заглядывались на Азамата, конечно, куда без этого? Такие, как он, женщинам нравятся. Но он же Тихий был. Тихий. Это здесь озверел. Во всех смыслах.
Девушка на экране ничего пока не делала. Сидела на столе. Смотрела на Зверя. А тот не то спал, не то совсем отключился…
Пижон подскочил, вспомнив тварь, в которую превращается Зверь, отключаясь. И сел обратно. Что бы ни случилось, это дело прошлое. Запись четырехчасовой давности. Да к тому же эта женщина — порождение Цирцеи и, может быть, больной фантазии Азамата. Вот она удивится, столкнувшись нос к носу с «демоном». За самого Зверя Пижон нисколько не переживал. Этот, изменившись, даже ящера голыми руками порвет. Что уж говорить о каком-то там фантоме?
А девушка сидела. Молчала. Не похоже было, что ей скучно. Она смотрела на Азамата… Просто смотрела. А Пижон смотрел на нее. Радовался тому, что угол съемки у мини-камеры очень широкий и охватывает практически все пространство жилого отсека. Можно наблюдать и за Зверем, и за его гостьей, а заодно быть уверенным, что никого больше внутри нет.
Зверь открыл глаза. Пижон напрягся, но ожидаемого безумия во взгляде Азамата не наблюдалось. Там даже привычные бесенята не плясали, а ведь Пижон за полгода так к ним привык, что уже и вспомнить не мог, какие были глаза у Тихого.
Вот такие, наверное, и были. Никакие. Темные и пустые тоннели в никуда.
И тут девушка заговорила.
Гот, засыпая, прокручивал в голове список завтрашних работ. За вычетом строительной группы, что жила сейчас в кратере, в его распоряжении оставалось четырнадцать человек. И Ула, но Ула не в счет. Семеро здесь. Семеро в ущелье, в горах. Там, куда не дотянется взрывная волна после старта болида. И куда не скоро доберутся посланные Цирцеей твари. Лис два каньона, выбранных Джокером, забраковал. На третьем они с маленьким солдатом сошлись. Далековато, конечно, было новое место от обжитого плато. Но, учитывая, что нынешний лагерь после старта Гота должен был превратиться в выжженную пустошь, каждый километр расстояния воспринимался, скорее, как благо, чем как препятствие.
Уже шесть дней все работали как проклятые. Во время первой установки лагеря было легче, хотя там, Гот помнил, почти все приходилось делать вручную, а сейчас вовсю использовали роботов. Дело двигалось, конечно. Оно заметно двигалось. Еще пара дней, и можно будет разбирать последний жилой корпус, снимать ветряк-генератор и уходить. Совсем.
Майор видел такие покинутые колонистами поселки. После ухода людей там оставалась какая-то своя, невидимая жизнь. Словно дома еще помнили, что когда-то все было иначе. И тщетно искали в обрезанной проводке хоть каплю живой энергии. Пытались зажечь свет в окнах. Вернуть себе и всему вокруг хотя бы иллюзию смысла. Грустное зрелище. Тоскливое. Хотя думать насчет того, что там пытаются сделать дома, это, скорее, Зверю пристало.
Слава богу, завтра можно будет вырезать дверь и выпустить сержанта на волю. Пять дней прошло. Он либо умер, либо выздоровел Второй вариант совершенно однозначно предпочтительней, но первый не исключен. Об этом лучше не думать. Да и не может Зверь просто так взять и умереть. В конце концов с его стороны это было бы совершеннейшим свинством. На кого, в таком случае, оставлять лагерь?
На Лонга — он справится. Голова у мальчика светлая, думать он умеет, это почти все евреи умеют. А Лонг, помимо того что умный, еще командовать способен. Причем командовать грамотно. Пендель на роль командира не годится. Слишком негибкий. Пижон… нет, этот предпочитает выполнять приказы. От и до. После чего чувствует себя исполнившим долг и не рвется проявлять инициативу. Никакую. Командиру так нельзя.
Зверя нужно. Зверя. Вот кто идеально подходит. Люди его любят. Он людей — нет. Зато ценит. Использует бережно и с полной отдачей. Завтра он, если жив еще, ничего, конечно, не сделает. Ему как минимум поесть нужно будет. За пять дней. Но уж послезавтра… или, чем черт не шутит, уже завтра к вечеру, тут все забегают, как в муравейнике. Работа, на которую сейчас Гот минимум два дня отводит, за десять часов сделана будет.
Теперь-то понятно уже, откуда что бралось и как получалось, что двадцать человек в четыре смены работают, но не перерабатывают и даже устают в меру. Зверь, колдун чертов, еще и не такое учинить может. А за пять дней, пока он там у себя прохлаждается, в лагере две травмы. Крутой щит себе на ногу уронил, сейчас еле ползает. А Кинг палец дверью прижал. Как умудрился, непонятно, но палец чуть не сломал. Ула за голову хватается. Говорит, что, если и дальше так пойдет, здесь все перекалечатся. Ладно хоть на новом месте, там, где Джокер заправляет, пока без эксцессов обходится.
А еще трения внутри команды. Так себе трения, конечно. Несерьезные. Такие в любом коллективе неизбежны. Но раньше-то без них обходилось. Зверь чужое раздражение забирал, давил в зародыше. Мать его, а говорят, будто нет незаменимых.
Но не в том даже дело, что он может, что умеет, в какие сроки будет перенесен лагерь. Просто хочется увериться, что жив этот проклятый тевто-монгол. Что с ним все в порядке. И есть на кого оставить людей. И Ула дергаться перестанет. Она ведь всерьез беспокоится. Это все остальные твердо уверены, что Зверь — тварь бессмертная и неуязвимая. Все, кроме Улы. Да и вообще, будет очень жаль, если он… нет уж. Когда это случится, тогда и подумаем о том, как жаль, что оно случилось. А пока Зверь жив. Он, скотина, обязан выжить. Хотя бы потому, что скотина. И не собирается никого радовать безвременной своей кончиной.
Сумбурные мысли сквозь сон, когда уставшее тело уже спит, а сознание еще цепляется за реальность. Именно в таком состоянии случаются у людей гениальные озарения. Нечасто, правда. Гот сонно-здраво рассудил, что у него озарения не случится, поскольку единственная его проблема на данный момент — это выход в прыжок с поверхности планеты, а тут хоть весь на мысли изойди, ничего не придумаешь. И писк коммутатора он воспринял сначала как дурной сон. Увы. Писк был вполне реальным.
Майор выругался и встал с постели.
— Гот, — рыкнул он, готовясь к какой-нибудь жути.
— Это Пижон, — заполошно сообщил коммутатор. — Гот, мне нужно тебя увидеть. Прямо сейчас. Это очень важно. Это про Зверя…
— Про Зверя можно и завтра, — ответил фон Нарбэ, силясь сохранять спокойствие. — Куда он денется?
— Нет, Гот, нельзя. Нужно сейчас. Я… у меня записи… Я в отсеке Зверя установил камеру, и… Ты должен посмотреть.
— Записи? — переспросил майор, еще не проснувшись, но уже понимая, что теперь он будет спокоен. Достаточно спокоен, чтобы расстрелять Пижона на месте, — Хорошо. Бери с собой все, что есть, и ступай в рейхстаг. Я подойду. Отбой.
Записи. Камера в жилом отсеке. Это хорошо. Это славно. За это в приличном обществе голову откусывают. Пассатижами. Что же такого наснимал этот журнашлюшка планетарного масштаба?
Что же ты такого учинил, Зверь? И насколько это серьезно? Если серьезно, может быть, лучше скормить тебе Пижона? Ты, конечно, убийца и выродок, но, когда придется выбирать между им и тобой…
Расслабься, майор. Еще ничего не случилось.
Зал рейхстага, освещенный лишь включенными мониторами, казался огромным и мрачным. Пижон сидел в кресле, вцепившись пальцами в подлокотники, и ждал, пока Гот закончит просмотр записей. Сначала он пытался руководить процессом, но майор, не оборачиваясь, бросил: молчать!
Пижон замолчал. В конце концов его дело было телячье. Гот главный, пусть он и думает, что теперь делать.
Майор сидел, откинувшись на спинку кресла, на экран смотрел рассеянно, слушал, похоже, не очень внимательно. И уж, конечно, на него увиденное и услышанное не производило ни малейшего впечатления. Пижон и рад был бы думать, что он преувеличил опасность, что напугал себя сам, додумал и дофантазировал то, чего на самом деле и близко не было. Но, к сожалению, он так не умел. Пять лет учебы вбили аж в мозжечок привычку относиться к информации с крайней осторожностью. Лучше недоговорить, чем сказать лишнее. Может, и здесь лучше было недоговорить?
Нет. Здесь нельзя. Не та ситуация. А Гот? О чем он знал раньше, а что узнает только сейчас? Было ли ему известно, что Азамат мертв? Что Зверь… Нет, в голове не укладывается, но эта девушка, она перечисляла людей, которых он убил. Она сказала, что он их убил. А Зверь не спорил. Больше ста человек. Господи помилуй! Больше ста! Пижон пытался считать, но сбился, когда услышал среди перечисленных Азамата Рахматуллина. Вот тогда он и кинулся к коммутатору. Потому что… потому что ничего уже не понимал.
А она права была, эта девушка. Первая из убитых Зверем. Из ее слов явствует, что в первый раз он совершил убийство, когда ему еще и пятнадцати не исполнилось… Не важно.
Не это важно. Она права. Он действительно начал становиться человеком. Но это тоже не важно. Человеком Зверь не станет. Не успеет.
Смотреть было жутко. Молодая женщина вполголоса, спокойно и ласково перечисляла имена. Имена, имена, имена… без конца. Сто два человека. Убитых. Убитых вот этим красивым, хоть и отощавшим изрядно, совсем молодым парнем. Когда он успел? Ему не больше двадцати пяти лет… И сто два человека… В голове не укладывается. Не важно.
Только одно имя из этой сотни имеет значение. Резчик. Зверь убил Резчика. Он убил внутри команды, начал охоту среди своих. На всех остальных, будь их хоть сто, хоть двести, хоть тысяча, Готу было наплевать. Не важно, что делал Зверь на Земле, не важно, кем он был там. Здесь он спасал людей, спасал этих, не умеющих убивать детишек, которые волей судьбы оказались от него зависимы.
Он кормовую базу для себя сохранял… И сам лишил себя возможности убивать? Именно так все и получается.
Что Зверь сказал тогда, в ту далекую, дождливую ночь?
«Рано или поздно я стану настолько другим, что вы испугаетесь по-настоящему. И ты убьешь меня».
Он знал?
Нет. Зверю в голову не могло прийти, что он станет человеком. Он полагал, что Гот будет убивать нелюдя. И у нелюдя был бы шанс выжить. У человека — нет.
Не хочется. Господи, до чего же не хочется! Но есть ситуации, в которых личные отношения уже не играют роли. Убийство среди своих карается смертью. Так нужно. И так должно. И, значит, Зверь умрет.
— Русский ковен, — прошелестело сбоку. Гот отвел взгляд от монитора. Обернулся к Пижону. Тот, словно почуял что-то, зачастил:
— Я их помню. У меня на имена память. И на лица. Профессиональная. Их показывали… сорок человек. У него лицо меняется, ты видел. Он похож становится. На каждого… Это он, Гот. Это палач. Ты…
Пижон подавился словами. И зубами. Как сидел, так и полетел назад, перевернув кресло. Гот потер костяшки. Он очень редко бил руками. Пилоту без рук не взлететь.
И Зверь тоже всегда берег пальцы…
— Это все, что у тебя есть? — холодно поинтересовался майор, показав на чипы с записями.
Пижон молча кивнул. Он сидел рядом с упавшим креслом, выплевывал выбитые зубы и, кажется, ждал, что его будут бить дальше.
— Встать! — рявкнул Гот.
Боец вскочил на ноги. Вытянулся. Из разбитого рта текла кровь.
— Где были установлены камеры? Отвечай!
— Сначала в цехе, в лаборатории, в рейхстаге и у тебя. — Кровь капала на форму, растекалась темными пятнами. — Потом я переставил одну от тебя к Зверю. А из лаборатории — к Уле,
— Сука, — прошептал Гот по-русски, прекрасно понимая, что это за «потом», о котором говорит Пижон, — трое суток гауптвахты. Пошел!
— Есть! — Пижон счастливый, что легко отделался, развернулся и, пошатываясь, отправился к выходу.
Гот снова потер костяшки пальцев. Рука ныла. Не сильно, но достаточно противно. Надо было хоть перчатки надеть, что ли
Ладно, Пижон. Зверь умрет. По твоей милости умрет, спасибо тебе за это огромное. Но и ты эти трое суток на всю жизнь запомнишь. Мало не покажется.
Майор перебрал аккуратно пронумерованные и надписанные чипы. Все так, как сказал Пижон. Записи из цеха. Из лаборатории. Из жилых отсеков.. Журналист. Тварь продажная. Не побоялся ведь в настоящую армию пойти, лишь бы только выслужиться там, у своих.
С Фюрером все ясно. Он действительно повел себя неправильно. И на месте Зверя Гот, пожалуй, поступил бы так же. Разве что не шею сломал, а пристрелил, но это дело вкуса. Костыль был списан со счетов сразу. По сути, Зверь получил на него добро. Но Резчик… то, что случилось с ним, иначе как убийством назвать нельзя. И еще эта мертвая девушка сказала, что Зверь не может не убивать, если у него в запасе нет хотя бы двух жизней. Сейчас в запасе у Зверя жизней нет вообще.
Это и к лучшему. Он умрет быстро. Он сам рассчитывал площадь повреждений, которые причинит взрыв. От лагеря на плато не останется ничего. Даже пепла. Достаточно не выпускать Зверя из его тюрьмы. Просто не выпускать.
Он поймет. Он уже завтра поймет, что происходит. Гот бросил взгляд на часы. Четыре утра. Значит, уже сегодня. Что ж, Зверю предстоят два или три не самых приятных дня. Но Резчику было хуже. Да и всем другим, кого Зверь убил, пришлось не сладко. Три дня в ожидании неизбежной смерти стоят нескольких часов под ножом или целой ночи, заполненной черным ужасом. Что же он сделал с Резчиком? И как он это сделал?
Не важно.
ЗА КАДРОМ
… Сделав несколько глубоких вздохов, генерал толкнул дверь, открывая ее как можно шире. Щелкнул кнопкой фонарика — свет в ангаре не включался из принципа: это запомнилось по предыдущему посещению. И не удивился Николай Степанович тому, что осветительные панели ожили в тот миг, когда он переступил порог. Ожидал чего-то подобного. Сначала замок, теперь вот свет, как-то оно получится с болидом?
Воздух внутри был затхлым — ангар не открывали с позапрошлой весны, а сейчас уже буянила над Москвой метельная зима.
Оглянувшись на пустынный зал, дабы убедиться в отсутствии нечаянных свидетелей, генерал вошел и закрыл за собой дверь.
Болид выглядел странно. Весин видел его всего один раз, все тогда же, весной, когда еще жива была надежда на то, что поиски Зверя не затянутся надолго. И в прошлое посещение ангара Николай Степанович не особо присматривался к машине. Тогда, помнится, отметили, что баки болида заполнены горючим, аптечка укомплектована и, судя по всему, никогда не использовалась, в крохотном багажном отсеке не нашли ничего, кроме чертежной папки с листами ватмана и пары карандашей. Скукота. Сняли отпечатки пальцев, убедились, что они совпадают с теми, что получены в недоброй памяти пентхаузе, и на этом успокоились.
Сейчас Весин разглядывал болид внимательно и чуть настороженно. Разумеется, он не ожидал, что «Тристан-14» окажется хоть сколько-нибудь похож на «Альбатроса» — надежную семейную модель с просторным салоном и огромным багажником. Именно «Альбатрос» приобрела когда-то семья Весиных, планируя на нем совершать поездки к разлетевшимся в разные уголки мира дочкам. Спортивная модель, вне всяких сомнений, должна отличаться от кругленькой лодочки, рассчитанной на нескольких пассажиров, может быть, даже детей. Должна. Но не настолько же!
Николай Степанович не был страстным авиалюбителем и не испытывал интереса к многочисленным журналам с красочными фотографиями болидов, уж тем более не привлекали его скучные цифры различных ТТХ. А если бы и занимался он этим более-менее серьезно, все равно четырнадцатый «Тристан» разительно отличался от любых фотографий.
Во-первых, он был маленьким. Очень маленьким. Прямо-таки крохотным. Два кресла, стоящих одно за другим, по идее должны были вмещать двух человек. Весин вспомнил рассказ Игоря Юрьевича о полете до Владивостока и от души посочувствовал злосчастному магистру. Втиснуться в тесный салон «Тристана» вдвоем казалось невозможным. Понятно, что внутри машина чуть просторнее, чем представляется снаружи. Но не настолько, чтобы пассажир чувствовал себя комфортно.
Во-вторых, болид был… не был болидом. Узкий, хищный, чуть выгнутый вверх, «Тристан», вопреки расхожему мнению, не походил ни на рыбу, ни уж тем более на птицу. Он вообще ни на что не был похож. Разве что сам на себя. Крылья какие-то кургузые, нелепые, цыплячьи. А колпак, наоборот, слишком большой. Не объемом, если бы так! Плексигласа многовато. Слишком уж все прозрачно. Когда сидишь внутри, чувствуешь себя, наверное, так, словно взлетел в небо без машины.
В общем же впечатление создавалось самое неприятное.
Если бы не безмолвная надежда, до комка в горле напоминающая взгляд ребенка. Доверчивый. Чуть испуганный. Открытый.
— Ну что? — мягко спросил Николай Степанович. Думал, что собственный голос прозвучит гулко и неуместно, как бывает, когда говоришь сам с собой. Нет. Вышло вполне естественно. — Ну что, малыш, соскучился? Ты меня не бойся…
Неожиданно для себя Весин провел ладонью по пыльной дюрали корпуса.
— Не бойся, — повторил, уже сам себе поверив. — Давай-ка поищем твоего хозяина вместе. Согласен?
Ответа он не услышал. Он его… понял. Да, наверное, так. Понял. Живая машина. Действительно живая! Господи, уму непостижимо! Значит, это правда. Правда. Так бывает!
Не брезгуя толстым слоем пыли, Николай Степанович забрался в кабину болида, закрыл колпак. Пробежал взглядом мешанину приборов, датчиков, рычажков, переключателей, кнопок… Как на этом летают, скажите на милость?!
А двигатели уже гудели едва слышно, системы тестировали сами себя, не дожидаясь приказа. Генерал разбирался потихоньку в приборной доске, что протянулась длинной дугой чуть не до спинки пилотского кресла. Сколько всего! Впрочем, нагромождение это вполне доступно для понимания. В прошлый раз из памяти бортового компьютера не удалось добыть ни единого байта информации. Пусто там было Чистенько. Как будто с нуля машина.
А сейчас?
Небольшой монитор простодушно и честно взялся пролистывать карты. Нормальные воздушные карты с выверенными маршрутами, с налетанными трассами, с посадочными площадками и заправками — от самых больших до крохотных — на четыре-пять машин.
— Это все я знаю и так, — прошептал Николай Степанович. Сердце билось то ли от восторга, то ли от умиления. — Работает! Господи помилуй, работает! — Это я знаю А ты? Куда летал ты? Куда летал твой хозяин, малыш?
И когда замелькали на экране карты, одна за другой, одна за другой, в бешеном темпе — не уследить, Весин вспомнил, сколько времени Зверь проводил в небе. И поправил себя:
— В мае… нет, подожди. — Генерал выдвинул крохотную клавиатуру и набрал даты: майские месяцы за пять прошедших лет. В прошлом году Зверь вообще никуда не летал, потому что прятался. Но пять лет до этого весь май убийца проводил в Казахстане.
Ввод.
Карта открылась. Одна. С четкой ниточкой маршрута.
Сделав приближение максимальным, Николай Степанович разглядывал квадраты домов, занесенный песком асфальт, умершие деревья. Если верить компьютеру, Зверь садился прямо во дворе. В принципе это было возможно. В принципе. О «Тристанах», особенно четырнадцатой модели, о только не рассказывали. Уж на что Весин никогда не интересовался болидами, но об этих, на которых летали только самоубийцы, слышал даже он.
Вертикальный взлет — это еще туда-сюда. Николай Степанович мог поспорить, что отсюда, из ангаров на крыше, почти все владельцы болидов улетали не пользуясь катапультой. У пилотов свой шик.
Но вертикальная посадка!
Это, пожалуй, перебор. Место для пробега необходимо. Хоть сколько-нибудь.
Весин проверил, есть ли в памяти компьютера тот домишко на берегу моря. Нашел. Там, кстати, отыскалась вполне пригодная для посадки площадка. Оно и понятно, в крохотном дворике болид бы не поместился. Даже «Тристан-14».
«А еще там змеи», — вспомнил Николай Степанович. Без всякого страха вспомнил, скорее, с удовольствием. Это было бы интересным — пожить в таком окружении. Интересным и… да, это было бы приятно. А еще, без сомнения, очень полезно.
Вот прямо сейчас вывести болид из ангара. Взяться за штурвал. Машина, легкая как вздох, взлетит сама. Подняться в небо на ней — совсем не то, что водить грузный «Альбатрос». На «Тристане-14» можно летать.
Нет. Не сейчас. Нужно заехать домой, взять хотя бы необходимый минимум вещей, оставить еды удавчику и пауку — ведь неизвестно, сколько времени придется провести на побережье.
— Я вернусь, — пообещал Николай Степанович болиду, — я скоро.
Он постоял немного рядом с открытой дверью. Сквозь стеклянные стены, довольно-таки замызганные, но все-таки прозрачные, был виден зимний город, искрящийся в свете собственных огней, как свежевыпавший снег. Красивый, огромный, сумасшедший город. Интересно, когда Зверь смотрел на него из окон своего дома, с высоты, от которой захватывает дух, чувствовал ли он себя хозяином этого сияющего великолепия? Думал ли о том, что можно выйти на улицу и легко, непринужденно, абсолютно безнаказанно убить любого человека? Убить. Сделать своим рабом. Или, наоборот, облагодетельствовать. Или… боже мой, да он мог сделать все, что угодно. Понимал ли это Зверь?
Да, наверняка.
Наслаждался он этим пониманием?
Вряд ли. Зверь не любит людей. И не любит думать о них. А всемогущество, оно ведь было для него привычным состоянием Таким же естественным, как дыхание. Много ли людей задумываются о том, как это прекрасно — дышать!
«Почему „было“? — спросил Николай Степанович у своих мыслей.
И в самом деле, почему «было», ведь Зверь жив, он прячется где-то, меняет облики, привычки, убежища. Убежище — от «убегать»? Бежать. Зверь боится. Он ничего не может сейчас. Его власть закончилась, его сила уходит на то, чтобы прятаться, Зверя больше нет. Где-то на Земле существует сейчас запуганное, озлобленное, бессильное нечто. Ничто. Ничтожество. Найти его — лишь вопрос времени.
«Ну что, генерал, ты все еще хочешь научиться быть Зверем?»
Да. Да! Тем Зверем, каким он был во времена своего могущества. Понять его, прочесть его мысли, найти его и уничтожить. Нет, не физически, полезность Зверя не подлежит сомнению. Есть много разных способов уничтожения. Людей или Зверей — не важно.
Заряды взрывчатки на искореженную дверь, на стены, по внешнему периметру жилого отсека. Взрыв будет направлен внутрь. Гот устанавливал датчики на определенную амплитуду колебаний щитов пластика. Если Зверь вздумает повторить свой фокус с выбиванием двери, его просто разорвет на куски.
Внутри отсека было тихо. Гот представил себе, как Зверь прислушивается к тому, что происходит снаружи. Он ведь помнит, что сегодня его должны выпустить.
Или не выпустить.
Неправильно и правильно. Зверь так и не смог поверить в то, что Гот не собирается его убивать. Значит, он учитывает оба варианта. И что, интересно, у него заготовлено на случай, если дверь сегодня не откроют? Насколько можно предположить из их беседы с призраком, Зверь умеет подчинять себе людей «без взаимного визуального контакта». Скорее всего, он попытается предпринять что-либо в этом направлении. Ладно. Пусть пытается. Гот почти ничего не понимал в гипнозе, или как там называется подчинение людей, но ему приходилось слышать, что без команды голосом внушение не действует. Подходить к дверям отсека по-прежнему строго запрещено. Отключить еще и коммутатор, а лучше не отключить, а обрезать, и все. Связи с внешним миром у Зверя не будет.
Могут возникнуть вопросы?
Не страшно. Люди загружены работой, они с радостью оставляют на начальство все, что не касается их напрямую. Если кто-то поинтересуется, например, Ула, достаточно будет сказать, что Зверя выпускать еще рано. Что Гот освободит его непосредственно перед стартом. Ула поверит. Ей в голову не придет… мать-перемать, то, что происходит на самом деле, не придет в голову никому, кроме самого Зверя. Но это же хорошо Да. Хорошо. Это снимает чертову прорву проблем.
Такое с ним было второй раз в жизни. Да и то впервые это состояние он пережил так давно, что почти ничего не помнил. А сейчас лежал, бездумно скользя взглядом по плитам потолка, и понимал, что выжил.
Слабость. О том, чтобы пошевелиться, думать не хочется. Вообще ни о чем думать не хочется. Да и не получается.
Живой.
Потолок белый.
Не болит ничего.
Живой.
Спать.
Чего-то не хватало. Едва заметно, почти неощутимо. Так, легкое раздражение на самом краю сознания. Словно в мозаике, состоящей из тысячи деталей, один крохотный кусочек выпал. Общая картина не изменилась, но…
Очень хотелось заснуть.
Зверь тяжело вздохнул и, закрыв глаза, принялся мысленно обшаривать жилой отсек. Сломанная дверь. Да. Непорядок Дискомфорт. Но к этому непорядку он уже привык. Что еще?
Доброжелательная прочность стен чуть поколеблена трещинами, что змеятся по пластику рядом с дверным проемом. Нет. Не то.
Спокойно, без спешки, детально он исследовал свое жилище. И даже не удивился, поняв, что дело в коммутаторе. Тот был отрезан от сети. Не мертвый, но и не живой — от этого и возникало ощущение неправильности.
— Ну наконец-то, — улыбнулся Зверь.
Гот перестал миндальничать. То ли дверь его убедила. То ли осознал майор, как нужно поступать с такими, как его штатный пилот. Дверь не открыть. Связь не работает. Сиди, сержант. Жди.
Чего?
Стряхивая сонливость, Зверь продолжил обследование комнаты. За исключением коммутатора все в порядке. Все вроде бы как всегда. И осветительные панели еще работают.
Энергию пока не отключили, надо полагать, за пять Дней с лагерем не управились и в блоке еще живут люди… Стоп. А это что?
Что-то лишнее, ненужное, совсем крохотное между световой панелью и потолком. Закрыв глаза, Зверь поднялся на ноги, протянул руку, нащупал пальцами маленький, с булавочную головку, шарик… Камера. Мини-камера.
— Сучий потрох, — пробормотал сержант.
Глазастая крохотулька беспардонно тянула энергию из осветителя. Можно было бы выдернуть ее, оборвав ниточки проводов, но делать камере больно ни за что ни про что не хотелось. Она-то не виновата в том, что ее сюда поставили. Кто, кстати?
Ох, Зверь, совсем поглупел, пока болел. Ну кто мог поставить камеру в жилой отсек? Пижон, конечно. Профессионал, чтоб ему пусто было. Понять его, впрочем, можно. Можно было бы, если забыть, что клятые мини-камеры видят призраков и привидения намного лучше, чем их родственники, фиксирующие изображение на магнитной ленте. А вот и микрофон. Чудесно! Просто замечательно! «Если неприятность может случиться, она случается», кажется, именно так звучала великая истина. От возможных неприятностей Зверь сразу подстраховался и с самого начала обшарил жилой отсек на предмет подсматривающих и подслушивающих сюрпризов. Однако «если неприятность не может случиться, она случается». В голову не пришло проводить обыски регулярно. Зачем? Даже с учетом Пижона, ну что интересного может быть в жилом отсеке, который пустует сутками?
Разве что Ула… Но вуайеризмом Пижон определенно не страдает, а никакой полезной информации из визитов сюда Улы не вынести.
Ладно, хватит оправдываться. Прокол, он прокол и есть. Объяснять, почему так получилось, бессмысленно, нужно решать, что делать.
А что тут сделаешь? Сейчас все зависит от Гота. Его ход Должен быть первым, потому что у тебя, Зверь, пространства Для маневра нет.
Он осторожно отсоединил камеру и микрофон от общей сети. Повертел хрупкие игрушки в пальцах и сунул в стенной шкафчик Микрофону все равно, а вот камеры не любят быть в темноте, но мало ли кто чего не любит. И лучше уж в темноте, но живыми, чем… М-да. Что же все-таки сделает Гот? Точнее, как он это сделает? Хорошо, если быстро. Пить хочется. И, кстати, не мешало бы, раз уж проснулся, привести себя в божеский вид. Помыться, побриться… ага, и помолиться. Смех смехом, но самое время, между прочим.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
В то, что за счет чужой смерти можно продлить собственную жизнь, я поверил довольно быстро. В конце концов это поддается хотя бы псевдонаучному объяснению. Многие серийные убийцы верили в то, что забирают жизнь жертвы себе. Они, конечно, были психопатами, но не на пустом же месте строились их предположения.
Только, я вас умоляю, не нужно рассказывать мне о железной логике шизофреников, исходящей из абсолютно неверных посылов. Все это я знаю и сам. А еще я знаю, что Олег действительно умеет забирать и использовать чужую жизнь. И умеет поделиться ей.
С дьяволопоклониичеством же все обстояло несколько иначе. Сам я атеист. Был атеистом. Остальные члены Ордена, включая мастеров, верят, конечно, и в Бога, и в черта, и в прочую мистику. Это, так сказать, цемент, которым скреплялся фундамент организации. Всякого рода эзотерические материи — благодатнейшая почва для взращивания преданности. Но Олегу я никогда ничего подобного не внушал. Уж поверьте, мне не нужен был фанатик, свихнувшийся на идее абсолютного Зла. Все, чего я хотел, это использовать его потрясающие способности с максимальной пользой. Ну, и в порядке эксперимента — получить образец греховности. Послушного мне нарушителя шестой заповеди. Исключительно в порядке эксперимента. Я и предположить не мог, что из мальчика вырастет просто-таки ангел. Он безгрешен и чист, потому что само понятие греха ему неведомо. Впрочем, об этом я уже упоминал Речь же идет о дьяволе.
Первый Ритуал — для Олега второй, для меня уж не знаю какой по счету, но для нас вместе он был первым, — мы провели в конце июля. В последнюю ночь месяца Присутствовали только Олежка, я и жертва — директор одного из нарождающихся тогда частных предприятий. Состоялось действо в орденском ритуальном зале, тогда у нас был всего один зал для убийств. И это было… я затрудняюсь подобрать слова. Восхитительно, сладко, прекрасно, мучительно. К тому времени я уже успел подзабыть, что такое оргазм, это потом, после двух Ритуалов, мои половые функции восстановились, а тогда я переживал удивительное чувство, смутно помнил, что испытывал когда-то нечто сходное…
Странное дело. Ничего общего с сексуальным наслаждением Ритуал не дает. И организм никак на мучения жертвы не реагирует. Я имею в виду, что в процессе действа не наступает половое возбуждение, не просыпается похоть, ничего в этом роде не происходит. Раньше мы обязательно заканчивали наши сборы чем-то вроде оргий. С появлением Олега этот обычай сошел на нет. Как-то даже мысли не возникало. Можно ли забивать одно наслаждение другим? Это ведь совсем не то, что красное вино с сыром. Вкусы не дополняют друг друга, отнюдь, скорее — мешают. Да. Но ассоциации тем не менее самые прямые.
В общем, я испытал необыкновенный прилив сил. И состояние это не покидало меня вплоть до следующего Ритуала, который состоялся, разумеется, в последнюю ночь октября. Там уже круг допущенных был пошире. Я мог наблюдать за лицами и понимал, как выгляжу сам. Странное, скажу вам, зрелище. Само по себе захватывающее, даже помимо того, что делал с жертвой маленький экзекутор.
Вот уж кого мы, простые смертные, совершенно не интересовали.
Во время Ритуала Олег полностью отдает себя процессу. Его способность сливаться с человеком, копировать его особенно ярко проявляется в убийствах. Он выверяет свои действия с точностью до миллиметра, постоянно держит жертву на самом пике страдания, не отпускает ни на миг и не позволяет перешагнуть ту грань, за которой боль теряет значение. У мальчика даже лицо иногда меняется. Он становится похож, удивительно похож на того, кого убивает.
Во время первых Ритуалов это случалось постоянно. Теперь же я все чаще наблюдаю застывшую маску. Посмертный слепок с лица самого Олежки. Даже глаза умирают. У него удивительные глаза, такие называют гипнотическими, даже не подозревая, сколько истины в этом определении. Живые, бездонные, в них словно огоньки мерцают…
Убивая, мальчик умирает сам. И возрождается потом, полный новых сил, вдохновленный чужой болью.
Знаете, мы, допущенные к Ритуалам, давно уже живем только ради них. Ради того, чтобы снова и снова переживать это дивное и сладостное чувство. Для нас Ритуалы — цель Для Олега — средство. Я уже говорил, он тратит чужие жизни легко и щедро. А я вот как-то даже не думаю о том, что помимо острого наслаждения получил еще и новые силы. Раньше, пока на глазах улучшалось здоровье, это, конечно, не проходило незамеченным. А сейчас — все воспринимается как должное, не вызывая ни чувств, ни эмоций.
Олежка, будучи покорен мне во всем — «душой и телом» в нашем случае не преувеличение, это точное определение ситуации, — так вот, Олежка точно так же подчинил меня. Только он не подозревает об этом. Во всех остальных, кто бывает на Ритуалах, мальчик уверен, а насчет меня ничего подобного ему даже в голову не приходит. Ручаюсь. Я для него непогрешим и лишен даже намека на слабость.
Это тяжело, потому что приходится соответствовать, но до чего же это приятно.
Однако вернемся к эзотерике. Пять Ритуалов прошли в нашем зале, как говорится, без сучка без задоринки. Когда пришло время шестой жертвы, Олег как о само собой разумеющемся спросил меня, где состоится очередное действо.
Я удивился. Но ответил, что, конечно же, в ритуальном зале.
И услышал в ответ абсолютно безапелляционное:
— Нет.
Еще раз напомню: к тому моменту я еще не знал до конца, что такое мой найденыш. И способности удивляться не потерял. Это сейчас я без особых раздумий делаю то, что советует мой мальчик, а тогда я спросил, чем вызван столь резкий отказ Чем шестая жертва отличается от пяти предыдущих. Грешным делом подумал, что моя система воспитания — уникальная и ни на ком еще не опробованная — дала сбой. Успел даже продумать сразу несколько путей исправления ошибки…
— В этот раз он точно придет, — хмуро сказал Олежка. Поморщился — у него очень выразительная мимика, и объяснил: — Вы, конечно, не боитесь, а я вот боюсь.
— Кто придет? — не понял я.
И тут настал черед удивляться Олегу.
— Как кто? — переспросил он. — Сатана. Вы же для него все делаете.
Тогда я, помнится, рассмеялся.
И, конечно, Олежка тут же взвился, как бывало всегда, если он видел, что я не верю ему. Взвиться-то он взвился, но не настолько, чтобы, по обыкновению, тут же доказать мне свою правоту. Куда там! Отказался наотрез.
Единственные объяснения, которые в этой ситуации могли сыграть роль доказательств, он, правда, предоставил. Объяснил мне, что уже во время второго Ритуала почувствовал чужой, пристальный интерес. Поскольку мальчик считал, что принесение жертвы действительно является таковым, он не особо удивился. Даже слегка обрадовался — если Сатана готов явиться, значит, все делается правильно.
— Он велел дать ему силу, — рассказывал Олег, — но вы не предупредили, что он должен прийти, так что я послал его… вежливо.
Нет, как вам это понравится. Мое мнение для этого ребенка оказалось важнее, чем приказ самого дьявола! Тогда я, правда, не допускал еще мысли, что дьявол существует.
Дальше? Ну, дальше все просто. Во время третьего Ритуала незваный гость был более настойчив. К четвертому уже не просил, а требовал. Видимо, какую-то часть энергии он все-таки получал. Независимо от того, хотел ли этого Олежка.
Мальчик боялся. Я представляю себя на его месте… с трудом, правда, поскольку мне не доводилось чувствовать присутствие Силы такого масштаба. Да, мальчик боялся, но продолжал проводить убийства, полагая, что все идет, как задумано. Ведь я ни разу, ни словом не обмолвился о том, что же должно произойти в итоге. Я, собственно, вообще ни разу не заговорил с Олежкой о нашем, так сказать, покровителе.
Но к пятому Ритуалу тот обнаглел настолько, что едва не ворвался силой. После чего мальчик решил, что Орден состоит из психопатов — за исключением меня, разумеется, — и может провалиться в тартарары вместе с Сатаной и всеми его присными, но он, Олег, в этом участвовать не будет. Он предположил, как выяснилось, предположил верно, что в другом месте нашему гостю придется начинать все сызнова.
Признаться, мне было очень интересно провести шестой Ритуал там же, где и первые пять, и увидеть… Я до сих пор не очень-то верю в Его существование. Однако что-то удержало. Уж никак не слова Олежки, можете мне поверить. И тогда, и сейчас я могу заставить мальчика сделать все, что мне заблагорассудится. В общем, осторожность победила. И я не слишком жалею об этом теперь, когда знаю Олега лучше.
Во всем, что касается понятий, людям недоступных, он не ошибается.
А процесс общения с Сатаной, то свое состояние, которое возникает при проведении в одном и том же месте двух или трех Ритуалов подряд, мальчик называет молитвой. Говорит, что Сатана тоже бог, а общение с богом называть по-другому как-то не принято. Не откровением же именовать эти перебранки, когда один рвется войти, а второй держит дверь, чтобы не открылась…
Мне-то что? Пусть оно называется как угодно. Единственная проблема в том, что ритуальных залов теперь несколько и все их приходится содержать в порядке. Но это, в общем, ерунда, не стоящая упоминания.
Душ — простенькое, но необходимое изобретение цивилизованного человечества. Зверь и раньше это знал, но сейчас он заново оценивал банальные истины. Тугие струи били по коже, разгоняя остатки сонливости. Горячая вода. Ледяная. Снова почти кипяток. Все-таки есть в жизни счастье. Мало того что живой пока, так еще и вымыться можно. Он сам, если приходилось «выдерживать» жертву перед тем, как убить, всегда оставлял пленникам возможность следить за внешностью. Жертва не должна лишиться сил раньше срока, а отсутствие элементарных средств гигиены деморализует человека вернее, чем иные пытки. Голод, например, ломает намного медленнее.
Зверь потянулся за депилятором. Заглянул в зеркало. И невольно вздрогнул: собственное отражение впилось в него бешеным взглядом; скулы выпирали, едва не прорывая кожу; поблескивала светлая щетина на запавших щеках. Длинный, худой и, кажется, здорово оголодавший маньяк-убийца.
— С-страшен до припадку, — пробормотал сержант, передернув плечами и отворачиваясь. Бояться себя самого, однако, показалось неудобным, и пришлось хотя бы одним глазом поглядывать в зеркало, привыкая к собственному облику. То ли в силу привычки, то ли потому, что исчезла щетина, однако, покончив с бритьем, Зверь оценил свое отражение уже без особого отвращения. Теперь захотелось есть. Но если воды пока было в избытке, с едой дело обстояло куда как хуже.
«Забудь об этом, — посоветовал себе убийца, одеваясь. — Будет день — будет пища и все такое».
Проблемы следовало решать поэтапно. И совсем необязательно было ожидать, что предпримет Гот. То есть ждать, конечно, придется, куда денешься, но разведку местности стоит провести уже сейчас.
Двигаясь по часовой стрелке, Зверь довел до конца обследование отсека. Внутри больше никаких сюрпризов не обнаружилось. Уже хорошо. Дверь… нет, дверь не открыть. Стена рядом чуть треснула, но он знает, что она треснула. Потому что чует. А вообще-то тонкая сеть микротрещин на прочности особо не сказалась. Это в бессознательном состоянии можно совершать убийственные подвиги, щедро расходуя остаток сил, а сейчас, в здравом уме, повторить фокус с дверью уже не получится. Хорошо хоть, сил в избытке. Жизнь всего одна, зато капелек, выжатых из сотни посмертных даров, хватает, чтобы чувствовать себя относительно комфортно… Так. А что это за дверью? Оно затаилось и ждет…
Зверь «прислушался», «потянулся» и натолкнулся на столь же напряженное внимание с той стороны. Чужая, неживая, лишенная эмоций готовность убивать, лишь только появится возможность убить.
Оружие? Нет. Оружие ведет себя иначе. Однако это, то, которое за дверью, очень знакомо. Поймать бы только, вспомнить… Ну, Зверь, кто хвастался, что никогда ничего не забывает?
Готовность убить. Убить. Потому что в этом смысл существования.
Нет. Не ты. Другое. Неживое.
Таймер.
Зверь выдохнул и отошел от дверей.
Таймер и заряды взрывчатки. То есть это у него был таймер. Когда он обвешивал магистра тротилом, выставлял время, рассчитывал действия своей жертвы с точностью до секунды. У него был таймер. А там, снаружи, что-то другое, и ожидает оно иначе, но похоже. Очень похоже.
И чего оно ждет, скажите на милость?
Впрочем, это-то как раз ясно. Ждет оно Зверя, Зверя, который каким-то чудом сумеет выбраться из клетки; опасного, голодного Зверя, убийцу, умеющего подчинять себе людей и нелюдей. Ждет, чтобы убить.
Если Зверь выйдет.
А если он не выйдет?
И тут он наконец понял. Взгляд ошалело метнулся по отсеку, по прочным стыкам стен, по низкому потолку.
Гроб. Тесный, накрепко заколоченный гроб. И комья земли вот-вот застучат по крышке.
Что сделает Гот? Да ничего. Он уже сделал. Похоронил заживо. Что может быть разумнее? Максимум безопасности и эффективности. Почему же тебя трясет, Зверь? Чего ты боишься? Порадуйся за майора, убийца, ты сам не придумал бы лучше.
Выхода нет. Выхода нет. Выхода…
хватит
…нет выхода…
Это будет огонь. Все здесь превратится в пепел. Ты сгоришь, Зверь. Скоро. Не скоро. Это страшно. Это страшнее, чем сгореть.
Страшнее, чем огонь?
Ждать. Когда он придет.
Нет. Нет, Гот, не так. Пожалуйста! Сделай это как-нибудь иначе. Сделай это быстро. Не заставляй ждать. Зверь не опасен, Гот. Для тебя не опасен… Не надо. Не убивай так…
«Хватит! — приказал он себе, едва не срываясь в безмолвный отчаянный вой. — Заткнись наконец». И сам себя обложил многоэтажно, куда там грузчикам или сантехникам.
Это помогло. Страх смутился и спрятался в самый темный и далекий уголок души,
Зверь вернулся к дверям. Снова, в который уже раз, огладил ладонями выгнутый пластиковый шит. Закрыл глаза. Слушал. Кончики пальцев врастали в пластик, становились живыми продолжениями змеящихся по двери трещин, паутинка боли, тоненькая, невидимая паутинка. Может быть, получится найти то, единственное место…
Нет. Смешно даже думать об этом.
Смешно и… опасно. То, снаружи, затаилось и ждет. Ждет, когда вздрогнет дверной щит. Один удар, всего один достаточно сильный удар — и взрыв разнесет здесь все к чертовой матери. Вот и способ умереть быстро. Но это способ на крайний случай. На самый крайний. Если выхода действительно не найдется.
И что, неужели ты и в самом деле сделаешь это сам?
Неужели сможешь?
Зверь знал, что не сможет. Он слишком боялся смерти, чтобы решиться на самоубийство. Значит, если не получится найти выход, он будет сидеть и ждать.
Ждать. Ничего больше не остается.
А выхода и вправду нет. С того дня, как получил он от магистра заказ на убийство отца Алексия, жизнь стала все больше походить на лабиринт внутри вулкана. И в центре лабиринта не Минотавр — клокочущая лава. Беги, Зверь.
Куда?
Вернуться назад нельзя. Можно только идти вперед, путаясь в одинаковых черных пещерах. Вперед. К центру.
Можно, конечно, оставаться на месте. Тогда лава рано или поздно выплеснется сама, растечется по коридорам, сжигая все.
Идти к смерти или ожидать ее?
Уйти…
Нельзя.
А где-то там, за камнем стен, за давящей тяжестью скал, высоко-высоко… Там небо.
Гот понял наконец-то: Зверя нужно убить.
Ему сейчас противна сама мысль о том, что он с такой тварью одним воздухом дышит. А уж если вспомнить, что они были в небе…
Гот долго колебался. Странный человек. Для него умение летать значит слишком много. Так же, как для тебя. Да, он долго колебался и все-таки выбрал правильно. И ты, Зверь, должен был знать, что он сделает правильный выбор. Так чего же ты испугался? Того, к чему всю жизнь готов? Думал, что готов. Нормальная человеческая реакция на тебя тебя же и напугала? Приехали! Дальше некуда.
Гот.
Единственный человек, с которым ты ничего не можешь сделать. А вот он с тобой уже сделал, поскольку имеет на это полное право. Моральное. Есть такая штука у людей — мораль называется.
Впрочем, дело не в причинах, результат важен.
Дело не в причинах.
Ты пытался разобраться в причинах, когда с результатом все более-менее ясно, а путь к нему в тумане… И для других-то этот туман прозрачен, а ты, как слепой, очевидного разглядеть не можешь. Попытка не удалась. Спрашивать оказалось бесполезно, потому что объяснения сами по себе нуждались в объяснениях. Есть что-то, доступное только людям. И это «что-то» долго определяло поведение Гота.
Гот — романтик. Они разные бывают, эти романтики. Есть прозрачные, чистые, предсказуемые. А есть темные. Запутанные, как лабиринт. Там минотавр, в центре, — только сунься.
Опять лабиринт.
А Гот в небе. Его не увидишь, не узнаешь, не поймешь. Не врастешь в чужой образ, чтобы оглядеться по-хозяйски и сказать себе: вот ниточки, потянешь за эту, получишь один результат, потянешь за другую — другой. И причины не важны… Не добраться до Гота. Не получится. Да и нельзя.
Ему противно сейчас и тошно. И жаль его, если честно, потому что он-то уж никак этой мерзости не заслужил. А ты все это только умом понять способен. Знаешь точно, что есть хорошие, есть плохие, а есть очень плохие. И первые должны последних уничтожать. А как себя чувствует умеющий летать человек, узнав, что другой, который тоже летает, не человек вовсе?
И что значит «чувствовать»? Чувствовать можно боль. Есть еще страх. Вот сейчас страшно. Да, бывает еще удовольствие. Это когда убиваешь.
А небо? Небо. Небо… Что там? Как там? Этому есть название?
С Готом ничего нельзя сделать. Все верно. Но Гот-то об этом не знает. Он все уже решил, он спокоен и собран, он, в отличие от тебя, вполне здоров, и сейчас он сильнее… Он мог бы убить сам. Быстро. Но Гот не убийца. Пилот, а не палач. Человек, а не зверь. И он не верит тебе, не верит и не станет рисковать.
Дело не в причинах. Важен результат. Проклятие, но до чего же хочется понять… Ладно, отсутствие морали — это не ущербность, а достоинство. Тем более что окуплено оно сторицей. И так же, как ты не можешь понять людей, людям не дано понять тебя. Раньше ты пользовался этим. Теперь из-за этого ты умрешь. Все честно, Зверь. Все разумно. И в лабиринт ты загнал себя сам. Понять хотел? Может быть, действительно хотел снова стать человеком? Дурак.
Впрочем, ругать себя уже поздно. Разве ты мало прожил? Одиннадцать лет полноценной, насыщенной жизни. Кто из людей, даже доживших до старости, может этим похвастаться? И впереди еще день или два А может быть, даже три. Целых три дня жизни! Расслабься, Зверь. Постарайся получить удовольствие.
Вечер. Солнца уже не видно, но по небу над горами, словно акварелью по влажной бумаге, растекаются все оттенки красного с переходами в сиреневые и ярко-желтые тона.
Лагерь как вымер. Люди спят. А домов почти не осталось. Цеха разобраны и перевезены. Рейхстага нет. Лаборатория превратилась в аккуратный набор строительных блоков и лежит себе, ожидая погрузки. Ула еще днем перебралась на новое место, теперь даже поговорить не с кем. Пустует немецкая скамейка.
Перед самым отбоем Готу почудилось, что он слышит Зверя. Отчаянная мольба: «Не убивай так!»
Странно, ведь за делами майор почти забыл…
Ладно, не забыл. Просто старался не думать. Интересно, это подсознание выкидывает дурацкие шутки или Зверь действительно сумел дотянуться? Нет, вряд ли. На него не похоже. Он бы, выпади такая возможность, не просил быстрой смерти. Зверь приказал бы освободить его. А Гот, скорее всего, не смог бы ослушаться.
Убить быстро?
Может быть, лучше взорвать его прямо сейчас? Вместе со всем жилым корпусом? Ну да, а потом объясняться с, мягко говоря, удивленными бойцами. Здесь семь человек, шесть, за вычетом сидящего на губе Пижона. И каждый из этих шестерых очень долго находился под влиянием Зверя. Вряд ли кто-то из них склонен будет прислушиваться к разумным доводам. И авторитет командира Готу не поможет. Ведь речь-то пойдет о Звере, который для всех здесь даже не командир — хозяин. Любимый и обожаемый.
Да к тому же, кто знает, может, взрыв его и не убьет. Если вспомнить, с чего начался скандал с «русским ковеном», когда глава этой сатанистской шайки остался жив после того, как взорвались навешанные на него тротиловые шашки.
Человек, который «создал» Зверя. Его не было в списке имен, перечисляемых призраком, но Зверь сказал, что убил своего создателя.
А после старта болида плато превратится в ад. Здесь камень сплавится, что уж говорить о хрупкой человеческой плоти? Или не человеческой. В любом случае от Зверя не останется даже пепла.
Пижон прав насчет «русского ковена». У него профессиональная память на имена и лица. У Гота такой памяти не было, но кое-кого запомнил и он. А лицо у Зверя действительно менялось. Непонятно, как это получалось, но он становился похож, очень похож на каждого из людей, чьи имена произносила та девушка.
Ждать смерти страшнее, чем умирать. Зверь наверняка знал об этом, а теперь на собственной шкуре прочувствует. Уже прочувствовал. Он ведь сам любил убивать медленно, так что вполне справедливо…
«Пожалуйста! Сделай это быстро…»
К черту справедливость. Не в ней дело. Просто нельзя рисковать. И жалеть нельзя, но как жаль его! А Пижон, мразь, даже не понимает, что именно он сделал. Что он сделал со Зверем. И с Готом. Пижона стоило бы убить. Но именно его убивать не за что.
Сейчас он сидит на губе и боится. Всего боится. На каждый шорох дергается. Есть такая пытка, вполне безболезненная, она прямой и даже не очень длинной дорогой ведет к безумию. Человеку не дают спать. Просто не дают спать. Пижон сидит сейчас перед дюжиной погашенных лампочек и смотрит на них, почти не мигая. Держит палец на кнопке дистанционного взрывателя. Он знает, что отсек Зверя заминирован. Он думает, что, когда Зверь попытается выбраться, лампочки загорятся. И тогда нужно будет нажать на кнопку. А еще он думает, что Зверь чует его. Что Зверь узнает о том, что Пижон заснул или хотя бы отвернулся. И он не заснет. Не отвернется. Он даже поесть или попить не рискнет, не говоря уж о том, чтобы дойти до туалета Пижон будет сидеть, смотреть на лампочки, держать палец на кнопке… Конечно, если он нажмет на нее случайно, ничего не произойдет. Но бедный Пижон уже вполне способен сам себе нафантазировать взрыв. Он услышит его
Так же, как Гот услышал мольбу Зверя.
Воображение — страшная штука.
У Пижона есть еще два дня, чтобы в полной мере насладиться бессонницей.
А днем во время доклада Джокер, как о само собой разумеющемся, сказал:
— Зверя нельзя убивать. Мы все должны ему жизни. Зверь не желает нам зла, но если он умрет, наш долг перейдет к самой Смерти.
— Он не умрет, — ответил Гот.
Джокер умней, чем кажется. Он понял. Он сказал:
— Ты убьешь его. Ты станешь должпиком за всех?
— Да, — не задумываясь пообещал майор.
— За что? — В голосе было не любопытство, скорее, грусть. — Он готов был умереть за нас, даже за меня, разве он не заслужил жизнь?
— Нет, — отрезал Гот.
И Джокер отключился.
Ну и команда подобралась на Цирцее! Маньяк-убийца, сумасшедший журналист, пигмей с сушеными головами. Кажется, бойцов в десант отбирают в клиниках для душевнобольных. А кто в таком случае их командир? Главный врач? Или предводитель психов?
Слава богу, послезавтра старт. Добраться до Земли. Вернуться сюда с помощью. И забыть. Навсегда.
Нет, забыть, конечно, не получится. Зато получится вспоминать лишь изредка. Как страшный сон или забавную байку, которую уместно рассказать во время пьянки с другими пилотами…
Ни один из которых никогда не сможет сравняться со Зверем.
Апатия Странная душевная усталость, замешенная на чуть сумасшедшем веселье. Эх, Зверь-Зверь «Браво, парень, ты становишься волком». Волком стал. Волком стать легко. Куда труднее выбраться из волчьей шкуры. Зачем? Да незачем. Глупо это. Маринка правильно сказала: Зверем быть легче.
А четверо лучше, чем один. Теперь понятно, откуда что взялось. Сначала целью стало не убивать, а выжить. Потом изменилось отношение к людям, которые из еды превратились в инструменты. Каждого из них пришлось изучать отдельно. В каждом нужно было обнаружить что-то полезное. К каждому найти подход. Ты, Зверь, начал воспринимать их как неживое. А к неживому ты всегда относился трепетно и нежно.
Ну а Гот оказался последней каплей.
В какой момент ты, идиот, поверил, что невозможного нет? Магистр ведь говорил тебе, что любой «хороший» или «плохой» человек обязан уничтожить «очень плохого». Он был прав. Он вообще часто оказывался прав. А Гот повел себя странно Не стал убивать. И ты купился. Ты, Зверь, поверил в то, что имеешь право на жизнь! Поверил, что можешь стать человеком. Сам отдал себя в руки людей. Можно ли быть таким кретином? Да за одно это тебя стоило бы прикончить. Собственно, это ты себя и убил.
Ну что, легче ждать смерти, разложив все по полочкам?
Да черт его знает?
Страх, по крайней мере, больше не возвращается. Время ползет себе неспешно. Ночь. Утро. Полдень. Лагерь уже почти разобран. Вот-вот демонтируют генератор, и тогда станет темно. Только зеленые глаза хронометра будут задумчиво таращиться из темноты. Хронометру плевать на генератор, у него батарейки почти вечные. Один день из трех закончился. Начался второй. Жизнь прекрасна. На Земле ни разу не случилось внепланового отпуска. Задания неожиданные бывали, когда приказ магистра выдергивал из логова: убей! А вот чтобы наоборот — никогда.
Три дня отдыха. Отпуск. Не считая дороги… Как же там было, в оригинале?
Три дня, не считая дороги…
Кажется, так и было.
И тебе остается три выхода: сдохнуть или встать на крыло
Или просто считать, что нынче ты в отпуске…
Милая песенка, из тех, что нравятся романтикам. Темным романтикам вроде Гота. Вот у кого сейчас три выхода. Причем первый и второй равно возможны. А ведь он улетит. Он сможет. С Готом ничего не случится в небе, пусть даже уходить в небо придется «прыжком».
Гот — в небо. Зверь — в пепел. Смешно.
Обойди периметр, закрой ворота на ржавый замок, Отыщи того, кто еще способен, отдай ему ключ. Не вини себя в том, что все так плохо, ты сделал, что смог…
А кого винить? Доброго боженьку? Сделал, что смог, — это точно. Все возможное сделал, чтобы себя закопать. Живьем.
Живьем, мать твою, Зверь. Ты ведь живой еще! Хрена ли ты разлагаешься, пока не умер? Что ты сделал, что ты смог сделать, убийца? Прижать уши и глаза закрыть — вот он я, хотите режьте, хотите — вешайте. Браво! Поступок самый что ни на есть человеческий. Сдохнуть легко. Это легче всего — взять и умереть. Быстро, медленно, как угодно. Тебя этому учили? Умирать? Тебя, сволочь, жить учили. Десять лет учили жить. Ну так живи, скотина, пока не умер.
То ли песня, то ли злость вскинула на ноги. Бесполезные, бессмысленные круги по отсеку. Изученному уже до тошноты. Знакомому каждым сантиметром стен и потолка, каждой трещинкой в пластике…
Трещины. Дверь.
Это смерть.
Но если не ломать… Ведь не обязательно ломать дверь, чтобы выйти на свободу. События последних дней доказывают, что как раз через сломанную дверь и не выйти. Дверной щит перекосило — в зазор между дверью и косяком проходит ладонь, и еще остается место. Мать-мать-мать! Рычаг. Позарез нужен рычаг. Что-нибудь не очень широкое и достаточно прочное.
Ну нет же в отсеке ничего похожего. Нету. И ты Зверь об этом знаешь прекрасно… А столешница как раз нужной толщины. Хорошая пластикатовая столешница. Твердая, зараза. И прочная. Они же типовые, столы эти. Что в цехах, что в жилых отсеках… Вот что, убийца, твоя задача найти способ распилить пластикат на полосы. Инструменты? Ты с ума сошел? У тебя даже карандаша нет, потому что карандашом при случае человека убить — как «здрасьте» сказать, чего уж говорить о более пригодных для убийства цацках.
А что есть? Прочного, лучше металлического. И чтобы края хоть сколько-нибудь острые.
Медальон? Нет. Не то. Медальон — на крайний случай, чтобы на его цепочке удавиться тихонько.
Ремень!
Зверь, прости пожалуйста всех «кретинов», «идиотов» и… да, еще, кажется были «сволочь» и «скотина». И матюги тоже прости. Ты гений, Зверь. Прочь сомнения. Если даже не получится выбраться, теперь есть за чем скоротать время до взрыва.
Он работал со светлой отрешенностью японского мастера, шлифующего крышку шкатулки, шлифующего для того, чтобы сын покрыл ее первой сотней слоев лака, а внук — второй. И только правнук, может быть, завершит работу.
Плоскость пряжки снова и снова скрипела по пластику, прочерчивая на твердой поверхности почти незаметную полоску. Время уже не ползло. Время летело.
Буддистского самоотречения, впрочем, не было и в помине. Был непонятный, непривычный азарт. Убить хотите? Ну так хрен вам! И было понимание: не успеть. Уже не успеть.
Ну и пусть!
Скрипит пластик под металлом.
А за стенами что-то делали люди. Пока еще живые. Взлетали и садились вертолеты. Иногда Зверь вычислял среди прочих Гота, слышал его азарт, чем-то похожий на собственный. Они двое, убийца и пилот, оба двигались сейчас к смерти. Каждый к своей. И каждый собирался выжить.
Это было смешно.
Скрипит пластик.
День. Вечер. Времени так мало. Но все-таки еще не ночь.
Сдуть пыль со столешницы. Кончики пальцев скользят по надпилу. Достаточно? Или нужно еще? Или?..
Есть. Если ударить здесь и вот здесь… Так ломают стекло, шаркнув по нему режущей алмазной гранью. Стекло, Не пластик. Но длинная полоса пластиката отломилась от столешницы, едва не порезав пальцы острыми гранями на спиле.
Зверь хмыкнул довольно. Прислушался к людям снаружи. Бросил взгляд на хронометр. Ничего себе! Пять часов ушло на то, чтобы отпилить одну полосу. А нужно как минимум две. Лучше — три. Пластикат — хрупкий материал. Будь он чуть более вязким, и фокус бы не удался, но именно в силу его хрупкости рычаг получится не самый подходящий. Ладно. Чего тут думать-то? Пилить надо.
И снова скрипит пластик.
Когда погас свет, Зверь только фыркнул с легкой досадой. Темнота ему не мешала — вполне хватало зеленых огоньков хронометра, но отключенная энергия означала, что ветряк уже разобрали. Это плохо. Времени совсем мало.
Пускай.
Скрип пластика.
Ночь. Сколько людей осталось в лагере? Гот… Где-то еще Пижон. Это двое Башка… Синий… И Петля с Гадом. Шестеро. Они, похоже, собираются ночевать. Восемь ночных часов — уйма времени. Надо полагать, периметр пока не разобран. Им займутся завтра. Это еще минимум на час работы. Да два часа, чтобы Готу добраться до болида. И часа три на то, чтобы тот, кто полетит с ним, перегнал вертолет в новый лагерь.
Сдуть пыль. Найти точки напряжения…
Есть.
Две пластины. Теперь помолиться, чтобы их хватило. Потому что сделать третью уже не успеть.
Кому будешь молиться, Зверь? Ему? Ну, вперед! Только непонятно, зачем в таком случае нужна была вся эта маета с пластикатом.
А вообще, жизнь страшно веселая штука!
Зверь повертел в руках первую отпиленную полосу, перехватил ее поудобнее и подошел к дверям.
Периметр демонтировали уже совсем вяло. Устали люди. Даже утренняя разминка не помогала, голова оставалась тяжелой, и двигаться было лень. Гот умаялся не меньше других, но кто-то должен был подавать пример, так что ему приходилось работать за двоих. Спешить, конечно, особо некуда, но каждый час промедления — это лишний час жизни для Зверя. Если тот делает что-то для своего спасения, лучше не оставить ему времени. Если он ждет смерти… незачем затягивать ожидание. Капельку милосердия убийца заслужил.
Жилой корпус, в котором был заперт сержант, оставили нетронутым. В новом лагере уже собрали другой такой же, так что места хватит. А этот разбирать себе дороже. Бойцы, кажется, понимали, что происходит. Но вопросов не было. Опять же спасибо Зверю — он с первых минут пребывания на Цирцее наглядно продемонстрировал, что бывает с людьми, которые излишне любопытствуют.
С периметром провозились до обеда.
Потом прилетел Ми-40, началась маета с погрузкой, неизбежные мелкие проблемы, пробуксовки, почти незаметные, но раздражающие до зубовного скрежета. Время. Время. Чем ближе был момент старта, тем сильнее становилось нетерпение. Скорее бы! Готу казалось иногда, что он слышит сигнал «к бою», тот, что звучал на войне. Пронзительная, тревожная до звездной звонкости мелодия. Всего несколько тактов.
Если бы небо могло петь, оно пело бы именно так.
«По машинам!». Летное поле пружинит под ногами. Воздух дрожит от жара. Или это струны вибрируют? Серебряные струны. Взлетающие болиды, как пальцы музыканта, рвут серебро, и отзывается чуткое небо.
Бой впереди. Бой и победа.
Ритуал — действо грязное, хоть и не лишенное своеобразной красоты. Бывали моменты, когда окровавленный скальпель, скользнув в жировой прослойке, вдруг отблескивал сияюше-чистой плоскостью лезвия. Всего мгновение, но такое неожиданное.
Красиво.
Гот сейчас напоминал сверкающую сталь в груде вздрагивающего мяса. Напряженный, звонкий, колющий взгляд, бликами пляшущий у острия. Он знал, что делал. Остальные — умирающая плоть — делали то, что приказывал Гот.
Зверь улыбнулся. Прикрыл глаза. Майор фон Нарбэ научился относиться к людям как к инструментам?
Нет, конечно. Это у него временное помрачение. Перед боем.
Дверь поддавалась. Медленно. По миллиметру. Поворачивалась со страшным скрипом, пластиковая крошка сыпалась на руки, припорашивала волосы.
Медленно.
Силы уже не те. Поесть бы. А в идеале — убить кого-нибудь. Тогда… нет уж. Тогда дверной щит можно было бы вынести одним ударом и благополучно взорваться. Это не лучшая идея. Хотя, конечно, неделю назад даже сдвинуть дверь было намного проще. Уж, во всяком случае, не ныли бы так усталые мускулы. Прервешься на секунду, чтобы чуть передохнуть, а руки дрожат и колени подламываются. Даже стыдно становится! Кто бы мог подумать, что доведется дожить до такого?
Открывание двери до смешного напоминало процесс дефлорации. Ненасильственной. В смысле, по обоюдному согласию. Действовать нужно осторожно, но настойчиво, нежно, прилагая усилия. Дверь-то, она ведь совсем не против открывания. Однако попробуй только повести себя грубо — тут же либо взрывчатка детонирует, либо рычаг сломается. И у девочки на всю жизнь психологическая травма, и тебе… хм…
Зверь осознал всю красоту метафоры и, хрюкнув от смеха, сполз по косяку. Заниматься любовью с дверями раньше не приходилось.
— Ты вторая девственница в моей жизни, — сообщил он дверному щиту.
Смеяться сил не было. Встать, кажется, тоже. Пальцы свело на полосе пластиката — не разжать. Вот сейчас бы взрыв! Славно подохнуть в хорошем настроении!
Зверь заставил себя отцепиться от рычага, кое-как поднялся на ноги, глянул на хронометр и принялся разминать затекшие мускулы. Двадцать два часа назад он начал пилить столешницу. За двенадцать часов удалось сдвинуть дверь на десять сантиметров. Почти сутки непрерывной работы. Всего сутки… Значит, так и живут люди? Каких-то двадцать часов, и сил не остается даже на простенькую разминку. Рехнуться можно! Воды уже не было. А жаль. Горячий душ не помешал бы.
Первый рычаг сломался, когда заканчивалась погрузка. То есть сломался полуметровый остаток полосы. Хрупкий пластикат за ночь раскалывался трижды, пока не остался совсем короткий хвостик.
«Не так уж плохо», — утешил себя Зверь, оценив проделанную работу. Еще чуть-чуть и… Не успеть, конечно, но все-таки приятно.
И снова медленное, скрежещущее, едва заметное шевеление двери. Снова сыплется сверху пластиковая пыль. Жилы натягиваются, едва не рвутся. Это не дыба какая-нибудь, мать ее так! Это человек работает. Волки, попав в капкан, говорят, лапы себе отгрызают, чтобы освободиться. Хорошо волкам. Зверь бы сейчас что угодно себе отгрыз, если бы это хоть как-то помочь могло.
За скрипом и скрежетом он не слышал, что происходило снаружи. Но вертолеты чуял. «Мурену» все эти дни не трогали, но если раньше это грело, то с тех пор, как понял Зверь, что его оставили умирать, начало беспокоить. Одну из легких машин уже давно перевели на новое место. Вторая оставалась, потому что на ней должен был улететь в кратер Гот. А «Мурена»? Не могут же ее оставить на плато. Она нужна. Она… она ведь позволяет летать на себе кому угодно, не только Зверю. В смысле, если кому-то придет в голову… А уж когда Зверь умрет, проблем вообще не возникнет.
Или наоборот?
Да кто ж его знает? Раньше умирать не приходилось Нет, не может быть, чтобы с ней так поступили. Однако вот снялся с места Ми-40. В лагере остались только Гот и Пижон. Два человека. И два вертолета. Значит, все-таки…
— Ее-то за что?! — рявкнул Зверь в полный голос. Пластикат громко треснул, но не сломался. Дверь подалась сразу на полсантиметра. А там, снаружи, Гот уже готовил к старту один из вертолетов.
Уже?
Осталось всего пять часов.
Но если «Мурена»… Значит, умирать нельзя. Никак нельзя. Нужно успеть, обязательно нужно успеть открыть дверь до взрыва, до того, как плато превратится в выжженную пустошь. Это со своей жизнью можно играть, как заблагорассудится, а за чужую надо отвечать. Ведь сам сделал все, чтобы эта жизнь себя осознала.
Сил не прибавилось. Но азарт сменился злостью. Тупым, нерассуждающим бешенством. Не успеть? Хрен там! Крутись как хочешь, Зверь, но выбраться из клетки ты обязан. И, кстати, забудь о пяти часах. На то, чтобы подготовить машину к взлету, нужно не меньше пятнадцати минут. Это при самом лучшем раскладе, при наличии команды техников, при… У тебя на это уйдет минут сорок. Может быть, тридцать
Весело тебе?
Нет?
Странно.
— Пойдем, — приказал Гот, появляясь в дверях.
Пижон даже не взглянул в его сторону, покрасневшие глаза не отрывались от тусклых лампочек-индикаторов, рука мертво лежала на кнопке.
— Сержант Хайруллин!
— Да!
Рефлексы сработали, Азат поднялся на ноги. Вытянулся. — Вперед. — Гот кивнул на дверь. — Полетишь сомной, Потом отведешь вертолет в новый лагерь.
— А я как же… — Пижон посмотрел на индикаторы, на Гота, снова перевел взгляд на лампы.
— Забудь. — Гот принюхался, поморщился брезгливо. — Он без тебя сдохнет.
Вертолет был уже готов к вылету. Пижон, моргая от яркого света, долго возился с ремнями, в конце концов кое как пристегнулся и тут же заснул, даже не подключившись к рации. Гот толкнул его локтем. Поднял машину в воздух. Пижон не просыпался. Пришлось применить силу.
В черных глазах, затянутых мелкой сеткой лопнувших сосудов, была смертная усталость, но майор не почувствовал и намека на жалость. Сам удивляясь собственной жестокости, он поднял лицевой щиток и прорычал:
— Шлемофон подключи!
Пижон кивнул. Зашарил руками. То ли не помнил, как это делается, то ли вообще уже ничего не соображал. «Не посадит ведь машину», — подумалось мимолетно. Пижон сочувствия не вызывал, но вертолет было жалко.
— Стимпаки в аптечке, — процедил майор. — Возьми один.
— Ага.
Стимулятор подействовал не сразу. Но все же подействовал, и в глазах Азата появилась осмысленность. До прежней живости, правда, было еще далеко, однако на то, чтобы продержаться без сна еще часа четыре-пять, Пижона должно было хватить.
К сожалению, едва начав соображать, он начал и разговаривать:
— Гот, а записи?
— Что записи? — спросил майор, раздумывая, приказать Пижону заткнуться или пусть его треплется, лишь бы не спал.
— Ну, мои записи. — Азат вздохнул. — Ты же все забрал.
— Скажи спасибо, что никто, кроме меня, о них не знает.
— Ты их не отдашь?
— Нет.
— Гот! — Пижон жалобно поморщился. — Это же моя работа. Я ведь не для себя это делаю, я для людей. Ну все же должны знать, как мы тут… Здесь же настоящие герои проявились. Обычные люди, понимаешь, обычные солдаты, в сверхтяжелых условиях… И Ула. Это обязательно нужно Всем.
— Уле особенно, — кивнул Гот. — Слушай, мне давно интересно было, идиотами рождаются или этому на факультетах журналистики учат?
— Ты не понимаешь. — Кажется, Азат окончательно проснулся. — Если бы не наш «идиотизм», в ту же армию никто бы не пошел. Никогда. Без информации человечество бы из каменного века до сих пор не вылезло. Моя работа необходима. Она тебе и таким, как ты, грязной кажется, потому что вы, дай вам волю, вообще все от людей спрячете, засекретите, уничтожите. Ты даже не представляешь, насколько ценно то, что отснято на Цирцее. Ты…
— Заткнись.
Пижон замолчал. Застыл в кресле, напряженно вытянувшись. Ноздри чуть раздувались. Похоже, он злился, и это казалось странным. Раньше Гот с журналистами не сталкивался. Одно дело знать, что есть такие люди, мыслящие совершенно недоступными простым смертным моральными категориями, и совсем другое дело живьем такого лицезреть.
С полчаса царило молчание. В конце концов майор даже слегка обеспокоился, не заснул ли Пижон. Если заснет, его уже не разбудишь. И тут Азат подал голос:
— Он быстро умрет. Это плохо.
Рука на штурвале дрогнула. Неслыханное дело.
— Это ты про Зверя? — уточнил Гот, прикидывая, как бы сподручнее двинуть Пижона локтем в зубы. Ему, видимо, одного раза не хватило. А рисковать целостью пальцев перед самым «прыжком» совсем не хотелось.
— Да. За что ему легкая смерть? Это же несправедливо, он…
— Он умирает уже восемь дней, — майор пожал плечами, — и ты сам видел, насколько это легко. Кстати, Пижон, три дня из этих восьми его убиваем мы с тобой. Сам Зверь с жертвами управлялся максимум за несколько часов, так что ты куда круче его.
— Это не убийство, — буркнул Азат, — и если бы я камеру в его комнате не поставил, у нас сейчас на двух человек меньше стало бы. А тебе его жалко. Думаешь, Зверь бы тебя пожалел? Ему две жизни нужны «про запас». Попадись ты первым, знаешь, что бы он с тобой сделал? Резчика помнишь?
Вот погань самопишущая! И ведь верит, похоже, в то, что говорит. Он действительно не понимает, что значит для Зверя это трехдневное, бесконечное ожидание Смерти.
«Пожалуйста, Гот, не убивай так…»
— Слушай, Пижон, мне вот что интересно. — Майор искоса взглянул на собеседника. — А за что ты Зверя убиваешь? За то, что он тебя с «Покровителя» живым вытащил? За то, что на Цирцею посадил? Или за то, что через джунгли провел?
— Ты неправильно вопрос формулируешь.
— Да нет, — Гот покачал головой, — как раз правильно. Просто у тебя на этот вопрос ответа правильного нет. И не будет никогда. Джокер вот, в отличие oт тебя, понимает, почему Зверя убивать нельзя. Хотя знает о нем больше, чем ты или я А ты, если выживешь, лучше каждый день его в молитвах вспоминай. Благодарственных.
— Я его за Тихого еще тысячу раз убил бы. И не так, как ты хочешь. А так, как он сам убивал.
— Ах вот как! — хмыкнул майор. — Что ж, вполне понятно. Будь с вами на «Покровителе» Тихий, а не Зверь, ты, Пижон, подох бы еще в космосе. Это, без сомнения, лучше, чем так, как сейчас.
— Я…
— Все. Умолкни.
До самого кратера оба не произнесли больше ни слова.
…Вновь свои девизы поменяла знать —
С «Veni, vedi, vici» на «fuck твою мать» —
Западные кляксы по восточной степи
Слякоть ликованья на дежурных щеках,
Если им еще по кайфу, значит, рано пока,
Спи, моя нездешняя религия, спи…
«Паутина», закрепленная на поверхности двигателя, выглядела устрашающе. Висящий в переплетении тонких «нитей» болид казался крохотным. Он походил на застрявшую в ловушке осу. Именно осу. Сильную и злую. Паутина не удержит такую тварь. Стоит рвануться чуть сильнее, и прочные путы лопнут. Зверь объяснил, что нужно сделать, чтобы крепления распались и машина получила свободу. Пендель, помнится, пока объяснения слушал, только хмыкал и губу оттопыривал. Нижнюю. Ему за оттопыренную губу проще пальцами хвататься.
Потянуть. Шлепнуть. Хмыкнуть. Потянуть. Шлепнуть.
Ритуал!
Жертвоприношения, которые Зверь проводил, так и назывались. Ритуал. С большой буквы.
Гот настроил автопилот. Повернулся к Пижону:
— Вертолет до лагеря сам долетит. Если трогать ничего не будешь, времени как раз хватит, чтобы успеть. Через два часа пятьдесят минут я стартую, ты к этому моменту должен быть уже в ущелье. Не успеешь — твои проблемы. Да, командует теперь Лонг Имей в виду
Майор выпрыгнул из кабины. Отошел, пригибаясь, от машины, взметывающей бурю лопастями винтов. Вертолет замешкался на секунду, потом рванулся вперед и вверх. В небо
«По машинам!»
Звенят серебряные струны, звенят натянутые, как струны, нервы, и небо звенит. Все так, как должно. И все будет, как будет.
Аминь
Зазор между дверью и косяком стал больше на четыре сантиметра.
Девять грамм любви с хрустом между бровей,
Слышишь, не зови меня, не пой, соловей.
Мне все равно не хватит силы, чтоб платить эту дань.
В день, когда известен час твоих похорон.
Звонкую улыбку — как в обойму патрон,
Встань, моя латунная религия, встань!
Пижон посадил вертолет и остался сидеть в кресле. Сил не было шевелиться. К нему уже бежали. Со всех сторон Чьи-то руки расстегивали ремни. Кто-то отключал гермошлем от рации.
— А-а… где Зверь? — жалобно спросила Ула.
— Гот на связи! — заорал из дверей рейхстага Кинг.
Пендель взял Пижона под мышки и поволок в административный зал. Азат покорно обвис. Даже ногами перебирать не пытался. Он вполне готов был заснуть в таком неудобном положении, если бы не мучило любопытство: что же скажет Гот?
Дверь поворачивалась. Ничего не осталось в мире, кроме кричащих от боли рук и медленно, страшно медленно увеличивающегося проема. Волки… отгрызают лапы. А Звери так и подыхают…
Не-ет. Не дождетесь!
Рясы и погон, кривые хари святых,
Буквы и экраны, скользкий ком правоты,
Катится повальная похабная хворь
Праведное слово, как тифозная вошь, —
Если ты опасен, значит, ты не живешь,
Спорь, моя неверная религия, спорь!
О том, что если выбрал поле, так на нем и стой,
Не меняйся в цвете, коль билетик пустой, —
Пусть меняет место, кто пойдет за тобой
О том, что лучше задохнуться, чем вдыхать этот дым,
О том что лучше быть коричневым, чем голубым,
Пой, моя упрямая религия, пой!
— За преступления, совершенные на Земле, и за убийство бойцов: Отто Ландау, Григория Вархадзе, Мишеля Кароне, сержант…
…как назвать его? Он давно уже не Азамат. А настоящее имя… нет, незачем им знать его имя, уж эту-то малость он заслужил…
— . .. Зверь приговорен к высшей мере наказания. Приговор будет приведен в исполнение немедленно.
Пластикат ломается в руках.
Не успел.
Зверь рванул с себя форменную куртку. Он пройдет, проскользнет, просочится, если нужно. Зря, что ли, постился восемь дней? Время… вышло время.
Не успел.
Отсчет времени Гот вел молча. Десять секунд. Извини. Зверь, ждать пришлось долго. Девять. Но сейчас все закончится. Восемь. Семь. Шесть…
Любой сустав можно выкрутить в любую сторону. Золотое правило, но далеко не всем оно известно. Крысы, если надо, становятся почти абсолютно плоскими. Чем Зверь хуже крысы?
Пять. Четыре. Три…
Все! Черт бы их всех подрал! Все!!! И по темному коридору к выходу. Туда, где небо. Где «Мурена». Земля еще не горит под ногами, но уже сейчас, уже…
Старт.
В великом множестве фильмов используются очень зрелищные кадры, когда герой — черный силуэт на оранжево-багровом фоне — сломя голову несется от ревущей пламенной волны. Жизнь спасает.
Зверь бежал навстречу взрыву. К ангару. Бежал так, словно снова убегал от огня.
Время вышло. «Мурена» не взлетит больше.
Куда попадают души погибших машин?
Глаза слезились от яркого дневного света, и Зверь успел улыбнуться забавному мороку. Ему показалось, что лопасти вертолета вращаются, все быстрее набирая обороты.
Рев двигателей он услышал мгновением позже.
Под глубоким морем, под высокой горой
Рой, моя подземная религия, рой-
Значит, небо близко, если пальцы в крови.
Жиденькие корни разрешенных надежд
Режь, моя булатная религия, режь,
Рви, моя звериная религия, рви!
Стекла на глазах и ничего впереди,
Но жди, моя гремучая религия, жди —
Мало ль что возможно, когда кончится век.
Языческий блюз иди космический бриз,
Или восходящий кондор, не умеющий вниз-
Вверх, моя небесная религия, вверх!
Растаял в «прыжке» и выскользнул в обычный космос боевой болид класса земля — орбита — земля.
Хохочущее пламя неслось по Цирцее, оставляя за собой спекшуюся, блестящую корку земли.
На гребне огненной волны человек и машина ворвались в распахнутое настежь небо.
И человек кричал от счастья, и ненависти, и страстного, невыносимого желания убивать. И машина вторила ему ревом. И небо вокруг смеялось и звенело, и бессильный огонь бесновался у подножия скал, в ярости пожирая себя самое.
Все так, как должно. И все будет, как будет. Хоть и не может быть так.
Невозможного нет.
Аминь!
Глава 6 РИТУАЛ
Люди — враги всех затруднительных мероприятий
Как они долетели до буровой, Зверь помнил. Помнил, что взрыв повредил «Мурену» и пришлось включаться в сложный организм машины, отдавая ей остатки сил. Хватило в обрез. Добрались. Сели. И все. Дальше — провал.
Поздней ночью Зверь проснулся и обнаружил себя лежащим на металлическом полу под шасси «Мурены». Машина дремала. Лопасти винтов, чуть обвиснув, черными тенями пересекали звездное небо. И море шумело.
Буровая.
Пилотское гнездо.
Зверь рассмеялся, протянул руку, ласково погладил холодную броню вертолета, свернулся в клубок и заснул снова.
Все закончилось.
Все еще только начиналось.
На ремонт «Мурены» должно было уйти дня три. Роскошная жизнь закончилась, запаса сил нет, и работать круглые сутки уже не получится. Следовало бы удивиться тому, как они вообще долетели. Но Зверь исчерпал свои способности удивляться, когда «Мурена» сама рванулась ему навстречу из ангара. Так что все остальное он воспринимал без эмоций. Ну, должны были разбиться. Ну, не разбились. Ну, непонятно, как это получилось. И что?
Три дня на ремонт.
Еще машину нужно было заправить и вооружить. И… усыпить. Вот почему лучше не удивляться. Не задумываться. Вообще ни о чем. «Мурена» проснулась, осознала себя. Обычное дело, но ни одна из машин, которые Зверь будил раньше, не была самостоятельна. И то, что сделала «Мурена», было… черт, это было неожиданным, нереальным подарком. Не потому, что она спасла Зверя. А потому, что такого полного, абсолютного единения с машиной у него не было никогда в жизни. Он умел понять неживое, мог почувствовать то, что чувствует машина, мог перевести это на человеческий уровень восприятия. И неживое точно так же чувствовало Зверя, чувствовало и понимало. По-своему. Но этот привычный диалог был лишь отдаленным подобием слияния двух душ. И душу машины придется усыпить. Так лучше. Для самой «Мурены» лучше, потому что Зверь уйдет, а она останется, и если она не заснет, ей будет… больно.
До сих пор тошно вспоминать об оставшемся на Земле болиде.
Ладно, хватит об этом. Хорошо уже то, что можно обойтись без тестов и работать наверняка.
В пилотском гнезде было все необходимое для жизни и людей, и вертолетов. Запасная база. Зверь обустраивал ее на всякий случай — от Цирцеи можно было ожидать любой гадости — и, честно говоря, никак не думал, что все это пригодится ему самому. Чтобы спастись от людей. Да и вообще, буровая — хорошее место. Она спит, но будить ее нет нужды, здесь и так все понятно и просто. Все-таки вышка построена отчасти руками Зверя, и отношения с самого начала сложились замечательные.
Итак, три дня на ремонт, а потом сигнал в новый лагерь. О неисправности. Лучше какие-нибудь мелкие неполадки с электроникой. На буровую пришлют Пенделя или Кинга, вертолет и пилота к нему. В компьютере машины найдется карта, где отмечено местонахождение лагеря. Два человека — два посмертных дара. Один, правда, почти полностью уйдет на восстановление формы, но тут уж никуда не денешься. Нельзя экономить на здоровье. Непорядок это, когда не то что шевелиться — дышать больно. Ноют все мускулы, даже те, о существовании которых и не задумывался никогда. Бардак. А вертолет, к сожалению, придется оставить на вышке. Может быть, потом найдется время перегнать его в ущелье. А если не найдется, так все одно — пропадать машине.
Да. И еще нужно вымыться, побриться и поесть.
Молиться будем позже.
Зверь не торопился. Неспешно ремонтировал «Мурену», оживал потихоньку сам, спал по шесть часов, а на третий день утром даже рискнул поесть по-человечески. И ничего, получилось.
Жизнь налаживалась.
Привычная, звериная жизнь, когда нет людей, когда вокруг только ровное дружелюбие неживого и небо совсем рядом. Еще на буровой были орудийные установки, что в понятия привычной жизни не очень вписывалось, но с системами защиты вышки Зверь сдружился, еще пока они жили тут с Готом. Хорошее было время.
Сейчас, впрочем, не хуже.
Наоборот.
Ремонт он закончил вечером, уже на закате, а потом сидел рядом со своей машиной и смотрел на медленно темнеющее море. Вертолет нужно было заправить, подвесить бортовое вооружение, взлететь, наконец. Зря, что ли, небо так близко?
Потом,
Позже. Чуть позже. Еще немножко, еще самую капельку подождать…
Волны светились на сгибах, а черное небо казалось куполом планетария, когда «Мурена» поднялась над буровой вышкой. Вверх, вверх, вверх. К чужим звездам. Вверх, в безлунную пропасть, в холодную пустоту, вверх, дальше и дальше от беззаботного моря, от горячей земли, от влажного леса. Вверх.
А боевые болиды умеют вылетать за пределы атмосферы. У них хватает силы отрываться от планет, уходить в такой полет, какой и не снился Зверю.
Если Гот выжил, значит, он уже три дня как на Земле Целых три дня. При самом лучшем раскладе на то, чтобы вернуться сюда, уйдет неделя, от силы полторы. В худшем случае — дней пять. Исходить надо из худшего. Времени, впрочем, хватает с избытком.
Заманить сюда людей. Убить. Добраться до лагеря. Убить всех там. Это будет настоящий Ритуал. Такой, каких Зверь всю жизнь боялся. Такой, на который даже магистр ни разу не осмелился. Потом договориться с Ним и уходить. У Него есть возможность вытащить Зверя с Цирцеи, и не только с Цирцеи. Вытащить. Куда? Да кто ж Его знает? Там и посмотрим. Говорят, что безвыходных положений не бывает. Собственно, недавние события это утверждение прекрасно иллюстрируют, но, если честно, чудес уже достаточно. Хочется чего-нибудь простого и легко объяснимого. Вызова дьявола, например. Будь у него возможность, Зверь помолился бы еще у себя в отсеке, вместо того чтобы впадать в прострацию и безропотно ожидать смерти.
Значит, Ритуал. Ничего для себя, все — Ему. В обычных условиях вовне уходила лишь малая толика посмертного дара, но даже при таком раскладе больше шести жертвоприношений в одном помещении проводить не стоило. Если же отдавать все полностью, то после второй-третьей жертвы Он вполне может явиться во плоти.
Страшно?
Уже нет. Способность бояться исчерпана так же, как умение удивляться. Довели люди бедного Зверя. У-у, сволочи!
Но даже если б и было страшно, деваться все равно некуда. Гот скоро вернется, и, надо думать, он будет очень недоволен тем, что орденский экзекутор, вопреки ожиданиям, здравствует по сей день. Вернется Гот не один. И возможностей довершить начатое у него будет предостаточно. Вот и выходит, что нужно бежать.
Ну что за жизнь? Сколько романтических придурков мечтают покинуть навсегда холодный и неласковый к ним родной мир. Хреновы неудачники! Они всерьез полагают, что где-то в другом месте им обеспечены слава, почет и всеобщее уважение. Вот только возможности уйти таким обычно не представляется. А тому, кто на это способен, и здесь хорошо. Если бы еще убить не пытались…
Ладно, пора.
К черту сожаления. К черту… Все к черту! Ничего нет, только две живые души и темное небо вокруг. И доверчивое сердце машины чутко бьется под пальцами.
«Мурена», девочка, прости…
Впрочем, за что извиняться? Что с тобой, Зверь, ты же раньше делал это не задумываясь. Сколько их было, разбуженных и снова отправленных в сон? Таких разных. Таких… Таких, как «Мурена», никогда не было. И не будет, наверное. Но это ведь не убийство. Машина останется живой, она просто перестанет осознавать себя. Ей будет все равно. Просто.
Проще, чем разбудить.
И мягко, мягонько, ласково так, спокойно: спи…
Чем-то сродни обыкновенному гипнозу. Ловишь взгляд, и даже приказывать не надо — все получается само. Это легко. Технически легко, а как оно — отправлять на покой живую душу, никого не касается.
Ну вот. Она засыпает… Это небольно. Совсем небольно. «Мурена» была и перестала быть. Ее можно разбудить снова. Сейчас или чуть позже, но ты Зверь этого не сделаешь. Ты уйдешь. Для тебя «Мурены» уже нет и никогда больше не будет. Последние дни вообще щедры на потери.
Это небольно.
Совсем небольно.
И вертолет-разведчик Ка-190 идет на посадку, снижается над буровой вышкой, легкий, послушный, маневренный.
Тихо как…
Май. Казахстан
— Тебя ищут, молодой господин, — сказала желмагуз кемпир.
— Я знаю, — кивнул Волк.
— Нет, — возразила желмагуз кемпир. — Ты знаешь, что тебя ищут люди. Ты не знаешь, что тебя ищет Тот, кто над нами.
Она была старой и уродливой. Сморщенные груди висели почти до пупка, желтые когти, длинные и грязные, закручивались в спирали, а зубы казались черными. То ли от табака, который она жевала не переставая, то ли зубная эмаль была такого цвета.
Она была старой, уродливой, семиголовой демоницей. Одна голова вполне материальная — та самая, которой желмагуз кемпир говорила и жевала табак, остальные шесть — призрачные, наслаивающиеся друг на друга изображения. Разные лица. Разный цвет волос и глаз. Изредка мелькали даже красивые.
Волк не присматривался. Демоница считала его своим хозяином. Может быть, она сошла с ума от старости, а может, это он, Волк, свихнулся. Здесь, в степи, это было не так уж важно. Вновь оказавшись среди людей, он, может статься, задумается над странностями желмагуз кемпир и своими собственными. А пока… Волки не думают.
— Тот, кто над нами, — это Сатана?
— Ты называешь его так. Твои волки убили слишком многих, молодой господин. Ты залил кровью прошлую весну. Ты хочешь повторить это?
— Нет, — Волк покачал головой, — не хочу. Я все сделал. Теперь мы снова будем охотиться. Просто охотиться.
— На людей.
— Тебе их жалко?
Желмагуз кемпир рассмеялась. Всеми головами сразу. Смеялась она долго, семь голосов сплетались друг с другом, скрипели, каркали, звенели, разливались истеричными колокольчиками. Желмагуз кемпир любила посмеяться.
— Я мать им всем, — сказала она наконец, — мать, советчица, убийца. Нет, молодой господин, мне не жалко своих детей. Они — моя жизнь. И я убиваю их. Так же, как ты. Так же, как любой из нас. Ты веришь мне, хозяин?
— В то, что меня ищет Сатана? Да, верю. Он давно хочет встретиться.
— Он перестал ждать. Теперь он будет действовать. Ты примешь совет от старой, мудрой женщины?
— Смотря какой.
— Ах-ха-а, — выдохнула демоница и улыбнулась. — Такой молодой, такой смелый, не очень умный хозяин. Послушай меня — улетай. Прямо сейчас. Отпусти стаю, оставь свой дом и улетай. Бойся Того, кто над нами. И людей, которым веришь, тоже бойся. Сейчас тебе нужно бояться всех. Ты — владыка и сын владыки — слишком слаб, чтобы спорить с судьбой. Ты можешь только убегать. Если хочешь жить.
— О чем ты?
— Мы, демоны, никогда не говорим понятными словами. — Желмагуз кемпир перекинула табачную жвачку с одной стороны рта в другую, сплюнула на жухлую траву. — Ты можешь умереть и стать другим. Если хочешь этого — делай так, как велит Тот, кто над нами. Ты можешь остаться жить… Нет, не верно… Ты можешь попробовать сохранить свою жизнь. Тогда беги. Это все, молодой господин. Это все. Удачи тебе. Мы не увидимся больше.
Она вновь рассмеялась на разные голоса. Невесело рассмеялась. Пронзительно и зло. Поклонилась и исчезла в темноте.
А утром Волка поднял на ноги тихий писк телефона:
— Олег, — послышалось в трубке. Знакомый голос… Волк медленно становился человеком. Вспоминал себя. По частям. Тяжело и неохотно. Вспомнил… Олег — это имя. Его имя.
— Да, — хмуро сказал он.
— Есть работа. В Екатеринбурге. Ты должен провести Ритуал. Извини, мальчик, отпуск закончился… Вылетай немедленно.
— Пижон, — деловито распорядился Лонг, — бери легкий вертолет и отправляйся с Пенделем в гнездо… в смысле, на буровую.
— Понял! — откозырял Азат. И рысью помчался в ангар. В лагере он за три дня засиделся, так что вертолетная прогулка к морю пришлась очень кстати. В пилотском гнезде какие-то неполадки, но Кинг сказал, что ничего серьезного. Во всяком случае, если верить записи, так он сказал Лонгу. А раз ничего серьезного, значит, полет и вправду будет просто прогулкой.
Пендель, недовольно бурча, вошел в ангар, когда Пижон уже начал пританцовывать от нетерпения:
— Отправить больше некого, — бормотал Пендель, влезая в вертолет, — я ему что? У меня, что, дел других нет? Кинга бы отправлял…
Пижон знал, что Кингу некогда. Проблемы были не только на буровой: после переезда барахлила почти вся техника. Неполадки, каждая по отдельности, были несущественны, но в общем картина получалась безрадостная. Потому что десяток маленьких проблем хуже, чем одна большая. Если верить тому же Кингу, все решалось в течение нескольких дней, и тем не менее великан-электронщик не мог пока выкроить время на то, чтобы заниматься еще и буровой. А Пендель — универсал, вот пускай он везде и успевает.
Рассказать об этом Пенделю Пижон не мог все по той же извечной причине: информацию он получил совершенно незаконным способом. Пара выбитых зубов и три кошмарных дня на гауптвахте заставили было задуматься. Но ненадолго. Пижон выспался, отъелся, перестал бояться Зверя. И вернулся к работе. Кто-то же должен. Восстановить записи, увезенные Готом, уже не получится, значит, нужно хоть как-то компенсировать потерю.
Пендель побулькал-побулькал и успокоился. Заснул. Назвать его отходчивым было трудно, но надо отдать Пенделю должное: он умел переключаться с одной проблемы на другую, не забивая голову лишними мыслями. Сейчас вот спит, хорошо так спит, душевно. Потом будет работать. А претензии к Лонгу будут высказаны самому Лонгу. Да и то лишь в том случае, если тот не напомнит, кто теперь главный.
Море внизу блестело. Солнце наверху слепило даже сквозь светофильтры. Летать над морем неинтересно. Над джунглями, кстати, тоже. Горы — дело другое. Все-таки разнообразие.
Наконец далеко впереди и внизу показалась вышка. Пендель как почуял — проснулся, завозился в кресле. Пижон сделал над буровой круг, так, на всякий случай. Порядок есть порядок. Тишина, конечно, что внутри, что снаружи. Что и следовало доказать.
Вертолет опустился на посадочную площадку.
Пендель, который уже успел расстегнуть ремни, тут же выскочил из кресла и поспешил к лестнице, бросив на бегу: займись машиной.
Все правильно. У него свои дела, у Пижона — свои. Ладно, займемся.
Азат выключил двигатели, дождался, пока остановятся винты, неторопливо вылез из кабины, пошел по палубе, потягиваясь на ходу. Благодать-то какая! Солнышко светит. Море шумит. Пендель работает.
Из чистого любопытства, Пижон откатил в сторону дверь небольшого — на одну машину, ангара. И остановился, помаргивая. В душном сумраке, в мятущейся пляске пылинок, в шумящей волнами тишине он увидел… призрак вертолета. Призрак. Потому что настоящая «Мурена» осталась на плато. Она сгорела. Превратилась в пепел вместе со своим хозяином…
За спиной негромко присвистнули.
Пижон обернулся…
Винтовка осталась в вертолете. Зачем оружие на защищенной автоматикой буровой?
— Привет! — улыбнулся Зверь. — Пижон, ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть!
Ближе к вечеру Лонг начал беспокоиться. Пендель не выходил на связь уже несколько часов. Кинг на вопрос командира о том, нормально ли это, пожал плечами:
— Работает.
И Лонг попытался сам связаться с буровой.
Несколько раз подряд получив стандартный ответ автомата, Лонг снял с работ Пулю, Крутого и Джокера и отправил их в пилотское гнездо. Какая бы дрянь ни завелась на буровой вышке, троих бойцов такого уровня было вполне достаточно, чтобы разобраться с любой напастью.
Тяжелый вертолет грузно поднялся с поля и полетел на восток. Лонг провожал машину взглядом, пока она не скрылась из виду. Сейчас он завидовал Готу. Не потому, что тот сумел выбраться с Цирцеи,
«или погиб?»
а потому, что майор в подобных ситуациях не чувствовал ни беспокойства, ни тягостной тревоги. Гот всегда знал, что и как нужно делать. Ответственность за людей его не угнетала. Кажется, отвечать за своих бойцов было для Гота чем-то совершенно естественным. Словно он с этим родился. Кстати, когда во время строительства вышки связь с ней неожиданно прервалась, Гот отправил туда не трех человек, а одного Зверя. Почему? Он выбрал не лучшего бойца и не лучшего стрелка, он выбрал хорошего водителя… точнее, тогда все еще думали, что Зверь классный водитель и очень неплохой техник. И тем не менее Гот выбрал именно его.
Он уже тогда что-то знал?
Откуда бы?
Со Зверем, между прочим, Готу тоже повезло. Лонгу сейчас совсем не помешал бы такой советник. Джокер может кое-что и в чем-то, пожалуй, Зверя превосходит, но… с Джокером тяжело общаться. А со Зверем было легко.
Что с Пижоном? И с Пенделем? Они живы еще? Хочется думать, что живы. Этих двоих трудно застать врасплох, у них есть оружие и вертолет…
Все очень непонятно. Гот, без сомнения, знал, что делал. Он всегда знал, что делал. И если решил майор, что один из его подчиненных заслуживает смерти, значит, так оно и есть. Зверь убил Фюрера — это всем известно. Было за что, надо сказать. Но Гот сказал, что Зверь убил еще и Резчика. И Костыля. И на Земле… А Пижон, тот и вовсе говорил о «русском ковене»… Но Пижон тоже не может объяснить, откуда у него эта информация. Ссылается на Гота, на то, что тот предоставил убедительные доказательства.
С одной стороны, конечно, это Лонга интересовать уже не должно — и без того забот хватает. С другой… Нет, Зверь мертв. Вопрос нужно поставить иначе: должен ли командир утаивать от своих подчиненных жизненно важную информацию? Гот именно так и поступил. Он каким-то образом узнал о Звере правду, заманил его в жилой отсек, запер там, а потом убил. В объяснения командир не вдавался, да никто и не расспрашивал. Было не до того. К тому же все почему-то пребывали в уверенности, что Зверь болен, и ему нужно время, чтобы выздороветь. Интересно, что ни у кого не возникло вопроса, почему же заболевшего не отправили в лазарет. Зверь есть Зверь, он странный. А Гот есть Гот. Он лучше знает.
Вот где высший пилотаж!
И ведь действительно командир выбрал оптимальный способ решения проблемы. Опасность нейтрализовал, а затем уничтожил. Никого больше под удар не подставил. Проблем в подчиненном ему подразделении не возникло. А принимать решения наверняка приходилось на ходу. Времени подумать у Гота не было.
Лонг спросил себя, сумел бы он поступить так же? У него ни с кем не сложилось отношений столь же близких, как у Гота со Зверем, но… скажем, смог бы он взять и убить того же Пижона? Молча. Никому ничего не сказав. Оставив при себе все чувства и переживания. Приговорить Пижона к смерти и восемь дней потом делать вид, что все идет как нужно, что не происходит ничего из ряда вон выходящего, что…
Нет уж. Слава богу, Пижона убивать не за что.
Господи, скорей бы уж боевая группа добралась до буровой! Хоть узнать: как там дела и что с ребятами? Самому бы полететь! Но командиру нельзя. Командир собой в последнюю очередь рисковать должен.
Удивительно, но тяжелые раздумья нисколько не мешали работать. Люди приходили и уходили, докладывали о выполненных заданиях, сообщали о проблемах, спрашивали указаний — жизнь кипела, и Лонг ни на миг не выпадал из этого кипения. Как Гот! Да, здесь он, пожалуй, майору не уступает. Удивительно только, откуда взялся вдруг такой талант? Ведь всего опыта работы на командирской должности — три дня с небольшим.
— Крутой на связи, — сообщил дежурный.
— Пусти-ка меня. — Стараясь казаться спокойным. Лонг надел наушники, взял микрофон: — Крутой? Что там у вас?
— Пендель мертв. — Узнать севший, вздрагивающий голос было очень трудно. — Пижон исчез. Их вертолет здесь, но кроме нас на буровой никого нет. Склад боеприпасов вычищен.
— Как погиб Пендель? — как можно хладнокровнее спросил Лонг. Черт побери, черт побери, черт побери… хотелось кричать и биться головой о стены, но… нельзя. Ему — нельзя.
Рация молчала. Только тихонько потрескивал здешний безжизненный эфир.
— Крутой?! — окликнул Лонг. — Как слышишь?
— Слышу хорошо, — глухо отозвался боец. — Лонг, Джокер говорит, это сделал Зверь. И еще… он говорит, что Зверь придет за всеми.
— Возвращайтесь, — приказал сержант по-прежнему спокойно.
тебя это не пугает, командир, ты знаешь, что делать, все знают, что ты знаешь, что делать…
«Боже, но что?!»
В первую очередь вернуть всех людей в лагерь. Потом выяснить, каким образом Зверь выжил. И как его убить? А потом — сделать то, что скажет Джокер.
На периметр надежды нет. Автоматика не сработает, надо приказать Кингу стереть Зверя из памяти орудийных установок… Толку от этого не будет. Проклятие! Но все равно лучше сделать, чем потом пожалеть. Людей, чтобы контролировать все подходы к лагерю, недостаточно. Следовательно, нужно выбрать самое удобное для обороны укрытие. В принципе для этого пригоден любой из корпусов, но оптимальным решением, наверное, будет рейхстаг. Одна-единственная дверь. Других входов нет. Двадцать бойниц расположены почти идеально. Стены не пробить даже из пушки…
выгнутая дверь жилого отсека
К черту дверь! Орудия периметра до рейхстага не достанут — на линии выстрела находятся другие здания. Да и
мощности им не хватит. Пластикат — это все-таки не ящеры и не древопрыги.
Вертолеты?
Да. Это проблема. Пары ракет хватит, чтобы разнести рейхстаг в брызги. А вертолет у Зверя наверняка есть. Иначе как бы он смог попасть в гнездо?
Зверь-то? Да кто же знает, на что он способен?!
Значит, отсидеться не получится. Но что в таком случае делать? Может быть, встретить его в воздухе?
Черт, черт, черт! Господи боже, Гот наверняка решил бы этот вопрос самостоятельно. Но Гот знал Зверя. Кто еще знает Зверя? Пижон… Пижон исчез. Ула? Нет, с ней об этом лучше даже не заговаривать. Джокер… Да, Джокер. Нужно расспросить его. И тогда уже принимать решение.
Но, если Зверя нет на буровой, значит, он вот-вот будет здесь…
Под сенью деревьев проносится тенью
Живое до самых когтей наважденье,
И те, кто видит его скольженье,
Спешат помолиться вслух.
Но что богам до бегущих мимо,
До тех, в ком бьется неистребимый,
Свободой вскормленный в злую зиму
Живучий бунтарский дух
А в кровь разбитых губ
Усмешки жарче нет.
На просьбы слишком скуп
Молчания обет.
Меня обложили, как зверя в норе,
Мне бросили жирный кусок.
Но ни для кого уже не секрет-
Дороги ведут на Восток
Группа Джокера вернулась раньше. Где бы ни был Зверь, он не спешил появиться в лагере. В прозрачных сумерках грузовой вертолет опустился на площадку. К нему, вопреки обыкновению, не направилась группа техников. Машину окружили бойцы из пятерки, что была когда-то в подчинении Лонга. Очень быстро, в полной тишине, из вертолета выгрузили носилки с длинным пластиковым пакетом, и, молча, бегом, восемь человек направились в рейхстаг.
— Он будет убивать сам, — сообщил Джокер на ходу, — руками или ножом, или словами.
Тяжелая дверь с глухим рокотом прокатилась в пазах Щелкнул замок.
Два стола поспешно освободили от компьютеров, переложили на них носилки. Ула еще натягивала перчатки, а бойцы уже вернулись на свои места. Гад и Кинг, занимавшие позицию рядом с импровизированной прозекторской, сместились чуть в сторону.
— Уверен? — спросила биолог, когда Лонг предложил ей свою помощь.
Он пожал плечами:
— Конечно.
Ула хмыкнула и расстегнула «молнию» на пакете… Лонг увидел, что там. Услышал, как икнул и исчез за дверью туалета Гад.
— Отойди, — негромко сказала биолог, — помощничек Джокер, придержи вот здесь…
Может быть, это было неправильно, но Лонг порадовался, что не ему нужно рассматривать то, что осталось от Пенделя. Он устроился рядом с Кингом и принялся внимательно разглядывать дверной проем.
— Где сердце и печень? — негромко спросила Ула. Кинг начал молиться шепотом.
— Я думаю в море, — так же тихо и спокойно ответил Джокер.
— Лонг, — биолог застегнула пакет, — Пендель умер от того, что ему вырезали сердце. Перед этим с него содрали кожу. Не всю. Чуть меньше половины. Вырезали печень…
— И выкололи глаза, — продолжил Лонг, мечтая о том, чтобы его вырвало. Тошнило все сильнее.
— Глаза выжгли потом, — возразила Ула, — он… Зверь всегда делал это после того, как вырезал сердце. — Она сдернула с рук грязные перчатки. — После того, как вырезал сердце, но перед тем, как жертва умирала. Еще что-нибудь тебя интересует?
— Н-нет.
Ула держится лучше всех. Чего ей стоит это спокойствие? Когда Гот огласил приговор, она сорвалась в истерику Тогда в ступор впали все остальные, а Ула плакала и кричала сквозь слезы:
— Убийца! Проклятый убийца! Он же верил тебе!
Она не Зверя, она… Гота убийцей назвала.
Пижон потом, уже позже, объяснил, что Зверь умел подчинять людей. С этим трудно было поспорить. Лонг сам никак не мог поверить… ни во что. Все происходящее казалось абсурдным сновидением. Разумом он понимал: Гот сделал все, как нужно. Разумом понимал: Пижон знает, о чем говорит. Разумом же осознавал: Зверь смертельно опасен. Но вот поверить в это не получалось.
Зверь спасал их трижды. Весь отряд. И один раз Лонга персонально. Это Лонг помнил прекрасно, но ни с кем не делился воспоминаниями. Слишком много было там боли, боли, боли, до тихого, животного скулежа. А потом — раскаленная, твердая ладонь на лбу. Чуть царапаются мозоли. И взгляд в глаза. Взгляд, где огоньки мерцают, вспыхивают, тянут куда-то. Боль уходила. Оставалась слабость, холодный пот по всему телу, звон в голове. А боль уходила. Как хорошо! Только непонятно было, почему уходящая боль смотрит теперь из чужих мерцающих зрачков. Но тогда это не имело значения.
А сейчас?
Сейчас — тем более.
А Ула — женщина. Она так устроена, что чувствам и эмоциям доверяет больше, чем здравому смыслу. За три дня она так сильно изменилась, и внешне, и, наверное, внутри. Стала очень спокойной, очень рассудительной. Очень-очень занятой. Что на самом деле творилось у нее на душе, Лонг не знал. Понимал, что нужно бы выяснить. Гот, например, уделял Уле очень много внимания, и уж он-то, наверное, сумел бы ее разговорить. А Лонг… Лонг попробовал. Маленькая рыжая немка послала его по-русски да с таким загибом… Больше к ней не совались. Никто. Даже Пижон, хотя, кажется, раньше Ула с ним дружила.
И вот сейчас Пендель. Замученный насмерть, живьем освежеванный. И сделал это Зверь, в смерти которого Ула обвиняла Гота.
В первый раз за все время пребывания на планете Лонг пожалел, что в его отряде нет психолога. А лучше — сразу психиатра.
Но, может быть, это даже к лучшему? Нет, не отсутствие психолога, разумеется, а то, что Пендель… Нет-нет! Не так. Не то. Господи, как глупо все получилось. Такая страшная смерть. Страшная, потому что неожиданная. Однако теперь все видят, все знают что такое Зверь. И сам Лонг знает. Верит.
«Действительно веришь?» — спросил он у себя.
И молча кивнул.
Стоило вспомнить Пенделя, и противоречие между разумом и эмоциями исчезало. Лонг уже не сомневался, что, увидев Зверя, он будет стрелять на поражение. Это нужно уничтожить. И остальные бойцы думают сейчас так же. Они тоже не сомневаются.
Тело вместе с носилками убрали к дальней от входа стене. Гад вернулся на свое место Ула и Джокер устроились бок о бок. Лонг подсел ближе к ним, окликнул пигмея:
— Слушай, а твои… гхм, духи предков, они не помогут? Джокер обернулся к командиру и о чем oн только думает? довольно осклабился:
— А как же «дикарские суеверия»?
— Я… — Лош жалобно поморщился. — Я дурак был. Извини, а?
Действительно, дурак. В то, что мертвые головы, которые таскал с собой Джокер, имеют какую-то реальную силу, никто особо не верил. Ну разве что бойцы из отделения Пенделя, а с них какой спрос? После той ночки, когда они впятером остались на складе в окружении скорпионов, парни могли еще и не такое напридумывать. Да уж. Не верил никто, но никто и не смеялся в открытую. Джокер на насмешки реагировал довольно нервно. А вот Лонг… Дурак был. Ой какой дурак.
— Извиняю, — великодушно кивнул Джокер. — Только Зверь убил Самого Большого Прадеда. Остальные маленькие и слабые. Они не смогут помочь.
Пигмей принюхался и сел поудобнее.
— Его нужно сжечь, — сообщил он Лонгу, — если он загорится, он умрет. Можно сначала выстрелить в голову. От выстрела в голову Зверь остановится. Ненадолго. Тут его и надо будет сжигать.
— Гот уже пробовал убить его огнем, — напомнил сержант, — не помогло.
— Гот его не убил, — Джокер поморщился, — Если бы Зверь умер, мы бы тоже умерли. Или, наоборот, жили спокойно.
— Что это значит?
— Лонг, — Ула отвернулась от входной двери, которую созерцала все время, пока шел разговор, — не задавай дурацких вопросов. Какая тебе разница, что это значит? Зверь — живой, это понятно? Живой человек. Чтобы его убить, его нужно сжечь. Зачем тебе знать больше?
— Я должен понимать, с чем имею дело.
— С кем, — холодно поправила биолог. — Ты ничего не должен, милый мой. Ты и не поймешь. Гот понимал и решил, что Зверя нужно убить. Зверь объяснил ему, как это сделать. Джокер сейчас рассказал тебе то же самое. Так хрена ли тебе еще нужно? Делай, как ведено. И ради бога, убирайся на свое место1
— И рацию выключи, — посоветовал напоследок пигмей, — если ты услышишь голос Зверя, ты сделаешь все, что он прикажет.
И тень летит по полночным скалам.
Я к месту бояявлюсь усталым,
Но сил прибавится, и немало,
Ведь звери врагов едят.
Без приговоров и предисловий,
Не годен в пишу лишь брат по крови.
Меня, быть может, еще изловят,
Но до смерти не победят.
Зверь позволил им убраться с буровой. Всем троим. Пуле, Крутому и Джокеру. Может, этого не следовало делать? Три жизни, отнятых в пилотском гнезде, — это плюс ему и минус тем, живым, в новом лагере. Но, во-первых, запас людей на Цирцее ограничен, а сколько их может понадобиться для Ритуала, трудно сказать наверняка. Во-вторых, убивать Джокера не хотелось. Кто знает, что получится из него после смерти?
А звезды так и не стали привычными. В здешнем небе их было слишком много. И светили они ярко. Красиво. Зверь вел машину в темноте, погасив бортовые огни, и наслаждался невиданным доселе зрелищем: черные горы в торжественном звездном сиянии. Черные. Все оттенки черного. Глубокие складки, в которых тьма казалась осязаемой и пушистой, неровные пики, переливающиеся, как траурный атлас, бугристые склоны, выгибающие спины под холодной лаской неба. И тень вертолета, летящая по всему этому великолепию, такая серьезная, сосредоточенная, далекая от странной красоты. Деловая тень. Ей отвлекаться некогда.
На подлете к лагерю он снизился, пошел метрах в двух над землей, прячась за громадами скал от любопытных взглядов локаторов. Они искали его, это Зверь чувствовал. Так же, как чувствовал мрачную напряженность периметра. Сами по себе лучеметы в него стрелять не станут, но вот если им прикажут… Поиграть с Кингом на его поле было бы интересно, но не сейчас. Сейчас есть дела поважнее. А вообще, если бы не этот негр, вся электроника лагеря была бы уже послушна Зверю и сама повернулась против людей.
Так. А вот здесь, пожалуй, можно сесть. Машина с трудом, но встанет на крохотную площадку, и винтам есть где размахнуться. Славно, славно. Дальше пешком. Интересно, что они сейчас делают? Ждут — это понятно. Вопрос в том, как они ждут? Может статься, у Лонга хватило ума разделить бойцов.
Блажен, кто верует, Зверь. Ты ведь знаешь, что Гот не оставит командиром идиота. Ну так и не рассчитывай, что все получится легко.
Он выпрыгнул из кабины. Ласково провел ладонью по броне вертолета.
Чей это был прорыв, там, в старом лагере? Его или «Мурены»? Шаг вперед Зверя в его странных взаимоотношениях с неживым или инициатива самой машины, осознавшей неизбежность смерти?
Сейчас не время. Сейчас уже ни для чего нет времени. Жаль.
И ровен шаг, пожирающий мили
Меня оставили в тесной могиле,
Друзья скорбят, а враги забыли,
Но вот наступает срок:
Живым в могиле совсем не место,
Смерть — не полуденная сиеста.
Она — не жена, она лишь невеста.
Дороги ведут на Восток
Два выстрела прозвучали почти одновременно. Ворон выругался. Лис просто выдохнул воздух сквозь сжатые зубы.
— Что? — спросил Лонг, не отводя взгляда от своего участка.
— Он появился и исчез, — Лис воинственно двинул подбородком, — на самой границе света. Как тень. Был и нет.
— Уверен?
— Это Зверь, — поддержал Лиса Ворон, — Никакая не тень — у него волосы белые, аж светятся.
И тут же выстрелил Кошмар, чья зона была у противоположной стены, почти сразу за ним — Трепло, но следом за Треплом ахнули плазмой винтовки Зимы и Синего, а эти двое залегли рядом с Вороном и Лисом.
— Прекра… — начал было Лонг и на самой границе освещенного круга увидел высокую, стройную фигуру. Без шлема. Светлые волосы действительно сияли в темноте. Лонг выстрелил. Ему показалось даже, что он различает улыбку Зверя. Рядом грохнул выстрел Башки.
Нет ничего. Пустота. Круг света и тьма за ним.
Но снова стреляет Трепло.
В кого?! Если Зверь был здесь, он не мог оказаться с другой стороны рейхстага.
— Джокер?! Что происходит?!
— Он нас окружил, — невозмутимо ответил пигмей. Лонг едва не поверил. Но опомнился:
— Он же один.
— Зверь — один, — кивнул Джокер. Ты стрелял в Зверя А Трепло — в робота из цеха. Они ездят вокруг. Вы просто не слышите
— Но роботы демонтированы.
— Лонг, — укоризненно протянул Кинг. Его никто не спрашивал, но одним только словом великан напомнил, с кем они имеют дело. Правильно напомнил. Демонтировать роботов в общем-то не имело смысла.
— Джокер, где Зверь?
— Сейчас обходит рейхстаг со стороны двери. Он знает, где я. А вас не боится. Он смотрит.
— Что он смотрит?!
— Кто где сидит. — Джокер пожал плечами. — Это же понятно. Он боится меня, Пулю и Крутого.
— Поменяйся местами с Гадом, — приказал Лонг.
— Есть, — все так же спокойно ответил пигмей.
Теперь дверь держали Кинг и Джокер справа, а Пуля и Крутой — слева от входа. Зверь может войти в здание только мимо них. Или через них.
— Он ушел, — не дожидаясь вопроса сообщил Джокер.
— Джокер, почему он вас боится?
Лонг не видел, но ему показалось, что маленький солдат улыбается.
— Стреляем хорошо.
— Где он сейчас?
— Рядом с Пижоном.
— Что?
— Не кричи, командир. — Голос Джокера изменился. — Он делает с Пижоном… он… Все. Я больше не слышу его.
И был крик боли, дикий, звериный вой. Он длился и длился и… бесконечный вопль в застывшей от страха тьме Сквозь толстые стены, сквозь узкие щели бойниц, сквозь кости черепа — в мозг.
«Убей его! — взмолился Лонг, чувствуя, что дрожащие руки вот-вот выпустят тяжелую винтовку. — Ради бога, Зверь, убей его наконец!»
Тишина
Холод.
Что-то дробно стучит раз в десять быстрее, чем бешено бьющееся сердце.
Зубы стучат.
А потом одна за другой под стенами рейхстага начали рваться дымовые шашки. Черно-серая муть заклубилась под ярким светом прожекторов, поползла по земле, цепляясь за воздух, полезла вверх, к небу. Бесшумные тени обозначились в дымном киселе, нечеткие, призрачные, они были повсюду, и они двигались.
Роботы?
Зверь?
Скорпионы?
Что это?! Что происходит?!
Стрелки приникли к бойницам, напряженно вглядываясь в густую завесу дыма, высматривая человеческий силуэт. Но трудно, почти невозможно было отличить его от медленно передвигающихся вдоль стен роботов.
Ужас давил на стены зала изнутри. Смерть — снаружи. Пока давление уравновешивалось, но…
— Джокер?
Черный солдат смотрел прямо перед собой. Из ушей его текли струйки крови. Темные на темной коже.
Страшно. Господи, как страшно.
Лонг даже обрадовался, когда ахнул взрыв и дверь рейхстага влетела в зал, с грохотом обрушившись на пол. Что-то случилось. Хоть что-то реальное. Настоящее.
Выстрел, выстрел, выстрел…
Поврежденный ударами плазмы, робот-погрузчик остановился в дверном проеме. На длинной платформе, защищенной от выстрелов вынесенным вперед механизмом, что-то шевелилось и тихо мычало на одной протяжной, мучительно-высокой ноте.
— Это Пижон, — сообщил Кинг.
Робот стоял в дверях. За дверью никого не было. И ничего. Живого или неживого — не важно. Пусто было за дверью.
— Кинг и Пуля, уберите платформу.
— Есть.
Пижон продолжал выть из-под широкой полосы пластыря, заклеившей его разорванный на всю ширину лица рот.
Он был живой. Зверь не убил его. И даже сложил рядом с телом отрезанные конечности. Лазерным лучом отрезанные. Во избежание потери крови.
Пулю вывернуло прямо на пол. А взорвавшаяся под грудой изуродованной плоти световая граната окончательно вывела из строя его и Кинга.
Два бойца ослепли надолго. Остальные… еще моргали судорожно, пытаясь прогнать пляшущие перед глазами яркие пятна, когда ласковый и властный голос приказал:
— Не двигаться, дети мои.
После этого Зверь аккуратно ударил Джокера чуть ниже уха, вышибая из пигмея остатки сознания.
«Это не гипноз, — вяло подумал Лонг, роняя винтовку, — врал Пижон. Гипноз таким не бывает».
А жизнь в открытых глазах сверкает,
И чуткие лапы тропу не теряют,
И каждый клык свое дело знает,
И верен шальной прыжок
И неутомимо мое дыханье,
Хоть это, может, и наказанье…
Перед тобою твое созданье.
Дороги ведут на Восток.
ЗА КАДРОМ
Понимание уже не нужно было ловить. Какие там ночные бдения, сон урывками, изучение неба? Понимание грохотало горным обвалом, накатывалось лавиной, погребало под собой — прятаться впору. Да некуда.
Зверь. Кретин. Несчастный, беспомощный дурак. Он делал не то. И не так. Он испортил все, что можно было испортить. И что нельзя — испортил тоже. Он жил неправильно. С самого начала неправильно. Он сам загнал себя в яму, в ловушку, из которой нет выхода. А ведь мог бы… как много он мог бы, не окажись таким болваном.
Люди! Вот где сила. Вот где власть.
Одного взгляда сверху на безграничную и покорную Москву оказалось для Николая Степановича достаточно, чтобы понять все. Взгляда на город, а потом трех месяцев уединения в белокаменном домике на дождливом морском берегу.
Там, в Москве, захватывающее осознание собственного могущества. Здесь — пустота одиночества. Небо. И… и все. Зверь мог бы царствовать, а вместо этого предпочел прятаться. Он не любил людей? Ну так и черт с ними. Для того чтобы пожирать кого-то, вовсе не обязательно питать к нему теплые чувства. Ведь именно люди делают мир. Тот огромный бесконечный мир, что дышит вокруг, — это в первую очередь человечество.
«Спасибо тебе, Зверь, — со снисходительным великодушием улыбался генерал Весин, — без тебя я бы мира не увидел. Зверь? Нет, уже нет. Зверушка. Звереныш. Зверек. Маленькая, жалкая тварь, испугавшаяся собственной силы». Один взгляд на Москву.
Зверь мог видеть ее каждый день. Огромный город. Древний город. Великий город. Неиссякаемый источник энергии — ведь страшно подумать, сколько боли, ненависти, злобы, сколько горечи пропитывает его. Зверь не пользовался этим. Не умел? Отнюдь. Не хотел. Брезговал. Как же! Он ведь гордый! Он не человек, и все человеческое чуждо ему. Магистр ошибался, когда говорил, что Зверь не способен любить. Способен. Еще как. Это его и погубило. С самого начала. Это и помешало ему обрести великое могущество, огромную силу, безграничную власть. Зверь умеет любить. Безмозглых животных. Бездушные машины. Дурацкие дома. Никчемное небо. Бессмысленные звезды. Целую Вселенную, мать его так! А Вселенная — это слишком много.
Сила в том, чтобы не любить все! Пользоваться всем. Не брезговать, не разделять, брать, брать и брать. Столько, сколько получится унести. И еще больше. Еще. Потому что чем больше берешь, тем сильнее становишься.
Змеи исчезли. Сами. Это хорошо, потому что они были уже поперек глотки. Однажды не получилось открыть колпак болида, а двери в дом Николай Степанович давным-давно не то что не запирал — он еще и деревянный башмак между косяком и порогом подкладывал. Чтоб не захлопнулся замок. А то ведь не попасть обратно.
В общем, делать здесь было уже нечего. Остается лишь вызвать по телефону такси и уехать в ближайший город, снять номер в гостинице. Номер, где все будет так, как нужно хозяину. Единственное, что не давало покоя, — раздражение. Очень неприятно знать, что можешь все, и не иметь возможности хоть что-нибудь сделать. Теории хватает, а вот реальной силы пока — шиш да маленько. Забирать чужие эмоции и то не особо получалось.
Кровь нужна была. Живая кровь. Зверь ведь тоже начинал с этого. Да, у него были задатки. В отличие от Николая Степановича, этот придурок с самого начала был одарен более чем щедро. И как он использовал свою силу? На что? На пробуждение неживого. На то, чтобы приваживать к себе всякого рода зверье. На рисование. Нет, правду говорят, что дуракам счастье. Но ведь не только им одним!
Такси генерал вызывал уже из мотеля. Он добрался туда пешком, потому что собственный телефон перестал вдруг работать. Взбунтовался, ублюдок пластмассовый. А сволочной болид, даже когда удалось сломать колпак, не проявил должного уважения. Не завелся.
Один топливный бак Николай Степанович использовал для важного дела — облил горючим дом. И поджег. Зверь огня боится? Ну что ж. Ему приятно будет узнать, как закончилась жизнь его убежища. И обожаемого болида, кстати говоря. Тот взорвался — любо дорого посмотреть. А как он кричал, пока умирал! Неживое дохнет медленнее, чем люди. Интересно, Зверь знает об этом? Если нет, что ж, надо полагать, узнает. Какие-то части машины проживут долго. Достаточно долго, чтобы дождаться появления хозяина.
Дураков, надо наказывать. Наказывать больно. Чтобы впредь неповадно было глупости делать.
Кровь нужна.
Первую жертву Весин нашел еще в Марселе. Не сказать чтобы все прошло удачно — дамочка протянула меньше получаса. Так первый блин всегда комом, это правило без исключений. Зверь утверждал, что в женщинах силы больше, чем в мужчинах. Надо проверить. Все равно придется убивать еще. И еще. Пока сила не начнет переливаться через край. Вот тогда ее можно будет направить на подчинение. Всего и вся! Да!
Сообщение о смерти Зверя генерал получил по дороге в Москву. В армии, так же, как и везде, работали нужные люди. Расстроился, но не слишком. Скорее, чуть подосадовал. Во-первых, на ошибку своих аналитиков — ведь Азамат Хайруллин в числе многих других был взят в разработку. И так же, как все другие, отвергнут. А еще Николай Степанович порадовался за себя. За то, что все рассчитал правильно. Зверь погиб из-за собственной глупости. Чего и следовало ожидать. Однако маршрут свой генерал изменил. Убийцу, который мог бы многому научить, уже не достать. Все придется узнавать самостоятельно. Значит, цель теперь не Москва, а Казахстан. Последнее из убежищ Зверя. Последний его дом. Тот, который так и не удалось найти. К тому же пробовать силы лучше на животных, а там целая стая волков, готовая к употреблению. Если получится с ними, можно будет взяться за людей.
«Если», пожалуй, излишне. Чего уж скромничать, и так понятно, что получится. Просто с людьми придется действовать осторожно, а попробовать себя, почувствовать, как это — абсолютная власть, хотелось уже сейчас. Немедленно.
Зверь не убивал детей. Говорил, что в них нет силы. Врал. Бессовестно и нагло. В Алматы Николай Степанович прикончил какого-то сопляка лет двенадцати-тринадцати от роду. Умения по-прежнему недоставало. Жертвы умирали слишком быстро. Каким чудом Зверь умудрялся заставлять их жить после того, как вырезал сердце, оставалось непонятным. Этому еще предстоит научиться. А сила, отнятая у ребенка, была чудесной. Искрящейся, как шампанское в резном хрустале.
Дорогу от столицы до безымянного поселка генерал преодолел как на крыльях. Ехал-то на машине, ну его к черту — подниматься лишний раз в небо. На Земле надежней. Да, ехал на машине, но все равно казалось, что летит. Душа летела. Пела душа.
Он лихо завернул во двор нужного дома. Не жалея автомобиля, вышиб запертые ворота. Пинком распахнул дверь. Она была не заперта — это понятно, от кого закрываться в степи? Тем более что и воровать в доме, скорее всего, нечего.
Николай Степанович бесцельно прошелся по комнатам, мимоходом отмечая, как разбегаются из-под ног пауки, как спешат выбраться через окна шустрые, пятнистые змеи. Они боялись. Эти твари, укусы которых были смертельны, боялись его. Прятались.
В доме было чисто. Даже пыли на удивление мало, хотя ни один человек не появлялся здесь уже больше полутора лет. И, конечно, картины висели на стенах. В Москве и у моря они тоже когда-то висели. Хотя бы часть из них. Но сам Николай Степанович этого не видел. Не присутствовал при обыске. А тут — извольте видеть.
Полотна были самые разные.
Поселок, тоскующий по людям, как потерявшийся пес. Портреты волков. Они, что, и вправду такие, эти твари? Вот морда удивленная. А у этого щенка в глазах восторг, как раз щенячий, и из пасти задушенная мышь свисает. Поймал, дурак, и радуется. Этот, в шрамах весь, зевает задумчиво. Чего их рисовать, спрашивается? Волки они волки и есть.
От пейзажей Николай Степанович лишь поморщился недоуменно. Скукотища! Красиво, конечно. Небо вот. Холмы разноцветные. Зверь здесь тоже в мае бывал, пора цветения к этому времени еще не заканчивается. Красиво. И что? Пользы с этой красоты — разве что после обеда полюбоваться. Для улучшения пищеварения. Говорят, помогает.
Ну так где эти клятые волки?
Бросив разглядывать картины, генерал сосредоточился на приказе.
— Ко мне! — пробормотал он, усмехнувшись. Разумеется, сформулировать приказ словами было невозможно, но отчего не попробовать? Не получилось? И не надо.
Он успел оторвать лапы аж четырем паукам, прежде чем первые тени мелькнули за разбитыми воротами.
Бросив последнюю жертву беспомощно крутиться на полу, цепляясь за полированное дерево двумя левыми ногами. Николай Степанович присел на подоконник.
Он наблюдал.
Волки входили во двор. Кто-то — через разбитые ворота. Кто-то — лапой толкая незапертую калитку. Кто-то просто перемахивал через низкую ограду. Красиво так. Бесшумно. Стремительно.
Волки входили во двор. Входили. Входили. Входили. Их было очень много. Те, кому не хватило места, окружали дом снаружи, оставались за дощатым забором.
Волки молчали.
Николай Степанович думал почему-то, что они будут хотя бы громко дышать, вывалив языки. На портретах, сделанных Зверем, таких хватало. Еще генерал ожидал, что волки начнут чесаться — у них ведь блохи должны быть. Они же дикие. Волки, в смысле. Да и блохи, если уж на то пошло. Еще твари должны были бы рычать, или скулить, или лаять… ну, хоть какие-нибудь звуки издавать! Не бывает так, чтобы животные просто молчали. И даже дышали бесшумно.
А еще… Николай Степанович не очень отчетливо представлял себе, каково это — власть над огромной стаей хищников. Собственно, он потому и отправился сюда, что очень хотел составить такое представление. В общем, ему почему-то казалось, что ощущение будет приятным, захватывающим, может быть. Ну, хоть каким-нибудь. На деле же генерал ничего не чувствовал. Он сам по себе. Волки сами по себе. Окно открыто. Низкое окно. Волчьи морды почти на уровне колен. Глаза у них какие внимательные…
Странно это. Зверь опять наврал. На сей раз — в портретах. Где он в этих желтых буркалах умудрился разглядеть обожание, ехидство, хитрость, удивление, ленивое добродушие? Где? Где хоть проблеск разума?!
«Их слишком много, — осознал Николай Степанович, — за таким количеством трудно уследить». Неизвестно, как делал это Зверь, может статься, потом это будет понятно. А пока… Мелькнула мысль отослать часть стаи. Куда-нибудь.
Ну, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Но не совсем ясно, как это сделать Волки-то сами по себе.
Впрочем, сюда они как-то пришли. Услышали приказ и…
Следующая мысль была неприятнее всех предыдущих.
Не слышали волки никакого приказа. На дворе май. Они привыкли за много лет, что именно в это время является сюда их обожаемый хозяин… Они пришли. И увидели чужака.
А ведь эти волки — людоеды. Зверь приучил их к человечьему мясу.
Выдерживая маску ледяного спокойствия, Николай Степанович продумывал пути отступления.
Скатиться с подоконника.
Захлопнуть окно.
Сколько времени потребуется волкам, чтобы разбить стекло9 Нет, они не станут этого делать. Это же зверье, безмозглое зверье.
И они до сих пор не напали. Почему? Ждут чего-то?
Длинные когти громко и отчетливо простучали по половицам. В доме? За спиной? Конечно, ведь дверь не заперта…
Николай Степанович резко обернулся. Встретился взглядом с двумя желтыми огнями. Он успел разглядеть там, в янтарной глубине, откровенную, ехидную ухмылку.
И ненависть.
Паук все скреб и скреб двумя уцелевшими лапами, все вертелся вокруг себя, как лодка по команде «правым табань!», может быть, пауку было больно, может быть — страшно. И может быть, он даже обрадовался, когда прямо на него хлынул сверху поток горячей, липкой крови. Во всяком случае, мучения паука на этом оборвались.
Длительный перерыв почти не сказался на эффективности. Тело само вспоминало, что и как нужно делать. Да и дел-то немного: уронить, связать, привести в чувство. Два человека или пятнадцать — не имеет значения, если жертвы не сопротивляются, а жертвы не сопротивлялись. Единственный, кто мог не поддаться внушению, — это Джокер, поэтому Зверь вывел его из строя прежде, чем взялся за всех остальных. Джокер и Зверь — два полюса. Силы, к которым обращался маленький колдун, полярны тому, с чем имел дело экзекутор, поэтому ужас и боль Пижона Зверь отдал пигмею до последней капли. Не оставил себе ничего. И то, что было для него источником жизни, Джокера едва не убило.
В другое время, в другой ситуации Зверь, пожалуй, похвалил бы себя за верное предположение. Ведь действовать пришлось наугад. А ну как все вышло бы совсем иначе и Джокер сумел использовать чужую боль по назначению? В другое время и в другом месте Зверь не преминул бы посмеяться над собой за склонность к мистицизму. Никаких разумных объяснений тому, что делал пигмей, он найти не смог, как ни старался. В другое время и в другом месте…
Время и место не располагали.
Автоматизм движений, навязчивое напоминание: ничего себе, все — Ему, привычная (а ведь думал, что забыл, как это бывает) радость от чужого смертного ужаса.
Слабо трепыхающееся тело жертвы рывком — на один из столов.
«…останки Пенделя здесь же осматривали…»
Надеть перчатки.
Разрезать одежду.
Жертва кричит. Трудно сдержать улыбку. Ласковыми теплыми волнами накатывает сила, щекотно бежит по венам, колется в кончиках пальцев. Эти волны — смешные, маленькие предвестницы шторма, гонцы огромных, щерящихся пеной валов, глашатаи урагана, неистового и сладостного урагана…
Не сегодня. Нынче все — Ему. Пусть. Если Он поможет, впереди еще много убийств.
Но тоскливое недоумение никак не исчезало, накипью осело в сердце, и веселые токи чужого страха не в силах были смыть эту дрянь.
Недоумение.
Зверь искал в себе хоть сколько-нибудь сожаления, хотя бы намек на нежелание убивать вот этого, дико вопящего под ножом… Кто это, кстати? Ах, Петля… Что-то должно было мешать. Ведь отношение к этим людям в какой-то момент изменилось, ведь было же время, когда он сам готов был умереть, чтобы они выжили… Как раз Петлю он и лечил от заразы, принесенной Костылем.
Зачем?
Чтобы Петля не умер.
Зачем?
Надо полагать, для того, чтобы сегодня было кого убивать.
Сохранял кормовую базу…
Нет.
Впрочем, причины не важны. Важен результат.
Когда-то давно он распределял силу инстинктивно. Уверенность в том, что жертва не должна умереть, пока ей этого не позволят, была всегда, с самого первого убийства, а вот технологию он понял далеко не сразу. Позже научился четко отмерять количество капель, необходимых для поддержания корчащейся на алтаре жизни. Если жертв было несколько, он подпитывал их же собственным страхом. Но чаще человек пожирал себя сам. Зверь забирал у него силу и этой же силой с ним делился.
Сейчас в его распоряжении было тринадцать людей. Тринадцать, без Джокера и Улы, которую Зверь почел за лучшее усыпить. Почти полтора десятка. И все они боялись. Их страх, такой чудесный на вкус, кажется, можно было черпать руками прямо из воздуха. Зверь не успевал забрать все. И усилием воли гнал с лица счастливую улыбку. Ну не пристало палачу улыбаться. Что это за безобразие, в самом деле! Палач должен быть серьезным и сосредоточенным.
Страх он оставлял. Жизнь Петли пропустил сквозь себя и выдохнул под высокие своды зала.
Следующий.
Все еще пытаясь отыскать в себе остатки недавней человечности, Зверь вспоминал имя каждого из бойцов. Никаких чувств имена в душе не будили, и следовало бы этому порадоваться, но не получалось почему-то.
За Петлей последовал Башка
Потом был Синий. Потом — Кошмар. Ярко-рыжий и высокий, почти как Лонг. Лонг на столе не поместился, и Зверь, недолго думая, отжег ему ноги до колен. Потом…
— Ты все-таки решился на Ритуал, — задумчиво констатировал Он, появляясь прямо посреди зала. Ни огненных вспышек, ни серного запаха, ни даже хотя бы туманного облачка, из которого сформировалась бы Его невысокая, изящная фигура. Зверь, разумеется, не ожидал никаких декораций, но и на явление Его во плоти он тоже никак не рассчитывал.
— Не останавливайся, — Тот, Кто пришел, кивнул на Зиму, — продолжай. По обычаям твоего народа, гостей положено кормить.
И крик Зимы забился в воздухе, захлебываясь, но не прерываясь, лаская слух. Зиму сменил Лис. Потом Зверь бросил на стол Гада, но Тот, Кто пришел, покачал головой и поднял палец:
— Достаточно. Садись, побеседуем. Время еще есть.
Он выкатил на середину зала два кресла. Зверь стянул перчатки, брезгливо оглядел заляпанную броню, но снимать ее не стал.
— Ну что? — Его гость устроился в кресле, откинувшись на спинку и удобно вытянув ноги. — Кто первый будет задавать вопросы?
— Ты уже начал. Хотя странно, что у Тебя есть вопросы.
— Я не всеведущ, — пришелец улыбнулся, расправил высокий воротник средневекового плаща, — особенно если дело касается таких, как ты.
— Вот это и странно. Как мне Тебя называть?
— Демиром. Это имя, по крайней мере, не очень затаскано. Устраивает тебя такое обращение?
— Вполне. Ты зачем-то хотел видеть меня. Что за интерес может быть у… — Зверь задумался, подыскивая определение, и Демир рассмеялся. Сложил пальцы, взглянул на собеседника поверх ладоней:
— У правителя моего масштаба. Ты это хотел сказать?
— Приблизительно.
— Я отвечу. Но сначала ты скажи мне, почему так Избегал встречи. Десять лет — немалый срок для смертного
— Боялся,
— Чего же?
— Тебя. Я не знал и сейчас не знаю, чего Ты хочешь.
— А чего хотели от тебя все остальные?
— Люди?
— Ну да.
— Чтобы я убивал для них, — задумчиво ответил Зверь. — Сначала это было уничтожение тех, кто мешал, потом убийства ради убийств, для того, чтобы убедиться в своей безнаказанности, потом… сила, которую я забирал… Тебе это зачем? Конкуренты завелись? Или своих сил не хватает?
— Конкуренты, — кивнул Демир. — Вот ты сам и ответил. Вас очень мало, таких, а мне нужен каждый.
— Нет, — Зверь поморщился. — Мне десяти лет на всю жизнь хватило.
— Если бы ты пошел на контакт сразу, многое сложилось бы иначе. — Пришелец вздохнул: — Я и не предполагал, что ты продержишься так долго. Десять лет. Упорство, которое было бы достойно уважения, не будь оно совершенно неоправданным.
— Я и сейчас не в восторге. — Зверь смотрел в пол, крылья тонкого носа чуть вздрагивали. — Извини уж.
— Но выбирать тебе не приходится, — хмыкнул Демир. — еще бы! У меня было десять лет на то, чтобы организовать эту встречу. Причем так, чтобы она прошла на моих условиях. Должен признать, это было нелегко. В последние месяцы с тобой происходят странные вещи. Мне приходилось корректировать ситуацию едва ли не поминутно.
Зверь поднял глаза:
— О чем ты?
— О твоем желании стать человеком. — Демир пожал плечами. — Глупо это, можешь мне поверить. И о том, что все твои беды, начиная с продажности магистра, — моих… ну, не рук, конечно, но, в общем, моя работа. Падение «Покровителя» можешь смело записывать туда же… И позволь выразить тебе мое восхищение — ты сделал невозможное, выдернув целый корабль на планету, пригодную для людей. Кстати, именно я навел твоего приятеля Азата на мысль установить камеру в твоем жилом отсеке.
Зверь глубоко вздохнул. Пальцы стиснулись на подлокотнике с такой силой, что пластик жалобно хрустнул.
Демир без улыбки наблюдал, как облачными тенями пробегает по выразительному, скуластому лицу весь спектр чувств и эмоций. От ярости до беспомощного удивления. И снова ярость. Жгучая, бессильная злость.
— Зачем? — спросил наконец палач. Отпустил несчастный подлокотник, откинулся на спинку кресла. — Я не спрашиваю, зачем ты это устроил, объясни, для чего ты об этом рассказываешь?
Демир поднял руки — не то жест примирения, не то символ чистоты и открытости:
— Я не хочу обманывать тебя. Природа моя лжива или так принято думать, что в общем равнозначно, но отношения, начавшиеся с обмана, заканчиваются еще большей ложью. Ты был нужен мне, экзекутор. Ты отказался от встречи. Ты вынудил меня вынудить тебя, прости за тавтологию, и вот наконец-то мы оба в одной точке пространства. Я частично. Ты — весь целиком.
— И деваться мне некуда, — продолжил Зверь. Кивнул задумчиво. Порылся в памяти, подыскивая улыбку, подходящую к ситуации. Нашел. Чему приятно удивился.
— Я не человек и не предаю своих, — заметил гость. — А еще я не люблю сражений, в которых одна сторона заведомо слабее. У меня есть на то основания. — Он потянулся в кресле, наклонился чуть вперед. — Все должно быть честно, правда, Зверь? Поэтому я выслушаю твои условия. Предложу встречные и обещаю, что, если они тебя не устроят, я сделаю то, чего хочешь ты. Это достаточная компенсация за неприятности, в которые я тебя втянул? Из-за твоей же, напомню, глупости.
— Нет, — без раздумий ответил Зверь. — Но коли уж Ты честен, я буду великодушен.
Несколько секунд они улыбались друг другу. Демир — задумчиво. Зверь — вызывающе. Потом гость хмыкнул:
— «Безумство храбрых сродни психозу» — так у вас говорят? Ладно, с этим разобрались. Давай к делу. Что нужно тебе?
— Уйти отсюда.
— В ад?
— В рай, — рыкнул Зверь, не склонный сейчас к шуткам, — куда угодно, лишь бы отсюда. На планете со дня на день может появиться человек, который убьет меня сразу, как увидит.
— Только в этом зале таких восемь. — Демир сосредоточился на секунду и усмехнулся чуть удивленно. — Нет, шесть. Девушку и колдуна можно исключить. Или проблема в том, что этих ты и сам можешь убить, а тот, летающий, под запретом?
— Именно.
— Ты так и не разобрался в себе? Не понял, почему не можешь забрать его жизнь?
— Это имеет значение?
— Может быть. Откуда у тебя привычка отвечать вопросом на вопрос? Ладно, забудь, это я и так знаю. А твой летун будет здесь не со дня на день, а в течение часа или двух.
Зверь дернулся в кресле, жутко блеснули в полумраке зала зрачки.
— Ему повезло, — как ни в чем не бывало продолжил гость. — У вас там грядут какие-то перевыборы, и власть имущие из кожи вон лезут, дабы подданным понравиться. Гражданам, то есть. В кои-то веки польза от демократии, и то, извольте видеть, боком вышло. В общем, помощь идет, и идет быстро. Тянуть с этим не стали, дабы не возбуждать электорат и не ставить себя в неудобное положение, если вдруг спасаемые перемрут раньше. — Демир сверкнул зубами, оглядев внушительную труду из семи выпотрошенных тел.
— Час или два? — уточнил Зверь, оглядывая зал и краем сознания прикидывая, сколько времени он продержится здесь в одиночестве. — Значит, он уже на орбите?
— Он? Они, так будет вернее. Да, уже на орбите. Вот-вот попытаются выйти на связь. Но время по-прежнему есть.
Я по природе своей, как ты знаешь, коварен и лжив, натура у меня подлая, а нрав змеиный, так что давай-ка я попытаюсь тебя искусить, обольстить или как там это лучше сформулировать с учетом того, насколько склонен к двусмысленностям стал в последнее время человеческий разум. Я попытаюсь. А ты, надеюсь, прислушаешься и примешь мое предложение. — Демир нагнулся вперед, поймав взгляд Зверя. Какое-то время они смотрели друг на друга, глаза в глаза. Потом гость вздохнул и снова откинулся на спинку кресла. — Ты дорогого стоишь, — прошептал он, глядя в лицо собеседника — в зеркало глядя. Острые скулы, брови — стрижиными крыльями, тонкие, бледные губы и, главное — пылающие странным, страшным, властным и болезненным огнем глаза.
Зверь мотнул головой, потер лицо, словно снимая чужую маску, и вновь стал собой. Поежился зябко:
— Ты не человек.
— Ты тоже. — Демир был серьезен, словно вся легкомысленность сгорела в пламени чужого — его — взгляда. — Человек бы умер. Итак, — он взмахнул рукой, — вот тебе портал. Откроется он не сразу, я не хочу причинять этому миру лишней боли, но через час ты сможешь уйти. В рай. Твой собственный. Хотя, возможно, оказавшись там, ты сильно в нем разочаруешься. А вот мое предложение: оставайся.
— И умирай. Благодарю покорно.
— Ты можешь сдаться без боя. Вопрос не в этом, Зверь. Ты нужен мне здесь, и я уже объяснил зачем. Но нужно это не только мне, тебе — тоже.
— Да? — Зверь слушал гостя и раздумывал над небрежно брошенным: «можешь сдаться без боя». Ему самому такая простая мысль не пришла бы в голову.
— Я хочу рассказать тебе одну историю, мальчик. — Демир поднял глаза к низкому потолку, улыбнулся с легким злорадством. — Спешит твой летун. Они всегда спешат. Люди. И так часто опаздывают. Так вот, история не о людях. О нелюдях. А правильнее будет сказать, о не человеке, который когда-то… по твоим меркам очень-очень давно, полюбил человеческую женщину. Это был мезальянс столь откровенный, что ни у кого не возникло сомнений — связь недолговечна, и так оно и получилось. Но остался ребенок. Один-единственный ребенок, да еще и с плохой кровью. О нем предпочли забыть. Когда ангелы сходили к дочерям человеческим, от них рождались не только титаны. Попадались и выродки. Просто о титанах помнят, а выродки… зачем о них вспоминать?
Зверь разглядывал трупы на полу. Пересчитывал, словно сомневался, хоть и помнил прекрасно, что убил семерых. На взгляд казалось, что больше. Очень уж грязно… Стрелять будут сразу. Ни один человек, узрев этакую бойню, не сможет удержаться. Убьют. Не задумываясь. Не тратя времени на переговоры.
Заложники? Восемь живых и Пижон. Тоже. Живой. На Земле это могло бы сработать. Но не здесь. Отсюда деться некуда. Значит, убьют.
— А ребенок жил себе, — Демир хмыкнул, — и жил хорошо. В те времена люди позволяли себе куда больше, чем нынче, а благодаря отцовской крови этот человек мог не бояться ни болезней, ни бессильной старости, ни даже насильственной смерти. А вот сам он убивал. Ему нравилось убивать. И жил. Жить ему тоже нравилось. В отличие от тебя, он любил женщин.
Зверь покривил губы.
Его гость улыбнулся в ответ:
— О женщинах я вспомнил не в укор тебе, а для того, чтобы стало понятно, как получилось, что капли нечеловеческой крови можно найти в жилах многих людей. Понятия не имея о своем родстве, люди эти иногда встречаются, у них тоже бывают дети. А чужая кровь сильна. Сильнее человеческой. Как ни разбавляй ее, что-то да останется.
Он замолчал, пошарил пальцами в воздухе, вытянул бутылку темного стекла. С удовольствием сделал глоток:
— Люблю пиво. И знаю, что плебейство, а все равно. Эх, Зверь, женщин ты сторонишься, не куришь, даже вина не пьешь, и зачем все это? Чтобы убивать эффективней?
— Чтобы жить спокойней. — Зверь поморщился. — Зачем ты все это рассказываешь?
— Неинтересно?
— Непонятно.
— Ну, тогда слушай дальше. Итак, нечеловеческая кровь. Представь себе, дитя мое, что по какой-то нелепой случайности несколько поколений подряд… Нет, пожалуй, даже много поколений подряд люди, в чьих жилах есть эта зараза, заключают между собой браки и рожают детей. Повторюсь, они не знают о своей исключительности. Все действительно происходит случайно. Во всяком случае, настолько, насколько я могу быть в этом уверенным. А если не я, то кто? Что мы получим в итоге, Зверь?
— Вырождение, — буркнул убийца, почему-то с необыкновенной отчетливостью представив себе длинную цепочку близкородственных связей.
— Именно! — удовлетворенно кивнул Демир. — Вырождение всего человеческого и, — он многозначительно поднял указательный палец, — возвращение к норме не человеческого. Женщина, которая родила тебя, и мужчина, который тебя зачал, были родными братом и сестрой. Тихо, тихо, мальчик! — Очень длинная рука легко нажала на плечо, удерживая Зверя на месте. — Я говорю лишь о родстве по настоящей крови. Странные люди. Ты ведь помнишь их, правда? У тебя хорошая память, ты и рад был бы забыть, да не можешь. Странные. Очень. Но все-таки люди. Пусть даже в каждом из них было всего ничего от людей. Внешность. И образ жизни. Они боялись себя, верно?
Он сделал паузу, ожидая ответа.
Зверь молчал. Искал возражения, но возразить было нечего. Да, отец и мама были… странными. И они действительно… действительно боялись. Чего-то. Или кого-то. Себя?
— Себя, — кивнул Демир, — они боялись. А вот ты уже не боишься. Ты слепо, на ощупь, учишься тому, что в других условиях, будь ты воспитан другими, настоящими, получалось бы само собой.
Зверь молчал. Он не верил ни единому слову. Пытался не верить. Потому что такого не могло быть. Что за бред? Чужая кровь. Люди. Нелюди. Какие еще нелюди? Не бывает таких!
— Ну да. Не бывает. И волки не сбиваются в стаи в конце весны. И лесные звери убегают, когда видят человека, а не ластятся к ногам. И не выжить человеку в горящем автомобиле. И невозможно подчинять себе людей одним только взглядом… а сейчас уже и смотреть не нужно — достаточно лишь приказать…
— Кто я? — тихо спросил он.
— Если возвращаться к аналогии с ангелами, ты даже не титан. Ты — чистокровный ангел. Это я для наглядности, чтоб раз и навсегда избавить тебя от иллюзий по поводу твоей человечности. А реально, — Демир вздохнул, — реально у нас есть агнцы, пастыри и волки. Пастыри понятно откуда и зачем. С агнцами тоже, я полагаю, все ясно. Ну а волки — это моя работа.
— Зачем?
— Отчасти по злобе, — признался Демир, — а отчасти для того, чтобы агнцы не расслаблялись. Я ведь тоже люблю их, мальчик. Пусть не так, как Тот, Другой, но все-таки… А ты особенный. Волчонок, выросший в овечьем стаде, ты жил с ними и ты пожирал их. Впрочем, сравнение некорректно. Люди не овцы. Люди могут за себя постоять. — Он сделал последний глоток и с сожалением отставил бутылку. — Странный такой волчонок… — продолжил задумчиво. — В лапах путаешься, клыки молочные еще не выпали, из повадок волчьих одну только освоил — убиваешь качественно, зато сколько в тебе того, что всем другим и не снилось. Подчинять себе людей и животных ты толком не умеешь, хотя, казалось бы, чего проще? Зато вещи неживые, человеческими руками сделанные, слушаются тебя, и не просто слушаются, а любят преданно. Жизни чужие правильно употребить не можешь, зато можешь их отдавать, делаешь это не задумываясь, понятия не имея, что такие, как ты, отдать просто не способны. Ну не дано вам. Не для того я вас создавал. Ты не умеешь летать сам по себе, без всяких человеческих штучек, а ведь это курс магии для детского сада… Об этом можно и не говорить. Вижу. На слово «летать» тебя и так вскидывает. А между тем только твой брат нашел в себе мужество освоить управление — нет, не болидом, обычным автомобилем.
Он улыбался, Демир-искуситель, лукавый ангел, змей с пылающим взглядом. Он улыбался. Закурил неспешно. Глянул в глаза:
— Твой настоящий брат, волчонок. Ты младший в своей семье, но поверь мне, быть младшим не так уж плохо, У тебя ведь никогда не было старшего брата.
— Нет, — Зверь покачал головой, — нет, это не я сумасшедший. Это ты! — он оскалился в ответ на улыбку Демира. — Я заглянул к тебе в душу, или что там у тебя вместо души, и я знаю, что это ты рехнулся. Давно. Еще когда был ангелом.
— Чего тебе больше хочется, мальчик, — с неожиданным сочувствием спросил Искуситель, — оторвать мне голову, чтобы впредь я думал кому и что говорю, или все-таки поверить? Поверить в то, что у тебя есть дом. Дом, где тебя любят и ждут, давно, с первого мига твоего рождения. Твой отец искал тебя, волчонок. Он был с тобой повсюду на Земле, он пытался докричаться до тебя, но ты ведь знаешь — даже я не мог прийти без приглашения. А ты не приглашал.
— Не верю.
— Я не спрашиваю, веришь ты или нет. Я спрашиваю, хочешь ли ты поверить?
— Мой отец погиб.
— Зачавший тебя был титаном, Зверь. И женщина, которая родила тебя, была той же породы. Ты обязан им жизнью, но в твоих жилах нет ни капли их крови.
— Это не важно.
— Не важны семья, дом, безопасность? А что важно? Люди, погибшие двадцать лет назад? Женщина, убитая тобой? Твой друг, который рвется сюда, чтобы убить тебя? Земля, на которой тебе нет больше места? Что для тебя важно, волчонок?
— Выжить! — Зверь ухватился за остатки рационализма, как тонущий хватается за обломок доски. Невозможное, нереальное, невероятное… дом, безопасность… семья?
«так не бывает…»
Захлестывало волнами, дыбилось девятым валом — не спастись.
— Выжить.
— Лорд Здравый Смысл, — рассмеялся Демир, — удивительным человеком был твой магистр! Ты, со своим характером, меньше всего расположен к разумному принятию решений, а он тем не менее смог научить тебя этому. Вот, кстати, еще одна твоя особенность. Эмоциональность на грани истерии. Больше это ни за кем из вас не водится. И при всем при том ты начисто лишен способности любить. Я не говорю о неживом. Может быть, отсюда твое умение становиться зеркалом чужой души? — Тлела сигарета, и сознание отмечало отстраненно, что кроме этого, пришедшего извне, здесь никто не курил. Первая сигарета, выкуренная на Цирцее. Первая струйка табачного дыма. Странно. — Ты боишься смерти. — Огненные глаза смотрели внимательно. — Ты трижды заглядывал ей в лицо, трижды уходил от удара, и с каждым разом было все страшнее. Но ты бессмертен, волчонок Твое тело — лишь оболочка, а ты, ты настоящий еще не родился. Так уж устроены вы, мои волки: для того, чтобы начать жить, вам нужно умереть.
— Как это?
«… Когда ты так спрашиваешь, у тебя лицо такое удивленное делается. Плакать хочется от умиления» Не к месту вспомнился Гот. Зато ко времени.
— Да, в общем… — Демир пожал плечами. — Самый первый из вас, твой дед, Дрегор, так и родился мертвым. Но сына ему рожала живая женщина, не человеческая, конечно, но живая. И твой отец, сам понимаешь, тоже получился живым. У меня в мыслях не было, что первый из волков сможет размножаться, так что… — Сигарета, докуренная почти до фильтра, исчезла из пальцев. Следом пропала пустая бутылка. — Ну что ты смотришь? — почти жалобно спросил Демир. — Не все и не всегда получается так, как задумано. Скорее уж наоборот.
— Зная тебя, — кивнул Зверь, — ничего удивительного.
— Вот именно, — вздохнул Искуситель. — В общем, даже живые, вы можете многое, но изначально-то задумывалось, что вы будете мертвыми. И… — он щелкнул пальцами, — не пугайся слова «мертвый», волчонок. Скажи «не живой», если хочешь.
— Или «не мертвый»?
— Нет, — Демир поморщился брезгливо, — «Не мертвые», лишенные души и воли, это вообще не мое. И даже не Его, — он указал глазами на потолок, — и уж никак не ваше. Хотя, да, вы умеете их делать. Ты еще нет, а остальные… Твой отец, правда, никогда не увлекался, но зато дедушку твоего вполне заслуженно величали Властелином не мертвых. Он, помнится, поднимал миллионные армии.
— Величали? — переспросил Зверь. — Поднимал? Ты что-то там говорил о бессмертии, Демир.
— Дрегор однажды перестарался, — Демир потер узкий подбородок, — и недооценил противника. Но то, что убило его, тебе не грозит. Оно опасно разве что для твоего брата. Это семейные легенды, ты сам их узнаешь, если будет желание.
Зверь снова оглядел трупы на полу. Посмотрел на тускло светящееся пятно, что расползалось в воздухе рядом с креслом Искусителя.
— Я не собираюсь умирать.
— Даже зная, что смерти нет?
— Я, может, не умею любить, но зато бояться могу за десятерых. И я боюсь смерти.
— Что ж, это понятно, — Демир кивнул. — Есть другой выход. Ты можешь остаться живым и жить в этом мире, если отдашь мне душу.
— Что? — Зверь едва не рассмеялся, однако вовремя вспомнил о том, что ситуация не располагает к веселью.
— Твою душу. — Искуситель развел руками. — А что ты хотел? Над тобой живым я не властен так же, как и Другой, а для того, чтобы увести тебя отсюда, мне нужно твое согласие. Это за пределы мира выйти легко. При переходе здешние законы уже не действуют, а тамошние — еще. Внутри же…
— Бред.
— Правда? Ну тебе, конечно, виднее, однако… Это наконец-то случилось — прервав Демира на полуслове, замигал огонек, запищал сигнал вызова на пульте связи с орбитой и как с цепи сорвались, побежали, полетели секунды, что до этого робко стояли, не смея пошевелиться.
И Зверь, позабыв о госте, метнулся к пульту. Пальцы делали все сами, даже думать не приходилось: выключить видеосвязь. Помехи. Сплошные помехи. А что вы хотите, Цирцея она Цирцея и есть. Веселый танец на податливых кнопках. Поиск канала. Ага! И кто там у нас?
Ни намека на азарт, сердце бьется ровно и спокойно, и хотел бы поволноваться, да не получается. Не бой предстоит — разведка. Кто кого обманет? Да кого там обманывать?!
Детей?
А ведь когда-то
когда?
многое отдал бы за то, чтобы ожил этот треклятый пульт, чтобы сквозь треск и вздохи пустого эфира прорвался голос, человеческий голос, не отсюда, не с Цирцеи — сверху! Из космоса. С Земли.
— …крейсер «Маршал Сталин», повторяю, на связи крейсер «Маршал Сталин», вызываю планетарный лагерь…
Зверь присвистнул еле слышно, отдернув пальцы от клавиатуры. На «Сталине» была своя десантная группа. Не «голубые береты» миротворческих сил, не детишки, что шагу без мамы ступить не могут, не… не эти, с позволения сказать, бойцы, что лежат здесь по углам, крепко связанные, и боятся изо всех щенячьих сил. На «Сталине» был «Скиф». Эти парни умели не только стрелять — они убивать умели. По-настоящему. И убивали. По-настоящему. Что же такого рассказал Гот там, на Земле, если отправили сюда не обычный транспортник, укомплектованный медиками и целым стадом психологов, а боевой корабль с волчьей стаей на борту?
— …вызываю планетарный лагерь. Как слышите?
— Слышу вас хорошо. — Зверь сумел наконец-то справиться с голосом. Сейчас он был Пижоном. Еще живым, еще не искалеченным, вполне дееспособным и счастливым до поросячьего визга. — Дежурный по связи Азат Хайруллин.
— Пижон?! — Это Гот. Что ж ты вздрагиваешь, Зверь? Ты и Гота тоже боишься? Гота, значит, боишься, а Сатану, что тут же, в зале сидит и в спину тебе смотрит, значит — нет. Тебе, Зверь, лечиться пора. От всего, — Пижон, где Лонг?
— Здесь, — хмыкнул Зверь. И улыбнулся, включая в себе Лонга. — Гот, это Лонг, как слышишь?
— Слышу тебя хорошо. — Ага, судя по голосу, Лонгу майор рад куда больше, чем Пижону. С чего бы вдруг? Ладно, не стоит затягивать этот цирк, во избежание… чего? Да чего угодно. О чем там Гот? — …мы будем у вас через два часа. Модуль уже готовят к посадке…
«MAY DAY!…»
Она сама включилась, сама по себе включилась строка кодовой связи. И понеслось-побежало, белым по синему, каленым железом, огненными буквами в камне:
«MAY DAY! MAY DAY! MAY DAYMAYDAYMAYDAY-MAY…»
Зверь развернулся к Кингу, кулем лежащему возле платформы с Пижоном. Он видел
«MAY DAY»
прикушенные губы, капли пота на лбу, серебряные проблески седины в черных, жестких как проволока волосах.
«MAY DAY»
Богата на чудеса Цирцея. Нет, не Цирцея. Люди. Ох и подобралась же команда! Колдун с мертвыми головами, сумасшедший убийца, пилот, умеющий летать, а теперь еще и этот…
Губы против воли растягивались в улыбку. Радость. Необъяснимая и непонятная, светлая, как небо, радость от чуда, что рождалось на глазах. Как будто вновь танцует среди молний хмельной от радости болид. Как будто снова рвется вперед машина Гота, рвется, презрев законы мира, сквозь все границы, ломая все барьеры, — вперед!
Чтобы спасти.
Может быть, в этом и смысл? Может быть, именно так это и происходит? Для того чтобы перешагнуть барьер, нужно думать не о себе. Спасать — не себя. Другого. Зверь спасал свою машину. Гот — своего сержанта. А Кинг, громила Кинг, спасал тех, кто еще был жив.
И убивал Зверя.
— Я не собираюсь умирать. — Зверь перерезал горло Ворону, забрал жизнь, только сейчас поняв, как сильно проголодался. — Я выберусь… попробую выбраться…
Теперь Пуля. Мало. Как мало! Сколько жизней нужно, чтобы выжить?
— Если я смогу не умереть здесь, если смогу подчинить их всех…
Крутой. Они всегда были вместе, Крутой и Пуля. Так и умерли.
— . ..я вернусь на Землю сам. Живой.
— Если тебя убьют, я помогу тебе вернуться, — кивнул Демир, наблюдая за методичной работой Зверя.
Три посмертных дара. Теперь — Гад. Четыре. Мало… Трепло… Мало! Проклятие! Сколько их придет сюда? Сколько смертей явится по твою душу, Зверь?!
Он поднялся на ноги, удивленно отметив, что даже в горячке убийств не забыл надеть хирургические перчатки. Вот ведь великая сила привычки. Если бы не изгвазданная до полной потери товарного вида броня, можно было похвалить себя за чистоплотность.
— А этих? — Демир указал на Кинга, на Джокера, на Улу, мирно спящую в уголке. — Тебе не хватит пяти жизней.
— Мне и восьми не хватит, — буркнул Зверь. Он вытер окровавленный нож. Подобрал винтовку Гада и одним выстрелом разнес пульт связи. Сразу стало легче.
— Ты так и не понял. — В ровном, дружелюбном голосе Искусителя скользнули нотки раздражения. — Нельзя оставаться в коконе, Зверь. Нельзя всегда быть личинкой. Гусеницей, умеющей только ползать и жрать. Ты застыл между волком и человеком и боишься двинуться с места. Это смешно, неужели ты сам не видишь? Человек не убил бы вообще никого. Волк — зарезал бы всех. Ты останавливаешься на половине, но какой в этом смысл?! Сделай шаг вперед. Один шаг, волчонок.
Смысла и вправду не было. Если подумать. Но думать он устал, так же, как тремя днями раньше устал удивляться. Зверь не хотел убивать.
А вот это и вправду смешно.
Но, осознав свое нежелание, он обрадовался, настороженно, недоверчиво, боясь спугнуть… обрадовался. Нельзя убивать. Нельзя убивать Джокера, нельзя, ведь он сам, развяжи его сейчас, не станет убивать Зверя. Нельзя убивать Улу. Она сильная, ее жизни хватило бы надолго, но… нет, нельзя. Не хочется. А почему — не важно. Причины не важны. Важен результат. Нельзя убивать Кинга. Он сделал невозможное, этот поседевший великан, из-за него убьют Зверя, но и это не важно. Важно, что Кинг сумел, сумел научиться летать. По-своему. Наверное, он назовет это как-нибудь иначе.
Вернуться на Землю живым не получится. Значит, придется возвращаться мертвым. Страшно? Пускай. Главное сейчас не упустить, не потерять снова это странное, очень важное, не имеющее названия… Как это называется, когда не хочешь убивать тех, кто не хочет убить тебя?
— Мальчишка! — рыкнул Демир. — Глупец! Тебе не дано, не дано, понимаешь?! Ты выродок, Зверь, мутант, единственный из семьи, кто не умеет, не способен стать человеком. Ты лучший из них, ты — настоящий волк, так стань волком! Ну же, мальчик мой! Сделай это, и я уведу тебя отсюда, против правил, против законов уведу. Живым.
Зверь положил оружие на операционный стол. Снял перчатки. Бросил их, грязные, туда же, где лежала первая пара.
Пятно света за спиной у вскочившего с кресла Демира, стало уже совсем большим. Почти в рост человека. Сквозь тусклое сияние проступали неясно, как на плохой видеозаписи, контуры деревьев. Кажется, сосен. И небо.
Может быть, этот самый портал откроется раньше, чем «Скиф» высадится на Цирцею? Сколько прошло времени из обещанного гостем часа? Сорок семь минут. Дерьмо. Казалось, что больше. Высадка на поверхность в боевом режиме — это двенадцать минут. Надо же, как оно ровненько выходит. У Гота будет целая вечность. Шестьдесят секунд. Сколько раз он сможет убить за это время? Минимум — пятнадцать. Это если стрелять в импульсном режиме. А один такой выстрел забирает сразу несколько жизней. Сколько их у тебя в запасе, Зверь? Четыре с небольшим.
Можно убить Гота и этих троих, тогда ты выживешь, парень, ты справишься. Гот, Кинг, Джокер — каждый из них стоит десяти обычных людей…
Нельзя.
Но тогда — смерть.
Неужели быть человеком означает умирать?
Довольно глупо. Особенно если учесть, что человеком тебе не бывать. Глупо. И смешно. Люди они все такие. Смешные и глупые. Однако живут ведь как-то…
— Даже если ты успеешь уйти. — Это Демир. Кажется… нет, не кажется, так и есть, он не разочарован, больше того, доволен чем-то. — Даже если ты успеешь уйти, это не спасение, малыш. Лишь отсрочка. Сколько ты проживешь там, в раю? Несколько десятков лет. Как только смертное тело износится и ты станешь наконец собой, тебя уничтожат. В том мире не любят твою семью. Из рая ты попадешь в ад, волчонок. В огонь.
Сердце, став ледышкой, больно ударило в ребра. Страшно. Рев пламени за спиной, обжигающий хохот. Не спастись…
— Пусть.
— Я не смогу вытащить тебя оттуда.
— Ты сделал достаточно много. Спасибо. Дальше я сам.
— Как знаешь! — Демир протянул руку ладонью вверх. — Возьми, — словно бросил невидимый теннисный мяч, — у тебя есть тринадцать минут на то, чтобы понять, от чего ты отказался. Целых тринадцать минут. Убьешь своего летуна, и это станет твоим навсегда. А я помогу тебе вернуться домой. Одна смерть в обмен на целую жизнь, волчонок. Ты никогда Не жил по-настоящему, попробуй, каково это.
И мир вокруг изменился.
Словно распахнули пыльное окно, а за ним, не закрытое больше грязными стеклами бесконечное небо. Синее, холодное небо, что начинается там, где заканчивается земля. А под ногами планета. Вся. Живая, зеленая, замершая настороженно: кто ты?
Машины, когда их разбудишь, спрашивают: «кто я?»
Пристальный взгляд Той, что правит джунглями. Хмурая улыбка переменчивой владычицы океана. Ледяное любопытство хозяйки льдов. И все это вместе — Цирцея:
— Кто ты? Чего ты хочешь от меня?
Зверь едва заметно пожал плечами. Он ничего не хотел. Только выжить, но в этом планета не смогла бы ему помочь.
А ощущение было странное. Всемогущество? Наверное, все-таки нет, но, обрушившись вот так, сразу, одолженная сила казалась именно им.
Странно.
Восхитительно.
Страшно.
— Ты умер, Зверь? — без удивления спросил Джокер.
— Не знаю. — Убийца освободил маленького колдуна от веревок. — Нет еще. Умираю.
— Тебе это нравится?
Зверь только хмыкнул. Вот уж самое подходящее время для откровений. И, главное, в какой компании!
Прежде чем разбудить Улу, он обернулся к своим мертвецам. Те уже поднялись на ноги. Механическими движениями запихивали в себя вывалившиеся внутренности. Раны затягивались на глазах. Зверь подумал, что, будь у него побольше опыта в подобных делах, он сумел бы придать не мертвым хоть сколько-нибудь человечности. Опыта не было. Теоретических знаний ощутимо не хватало. Пришлось отпускать зомби как были — уродливыми пародиями на людей. Мертвые получили приказ рассыпаться по территории лагеря и убивать живых. И ушли рассыпаться. Зверь искренне надеялся, что они не воспримут все буквально, иначе спасательной команде придется долго собирать останки.
Туман уже сгущался. Обычный туман, какой бывает в горах утром и вечером. До утра, правда, было еще далеко, но это, право же, не имеет значения.
— А что потом? — спросил Джокер.
— Уйду, — ответил Зверь.
— Мертвые ковыляли к выходу. Когда последний из них покинет рейхстаг, можно будет разбудить Улу. И оставить на попечение пигмея. Последняя гадость перед уходом.
— Куда ты уйдешь?
Зверь, не глядя, показал на портал, что мерцал за спиной.
— Там нет ничего, — в голосе маленького негра впервые мелькнуло удивление.
Убийца обернулся.
Портал. Теперь уже ясно различимые сосны. Синева высокого неба.
Кресло, на котором сидел (было ли это?) Демир, не стояло посреди зала, а было задвинуто под один из столов у стены. И винтовка Гада лежала на псевдоалтаре.
— Ты умер, — подытожил Джокер, — ты стал сильным, как любой мертвец, ты видишь то, что не существует, ты разговариваешь сам с собой…
— Я с тобой разговариваю. — Зверь прислушивался к небу. Двенадцать минут на боевую высадку? Ну да, если только не Гот поведет десантный катер!
— Это сейчас. Сначала ты говорил сам с собой. Ты умер, Зверь, но не телом, а душой. Сошел с ума, вы так это называете. Может быть, тебя действительно стоило убить?
— Поздно.
— Теперь да, — пигмей кивнул, — Гот уже близко.
Он слышал. А Зверь чуял. Рев двигателей, протестующий вой раскаленного воздуха, азартное ликование тяжелого катера, рушащегося на беззащитную поверхность.
Гот ближе, чем хотелось бы. Интересно, говоря о тринадцати минутах, Демир указывал время с точностью до секунды, или возможен люфт? Если он был точен, значит, портал откроется и дареная сила исчезнет в один момент времени. Тогда уйти получится. Скорее всего, получится. Если же нет, неуязвимость исчезнет, Гот успеет выстрелить, Зверь сгорит… Убить Гота? Мысль эта возвращается с редкостным занудством. И с тем же занудством натыкается на ледяное:
— Нельзя!
И был ли вообще Демир? Может быть, прав Джокер и неожиданно осознанная сила всего лишь некий странный вид сумасшествия? В этом случае было бы славно придумать себе что-нибудь более веселое, чем тринадцать минут всемогущества и последующую смерть в огне.
«а бывает смерть не в огне?»
У людей бывает. Забудь об этом.
Десант начал высадку едва ли не раньше, чем катер коснулся земли. Гот посадил машину за семь минут, побив все рекорды, но парням из «Скифа», которые в сверхтяжелой броне чувствовали себя так же свободно, как другие люди в домашней одежде, и это казалось недостаточно быстрым. Командир десанта, правда, на миг задержался у люка. Поднял руку с оттопыренным большим пальцем. Молчаливое признание: «Круто!». И выпрыгнул на каменистую землю.
Гот остался в кабине. Он настоял на том, чтобы самому сажать машину, хоть и не положено майору военного флота заниматься такой рутиной, как пилотирование десантных катеров. Но, учитывая Зверя, присутствие на планете показалось обязательным. Но вот он здесь, солдаты рассыпались по территории, и что дальше?
Кажется, ни на Земле, ни на борту «Сталина» докладам героического майора до конца поверить не смогли. Отнеслись серьезно, более чем серьезно, и «Скиф» тому живым доказательством, а вот правильно оценить достоверность информации — увы. Это не слишком задевало, пока Гот был уверен в смерти Зверя, но семь… уже семь с половиной минут назад ситуация резко изменилась. А оценка ее остальными людьми осталась прежней. Остается надеяться, что двадцать бойцов элитной части знают, что делать, даже когда сталкиваются с чем-то совершенно необъяснимым.
Ну да.
Только что за туман они углядели?
Гот слушал переговоры солдат, смотрел на мониторы и убей бог не наблюдал вокруг катера никакого тумана. Лагерь, залитый ярким светом прожекторов, был как на ладони. Вот рейхстаг с вывороченной дверью. Справа от него лазаретный корпус и лаборатория Улы. Слева — просторный квадрат летного поля с огромной и гулкой даже на взгляд коробкой ангара. Цеха поодаль… Людей было уже не видно.
Две одинокие фигурки только что пересекли аэродром и скрылись за дверями ангара. Странно, что никто не счел нужным заглянуть в рейхстаг. Но десантуре видней, как действовать на поверхности.
И только когда отключилась связь, когда загремели выстрелы одновременно со всех сторон, майор понял, что к гнетущему тревожному недовольству собой и действиями десанта следовало прислушаться с самого начала. Как там говорил Зверь: «чувства обманчивы». Зверь, который полагается исключительно на чутье! Твою мать, майор, а ты сам давно ли стал действовать иначе?
Гот схватил винтовку и вылетел из катера. На несколько секунд он словно окунулся в облако. Непрозрачная, белая, влажная взвесь. Капельки сырости оседают на пластинках легкой брони. Ну да, обычное облако, не раз и не два приходилось через такие пролетать, бегать, правда, раньше не доводилось…
Туман? Но ведь нет никакого тумана!
«Твою мать, майор!» — повторил Гот исключительно для поднятия боевого духа. Облако исчезло. Остался белый электрический свет, искусственно резкие тени, раздражающая четкость очертаний, какая бывает только ночью при слишком ярком освещении.
И выстрелы остались. На территории лагеря шел бой.
С кем?
А в рейхстаге была полутьма. Уютная такая, бархатистая. Свет внутри не горел, а наружного освещения хватало едва-едва.
Зверь стоял на коленях рядом с Улой. Биолог терла глаза, как спросонья. Над этой парой возвышался Джокер. Стоя, он был почти на две головы выше сидящего Зверя.
Умилительная картина! Если бы не связанный по рукам и ногам Кинг. Если бы не расчлененное тело на грузовой платформе. Если бы…
Джокер сказал что-то. Ула со Зверем обернулись. Убийца тут же качнулся в одну сторону, пигмей дернул Улу — в другую, а Гот… Гот выстрелил, едва понял, что не зацепит никого лишнего. Он промахнулся. Даже не сразу понял, что промахнулся. И выстрелил снова. И продолжал стрелять. Лучи разносили мебель, стоящую вдоль стен, дымно загорелся сколоченный Кингом топчан, вдребезги разлетелся стул, забытый посреди зала.
Зверь улыбался.
Стоял прямо перед Готом, смотрел пытливо… глаза у него были странные… и улыбался.
Гот выдохнул и опустил винтовку.
Связи со «Скифом» не было. Ни с командиром, ни с одним из бойцов. Десантники заблудились в тумане и вели сейчас бой то ли с собственными галлюцинациями, то ли сами с собой. И то и другое было равно вероятно. Зверь, сука, что же ты делаешь?!
Стрелять в него в обычном режиме смысла не имело. Гот не глядя передвинул регулятор мощности. Теперь винтовка будет выбрасывать весь заряд за один выстрел. Каждые четыре секунды.
А ведь промахнуться с такого расстояния нельзя. Сколько между ним и Зверем? Шагов десять? Гот тряхнул головой, включаясь в настоящий боевой режим. Пусть вместо неба под ногами была твердая поверхность, а вместо штурвала в руках винтовка — это не так уж важно. Семь метров с небольшим — не промахнуться. Сфера вокруг Зверя, майор только сейчас увидел ее. Почти прозрачный, но все-таки различимый кокон, крутится, тянутся к нему ниточки — одна от Улы… теперь понятно, почему девочка так спокойна, Зверь жрет ее эмоции, тянутся ниточки от него — куда-то далеко, за пределы рейхстага, в лагерь, туда, где идет бой.
Гот выстрелил.
Защитная сфера стала чуть ярче, приняла заряд плазмы и аккуратно сместила в сторону.
Как «веретенка». Но у тех было ясно, куда стрелять. А здесь? Только ломать. Грубой, тупой, но, мать ее так, действенной силой.
Гот дождался, пока индикатор заряда пискнет, дойдя до максимума. Он видел уже, что странного в глазах Зверя. Зрачки. Вертикальные, Как у того… у того, в кого превращался он, запертый в своем отсеке. Не человек. Теперь уже ясно, что не человек.
Убить.
Новый выстрел.
Почему же Зверь не стреляет в ответ? Ведь вон она, винтовка, лежит под рукой!
И снова плазменный заряд уходит в сторону.
Чего он ждет? На что надеется?
Зверь бросил взгляд на часы, пожал плечами и пошел в глубину зала, развернувшись к майору спиной.
Четыре секунды.
Гот выстрелил снова.
Время вышло. Вспыхнул ярко портал. Зашумели темные кроны, и смоляным ветром дохнуло в лицо.
Время.
В спину толкнуло слегка. Зверь не удивился боли, он ждал ее так давно, что успел привыкнуть, до мелочей зная, как это будет. Огонь. Огонь за спиной.
Огонь впереди. Сосны затрещали, вспыхивая, огненными стенами встали над рекой лавы, в которую превратилась дорога. Неба не видно за черным, почему-то жирным дымом
Небо.
А есть ли оно вообще?
Четыре секунды до следующего выстрела. Еще есть время развернуться, подхватив винтовку. Есть время. Убить Гота. И жить. Дальше Всегда. Вечно.
Как… страшно.
Очень хотелось зажмуриться, чтоб хотя бы не видеть Очень.
Зверь шагнул вперед.
Белая вспышка, ослепительное сияние резануло по глазам, несмотря на щиток шлема.
Гот опустил винтовку. Он в первый раз увидел, что делает с человеком режим импульсной стрельбы, и от души надеялся, что в последний.
«Не с человеком, — напомнил себе майор, — со зверем».
Он обогнул стол, подошел к оплавленному пятну на полу. Медальон Зверя каким-то чудом уцелел, намертво впаялся в пластик.
Как табличка с именем в могильную плиту.
— Ты все-таки убил его, — безжизненно произнесла Ула.
— А может быть, он ушел. — Джокер присел рядом с ней на корточки, подумал и погладил девушку по рыжим кудряшкам. — Может быть, он и вправду ушел?
Bashka__7 для Spaces.ru










Наталья Владимировна Игнатова


Пыль небес


Имя – Тир. Порода – демон. Род занятий – убийца.
Он бежал из родного мира только для того, чтобы в мире чужом оказаться в той же самой ситуации, оказаться под угрозой смерти. И что же делает беглец? Правильно, ищет покровителя. Хозяина.
Его хозяином стал Эрик фон Геллет, человек, которому не нужен был демон и убийца. Ему был нужен талантливый пилот. Для Тира же небо – родная стихия, а земля – лишь пересадочная станция.




Bashka__7 для Spaces.ru

Ich lebe! Я все-таки жив.
Не пепел. Волчонок. Нет, Волк.
В пасть смерти слепой положив
Коллекцию жизней, я смог
Уйти от огня, раствориться
В пронзительном небе, и вот
Бескрылая хищная птица
С крылатой душой свой полет
Готова начать…
Способность всегда и на любом уровне приспосабливаться к новым условиям свидетельствует о моральной и эмоциональной неразвитости. За этой способностью скрывается отсутствие иерархии ценностей и такая жизненная позиция, которая не содержит в себе элементов, необходимых для развития личности.
История первая
ЗАКАЗ С ПРЕДОПЛАТОЙ
ГЛАВА 1
Я прошел этот путь,
я испил свою чашу до дна.
Казимир вывалился из портала. Хотел, разумеется, выйти или хотя бы выпрыгнуть с легкостью и изяществом, подобающими светлому князю Мелецкому, однако выход из портала оказался слишком высоко над поверхностью.
Казимир успел сгруппироваться и ловко перекатился по земле, смягчив падение. Ругнулся. Огляделся. Никого не увидел и встал, отряхиваясь.
Место, куда он выпал, оказалось приятным во всех отношениях. Теплая, светло-коричневая грунтовая дорога. По обе ее стороны – корабельные сосны. Между высокими стволами ведут перестрелку солнечные лучи, а среди усыпавших землю хвоинок тут и там проглядывают цветы земляники.
Тихо. Тепло. Ароматно.
Казимир улыбнулся, глубоко вдохнув нагретый солнцем воздух. Он любил, приходя в новый мир, оказываться для начала в каком-нибудь безлюдном, но непременно хорошем месте, чтобы первое впечатление скрашивало грядущие неприятности и добавляло прелести предстоящим удовольствиям.
Выдохнуть светлый князь не успел. Над дорогой распахнулось окно еще одного портала; оттуда, как из домны, дохнуло жаром, вырвались языки огня и, едва не выплескиваясь в мир, совсем близко к краю поднялась багровая лава.
Казимир отскочил подальше от гудящего пламени, одной рукой выхватывая брон, второй рисуя в воздухе охранный знак. И очень вовремя. Лавовая поверхность выгнулась – что-то вырастало, выходило из нее, и жидкий огонь постепенно обрисовывал очертания человеческой фигуры. Голову, плечи, руки – с пальцев, как сироп, тянулись огненные нити.
Выбирая стрелять или подождать, Казимир смотрел, как демон по колено в лаве бредет к выходу из портала.
Неохотно и вязко, как болотная топь, пламя отпускало свое порождение, и уже видно было, что демон очень похож на человека. Словно и впрямь чья-то грешная душа сгорала в адском огне и возрождалась, чтобы снова сгореть. Несколько раз Казимиру даже показалось, что он разглядел лицо, но плоть моментально обугливалась, вспыхивали волосы, скалился дурной ухмылкой череп, а через миг подобие человеческого облика вновь мелькало в алых и оранжевых бликах.
Демон добрался до выхода. Обугленные руки схватили пустоту за краем портала. Секундная заминка… черные кости обтянулись чистой, смуглой кожей… а потом рывок, будто бы демон сумел ухватиться за воздух, и человеческое тело, неловко перевалившись через край, грохнулось на прогретую солнцем тропинку.
Со стонущим всхлипом окно в ад захлопнулось.
Казимир убрал брон в кобуру. Принюхался. Пахло хвоей, горячей землей и… паленой кожей – задники высоких ботинок демона все еще дымились.
Скинув рюкзак, Казимир начал было разыскивать флягу с водой, но, поразмыслив, решил, что в подобной ситуации сам он предпочел бы что-нибудь покрепче, и достал из кармана плоскую фляжку с коньяком:
– Эй, демон… Ты как?
Не получив ответа, он обошел неподвижное тело и присел рядом на корточки. Некоторое время молча разглядывал коротко остриженный затылок и руку, вцепившуюся в землю так, что под ногтями выступила кровь. Демон облачен был в камуфляжный костюм с незнакомыми нашивками, быстро менявший расцветку с «сумерек» на «хвойный лес». Довольно странная одежка для жителя преисподней, ну да кто их, в конце концов, знает, что они там носят. Казимир осторожно коснулся узкой ладони:
– Эй… ты живой?
Плечи адского гостя судорожно вздрогнули. Сероволосая голова поднялась, и светлый князь невольно поежился под взглядом черных, страшных, равнодушных, как у гадюки, глаз.
– Ich lebe[1], – скрипучим голосом ответил демон. Что-то было в этих словах, что-то большее, чем просто ответ на вопрос. Утверждение? Вызов? «Я живой!» Как будто кто-то мог усомниться в этом. Казимир подумал, что, будь он сам человеком, он не хотел бы оказаться на месте усомнившегося. Однако наваждение прошло, как только демон поднялся, сначала на колени, потом – на ноги и принялся оглядываться по сторонам.
Он оказался маленьким и хрупким, на полголовы ниже Казимира и с виду килограммов на двадцать легче. Если бы не глаза с вертикальными узкими зрачками, так и вовсе ничего демонического не было бы ни в облике, ни в поведении. Глядя в небо, демон сделал несколько шагов по тропинке, протянул руку и коснулся ствола ближайшей сосны. Пальцами раздавил потек смолы на коре, раздул ноздри, принюхиваясь, и обернулся к Казимиру:
– Что это за место?
– А я не знаю. – Светлый князь качнул фляжкой, булькнул коньяк. – Выпить хочешь?
– Нет.
И после паузы:
– …благодарю.
– Я из другого мира, – объяснил Казимир, не дожидаясь вопроса, – только что прибыл. Честно говоря, я думал, ты знаешь, куда идешь. Или вы там, у себя, тоже наугад бродите?
Узкие длинные глаза смотрели на него, не моргая. Красивое лицо было неподвижно, как вылепленное из воска. После затянувшегося молчания, когда Казимир пытался понять, что же он не так сказал, демон наконец-то изрек своим скрипучим голосом:
– Где?
– В аду, – чуть удивленно ответил светлый князь.
– Я не… – что-то живое промелькнуло наконец-то во взгляде и в движении черных бровей, – из ада, – пробормотал демон на чистейшем русском, брезгливо удвоив «з». – Я не из ада, – повторил он, вновь заговорив на немецком, – я… из другого мира. Наверное. Да. Я шел наугад.
– Плохую ты выбрал дорожку, – с сочувствием заметил Казимир, – может, все-таки выпьешь? Ну, хоть за знакомство. Мое имя Казимир Мелецкий.
– Я Тир[2], – сказал демон по-русски, – я не пью. И я не демон.
– Что, совсем? – не поверил Казимир.
Вновь пауза. А потом губы Тира шевельнулись в намеке на улыбку:
– Да.
И вертикальные зрачки сжались в точки, чтоб через секунду стать обычными, человеческими.
– Ладно. – Светлый князь пожал плечами и сам глотнул из фляжки. – Нет, так нет. Но тогда почему ты горел?
– Разве люди не горят?
– Только один раз. – Казимир подхватил свой рюкзак. – Впрочем, я слышал, что грешники в аду сгорают бесконечно. Твой случай?
Тир неопределенно пожал плечами.
– Расскажешь при случае, как выбрался? – спросил Казимир.
– Вряд ли.
Чувство ответственности за других было свойственно князю Мелецкому в полной мере. Любой правитель, даже самый задрипанный помещик, в распоряжении которого пара деревень и от силы полторы сотни душ крестьян, обязан заботиться о своих людях больше, чем о себе самом, ибо люди – основа его благосостояния. Что уж говорить о правителе восьмисоттысячного города и окрестностей, где проживает еще миллион? Поэтому Тира, или как там его зовут на самом деле, Казимир взял под свою опеку, не задумываясь. Тем более что по тому с одного взгляда было ясно: брось его – пропадет. Даже в этом светлом лесу, на утоптанной дорожке, совсем, может быть, близко от человеческого жилья. Равнодушие в черных глазах не таяло. Жуткая безмятежность – такого человека можно убивать, на куски живьем резать, а он пальцем не шевельнет.
Казимир не мог знать наверняка, но с большой долей вероятности предположил, что спутник его до сих пор не верит в свое спасение.
Адово пламя осталось позади, однако понять это сразу непросто. Человеческая психика – штука гибкая, но памятливая. Сильные потрясения, плохие или хорошие, слишком опасны для рассудка, и потому осознание нового приходит постепенно. Так сестра милосердия по чайной ложке поит бульоном пережившего длительный голод.
Непонятно было лишь, каким чудом Тир не рехнулся, будучи в преисподней. Хотя кто его знает? Казимир не смог бы, не покривив душой, сказать, что его новый знакомец пребывает в здравом уме.
Они не успели уйти далеко от места высадки, когда позади, за поворотом, затопотало, фыркнуло, и Тир, шагавший чуть впереди Казимира, обернулся, раздувая точеные ноздри:
– Лошадь. Боится. Будут стрелять…
От равнодушной обреченности, с которой он произнес последние слова, Казимиру захотелось как следует дать ему в ухо.
Может, встряхнется слегка?
Светлый князь решительно развернулся, мимоходом отодвинув Тира за спину. Хотел сказать что-нибудь ободряющее, но не успел – из-за поворота показалась взбрыкивающая лошадь, за ней – телега, а на телеге, намотав вожжи на левую руку, сидел бородатый мужичина. В правой руке, используя колено в качестве упора, он держал маленький арбалет.
Арбалет был непрост. Очень не понравилось светлому князю, как блестит и переливается стальной шарик в неглубоком желобе.
Мужик крикнул что-то. Не угрожающе, скорее, вопросительно. Не поняв ни слова, Казимир молча развел руками. Бородач нехорошо нахмурился…
Тир молча выскользнул из-за спины Казимира.
Угловатая неловкость движений сменилась плавной грациозностью. Неспешно, но как-то сразу сероволосый беглец из преисподней оказался рядом с лошадиной мордой, поднес к страшным оскаленным зубам, к фыркающим ноздрям раскрытую ладонь:
– Не бойся…
Как по волшебству из разъяренного чудовища лошадь превратилась в дружелюбную скотинку, и столь же чудесная метаморфоза произошла с богатырем на телеге. Он отложил арбалет, наклонился вперед и вновь спросил что-то.
– Не понимаю, – беспомощно ответил Казимир.
Бросил взгляд на Тира: может, он?
Но спутник его проявил интерес разве что к телеге. Он рассеянно гладил лошадь по шее и разглядывал деревянные, обитые металлом колеса.
Бородач повторил вопрос, для доступности ткнув в Тира пальцем.
Казимир пожал плечами.
Мужик тяжело вздохнул и похлопал ладонью по доскам позади себя: садитесь, мол. Подвезу.
– Спасибо, – сказал Казимир, – Тир, поехали.
– Ни шин, ни рессор. Лошадь. Арбалет… – Тир подошел к телеге, оглядев по пути ее бородатого хозяина. Вздохнул: – Одежда домотканая. Сапоги кустарной работы и прическа под горшок.
– Ну и что? – не понял Казимир.
Телега тронулась, и светлый князь с удовольствием поболтал ногами в воздухе:
– Нормальная телега. Зато едем, а не идем. Ты, кстати, еще какие-нибудь языки, кроме немецкого и русского, знаешь?
– Плюс-минус, – лаконично ответил Тир.
– Возможно, мы с тобой из одного мира. Или из схожих. У вас есть такой ученый Станислав Мелецкий?
Пожатие плеч в ответ.
– Значит, нету, – сделал вывод Казимир, – был бы, ты бы знал. Это гений… Вроде Эйнштейна, только все больше по искусственному разуму. А что вообще у вас есть? Какие государства? Языки? Компьютеры, кстати… Есть у вас разумные машины?
Черные равнодушные глаза. Но тонкие пальцы сжимаются в кулаки до белизны на костяшках. Проняло. Если бы еще понимать, чем именно проняло, что пробило глухую стену безразличия?
– Извини, если обидел, – попросил Казимир, – на будущее, если я скажу что-то не то, ты просто сразу дай знать, что тема тебе неприятна.
– Ты не обидел, – ровно ответил Тир. – Все машины разумны. И компьютеры там есть. И в космос там летают.
– В космос?!
– А у вас нет?
– Да у нас и на Земле дел предостаточно. Одного океана сколько! А еще информационные поля открыли и альтернативные источники энергии, клонированием всерьез занялись, телепортацией… я не ученый, но это то, о чем все знают.
– Но в атмосфере-то летаете?
– Смеешься? Зачем?
– То есть как?
Ага! Опять проняло. Машины и полеты… Странный набор. Казимир честно попытался найти связь между этими двумя понятиями, но быстро оставил попытки. Чужая душа – потемки, а уж душа человека, полчаса назад вырвавшегося из адского пламени, и вовсе тьма-тьмущая.
– Мой отец летает, – сообщил он, чтоб не молчать, – ну и я немного умею. Всерьез никогда не занимался. Так, если из дому надо было ночью удрать, а мама запрещала. Но это отец и я, а вообще-то никто не летает. Нет, Тир, в самом деле, зачем?
– Из пункта А в пункт Б, – обронил Тир, – по воздуху быстрее.
– Чем на пневмокаре? Не думаю. Полторы тысячи километров – разве в воздухе разовьешь такую скорость?
Тир не ответил. Он потерял интерес к разговору, улегся на присыпанные соломой доски и принялся глядеть в высокое небо. Светло-голубое, с редкими перьями облаков.
Казимир был терпелив. Терпение, так же как и ответственность, – обязательное качество настоящего правителя. Но, ей-же-богу, сейчас он был в отпуске и вообще-то намеревался от правления как следует отдохнуть. Запасы терпения не безграничны, даже Христос, помнится, время от времени позволял себе расслабиться, а Казимиру до Сына Божьего было далеко. Хамство же Тира могло вывести из себя и более терпеливого человека.
Смертные на удивление редко способны проявлять подлинную благодарность. Спасаешь их, нянчишься, порой жизнью рискуешь ради их никчемной безопасности, а в ответ – полное безразличие. Не хочешь разговаривать – так и скажи. Но вежливо. Что за манера просто заткнуться и игнорировать собеседника? Настоящее свинство…
Не додумав, Казимир подскочил от удивления, когда понял, что его недовольство испаряется, как спирт из открытой бутылки. Испаряется?.. И светлый князь сделал наконец то, с чего следует начинать знакомство с любым новым миром и тем более с новым человеком. Он огляделся истинным зрением, с замиранием сердца ожидая увидеть то, о чем доводилось только читать: черную воронку, жадно всасывающую чужие мысли и чувства… его мысли и чувства.
И не увидел.
Абориген на передке телеги – удивительно тихий, кстати, абориген, даже не попытавшийся завязать с чужаками хотя бы знакомство, – окружен был обычной человеческой аурой. Аура же Тира была ослепительно-синей, с оттенком ультрамарина, ровной, прозрачной, без единого темного пятнышка. Ни о чем подобном Казимир никогда не читал и не слышал, и, конечно же, у человека такой ауры быть не могло, хотя бы потому, что живые организмы неярки и многоцветны.
– Тир?
Тот молчал. Не щурясь, смотрел в небо, яркое от переползающего через юг на запад солнышка. Казимир поднял голову, человеческим взглядом всмотрелся в точку, быстро летящую наперерез солнцу. Слишком крупная для птицы. Крыльями не машет. Да и высоко – птице так не взлететь.
В неудобной позе быстро затекла шея. Светлый князь опустил голову, снова взглянул на молчаливого спутника… и остатки раздражения смыло теплой волной.
Тир улыбался.
И это была такая улыбка, какую ангелы столетиями отрабатывают перед зеркалом. Специальная небесная улыбка для Благовещения. Изумленная детская улыбка при виде рождественской елки, волшебным образом выросшей в гостиной. Счастливая улыбка грешника, узревшего ад, но милостью Божьей удостоившегося Небес.
Встретившись с Казимиром глазами, Тир попытался вернуть лицу серьезность, особого успеха не добился и сел, смущенно мотнув головой:
– Летает.
Услышав его голос, абориген оживился, обернулся, уставился вопросительными глазами и вновь что-то спросил.
– Нет, – Тир подарил бородачу еще одну ослепительную улыбку, – не понимаем.
И указал наверх, на черную точку в синем небе:
– Что это?
Абориген бросил вверх один короткий взгляд, улыбнулся в ответ, продемонстрировав на удивление хорошие зубы, и отчетливо произнес:
– Болид.
– Болид, – повторил Тир и даже глаза прикрыл от наслаждения, как будто катал на языке что-то необыкновенно вкусное, – да. Болид.
Следующие два часа, пока лошадка бодрой рысью везла телегу к пункту назначения, Казимир наблюдал Тира, резко отличающегося от равнодушного ко всему выходца из преисподней, которого встретил у выхода из портала. Этот, новый, был улыбчив и обаятелен, хоть и по-прежнему молчалив. Зато как он слушал! Так вдумчиво, так внимательно, что говорить с ним, точнее – говорить для него, было редким и изысканным удовольствием.
Причем удовольствие получал не только Казимир – в разговоре активно участвовал бородатый богатырь, и, несмотря на то, что объясняться с ним приходилось преимущественно жестами и междометиями, все трое попутчиков очень скоро преисполнились друг к другу искренней симпатией.
Из карманов своей куртки Тир извлек карандаш и блокнот. Рисовал он великолепно, очень быстро и точно, так что скоро их с князем словарный запас обогатился несколькими десятками необходимых для беседы слов и выражений. Заодно выяснилось имя аборигена. Звали того, как Казимир почему-то и ожидал, Медведем.
Почему-то слегка задевало то, что Медведь относился к Тиру с куда большим интересом, нежели к светлому князю Мелецкому. Титул, конечно, на лбу не написан, а врожденный аристократизм манер в иных мирах может показаться и невоспитанностью, но Казимир склонен был полагать, что впечатление на жителя этих лесных земель произвел фокус, который проделал Тир с испуганной лошадью.
И вот что интересно: кого же испугалась лошадка? Хищников, прятавшихся в лесу, или их двоих – Казимира и Тира? И кто так беззастенчиво, не скрываясь, высасывал у Казимира его недовольство и раздражение? И… и вообще, многовато вопросов даже для неизвестного мира.
Казимир не был таким опытным путешественником, каким пытался представить себя как в собственных глазах, так и во мнении окружающих. Собственно, этот мир был для него третьим. Если первым считать родную Землю, а вторым – сказочную Иллу, в которой он, кажется, оставил по себе не лучшие воспоминания. Возможно, посещение новых земель всегда подсовывает множество загадок, однако настораживало то, что в самом мире и в бородатом его представителе Казимир ничего загадочного не находил. Загадкой был Тир. Почти земляк, уроженец той же цепочки реальностей, что и светлый князь Мелецкий. Беглец из преисподней. За какие, интересно, грехи столь юное существо оказалось приговоренным к такому ужасному наказанию?
Об этом стоило спросить. Но не сейчас. Позже.
А Тир знал уже, как называется крепость, в которую они едут. Драгана. Судя по объяснениям Медведя, драганами называли самок драконов. Во всяком случае, Тир именно так растолковал Казимиру изумительные по своей образности знаки и жесты бородача, который описал и хвост, и рога, и лапы с когтями, и гребень на спине, и даже потрясающих размеров бюст. Казимир представил себе такой, и у него голова закружилась. Местность же, где располагалась крепость, называлась Пристепьем, а государство – Радзимой.
Еще Казимир старался запомнить множество обиходных слов, из которых самым первым, если не считать болида, было слово «небо». Далось оно Тиру! Рожденные ползать почему-то так и рвутся летать. В то время как существа крылатые по природе своей совсем не стремятся в воздушные просторы. Зачем? Люди ведь, умея ходить, не посвящают этому все свое время. Ну ходят, когда надо. А по возможности все-таки ездят. В лифтах, автомобилях и пневмокарах.
Сын дракона, настоящего дракона, а не той громадной ящерицы, которую описал бородатый хозяин телеги, Казимир относился к стремлению смертных в небеса с приличествующим его положению снисхождением. Тир сказал, что в его мире люди поднялись в небо. Что ж, молодцы. Светлый князь уверен был, что небо покорилось людям так же, как океан на его родной Земле. И в небесах и в глубинах человек остается гостем. Гостем незваным, нежеланным, до крайности уязвимым. Отец учил уважать чужие мечты, какими бы нелепыми они ни казались. Казимир научился не смеяться и справедливо считал, что этого вполне достаточно.
А уважать мечту о небе? Увольте! Что могут знать о полете существа, лишенные крыльев?
ГЛАВА 2
Зуб за зуб, хвост за хвост.
Но между костью и злостью я выбираю злость.
Из этой игры может выйти толк.
Но прошу учесть один факт – я не пес. Я Волк!
Драгана произвела на обоих самое благоприятное впечатление. Деревянная крепостица, возведенная на расчищенном от леса холме, казалась игрушечной. Очень ладная, светлая, вкусно пахнущая потекшей на солнце смолой. Внутри Драгана оказалась больше, чем снаружи, – обычное дело для военных укреплений – и тоже как бы игрушечной, такой порядок царил на узких улочках. Привратная стража, к величайшему удивлению и Казимира и Тира, одета была в камуфляжные костюмы, характерные, как определил светлый князь, для армий его родного мира конца двадцатого столетия. Значки на форме были, естественно, незнакомы. На облаченных подобным же образом гостей стражники почти не обратили внимания, лишь попросили обождать в караульном помещении, зато Медведя расспросили строго и въедливо и только потом, видимо удовлетворенные ответами, разрешили проехать.
Сидеть в караулке пришлось недолго. Казимир даже не успел заскучать, а Тир как забился в угол, так и не пошевелился ни разу. Сидел, закостенев, молча глядя в пол, пока в комнатку не вошел человек. Большой, как Медведь или стражники в воротах, одетый в камуфляж, усатый и безбородый.
Незнакомец остановился в дверях, внимательно разглядывая гостей, или пленников, – Казимир еще не успел определиться с их статусом. Потом сделал приглашающий жест и снова вышел на улицу.
Молча, не обменявшись ни единым словом, дошли они до трехэтажного, высокого по здешним меркам дома. Выстроенный как маленькая крепость, он, похоже, служил административным зданием, а заодно и местом последней битвы, если внешние укрепления падут. На стенах и крыше стояли зачехленные машины, как показалось Казимиру, самой примитивной конструкции: что-то вроде нацеленных в зенит больших арбалетов. Тир же к убогой технике проявил неподдельный интерес и разглядывал все, что можно было увидеть из-под чехлов, с напряженным вниманием. Как будто машинерия угрожала ему лично.
Усатый провел их по узким коридорам и лестницам через несколько дверей, в которых даже Тиру пришлось склонять голову, на второй этаж, в просторную, с низкими потолками комнату. Из мебели там был длинный стол да несколько табуретов. На них усатый и кивнул: садитесь, мол, где удобно. Сам уселся во главе стола и задумчиво уставился опять-таки на Тира. Определенно, сероволосый красавчик был в этом мире ненормально популярен.
– Интересные творятся дела, – заявил усатый, наглядевшись.
Казимир сумел сохранить лицо, а вот Тир, услышав русский язык, вздрогнул и воззрился на усатого, как на говорящую обезьяну.
– Мне доложили, – продолжил тот, – что Медведь встретил в лесу двух чужеземцев, один из которых здорово похож на степняцкого ведуна. С той лишь разницей, что большинство степняков умеют говорить на радзимском или на галадском. А кто не говорит, те хотя бы понимают. Доложили мне, что ведун назвался непонятным прозвищем, а имя его спутника выдает чужеземца, обитателя каких-то очень дальних краев. И что, возможно, степной мудрец подобрал где-то иномирянина, которого и ведет сейчас к хану, в обход радзимских властей, притворяясь, будто не знает здешнего языка. Притворяясь, будто он не знает про добрую договоренность между нами о том, что на чьей земле иномирянин нашелся, того он и будет.
– Что вы имеете в виду? – уточнил Казимир.
– Я имею в виду, – хмуро ответствовал усатый, который, похоже, просто сделал паузу в речи и был недоволен тем, что его перебили, – что первым побеседовать с пришельцем из иного мира имеет право владыка той земли, где пришелец был найден. Но что же я вижу? – Он склонил голову и в упор уставился на Тира. – Вижу я, что залетела к нам интересная птица. Уж до того интересная… дивная птица, никем не званная. Зачем ты явился сюда, Черный?
К удивлению Казимира, Тир подобным обращением нисколько не возмутился. Лишь вздохнул:
– Я же ничего не сделал.
– Сделаешь, – уверенно заявил усатый, – если только я не поступлю с тобой так, как должно.
– И что я должен сделать? – спросил Тир.
Спросил, на взгляд Казимира, абсолютно невпопад, однако усатый прекрасно его понял и кивнул уже с некоторой благосклонностью:
– Что ж, возможно, я не замечу то, что так бросается в глаза. Или замечу не сразу. Кто этот человек с тобой?
– Он не со мной, – Тир мотнул головой, – мы встретились уже здесь. Случайно. Он ни при чем, даже не знает, кто я.
– Мое имя Казимир Мелецкий, – встрял Казимир. – Я иномирянин, – и хотел бы побеседовать с правителем этой земли, раз ты говоришь, что таков установленный порядок.
Светлые внимательные глаза оглядели его с головы до пояса. Поднялись и опустились усы.
– Рад, что мы поняли друг друга, Казимир Мелецкий. Меня зовут Пардус, думаю, великому князю будет интересно встретиться с тобой. Я прикажу завтра же доставить тебя в столицу. А пока будь гостем в Драгане.
Неясно было, что он сделал, нажал ли на потайную кнопку, или воспользовался каким-нибудь заклинанием, однако в узких дверях возник с поклоном мальчик лет десяти.
– Он проводит тебя в гостевые покои, Казимир Мелецкий, – сообщил Пардус.
Мальчик поклонился вновь.
Пардус выжидающе взглянул на Казимира…
– Я хотел бы, – спокойно произнес тот, – присутствовать при вашей беседе с Тиром.
Он выдержал хмурый взгляд светлых глаз. Чуть улыбнулся в ответ на удивление в глазах черных. Князь Мелецкий не бросит спутника в беде, а человек его спутник или демон – не имеет ни малейшего значения.
– Я не понимаю, зачем тебе это, – заметил Пардус, – но если желаешь, слушай. – Он взмахнул рукой, и мальчик, в третий раз поклонившись, исчез за дверью. – Ты, – Пардус вновь повернулся к Тиру, – знаешь не хуже меня, что пребывать среди людей не имеешь права. Однако ты явился к нам и уже не сможешь убраться туда, откуда пришел, потому что в наш мир можно только войти. Выйти отсюда нельзя.
«Вот как?» – Казимир сделал в памяти пометку, намереваясь, как только представится возможность, побольше разузнать об этом суеверии.
– Я не злодей, – продолжил между тем Пардус, – и понимаю, что даже таким, как ты, Черный, хочется жить. Поэтому я предлагаю тебе заключить сделку с этим миром. Купить себе место здесь. Жизнь в обмен на жизнь. Что скажешь?
– Договорились. – Поза Тира изменилась, он расслабился, повел плечами, как будто не на табурете сидел, а в любимом кресле. Он чуть улыбался – этой улыбки Казимир еще не видел. – Когда? Кого? Где?
– Как только будешь готов, – щедро позволил Пардус, – тебе нужно побольше узнать о мире, так что осваивайся, привыкай. Карты; книги и толмач – все в твоем распоряжении. Скажу сразу, что убить ты должен колдуна, знающегося с навью, способного взывать к злым духам и поднимать мертвецов. Там, откуда ты явился, давно хотят заполучить его душу. А живет он на берегу Акульего моря, в Измитских землях. Это далеко от Радзимы, другой край материка, однако на шлиссдарке[3], по воздуху, ты доберешься туда за несколько дней.
– Чем ты готов платить за его смерть?
Услышав об оплате, Пардус недовольно встопорщил усы, однако Тир проигнорировал недовольство.
– Ты знаешь не хуже меня, – слово в слово процитировал он, – что я ничего не делаю бесплатно.
– Тебе недостаточно жизни? – неубедительно спросил Пардус.
Тир смотрел на него молча, и улыбка его полна была глубокого сочувствия.
– Мы еще не заключили сделки, – наконец сказал он, растягивая слова, – но на твоем месте, Пардус, я бы не шел на попятную. Ты обещал мне жизнь, это хорошо, но жизнь мне отдаст тот колдун, а чем заплатишь ты? – Он выдержал паузу, улыбаясь, не разжимая губ, отчего лицо его приобрело выражение крайне неприятное, и сообщил с легким вздохом: – Ладно, Пардус, ты действительно оказываешь мне услугу, так что я согласен принять плату деньгами. Это символическая оплата, поэтому не обязательно расплачиваться слитками, я возьму и монеты. Две тысячи олов меня вполне устроят. Половину я хочу получить заранее. Такие, как я, – он мечтательно прикрыл свои красивые глаза, – любят не только кровь, но и золото. Об этом ты, безусловно, знаешь тоже.
– Так кто ты все-таки? – спросил Казимир, закуривая и старательно выдыхая дым подальше от Тира. О том, что загадочный его приятель не любит запаха табака, он уже знал.
Радзимское гостеприимство оказалось утомительным для аристократической души князя Мелецкого. Он слегка потерялся в суматохе, поднявшейся вокруг них с Тиром, когда, закончив переговоры с Пардусом, они попали в лапы здешней прислуги. События стали сменять друг друга с головокружительной быстротой: баня, поначалу Казимира напугавшая, затем обед не менее чем с пятнадцатью сменой блюд – за пятнадцать светлый князь был уверен, а потом сбился со счета, под извинения прислуживавшего паренька. Извинялся тот за то, что ввиду летнего времени стол небогат и что осенью господин Мелецкий конечно же встретил бы совсем иной прием.
Потом, презрев народную мудрость о сытом брюхе, которое совершенно невосприимчиво к учению, их ознакомили со здешней библиотекой и вручили каждому по «толмачу» – оправленной в золото жемчужине, «подсказывавшей» звучание букв в книгах, а заодно и названия всех предметов, на которых сосредотачивался взгляд.
Казимир управляться с «толмачом» научился быстро. Ментальная магия, пусть и в виде артефакта, была делом привычным, и состояния правильного сосредоточения он научился достигать буквально с третьей попытки. А вот Тир, тоже в общем-то без всяких проблем разобравшийся, как именно нужно «смотреть» на слово или предмет, сам принцип работы «толмача» признавать отказался.
– Нету здесь ни микросхем, ни электроники, ни… вообще ни хрена. – Он вертел в тонких пальцах матовую жемчужину, ковыряя оправу узким ногтем. – А раз ни хрена, то, как оно может работать?
– Это же магия, – удивился Казимир.
– Угу, – Тир, похоже, слегка обиделся, – конечно.
– Интересно, – сказал Казимир, – а откуда ты знаешь, что там нет микросхем? Ты же ее не вскрывал. Внутрь не заглядывал.
Ответом ему был равнодушный взгляд.
– Я знаю, – ответил Тир. – И магия тут ни при чем.
Собственно, вот это самое «магия ни при чем» и подвигло светлого князя на то, чтобы вечером, уже в глубоких сумерках, когда местные жители отправились спать, а бодрствовать остались лишь караульные, завести с Тиром разговор по душам.
Тем более что и голова, порядком натрудившаяся за день, к вечеру, после сытного ужина, слегка полегчала. А может, сказалось местное пиво – светлое, вкусное и почти не пьянящее.
Тир на простой вопрос о том, кто он такой, ответить почему-то не спешил. Молча созерцал серое небо, и узкие глаза его были непроницаемы, как застывшая черная смола. Потом обтянутое камуфлированной тканью плечо шевельнулось:
– Идеальный убийца. Наверное, так.
Еще днем Казимир в ответ на подобное заявление не удержался бы от улыбки. Меньше всего его маленький подопечный походил на убийцу, тем более – идеального. Но разговор с Пардусом многое изменил. И пусть сейчас Тир ничем не напоминал себя тогдашнего – самоуверенного и голодного демона, играющего, как кошка с попавшейся в лапы жертвой, – Казимир все равно помнил. И улыбку помнил. И взгляд. И голос, лениво растягивающий слова: «Жизнь мне отдаст колдун, а чем заплатишь ты?»
– Мне кажется, ты не в первый раз заключаешь подобную сделку? – заметил он.
– Твоя наблюдательность, светлый князь, достойна восхищения, – Тир допустил улыбку от губ к уголкам глаз, – я подобными «сделками» зарабатываю хлеб свой насущный. Зарабатывал.
– Я думал, ты был солдатом.
– Одно другому не мешает…
Он смотрел выжидающе, но Казимир не мог понять, чего именно от него ждут. Поэтому сказал то, о чем думал:
– Если ты действительно хорошо умеешь убивать, ты и здесь можешь неплохо устроиться. Убийцы всегда нужны. Профессия редкая…
– А уж какая текучка кадров, – подхватил Тир, – вакантных мест полно.
Некий внутренний голос, а может, та самая, отмеченная Тиром наблюдательность подсказала Казимиру, что тему разговора стоит сменить. Бог весть почему. Ничего особенного сказано вроде бы не было.
– А чем тебе не понравилась здешняя магия?
– Издеваешься? – уточнил Тир.
– Нет. Мне интересно, что здесь с твоей точки зрения не так. Может быть, излучение местных артефактов плохо влияет на тебя? Или оно просто не похоже на то, с чем ты сталкивался. Мне приходилось видеть разных… ну ладно, не демонов, просто очень странных созданий и хотелось бы понять, на кого ты похож.
Тир поднял руки:
– Все. Сдаюсь. Если ты шутишь, то я не улавливаю, в чем соль. Если нет… Не знаю. Я – человек. Я умею убивать других людей. Ничего больше. Или ты о Пардусе?
– Скорее уж о том, что ты ему сказал.
– Ну да. Понимаю. Казимир, ты в покер играешь? Есть на твоей Земле карты?
– Да.
– Слово «блеф» ты когда-нибудь слышал?
– Н-ну. И при чем тут… Подожди, – Казимир забыл затянуться, – хочешь сказать, что ты ему врал? Притворялся? Ни за что потребовал две тысячи золотых монет?
– Золотые монеты называются олы, – напомнил Тир, – авансом мы получили только одну тысячу. И я ее отработаю.
– Между прочим, я тоже кое-что могу, – Казимир щелчком выбросил окурок, – возьмешь в долю?
Тир мгновенно перестал улыбаться. Серьезно спросил:
– Ты готов убить совершенно незнакомого человека? Просто так? Ни за что?
– Ну да, ни за что. – Казимир рассмеялся. – Тысяча олов по меркам этого мира «ни за что» основательное. Ты, кстати, когда цену называл, откуда знал, сколько запрашивать?
– С Медведем побеседовали, – рассеянно ответил Тир. – Ты это серьезно? Насчет денег?
– Что именно?
– Что готов убить за них. Ты действительно готов?
– Ну да, – Казимир слегка растерялся, – а почему нет?
– Ты когда-нибудь убивал?
– Пфф… – Светлый князь расправил плечи. – Я давно сбился со счета. Если ты хочешь сказать, что я не представляю себе всех сложностей процесса, то могу тебя заверить: представляю, и еще как. Хотя должен признаться, что в первый раз это и вправду было несколько… болезненно. – Он задумался, вспоминая. Кивнул сам себе: – Я очень переживал. Потом. Но мне было тогда всего шестнадцать или семнадцать лет, и убил я случайно, просто потому что сильно разозлился. А дальше стало проще. С каждым разом. Правда, мне никогда еще не приходилось убивать за деньги… Думаю, разница небольшая, да?
– Конечно, – ответил Тир, – кровь всегда кровь.
Темной ночью существо, которое называло себя Тиром, вытянулось на своей кровати, закинув руки за голову и глубоко вдохнув прохладный, пахнущий смолистым деревом и травой ночной воздух.
Оболочка – тонкие кости, смуглая кожа, стальные канаты жил. Маленькое и хрупкое вместилище темной силы. Черные глаза чуть заметно блестят в темноте.
Тир не спал. Он не нуждался в отдыхе этой ночью. Тир не думал – ему не о чем было думать. Тир становился собой. И этот процесс требовал всего его – без остатка.
Душа, как комок сгоревшей бумаги. Легкий, шуршащий комок, готовый рассыпаться от малейшего прикосновения. В ночной прохладе, в тишине, нарушаемой лишь писком летучих мышей, в темноте, погруженный в густую тень, этот комок казался большим, чем был на самом деле. Он словно бы шевелился – может быть, ночной ветер, странно и тревожно пахнущий ветер, покачивал его, а может быть, это тени играли в слабом свете звезд.
Шуршание. Шелестит зола. И вот уже нет сгоревшей бумаги. Есть волчонок, маленький серый щенок, свернувшийся клубком. Он слеп. Закрыты глаза. А шкурка кажется плюшевой – до того она мягкая, нежная, беззащитная. Волчонок поднимает голову. Нет, он не слеп, он лишь казался слепым. Прозрачные глаза с вертикальными щелями зрачков смотрят во тьму. Кошачьи глаза на лобастой щенячьей морде.
Ветер. Стих.
Больное сердце, искалеченное, израненное, в шрамах от ожогов, сердце это почувствовало прикосновение мягкой щенячьей шерсти.
А волчонок поднялся на лапы, ловкий и собранный, не знающий трогательной щенячьей неуклюжести, не щенок – волк-подросток. Белые зубы за черными губами. Желтые глаза. Черные щели зрачков.
– Я живой, – прошептало существо, которое называло себя Тиром, – я…
Оболочка больше не была пустой. Кости, и кожа, и жилы – сталь, гибкая, как плоть, плоть, прочная, как сталь. Волк, с шерстью серой и густой, повел низко опущенной головой, нюхая воздух. И прыгнул. Молча и бесшумно, лишь молнии зрачков сверкнули не отраженным – собственным светом.
– Я живой.
Тир рывком сел на постели.
Комок нервов, обнаженная, чуткая, как у птицы, душа, глаза, как черные дыры, и волосы цвета серебра. Человек, которого звали Зверем, молча смеялся, глядя в звездное небо. Он любил жить. Сейчас он вспомнил об этом. Он любил убивать – и об этом он вспомнил тоже. Жизнь ждала его впереди, чужая жизнь, сладкая, как боль. И боль, чужая боль, густая, как мед. И небо. И рассекающие небесную плоть стрелы болидов. Чужой страх, свое могущество, загадки и тайны, люди, машины. Мир.
Новый и неведомый. Мир живых, еще не знающий о том, что смерть пришла в него во плоти.
Когда прошла эйфория и прикосновение воздуха к коже перестало вызывать приступы беспричинного смеха, а вид звезд в узком окне не кружил больше голову, Тир заставил себя сосредоточиться на делах мирских.
Реальность окружающего уже не вызывала сомнений. Адский огонь остался позади, и в это приходилось поверить. Он верил уже не раз. И каждый раз сила, с которой нельзя было спорить, возвращала его обратно.
В огонь.
«Всего лишь одна из пыток – ад многогранен, многолик и не лишен чувства юмора. И не было здесь, в этом мире, ничего, доказывающего его реальность. Ничего, кроме возродившейся из золы волчьей души. И кроме болидов. Ад бессилен там, где люди дотянулись до неба».
Однако довольно лирики. Суровые будни такая же неотъемлемая составляющая реальности, как синие сполохи звезд в фиолетовом небе. Вот о буднях и стоит подумать. О предстоящей работе, о работодателе и о светлом князе Мелецком, заявившем себя путешественником между мирами.
Со светлым князем, впрочем, все было понятно. Душа его просматривалась насквозь, чистая, как дистиллированная вода. Несчастливое детство, моральная травма в юности и осознание своей особости – коктейль столь же обыденный в человеческих душах, как «Маргарита» – в барах. Излишне умные и начитанные типы, неосознанно стремящиеся быть «плохими», даже «очень плохими», встречались Тиру куда чаще, чем люди, умеющие или хотя бы пытающиеся быть «хорошими». Они были неинтересны и предсказуемы, зато не опасны, а порой даже и полезны, как вот может стать полезным Казимир Мелецкий.
Он должен полагать, будто Тир нуждается в опеке. Должен верить своим однажды сделанным выводам и своему однажды сформированному представлению. Это несложно. Достаточно говорить Казимиру правду, быть откровенным и серьезным. Граница между правдой, которую можно говорить, и правдой, о которой нужно молчать, достаточно широка, чтобы идти по ней с закрытыми глазами.
Да. Казимир не будет мешать, Казимир с радостью поможет, и, в конце концов, Казимир послужит пищей. Сам дурак, знал ведь, с кем связался.
С Пардусом, к сожалению, все далеко не так просто.
Тир встал с кровати и гибко потянулся, с удовольствием ощущая в себе каждую жилку, каждый напрягшийся мускул. Вытянул руки, разглядывая пальцы, ладони.
Живой.
Ни следа ожогов на коже, и тело послушно, как раньше. Как раньше подвижно. Огонь не повредил ему. Говорят, что адское пламя жжет душу, но это смешно.
Что такое душа? Это память, мысли или чувства?
Память – это что-то вроде ящика с инструментами, а мысли – те самые инструменты, что хранятся в ящике-памяти. Чувства же… их вообще следует оставлять за скобками. Так что такое душа? Нет ее.
Пардус. Пардус…
Тир подошел к узкому окну. Не окно – бойница. Кошке – в самый раз, человеку – ни в жизнь не протиснуться. Поднял руку, ловя пальцами прохладный ночной ветер. И замер так. Что-то – чутье? – предупредило: не надо. Нельзя пересекать границу стен. Настороженно опустив голову, Тир принюхался, поискал, закрыв глаза, датчики сигнализации, невидимые обычным зрением лучи лазера, видеокамеры, наконец… Дом был напичкан магией. «Не дом, – услужливо подсказала память, – башня. А все вокруг, внутри стен, называется детинец. Или более привычно – кремль». Насчет же магии… здесь память сдавалась, а мысли сворачивались в колечки, как садовые улитки. Медальон-толмач, в услугах которого Тир уже не нуждался, охотно напомнил бы сейчас, что такое магия, где она используется и каким образом обращаться с простейшими волшебными предметами, которых хватает в любом приличном доме. Или в башне. Толку, однако, от его напоминаний…
Казимира нисколько не насторожило то, что выданные им приборы использовали для перевода их же собственный языковой багаж. Оставалось только догадываться, встроены ли языки Земли в память «толмачей» или медальоны каким-то непостижимым образом считывали информацию из памяти владельцев. Возможно, Казимир об этом даже не задумался. А Тир задумался сразу. И утвердился в своих подозрениях, когда понял, что его переводчик постоянно сбивается на разные языки, тяготея, впрочем, к немецкому и русскому.
Тир избавился бы от неведомо как функционирующего устройства, не будь оно неживым. Неживое же было неспособно на злокозненность в его отношении, значит, «толмачу» можно было доверять. И действительно, уже через несколько минут совместной работы Тир почувствовал исходящую от приборчика доброжелательность. Неживое, тонкое и сложное устройство – такие не подводят, магия там или не магия.
Тир рассерженно фыркнул. Как ни крути, а придется пользоваться здешней терминологией, пока не подберешь более подходящую. Итак, башня напичкана магией. Проследить токи энергии, места, где энергия собирается в узлы, а также предположить, каким образом она может быть использована, труда не составляло, но вот понять, что же это за сила, определить ее характер Тир не мог.
Ерунда, впрочем. Не все сразу. Пока достаточно того, что есть. А есть…
По-прежнему не открывая глаз, Тир провел рукой по краю оконного проема. Пальцы зажили своей жизнью, длинные, гибкие, подвижные, как паучьи лапы, они скользили по дереву, очерчивая незаметный взгляду, умело замаскированный под естественный узор древесины, но явно человеческими руками сделанный рисунок.
Непонятно. Какие-то значки. Руны, что ли? Вот уж с чем никогда не приходилось иметь дела. Однако главное ясно. Каким-то образом рисунок влияет на подсознание, создает иллюзию опасности для того, кто захочет выйти через это окно. Ничего особенного, видывали и не такое. Непонятно лишь, кого же собирались удерживать в этой комнате? Карлика? Какого-нибудь лилипута, или как они там называются… хоббита? Кто еще может выбраться через узкую бойницу? И, главное, зачем? Этаж-то не первый.
«Ты такой умный! – похвалил Тир сам себя. – А сам что хочешь сделать?»
Он уже не хотел. Передумал. Может быть, странные значки были тому причиной, а может, переменилось настроение, без повода, просто так. Хотел выбраться наружу, спуститься по стене, пройтись по ночному городку, оглядываясь, осматриваясь, избегая стражи, и вернуться обратно так же тихо и незаметно. Хотел. И расхотел. Комната, куда его поместили, была призвана не выпускать таких, как он. Подобных ему. Черных, как сказал бы Пардус. Пардус, с первого взгляда определивший, кто перед ним.
Определивший неточно. Пардус ошибся: разглядел в облике человека незамутненное зло, но не увидел за этим злом обычнейшего, уязвимого, смертного тела.
Он опасен? Да, безусловно. Он знает куда больше, чем знает Тир, и нельзя сказать, когда раскроет обман, разглядит бессовестный блеф, догадается, что Тир вовсе не так страшен, как пытается выглядеть. А еще он наверняка не один такой, видящий и знающий. Экстрасенс, мать его етить! Один экстрасенс заказывает киллеру другого экстрасенса. Нет, не может быть, чтобы все упиралось в «астральные», или как они там, разборки двух ненормальных! Уж не тянут ли тебя, парень, за уши в политику? Чтобы по выполнении работы отрезать, как водится, эти самые уши вместе с головой?
Так оно, скорее всего, и было. И если в обычных условиях Тир не счел бы ситуацию хоть сколько-нибудь сложной, то здесь и сейчас он чувствовал себя неуютно. Пардус, Пардус, чтоб ему. Разглядел, увидел, даже не приглядываясь, то, что видеть не полагалось. То, что невозможно было увидеть.
«Еще скажи: то, чего нет! – Тир был полон язвительности. – Можно не верить в магию, но уж в себя-то поверить придется».
Однако пока выбирать не из чего, нужно действовать так, как действовал бы в родном мире. Быстро. Аккуратно. И по возможности непредсказуемо.
Главное – объяснить светлому князю Мелецкому, кто командует, и научить эти команды выполнять.
ГЛАВА 3
Все свое время я ношу всегда с собой.
То, что не видно глазами, для меня уже мир иной.
В моем пространстве все живущие единицы
Имеют имя, назначение, пол и лица.
До утра он еще не раз прогнал в памяти всю информацию, которую удалось получить относительно предстоящей работы.
Страна – Измит (Столица – Салбыкта. Мусульманство).
Город – Эрниди. Порт на берегу Акульего моря. Несмотря на то что морские перевозки с появлением воздушного транспорта сошли на нет, в Эрниди традиционно хватает чужеземцев, и появление еще парочки не вызовет интереса.
Работая на Земле, Тир в любом государстве первым делом становился неотличим от местных жителей, однако здесь не просто другая страна, здесь другой мир. Здесь недостаточно информации, полученной из книг или видеозаписей, чтобы в полной мере понять и почувствовать, каково это – быть, скажем, измитцем. Или радзимцем. Или вальденцем. Кем угодно. Дома, кроме всего прочего, было еще и некое внутреннее знание. Обычно до смешного неконкретное: что-нибудь вроде «в Египте не любят израильтян, ацтеки думают, что это они построили пирамиды, а в Америке убиваются за демократию». Но это если выражать словами. А если без слов, то на подобное чутье можно было полагаться ничуть не меньше, чем на самые надежные источники информации. Как будто в самом воздухе Земли было что-то, какие-то частички знаний обо всех странах и народах. Единый организм: плоть от плоти своей планеты, ты поневоле родствен любому ее обитателю, начиная с людей и заканчивая бактериями. А здесь все чужое. И лучше даже не скрывать, что ты чужак. Надежней выйдет.
Клиент – Моюм Назар, известнейший в Эрниди астролог, математик, врач – словом, колдун.
– Дом его ты найдешь легко, – объяснял Пардус, – Моюм живет в квартале Звездочетов, через два двора на юг от мечети. Мечеть на квартал одна, так что не заблудишься. А квартал Звездочетов от летного поля – четвертый. Первый, ясное дело, складской да рыночный. Второй – ремесленный, ткачи там живут. Третий – это уж золотых дел мастера. Ну а четвертый Звездочетов и есть. Дальше него только стена крепостная, за которой дворец эйра, да мазары всякие.
Тир к такому не привык. Точнее, привык он ко всему, но не любил Тир такого. Он предпочитал иметь о клиенте как можно более подробные и точные сведения, уж во всяком случае, не «второй от мечети дом в четвертом квартале от летного поля». А распорядок дня? Привычки? Охрана? Пропускная система? Прием посетителей? Где бывает, с кем, в какие дни и часы? Посещает ли культурные мероприятия и всякого рода сборища, светские и не очень? Что же его, прямо в доме убивать, Моюма этого? Но даже если и так. Тогда где же план дома, количество и расположение дверей, окон, дымоходов, схема вентиляции и подвальных помещений? Сколько в этом доме прислуги, сколько прислуги боеспособной, где и какая установлена сигнализация?
На Земле Тир мог собрать всю необходимую информацию сам, потому что знал, где искать и как искать, представлял себе, как работает вся сложная система вольных и невольных осведомителей, держал в руках немало ниточек, при необходимости обрывал одни и натягивал другие.
А здесь? Когда даже о планете неизвестно практически ничего!
Он не стал выказывать своего недовольства. Не дурак все-таки. Ясно было, что Пардус знает куда больше, чем рассказывает, и терпеливо ожидает вопросов. Вопросов, которые дали бы понять: залетный гость вовсе не такая страшная птица, какой хочет себя представить.
Пардус не дождался.
Теперь Тир мог быть относительно спокоен за свою жизнь. По крайней мере, до убийства Моюма ему ничего не грозит. Дальше… Дальше будет плохо. Но вот кому – это покажет время.
…Дверь тихонько приоткрылась.
Тир скользнул от окна к стене, в глубокую тень. На улице уже светало, но узкое окно пропускало немного серенького света.
Высокая девушка с подносом, накрытым вышитым полотенцем, вошла в комнату, и раскосые глаза Тира стали круглыми, когда он увидел, как над головой девушки вспыхнул и поплыл в воздухе, освещая путь, неяркий белый огонек. А секунду спустя и девушка увидела Тира.
– С утречком, господин ведун, – она слегка поклонилась, поставила поднос на стол, – как почивать изволили?
– Что? – Еще минуту назад такой умный, аж самому страшно делалось, сейчас Тир почувствовал себя идиотом. Слово «почивать» толмач перевел как «почивать». То есть слово было русским, но что оно означало?!
К счастью, видимо поняв его замешательство, девушка улыбнулась и заговорила вдруг на хорошем монгольском:
– Я спросила, как тебе спалось, шаман. Надеюсь, ты видел добрые сны. Меня зовут Алеся. В детинце никто из служанок не знает языка Великой Степи, только я, поэтому воевода распорядился, чтобы я тебе и служила. Для меня это честь. Ты почетный гость, воевода приказал мне стараться изо всех сил. Вот твой завтрак, откушай, если голоден.
– В Великой Степи говорят на монгольском? – уточнил Тир по-монгольски же.
– Не знаю, что значит «монгольский», в Великой Степи живут халха, значит, язык халхасский. – Алеся перекинула на грудь толстую русую косу. – Я думала, ты старый и уродливый: шаманы такие умные, что красивых среди них не бывает. А ты хорош собой, как будто и не шаман вовсе. Если тебе нужно что-нибудь еще, кроме завтрака, я рада буду услужить.
Ему не нужно было. Ему и завтрак-то был не нужен. Такой, во всяком случае, каким потчевали в драганском кремле: столько жирной и тяжелой пищи Тир и за весь день не съел бы, не то, что за одно утро. Тем более не нужна была женщина.
Кажется.
Сколько времени прошло с тех пор, как?..
– А еще я думала, что шаманы решительнее, – заметила Алеся, скромно опустив глаза.
Судя по всему, «с тех пор, как…» времени прошло ну очень много. Да и, в конце-то концов, что может быть лучше, чем начать день со здорового утреннего секса? Может быть, с зарядки? Да ну ее к черту, в самом деле!
Алеся протянула руку и одним прикосновением погасила волшебный огонек над головой.
– Удивительные нравы, – бормотал Казимир по дороге к арсеналу, – я о таком раньше только читал. Ты можешь себе представить: с утра приходит такая… брюнеточка, куколка, кошка сиамская, и… ты знаешь, ну абсолютно без комплексов. Две минуты легкого флирта и три часа непрерывной любви.
Тир бросил взгляд на часы. Алеся пришла в пять утра, сейчас было шесть. Либо к Казимиру его «куколка» явилась еще среди ночи, либо светлый князь потерял счет времени.
Вообще, интересно получается. Алеся – блондинка, как принято было говорить на Земле, «спортивного телосложения», ненамного ниже Тира и пожалуй что потяжелее. С тех самых пор как перестали ему нравиться хрупкие брюнетки, он однозначно предпочитал женщин именно такого, прямо противоположного хрупким брюнеткам типа. А Казимир, похоже, западает на маленьких, черненьких и страстных. Это ради бога. Непонятно только, откуда те, кто женщин подсылал, проведали о пристрастиях обоих гостей.
Странное место эта крепость Драгана. Но зато в Измит отсюда они отправятся по воздуху. Одно только осознание этого заставляло отвлечься от всех странностей, пренебречь опасностями, устремиться всей душой на окраину городка, к летному полю, к ожидающему их с Казимиром шлиссдарку. Взлететь. Пусть пассажиром, как угодно, хоть балластом в трюме, главное – вверх. В небо.
Тир усилием воли погасил нетерпение. Сначала – в арсенал, выбрать оружие. И выбирать надо с умом, не поддаваясь опасному желанию поспешить, взять, не глядя, первое, что попадется под руку, лишь бы поскорее закончить сборы.
Однако в арсенале все посторонние мысли вылетели из головы сами. Такого убожества не доводилось видеть даже в кошмарных снах.
Что угодно для души: мечи, топоры, копья, алебарды… Настоящие алебарды, каждая как два Тира высотой. Это почему-то добило. Тир остановился в дверях и стал молча, грустно разглядывать оружейное богатство.
Казимир же, восхищенно присвистнув, пошел вдоль стоек. Он крутил в руках, пробовал на вес, прикидывал балансировку, оценивал качество стали, он разбирался в этом, он чувствовал себя в родной стихии. Время от времени светлый князь окликал Тира, призывая оценить достоинства или недостатки очередной железяки. Тир уныло кивал и спрашивал себя, а чего он, собственно, ожидал? Или решил, что драганский кремль – дело рук свихнувшихся реконструкторов, а в арсенале у них непременно должно храниться настоящее оружие? Ведь знал же, что угораздило попасть в Средневековье, мечту эскаписта, с рыцарями, лошадьми, робингудами, мечами и, будь они неладны, алебардами. Ладно, хоть чисто здесь. А вообще, из чего они, интересно, стреляют?
«Боженька, пожалуйста, сделай так, чтобы не из луков! – взмолился Тир, подняв взгляд к потолочным балкам. – Это ты, гад, меня в огонь отправил, так сделай теперь что-нибудь доброе!»
Стоит, пожалуй, порадоваться уже тому, что ушел с Земли в тамошнем обмундировании и даже с ножом. Хорошим, между прочим, ножом…
– Тир, – позвал Казимир из соседнего зала, – тебе, вообще, что нужно? Тут даже сарбакан есть.
– Кто? – грустно спросил Тир, помянув про себя Боженьку незлым тихим словом.
– Сарбакан. Да иди сюда, что ты там встал?
Тир пошел. И по дороге, слава богу, вспомнил, что такое сарбаканы. Знал ведь всегда, даже пользоваться когда-то выучился, просто память отшибло от потрясения. Слегка ободрившись, он перешагнул порог зала со стрелковым оружием и, облегченно вздохнув, безошибочно направился к висящему на стене арбалету. Одному из многих, но в чем-то неуловимо от них отличному. В чем суть отличия, Тир пока не вникал. Просто подошел и снял оружие с крюка.
– Разбираешься! – одобрил Казимир. – Я уже посмотрел, он здесь один такой. – Светлый князь протянул Тиру кожаную сумку с короткими металлическими стрелками. – Обрати внимание, спусковое устройство похоже на дойч винд, но посложнее. Такие, если не ошибаюсь, у нас делали в Нюрнберге веке в шестнадцатом. Видишь, как ложе раздуто?
– Угу, – Тир кивнул, – вижу.
Покосился на безучастных стражников, взвесил арбалет в руках:
– Идем к завхозу. Пусть накладную выпишет.
Рано или поздно, с экипировкой было покончено. Смущенный дикостью и варварством окружающей обстановки, Тир, тем не менее, позаботился обо всем, начиная с оружия и документов и заканчивая мелочами вроде аптечки и средств личной гигиены. Список, раз и навсегда разложенный по полочкам памяти, пришлось серьезно пересмотреть, и настроения это не улучшило, однако, в том или ином виде, Драгана предоставила все необходимое. А то, что в числе необходимого арбалет вместо винтовки и опасная бритва вместо депиляторов, так чьи это проблемы? Уж никак не Драганы.
И никакой магии! Убивая колдуна, избегай колдовства, если только ты не уверен, что колдуешь лучше. Вся натура Тира возмущалась подобным подходом. Не то чтобы он стремился использовать магию – наоборот, чем меньше о ней слышишь, тем лучше себя чувствуешь. Его сам факт того, что о магии в этом мире рассуждают вполне серьезно и даже пишут научные труды, приводил в состояние агрессивного изумления. И, однако, местным знатокам виднее, как правильно расправляться с колдунами.
– Разве ты, Черный, не лучший из колдунов? – невзначай поинтересовался Пардус, взявшийся лично присмотреть, чтобы гостей экипировали как должно, – среди людей уж, я думаю, равных тебе не найдется. Так зачем тебе оружие?
– Чтобы убивать, – ответил Тир, улыбнувшись одной из редко пользуемых, но весьма эффектных улыбок.
Ответная волна эмоций была достаточно красноречивой. Сработала улыбка. Надолго ли? Думать об этом в присутствии драганского воеводы Тир не стал. В телепатию он не верил… Ну так он и в магию не верил, а лучше все-таки поберечься.
– Удачи не желаю, – буркнул Пардус напоследок, – сделаешь – возвращайся, остаток денег выплачу, глядишь, еще о чем договоримся.
Тир с Казимиром миновали охрану в воротах, прошли вдоль цепочки лавок и закусочных, и вот оно – летное поле. Небольшое, если сравнивать с привычными по Земле аэродромами. В окружении густого леса. По периметру расставлены зенитные орудия. Магия разлита в воздухе, как напряжение перед грозой. Магией несет от земли: лес под поле вырубали – или вырезали? – словом, расчищали площади магическими средствами. Магией несет от зениток. И еще как несет! Магия разливается от сооружения посреди поля. От шлиссдарка. Вот, значит, какой он. И что же? Это может летать?
Громадная: в ширину метров пятьдесят, а в длину – больше сотни, частью металлическая, частью деревянная площадка. На э-э… фюзеляже?.. надпись «Борзды», что означает «Быстрый».
Название? Имя? Имя, пожалуй.
И с виду ничем не похоже на корабль. Сооружение ровное, как стол. Только на носу (если это нос, а не хвост) возвышение, вроде капитанского мостика с двумя креслами. Для пилота и штурмана? Или для второго пилота? Под мостиком еще восемь кресел – места экипажа, да в четыре ряда сорок отгороженных друг от друга шторами отсеков на палубе. Это для пассажиров. А все остальное немаленькое пространство занято бревнами. С виду даже не скрепленными ничем, вот и гадай, как они удерживаются друг на друге такими ровными рядами. Гадай, пока не разглядишь блики силовых полей, мало чем отличающихся на взгляд от обычной силовой защиты, что применялась на Земле. Дома.
Вообще-то, Тир, если ты собираешься задержаться здесь надолго, неплохо было бы научиться отличать одну магию от другой, полагаясь на чутье, а не на зрение, генераторы полей – от оружия, а погодные установки – от медицинской техники. Если верить книгам, это возможно. Правда, книги не говорят, где такому учат.
Но это на будущее. А пока…
– Взлетаем через две минуты, – бросил высокий, загорелый, одетый в кожаный костюм мужчина, – занимайте места.
Шестеро других членов экипажа обходили с последней проверкой бортовые орудия. А трое, стоящие под капитанским мостиком, даже не обернулись к пассажирам. Поглядывая вверх, они негромко обсуждали что-то, наверное, сугубо профессиональное. Один чистил ногти длинным ножом. Двое курили.
Весь их облик, их равнодушие, полное отсутствие интереса к поднявшимся на борт людям громко заявляли: мы – каста. Мы летаем в небе, а вы, землеходы, лишь изредка, лишь нашей милостью имеете право прикоснуться к полету.
Тиру даже вглядываться не нужно было, чтобы увидеть: они все такие, пилоты, небожители. Они носят вот эти вот странные кожаные одежды – легкие доспехи, они гладко бреются и особым образом стригут волосы – очень коротко, армейским «ежиком». Они узнают друг друга по специфическому загару, по осанке и по глазам, в которых небо.
И небо их настолько отличалось от того, к какому он привык, что Тир даже злости не почувствовал. Ничего не шевельнулось в душе в ответ на нескрываемое высокомерие.
– Стюард, – шепнул Казимир, имея в виду человека, снизошедшего бросить им несколько слов.
– Стюардесса, – буркнул Тир, усаживаясь в удобное кресло.
Казимир хихикнул. Поймал равнодушный взгляд «стюарда» и рассмеялся, уже не скрываясь.
Так они и взлетели. Не озаботившись даже тем, чтобы пристегнуться к креслам. К чему? Шлиссдарк двигался настолько мягко и незаметно и был так велик, что его и ураган раскачал бы не вдруг. Разве что при нападении пиратов пилот мог начать маневры, но пираты представляли опасность значительно южнее, над Великой Степью, а не в спокойном небе спокойной Радзимы.
Впереди тридцать часов полета. На юг. Сначала степи, потом государство под названием Альбия (столица – Немесри, христианство), а затем отделенный от материка горной грядой, которую измитцы называют Гинсафад, а обитающие в горах гномы – Граничным кряжем, полуостров Аллакултак. На нем-то и расположен Измит. Вольготно там живется. Восемьсот тысяч квадратных километров райского климата. С трех сторон море, и только с одной – враги. Да еще через Язык Лжеца – так поэтично называется глубокий залив к западу от Аллакултака – приходят иногда пираты. Из Хамаяла (столица – Рашада, мусульманство).
Названия, имена, кажущиеся знакомыми из-за созвучности языков, но чужие настолько, что просыпается давным-давно потерянное детское ощущение манящей новизны. Сродни тому, что бывало, когда, разглядывая огромный глобус, читал удивительные слова: Реджо-ди-Калабрия, Руб-эль-Хали, Мансанильо… Дальние моря, неведомые земли, приключения, сказки. Когда это было? В прошлой жизни? В позапрошлой? Едва лишь появилась возможность путешествовать, пропала всякая охота. Чужие страны – это в первую очередь люди. А зачем они? Только мешают. Но сейчас, наверное, оттого, что земля внизу, а вокруг чистое небо, так легко получалось о людях забыть и думать – отвлеченно, не всерьез – о загадках и тайнах. Об опасных тайнах и страшных загадках. Других не бывает. Все они грозят смертью, однако и он, Тир, летит на далекий Аллакултак, чтобы убить.
Это ли не справедливость, та, высокая, невидимая с земли?
…Внизу была степь. Ползли назад, медленно скрываясь из вида, одинаковые желтые на макушках, зеленые у подножия холмы. Изредка ловил глаз проблеск крохотной речки, еще не выпитой жарким солнцем. Несколько раз под шлиссдарком показывались становища степняков: белые и черные юрты, серая дымка от горящих очагов, похожие на заплаты стада овец и коз.
– Скучно, – Казимир сидел рядом с Тиром на краю палубы, курил, стряхивая пепел в карманную пепельницу, – медленно очень.
– Двести километров.
Тир смотрел вниз. Ему не было скучно. Он много раз наблюдал подобные пейзажи, разве что вместо юрт – складные домики, но ему не было скучно. Двести километров в час. Не так уж мало. Если бы не силовые поля, светлого князя основательно продуло бы на открытой палубе. Тогда, глядишь, и он бы не заскучал.
Тир когда-то летал много быстрее, но здесь следовало радоваться уже тому, что вообще удалось подняться в небо. А кроме того…
Оторвавшись от созерцания степи, Тир посмотрел на Казимира. Красивый мужик, сразу видно: князь. Черные локоны до лопаток, осанка, подбородок вперед, на губах улыбочка. А взгляд какой! Чтобы надменность эту скопировать, не один месяц тренироваться надо. Тиру – тренироваться, а у Казимира врожденное, надо думать. Вот о таких и пишут в дамских романах. Порочный аристократ, а в душе безнадежный и трогательный романтик.
– Ты романтик, Казимир? – поинтересовался Тир.
– А как же, – ответил тот без заминки, – еще какой!
– Тогда должен понимать, – Тир ладонью провел по палубе, – уже то, что он вообще летит – это само по себе чудо.
– Какое там чудо? Магия. Мне очень интересно, куда смотрят местные боги, как допустили, что люди научились такому могучему волшебству? Вообще-то смертным не позволяют выходить за раз и навсегда определенные границы.
– Почему?
– Ну, – Казимир пожал плечами, – так принято. О вас есть кому позаботиться. К тому же вы прекрасно обходитесь без магии, одним только колдовством да фантазией. Изобретательностью. У нас в семье, – он сунул окурок в пепельницу, нажал кнопку, и внутри негромко щелкнул встроенный утилизатор, – принято с уважением относиться к людям и к тому, что они делают. Меня вот даже пытались вырастить в человеческом обществе. Но не сложилось. А потом, уже в Илле, я узнал людей поближе и полюбил их. Хотя это странно: кто мы и кто вы. Но мне нашлось чему поучиться, и наука пошла впрок.
– Человеческая женщина, – кивнул Тир. – Она умерла?
– Да.
– Обычное дело. Но ты хотя бы не сам убил ее?
– Трудно сказать. Надеюсь, что нет.
Вот так. И остается только посочувствовать светлому князю. Убивать любимую женщину – последнее дело. Этому трудно найти оправдание, и можно от переживаний даже возненавидеть себя или начать жалеть. Да ко всему еще элементарно по ней, по убитой, скучаешь. Любовь – это привязанность, от нее не отделаешься, просто пожелав: хочу забыть! Что же, Казимир, жалеешь ты себя? Ненавидишь?
Жалеешь. Ну и правильно. Кого еще жалеть, как не себя? Да и любить, если уж на то пошло.
Думалось о необычном. Глядя на землю, Тир перебирал файлы из не так давно заведенного в памяти каталога, озаглавленного для простоты тремя вопросительными знаками. Он сам был необычным, весь от пяток до макушки, но к этому давно привык и не слишком интересовался, откуда что взялось.
Увы, на этот счет его просветили ясно и недвусмысленно, причем в особо извращенной форме. Ну и ладно. Плюнуть и… нет, не забыть. Запомнить.
А то, что здесь называют магией, то, что называет магией Казимир, – это всего лишь явления, для которых нет пока объяснений. Точно так же на Земле считаные тысячи людей понимали, как работает техника, которую они, не задумываясь, использовали повсеместно. Любая техника, начиная с пылесосов и заканчивая навигационными компьютерами. Зато все знали, что это физика, электроника, химия. Слова. Такие же, как магия, волшебство, колдовство. «Обычное», то самое, которое, по уверению Казимира, только и может быть доступно «смертным».
У них там не летают, в том мире, откуда он явился. И никогда, наверное, не мечтали победить гравитацию. А здесь – летают. И громаду шлиссдарка подняли в воздух антигравитационные установки. Покажи такие в мире Казимира, и люди скажут: это магия. Покажи их на Земле, люди скажут: опять физики намудрили. И в чем разница? Нет разницы.
Опять же о людях и нелюдях. Если горцы, обитающие в пещерах Гинсафада, все как один невелики ростом и в традициях у них носить бороды, а топоры давно стали элементом национального костюма, так почему бы другим народам, внешне резко отличным, не считать этих горцев гномами? Негров на Земле очень долго считали то демонами, то животными, то еще какой нечистью, но никак не людьми. И что? Кому это мешало, кроме, собственно, негров?
Казимир утверждает, что он не человек, что он божественного происхождения, и не трудно понять, что «смертные» для него, при всем заявленном уважении, – существа даже не второго сорта, а просто неликвид. Прекрасно. Вспомним сказки про египетских фараонов. В чем разница? Нет разницы. К тому же надо делать поправку на то, что отец у светлого князя – большой ученый, значит, скорее всего, шизофреник, а это дело такое: и детям, и внукам, и правнукам, – всем достанется. Да и аристократическое происхождение – тоже повод задуматься. О вырождении великих родов на Земле знает любой продвинутый школьник, не говоря уж о людях, сведущих в генетике. Сколько психов приходится на десять аристократов? Девять с половиной. Ну и о чем тут говорить?
ГЛАВА 4
Нас ожидает боевая удача,
Один в поле не воин, но ведь мы же вдвоем.
Воздушный порт Эрниди резко отличался от летного поля под Драганой. И не только размерами, хотя, конечно, на эрнидском поле драганских поместился бы не один десяток. Отличался порт в первую очередь оживленностью. После полутора суток в небесной тишине, в насквозь промороженной пустоте обилие людей подействовало как кружка кофе ранним утром. На палубу, толкаясь локтями, кинулись какие-то дядьки, все разом громко крича, размахивая руками и требуя капитана. Пока обходили их, пробираясь к невысокому трапу, Тир успел понять, что все эти люди претендуют на груз радзимского дерева. Капитан же отговаривается контрактом, заключенным ранее с совершенно конкретным купцом.
Сложная у них тут жизнь. Климат-то райский, конечно, но хорошего леса, видимо, негусто.
– Ну займемся рекогносцировкой, – бодро распорядился Казимир.
– Расписанием шлиссдарков займемся, – уточнил Тир, – и озаботимся гостиницей. Прежде чем нападать, неплохо посмотреть, куда отступать будем.
– Отступать, – обрадовался Казимир. – Отступать – это правильно. – И, улыбнувшись на доброе с утра солнышко, негромко, но мелодично напел:
Когда выходим на рать мы биться,
Кольчуги, латы не берем:
Уж коль победа у нас случится –
Все у врагов мы отберем.
А если все же беда случилась,
И враг числом нас превзошел,
Скажу, как орк, бывавший в деле:
Бежать удобней нагишом[4]…
– Как кто? – уточнил Тир.
– Как орк. Это народ такой.
Ознакомительные книжки, в которых помимо другой ценной информации были еще и сведения о населяющих планету народах, читали вчера оба. Но на Тира это чтение не произвело такого впечатления, чтобы складывать песни.
– Да это не я сложил, – отмахнулся Казимир, – это из книжки какой-то, я ее еще на Земле читал. В детстве.
– Не помню я там такой песенки, – пробормотал Тир, за свою жизнь на Земле прочитавший одну-единственную книжку про орков. Правда, в трех томах…
– Расписание, – объявил светлый князь, – и даже часы. Интересно, они ходят правильно?
– А зачем бы иначе их тут повесили?
Казимир сделал значительное лицо:
– Намерения, особенно благие, далеко не всегда приводят к нужному результату.
Тир явно не оценил глубины мысли и не уловил аллюзий. Он пожал плечами и посмотрел на светлого князя, как на младенца:
– Это часы, Казимир. Их назначение – показывать правильное время. А намерения ни при чем.
– Мы такие разные, – пробормотал Казимир, – нам никогда не понять друг друга.
Эрниди был полон мечетей. В каждом квартале возносились к небу башенки минаретов разной высоты и разной степени изукрашенности. Небо было синим и жарким, башни – разноцветными, много выше всех остальных домов, они, казалось, вот-вот оторвутся от земли и устремятся вверх.
А сам город словно закрыл глаза, на самые брови натянул черепичный бурнус и знать не желает, что происходит на его улицах. Горячие мостовые, горячие белые стены домов, ажурные решетки множества галерей, призванных создавать тень, без которой здесь, наверное, умереть можно было бы. С утра улицы кишели людьми: невысокими, светлоглазыми, предположительно светловолосыми. Предположительно, потому что мужчины брились наголо и носили чалмы, бурнусы, фески или как их там, – Казимир в этом не разбирался, – а женщины вообще закутывали всю голову в темные шелковые платки.
Все шло гладко. Очень гладко. До того гладко, что к середине дня Казимир начал беспокоиться. Исходил он из очевидных соображений: когда все хорошо, что-то обязательно будет плохо. Правда, воспринимая происходящее, скорее, как забавную игру, князь Мелецкий не возражал против неприятностей. Они оживили бы события, прогнав подбирающуюся потихонечку скуку. Убийство – занятие, конечно, интересное. Но методы у них с Тиром были очень уж разные. Казимир за себя никогда не боялся. Вот и здесь он, скорее всего, пошел бы напролом, полагаясь на собственные силы, необыкновенную скорость и боевое умение. Он готов был поручиться, что в мире Саэти, или, как говорил Тир, «на этой планете», равных ему бойцов не было, как не было их на Земле, как не нашлось их на Илле.
Тир осторожничал. И битых четыре часа они с Казимиром шлялись по людным улицам Эрниди, всего один раз пройдя мимо искомого дома.
Пути отступления! От кого убегать, если можно всех убить?
Улицы Тира не устраивали. Он приглядывался и принюхивался, выискивая магию, оценивал охранные системы соседних домов, количество стражи и собак, высоту глиняных оград, усыпанных по верху осколками стекла.
Впрочем, намеченная им дорога Казимиру понравилась. Предстоял этакий стипль-чез, бег с препятствиями по сильно пересеченной местности.
Князь уже успел оценить вооружение здешней стражи и пришел к выводу, что Тир не так уж и не прав. Если на прямой облаченные в кольчуги, вооруженные луками и ятаганами стражники еще имели шанс хотя бы выстрелом догнать убегающих, то по-кошачьи скакать по заборам и крышам – нет, это не для них.
В завершение прогулки, уже почти в полдень, когда народ стал исчезать с узких улиц, прячась в тени деревьев и под навесами дукканов, Тир перехватил в переулке совершенно незнакомую женщину в синей чадре.
– Пойдем, – сказал он ей.
И она пошла. Ни слова не говоря, ни единого вопроса не задав. Заговорила, только когда добрались они втроем до небольшого пустыря, судя по всему – остатков недавнего пожарища. И здесь женщина стала отвечать на вопросы. Она оказалась старшей служанкой в доме Моюма, первой помощницей ключника, и хотя номинально отвечала только за женскую часть дома, в действительности знала, кажется, все и обо всем.
Во всяком случае, все, что нужно было Тиру.
Казимир и представить не мог, сколько всего считает необходимым выяснить его подельник, прежде чем приступить к собственно убийству. Он вникал – это было интересно. Внимательно слушал вопросы и ответы. И к концу беседы стал довольно отчетливо представлять себе, где и как придется работать. План дома, входы и выходы, двор, расположение стражи.
– Есть у тебя вопросы? – поинтересовался Тир.
– Есть. Как ты с ней договорился?
– К ней вопросы есть?
«К ней» вопросов не было.
– Иди, – сказал Тир женщине, спокойной, как будто не она только что выболтала все, что можно, и все, что нельзя, – забудь о встрече и о разговоре. Ты никогда не видела нас.
– Да, господин. – Она поклонилась и ушла семенящей походкой. Тут все женщины семенили. Все-таки неудобная у них одежда.
А Тир, значит, еще и гипнотизер. Казимир никогда не видел гипноза в действии, теперь увидел. Решил, что не мешало бы научиться.
– Ну вот, – подытожил Тир по-русски, – главное мы выяснили: из дома Моюм Назар не выходит. Разве что по приглашению эйра. А чтобы подделать приглашение, нам нужны люди, которые набили на этом руку. Выходов на таких людей у нас нет. Какой отсюда вывод, Казимир?
– Надо самим идти к Моюму.
– Молодец. Но для начала мы пойдем в тень, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Значит, слушай сюда, светлый князь, внутрь дома я пойду один…
Он все рассчитал верно. «Колдун, способный взывать к злым духам», уж, наверное, не удивится, если злой дух заявится к нему без вызова. Испугается, да, может быть. Но это маловероятно. Не испугался же Пардус. Точнее, испугался, но не сразу. Пардусу Тир угрожал. Угрожать Моюму он не собирался.
Поздно ночью он, не скрываясь, подошел к дому звездочета и громко постучал в ворота. Знал, что охрана не удивится гостю: когда только не ходили к Моюму Назару посетители с самыми разными нуждами.
В это время, в четвертом часу утра, колдун уже укладывался спать. Самое время для визита. Получасом позже, и не впустят – спит хозяин. Получасом раньше, и хозяин, еще не настроившийся на сон, будет слишком бодр для того, чтобы убийство прошло быстро и безопасно.
В ворота Тира впустили, не задавая вопросов. Моюм Назар не держал гостей на улице подолгу. К нему приходили только по делам, а о делах говорят в доме, подальше от чужих ушей и чужих любопытных глаз.
За спиной, громко щелкнув автоматическим замком, захлопнулась калитка. Вместе с щелчком замка затянулась брешь в силовом контуре непонятного назначения, окружающем дом. Пламя факела, закрепленного возле воротных петель, – слишком близко, по мнению Тира, – метнулось, как от сквозняка, и стало синим.
В этом синем свете мрачным и зловещим показался узкий коридор, начинавшийся сразу от ворот. Черными пятнами стали ковры на стенах, низко нависли потолочные балки. Охранник, с длинным ножом на поясе, впустивший Тира внутрь, тоже стоял слишком близко, загораживая путь. Но это было как раз неплохо.
– Пропусти меня к хозяину, – приказал Тир, поймав взгляд черных внимательных глаз.
Он почувствовал сопротивление. Человек не спешил выполнить его приказ. Человек колебался. Он не должен был колебаться…
– Пропусти меня к хозяину, – повторил Тир.
– Оружие… – медленно и трудно произнес охранник, протягивая руку. – К господину нельзя с оружием…
– У меня нет оружия, – сказал Тир.
Вот это сработало. Человек отступил в сторону.
Тир прошел мимо, чувствуя себя тем спокойнее, чем дальше от него становился факел.
Коридор заканчивался небольшой квадратной комнатой, где всегда находились двое охранников и откуда можно было продолжить путь в двух направлениях: направо – к хозяину и прямо – в зал, выходящий окнами во внутренний двор. В этом зале полагалось дожидаться появления Моюма, вести себя смирно и, по возможности, не скучать.
Именно сюда, если следовать правилам, о которых рассказала пойманная днем служанка, должен был проводить Тира один из охранников. Тир обошелся без провожатого, и в зале ожидать не собирался, но был неприятно удивлен тем фактом, что в комнате не оказалось ни одного человека. Он, однако, ни на секунду не поколебавшись, пошел направо, самоуверенный и наглый. Злой дух в своем праве – это не тать в ночи, надо понимать разницу! Тир разницу понимал. Синее пламя в факелах, взбесившиеся тени, мечущиеся вне зависимости от расположения источника света, невесть откуда взявшиеся сквозняки – дом давал знать хозяину, что прибыл недобрый гость. Дома всегда себя так вели – настоящие дома, те, которые «моя крепость». На Земле было точно так же. Только на Земле немного нашлось бы людей, способных правильно истолковать предупреждения своего дома.
А Моюм истолковал правильно.
Вооруженная охрана нужна была ему для защиты от людей. От злых духов звездочет способен был защитить себя сам. Потому и приказал охранникам убраться подальше с пути незваного гостя – берег своих слуг. Потому и не вышел навстречу, ожидая, пока злой дух сам придет к нему. В его лабораторию – в место силы, или как там оно называется, Тир был не силен в оккультной терминологии.
Он отодвинул тяжелую занавесь на входе в хозяйскую часть дома. Вдохнул пахнущий благовониями воздух.
Магия была здесь повсюду, даже мебель, даже серебряная посуда и драпировки на стенах – все излучало, и все по-разному. Впрочем, Тир в этой обстановке чувствовал себя комфортно. Потоки энергии были хороши и «на ощупь» и на вкус… Моюм Назар, похоже, не стеснялся при случае и зарезать кого. Прямо в доме. Да и резал не просто так. Отголоски чужих страданий Тир впитывал кожей, и это было несказанно приятно. Все равно как очутиться рядом с жертвенником, где еще не остыла кровь.
Звездочет оказался высоким и мощным, этакий экзотично одетый тяжелоатлет в самом расцвете сил. Он сидел в центре круглой комнаты, неподвижный, величественный и спокойный. Макушку прикрывала бархатная шапочка. Длинные черные волосы лились по темно-синему с алой вышивкой шелковому облачению, а руки, сложенные на коленях, терялись в широких рукавах.
Измитцы были преимущественно русыми и сероглазыми, и Моюму, так резко отличающемуся от земляков, с его-то волосами, смуглой кожей, горбатым большим носом, сам бог велел податься в колдуны. Причем – в настоящие.
Стены комнаты были украшены впечатляющим дисгармоничным орнаментом. Узор, разумеется, тоже нес в себе магию. Или магии. Воздух гудел, как возле трансформаторной будки, а кожу покалывало электричеством.
Моюм даже не встал навстречу Тиру. Взгляд встретил взглядом. Бестрепетным и властным. И приказал:
– Остановись, Черный!
Останавливаться Тир не собирался.
Все так же, не двигаясь с места, Моюм ровным голосом стал произносить слова, вызвавшие у Тира уважение к дикции хозяина дома. Сам бы он в стрессовой ситуации не взялся перечислять такие зубодробительные имена с таким количеством ударений в каждом.
Имена сил, способных остановить демона.
Тир был человеком.
Он быстро пересек комнату и свернул колдуну шею.
Тяжелое тело дернулось в его руках, чужая боль искрой пробежала по позвонкам, посмертный дар согрел ладони.
Тир судорожно вздохнул и не удержал тихий, нервный смешок. Он и подумать не мог, что это будет так хорошо. Быстро, но… насыщенно. Мощный короткий импульс боли и силы.
Вот так.
Похоже, посмертный дар колдуна стоит полутора, а то и двух жизней обычных людей. Ну может, не любого колдуна. Но вот этого – точно.
Из комнаты было два выхода. Через один Тир вошел, а второй вел в жилые покои Моюма. Там были окна – такие, какие приняты в Измите. Достаточно узкие, чтобы обычные люди даже и не заподозрили, будто сквозь эту щель может протиснуться существо крупнее семилетнего ребенка.
Ни одно из окон не выходило на улицу, только во внутренний двор, но это обстоятельство Тира не смущало. Он просочился в окно, чувствуя себя почти бесплотным. Безжалостно и быстро задавил проснувшееся было воспоминание о том, как в последний раз пришлось пролезать сквозь щель почти такую же узкую…
Об этом вспоминать нельзя.
Все прошло гладко, и Казимиру, занявшему со своим оружием позицию на плоской крыше дома, не пришлось стрелять. Тир перемахнул с дерева в саду прямо на крышу, а оттуда – на улицу. Злой дух, что возьмешь? Испарился, знаете ли. Сожрал Моюма и – фьють.
Они без помех добрались до воздушного порта. Прошли в ворота, уплатив положенную мзду, а тут и муэдзин с минарета закричал, подавая сигналы точного времени: до взлета намеченного шлиссдарка «Хаттый» оставалось пять минут.
И под этот вопль Тира скрутило.
По-настоящему скрутило – швырнуло на землю, дикой болью стиснув все мышцы. Он прикусил руку, чтобы не заорать. Теряя сознание, в полубреду увидел каких-то чудовищ с крыльями и огненными мечами. Они бежали к нему, они спешили. Пламя обожгло…
Опять?! Снова в ад?!
Но ужасающий крик с минарета смолк, и вместе с ним исчезли чудища. Тир почувствовал, как его хватают и швыряют, прокатился по земле, задохнулся от пыли, вскочил на ноги, готовый драться с любой тварью. И увидел.
Казимир вел в воротах страшный и прекрасный танец, отбиваясь сразу от троих стражников с мечами, мимоходом, с необыкновенной, нечеловеческой грацией отбивая летящие в него стрелы. Светлый князь, драконий сын! Не ты ли, Тир, считал его сумасшедшим?
На то чтобы взвести арбалет, ушли мгновения. Слава богу, в караулке, расположенной у ворот порта, было всего около десятка солдат.
Всего?!!
Сломав челюсть последнему, Казимир развернулся к Тиру:
– Ты как?
– Пойдем, – ответил тот, – время.
И они пошли. Побежали. «Хаттый» уходил в Акигардам, царство кертов, и был приписан к кертской столице Арксвем, следовательно, на его территорию законы Измита не распространялись. Там преследователей можно было не опасаться.
– Интересные дела творятся в Саэти. В одночасье к нам явились Дракон и Черный. Непонятно, как их пропустили.
– Эй, Оскил, да не все ли равно, как их пропустили? Может, мы их сразу – того. Что думать-то?
– Легко сказать, Эртугул. А кто сделает?
– Насколько я помню, барон де Лонгви не гнушается убийством. Даже безоружных.
– Благодарю за доверие, геер Вуриг. Если бы я не гнушался еще и убийством Мечников, в Саэти давно стало бы на одного меньше.
– Вы бы не выделывались, геер Вуриг, а то не все здесь так щепетильны, как мой бывший муж.
– Спасибо, Хелед.
– Да пошел ты!
– Взаимно.
– Не будь я Бакром, если это не образец семейного счастья… ой, Хелед, ты здесь отку… Помогите!!!
– Дети, дети, уймитесь. Эртугул прав: Драконам и Черным не место в Саэти. Однако у нас в Степи сейчас ночь, а халха не выносят приговоров под покровом тьмы. Прав и Оскил: мы не знаем, почему этих двоих пропустили в мир, и, пока не узнаем, не сможем решить их судьбу справедливо. Толга, ты согласен со мной?
– Да. Что скажет, Енги-хан?
– Решать Ильрису. Он знает о Черных больше нашего. Да и о Драконах тоже.
– Ильрис?
– Хм… Опять я? Приглядеть, конечно, стоит, но глубокая вера в человечество подсказывает мне, что с ними и без нас разберутся. Если нет, я убью Черного, как только он даст повод.
– А Дракона?
– А к Драконам у меня ничего нет.
– Ну тогда будем присматривать за ними. Ильрис…
– Да?
– Не ищи повода сам, хорошо?
– Посмотрим.
ГЛАВА 5
А что пилоту нужно? Пилоту нужно мало,
Поверьте, очень мало, чтоб полный был порядок.
Пилоту нужно только, чтоб точно совпадало
Количество взлетов с количеством посадок.
В полдень они миновали южную границу Альбии, пролетев над заставой – маленькой, но, наверное, мощной крепостью. Сверху, впрочем, крепость не впечатляла. Открытый для обстрела двор, орудия на стенах смотрят не в небо, а на юго-запад, в голую степь. Где-то там живут панголины, еще один народ. Относительно их у Тира не было никаких объяснений, потому что панголины на людей не походили даже с очень большой натяжкой. Крылья для планирования, хвосты и чешуя… Нет, как ни крути, а здесь рассудительным «да люди они, просто так выглядят» не отделаешься.
С одной стороны, посмотреть на панголинов довелось только на картинках в библиотеке Драганы, с другой – не из головы же их выдумали. Гарнизон хотя бы вот этой крепости, одной из многих, наверняка не раз видел ящеров живьем. Панголины доставляют Южной Альбии немало неприятностей.
А пассажиров в Эрниди поднялось на борт куда больше, чем в Драгане. Пятнадцать кресел из сорока оказались заняты. Появление на борту Казимира с Тиром произвело изрядный переполох и вызвало совершенно ненужное любопытство. За боем князя, за их бешеным рывком к взлетающему шлиссдарку наблюдало три десятка глаз. Это не считая команды, которая конечно же была выше происходящего на земле.
Команда «Хаттыя», кстати, была человеческой, а не кертской. А жаль. Тир хотел бы взглянуть на настоящего керта, просто чтобы сравнить с книжным описанием.
Казимир не преминул воспользоваться произведенным эффектом – сразу выбрал среди прочих красивую брюнетку и уселся рядом с ней, вежливо посоветовав ее соседу пересесть «в другой конец салона». Девушка посмеялась, пококетничала, все в меру. Потом представилась Дарой. Она была действительно красива. Тир определил в ее чертах сочетание монголоидной и семитской крови, дающее иногда удивительные результаты. Здесь говорят: сочетание крови халха и абшада.
В альбийском городе Нокес все, кроме Дары и Казимира с Тиром, сошли на землю. Порт Нокеса был большой перевалочной базой, еще более оживленной, чем Эрниди. Следуя странной закономерности: порт Эрниди больше порта Драганы, порт Нокеса больше порта Эрниди, можно было предположить, что порт при Арксвеме, конечный пункт маршрута «Хаттыя», окажется сам по себе размером с город.
Получасовая стоянка, и снова в небо. Теперь курс – на северо-запад. Через Эстрейское море, над Оскландом (столица – Зеестер, христианство.)
Еще один повод задуматься, раз уж раньше времени не выбрал: откуда в чужом мире взялись земные религии? И – что куда более странно – откуда здесь халха? Судя по описаниям, такие же точно халха, как те, что населяют Монголию. Да, повод задуматься есть, но и сейчас не время. Третий день на планете, а впутался уже в такое количество неприятностей, что даже осмыслить их не успеваешь.
Крик муэдзина, взывающего к Аллаху, подействовал странным образом. Странным – это если сильно смягчать выражения, памятуя о том, что избыток эмоций не доводит до добра. За день призыв к намазу слышали дважды, и оба раза не обратили никакого внимания. А на третий… что это было? Бред, спровоцированный недавним убийством? Или таков постэффект от временного признания себя демоном, а не человеком? Призрачные чудовища с кривыми огненными мечами похожи на джиннов. Те, как известно, бывают злые и добрые, первые теоретически ничего плохого Тиру не желают, зато вторые, верные слуги Аллаха, вполне могли повести себя агрессивно в отношении злого духа, или Черного, как назвали его Пардус и покойный Моюм.
Дичь несусветная. Но своими глазами понаблюдав преисподнюю, хочешь не хочешь, а поверишь и в джиннов, и в любую другую нечисть. В драконов, например.
Вон он сидит, Казимир Мелецкий. Время от времени отвлекается от своей дамы, бросает на Тира настороженные взгляды. Искренне беспокоится: все ли в порядке с подельником. Переживает, даже несмотря на то, что полностью поглощен красавицей Дарой. Знал бы он, что Тир его пристрелить намеревался, чтобы запас сил пополнить, наверное, меньше бы беспокоился. Или больше. Но не за Тира.
В порту, если бы не Казимир, конец бы пришел: в землю, в том месте, с которого князь Тира отшвырнул, сразу пяток стрел воткнулось. Стреляли стражники в «шайтана». Быстро сообразили, как будто специально их на шайтанов натаскивают. Другой бы не сразу сопоставил крик с минарета и то, что с человеком вдруг судороги сделались, а эти, если Казимиру верить, даже не задумывались. И, казалось бы, ну что взять со Средневековья? На Земле веке в четырнадцатом за невинную ладанку могли в ссылку отправить, а уж если б с кем-то удар случился, когда в церквях колокола звонят, – сожгли бы без суда. Все так, многое можно списать на суеверия, кроме того, что вопли муэдзина действительно оказали невероятный эффект, и стражники не ошиблись, стреляя, а Казимир, когда добежали до шлиссдарка, кувырком закатившись под защитный купол, бросил, запыхавшись:
– Эти с мечами кто такие? Они за тобой пришли?
Видел их Казимир. Добрых джиннов.
На «Хаттый» напали ближе к вечеру, когда силовой купол над пассажирской зоной потемнел, защищая от света заходящего солнца.
Болиды Тир почувствовал раньше, чем увидел. Отдельно воспринял машины, прекрасные и удивительные машины, летящие навстречу с запада, со стороны солнца. Отдельно учуял людей. Люди намеревались убить его. И Казимира, кстати, тоже.
Внизу было Эстрейское море. Впереди и внизу солнце. И болиды.
– Казимир, Дара, пристегнитесь.
Тир выпрямился в кресле, пытаясь разглядеть, что происходит на капитанском мостике. Пилот еще не видел болиды, а Тир прекрасно понимал, что атакующим не составит труда просто перестрелять всех на шлиссдарке к чертовой матери. Силовые поля защищают от встречного ветра, а не от выстрелов.
И что прикажете делать?
– Проблемы? – поинтересовался светлый князь, галантно помогая Даре разобраться с застежкой привязного ремня.
– Не то слово…
Ну вот же они. Вот. Уже совсем близко!
Пилот наконец-то разглядел врага. Под крик: «Пираты!» команда разбежалась к орудиям, шлиссдарк быстро начал набирать высоту.
С местными правилами ведения боя Тир знаком не был. Он не знал даже, каким образом отличают пиратов от обычных патрулей. С учетом царящего в небе Саэти раздолья, больше похожего на беспредел, грабителем мог оказаться кто угодно, от офицера ВВС до штатского авиалюбителя.
Тяжелый шлиссдарк шел вверх. Тир, набирая высоту, поставил бы «Хаттый» вертикально, благо гравитационные установки позволяли сделать это, не доставив пассажирам особого дискомфорта, однако из такого положения невозможно было бы использовать орудия. Куда более могучие, чем установленные на болидах шарикометатели.
Первый залп ушел в пустоту. Тир не видел этого, но безошибочно понял, что ни один из болидов не попал под удар. Почти сразу – второй залп. И снова впустую. На капитанском мостике черной бранью сыпал пилот. Он уводил машину все выше, днищем защищаясь от выстрелов противника, но сколько он собирается набирать высоту? Понятия «потолок» здесь не существует: лети хоть в стратосферу, если задохнуться не боишься. А болиды быстрее. Они обгонят рано или поздно, когда подниматься станет уже некуда.
– Постреляем, потом подеремся. – Казимир достал сигареты, предложил Даре. Она с недоумением повертела в руках пахучую белую палочку. Оба ничуть не волновались.
– Пираты высадятся при первой возможности, – объяснила Дара, с любопытством наблюдая, как Казимир закуривает, – им самим невыгодно сильно повреждать корабль. Те, из команды, кто уцелеет, дадут бой. Я намерена драться, надеюсь, что и вы, Казимир, не собираетесь сдаваться без боя. А с вашим искусством у нас серьезные шансы на победу. Главное, не подпустить пиратов обратно к болидам. Им нужен шлиссдарк с грузом, а нам и команде совсем не помешают деньги, которые можно выручить с продажи боевых машин. Интересно, сколько их там?
– Шесть звеньев, – сказал Тир, которого никто не спрашивал, – восемнадцать.
И они не пираты!
Он сорвался с места и взлетел по лестнице на капитанский мостик раньше, чем его успели остановить.
Вот они, россыпь цветных полосок, похожих на ярко раскрашенные патроны к КПВТ, к которым зачем-то приделали стабилизаторы. Вот они вздрогнули, все разом, как рыбы в стае, разлетелись в стороны, пропуская очередной залп с «Хаттыя», не нарушив строя, сохраняя равные интервалы между машинами.
Ничего себе «пираты»! Это разве пиратская выучка?!
Тир поймал взгляд пилота, взгляд ошеломленный и злой, без интереса пропустил сквозь себя поток удивления и ярости:
– Пересядь. Быстро!
Пилот молча расстегнул ремни, перелез в соседнее кресло.
– Пристегнись, – бросил Тир, усаживаясь на его место, – скажи своим, что все в порядке.
– Всем оставаться на местах! – приказал пилот.
Динамики эхом повторили его слова, и команда, устремившаяся было к капитанскому мостику, вернулась к орудиям. Тир слышал их недоумение. Отдельно, более ярко, ярче даже, чем чувства пилота, ощущал эмоции Казимира. Хоть бы одна сволочь испугалась, чтоб забрать себе страх. Нет. Не боится никто. Никто понять ничего не может. Ну и ладно.
Так. Управление. Угу. Здесь все просто. Это?.. Ага!
Болиды мчались вперед и вверх, обгоняя громаду «Хаттыя». Тир позволил команде сделать еще один залп в пустоту. Полюбовался слаженными действиями противника. Можно было попытаться включить в сферу восприятия не только двигатели корабля, но и сложные, сплошь из узелков и ниточек магии, механизмы орудий. Еще было время озадачить нападающих парой скоординированных залпов. Но Тир предпочел не выделываться.
– Прикажи им сесть в кресла и пристегнуться!
Пилот выкрикнул команду.
– Ну, – Тир судорожно вздохнул, нервная улыбка растягивала губы, – теперь потанцуем.
Вектор носовых гравитационных установок – резко вверх.
Хвостовых – вниз.
Задний ход.
Корма ухнула вниз. Тяжко застонало дерево.
Тир всем сердцем почувствовал каждую из шести секунд, ушедших на то, чтобы шлиссдарк встал вертикально. Такой медленный. До того неповоротливый, что хочется, помогая двигателям, самому бежать на корму, собственным весом подтолкнуть к земле.
Не ругай корабль, парень, лучше похвали себя, здесь и это быстро. Шесть секунд на поворот – молниеносный маневр. А теперь вниз. Вниз. Повернув к болидам непробиваемое днище, машина строго по прямой неслась к земле. К морю.
– Господи Иису… – начал было пилот, с трудом шевеля губами.
– Заткнись! – рявкнул Тир, сразу вспомнив недоброй памяти муэдзина.
Он не оглядывался. И так знал, сколько еще осталось до твердой на такой скорости поверхности воды. Он смотрел вперед. Вверх. Ждал. И как только – не увидел – почуял, что враг обходит шлиссдарк с носа и бортов, перевернул машину днищем вверх, переключая направление ходовых двигателей, как на фортепиано играя на кнопках маневровых.
Показалось, что позвонки ссыпались в черепную коробку. Рядом задергался в натянувшихся ремнях пилот.
Ничего, мужик. Это еще цветочки.
Летя вниз головой над самыми волнами, Тир играл в салочки с преследователями. Восемнадцать пытались засалить одного. И не могли. И это было совершенно нормально, с его, Тира, точки зрения. Жаль лишь, что не осталось никого у орудий. Пару раз, когда «Хаттый» грузно покачивался с борта на борт, предоставлялась прекрасная возможность засадить фитиля особо рьяным ловцам.
Тир не сразу догадался переключить гравитацию в пассажирской зоне так, чтобы палуба стала «низом», а не «верхом». Мимоходом восхитился сложной в исполнении, но гениально простой в действии идеей гравитационных установок.
– Кто ты? – Лицо пилота постепенно приобретало нормальный оттенок. – Где ты учился?
– Они будут гнать нас до берега, – Тир не услышал вопросов, – надеются, что над землей я поднимусь выше.
– И поднимешься, – твердо произнес пилот.
Тир его зауважал. Немногие люди осмелились бы спорить с ним после агрессивного воздействия на психику. Поэтому сказал честно:
– Нет.
– Мальчик, – проникновенно возразил пилот, – ты отлично летаешь, ты летаешь лучше всех, кого я знаю, но там, где ты учился, тебе наверняка объясняли, что летать над землей намного сложнее, чем над морем. Шлиссдарк – не болид, он не так маневрен. Мы разобьемся о первый же холм.
– И что, много там холмов? – поинтересовался Тир. – У тебя карта есть?
– Топографическая?
– Естественно!
– Нет.
– Зашибись! Сколько до оскландского побережья?
– На такой скорости? До Крепостного мыса два часа. Это уже Оскланд, только…
– Понял. Так есть там холмы?
– Только вдоль берега. А дальше равнина до самого Зеестера!
– Вот и славно. Теперь помолчи. И не вздумай молиться!
Пилот умолк, и Тир тут же забыл о его существовании. В мире остались он, «Хаттый» и шесть звеньев болидов, кружащих рядом, как рассерженные осы, норовящих ужалить, но не способных обойти защищенное днище.
И только когда впереди показался берег, Тир склонился к микрофону:
– Казимир, поднимись, пожалуйста, на мостик.
Светлый князь явился не сразу. Как выяснилось, он затруднился определить, где на шлиссдарке мостик.
– Следовало бы сказать: спустись, – заметил он, остановившись за спиной у Тира и с любопытством разглядывая море над головой. – Ты знаешь, возвращаясь к разговору о полетах, мне кажется, пневмокар как-то больше приспособлен для путешествий. Я тебя слушаю.
– Боезапас у болидов не вечный. – «Хаттый» рыскнул еще ниже, не позволяя нападающим нырнуть между ним и волнами. – Я немножко поиграю с ними на берегу, и, когда скомандую, нам с тобой придется десантироваться. Ты, – Тир взглянул на пилота, – полетишь дальше, как умеешь. Они погонятся за тобой: дотянешь до Зеестера, считай, и груз спас, и людей сберег. Не дотянешь – тебе же хуже.
– Ты думаешь, – уточнил Казимир, – что охотятся персонально за нами?
– Уверен.
– Тогда кто помешает ему, – во взгляде, брошенном светлым князем на пилота, отразилось все холодное недовольство аристократа, столкнувшегося с чужим высокомерием и получившего возможность поквитаться, – кто помешает этому сдаться сразу, как только мы выпрыгнем, и выдать нас с головой?
– Инерция.
– Инерция чего?
– Да уж не мышления. Чтобы сдаться, надо сначала остановиться и перевернуть шлиссдарк, а он тяжелый. К тому же от грабежа наша смерть все равно не спасет.
– Где тебя учили? – зло выплюнул пилот. – Орки поганые и те закон чтят, а щенки вроде вас знать ничего не хотят. Христиане, а хуже язычников.
– Ишь как, – только и хмыкнул Тир. – Казимир, будь готов через полчаса.
Эти полчаса оба провели с максимальной отдачей. Казимир уговаривался с Дарой о том, чтоб непременно встретиться, как только представится такая возможность. Тир «играл» с болидами и немножко светлому князю завидовал. Тот или не понимал, что сейчас происходит, или был настолько смел, что не беспокоился ни о чем, кроме новой встречи с красивой женщиной.
Вот пилот, от которого толчками расходились ужас и восторг, он понимал. И команда, закаменевшая в креслах там, в пассажирской зоне, – они тоже все понимали. Пилоты болидов не сразу поняли. Не поверили, что огромный шлиссдарк пойдет так низко над землей, над скалами. Ринулись все разом, пестрой блестящей стайкой, как пираньи на плывущего через реку быка. Тир потомил их, совсем чуть-чуть, какие-то секунды. Затем позволил самым быстрым нырнуть под «Хаттый». И резко взял вверх, почти задев головой оскаленный камнями выступ.
Он успел. Болиды – нет. Их стало на два меньше, но это, скорее, баловство, чем способ разделаться с противником. Будь его машина поманевренней, ну хоть самую чуточку, и среди прибрежных скал можно было бы затеять такую веселую чехарду, что долго бы потом смеялись те, кто ее переживет. Долго. До судорог. А так…
Крепостной мыс прикрывает морские подступы к Зеестеру, самому восточному порту Оскланда. Мыс потому и назван так, что стоит на нем старая могучая крепость под названием Кабо. Давно заброшенная крепость. С появлением воздушных кораблей надобность в морских отпала. Отпала и надобность в цитадели. Гарнизон перевели, коменданта отправили на пенсию. Остались только рыбаки, когда-то жившие под защитой Кабо, ныне прекрасно обходящиеся без нее и, может быть, приспособившие заброшенную крепость под свои нужды.
– Казимир!
Через минуту светлый князь уже был на мостике. Он улыбался, глядя на камни, проносящиеся почти вплотную над головой:
– Что, пора?
– Я скажу когда. Надо за что-то зацепиться.
– Подпрыгнуть и повиснуть на дереве? – Князь прищурился, глядя вперед, наклонился к Тиру. – Не бойся, – произнес негромко, – не расшибемся.
Тир от неожиданности чуть не врезался в скалу.
– Я летать умею, – напомнил Казимир.
«Хаттый» влетел в ложбину, огражденную скалами с юга и голыми холмами с севера. Каменистое дно густо поросло кустарником, кривыми деревцами и жесткой травой.
Сейчас. Потом будет поздно: за мысом нет ни скал, ни холмов – равнина, к тому же мелиорированная до полной потери естественного вида.
– Бери управление. – Тир поднялся из кресла, и пилот моментально оказался на его месте.
Ну! Ну… хотя бы куст попрочнее. Вон тот вполне сойдет. Не куст, не дерево – падать невысоко.
– Вперед!..
…Они лежали в колючей траве, боясь пошевелиться, даже друг друга не видели: камуфляжные костюмы что у того, что у другого были «хамелеонами» и лучше хозяев знали, как надо прятаться. Потом, когда исчез за грядой холмов шлиссдарк, когда растаяли в вечернем небе цветные мазки болидов, Казимир с Тиром ползком двинулись обратно на юг. К скалам. К крепости. К побережью, где были рыбаки и рыбацкие лодки.
И только оказавшись под надежной защитой камней, прикрытые сверху широким скальным карнизом, смогли наконец облегченно вздохнуть. Точнее, это Тир вздохнул, а Казимир рассмеялся:
– С тобой не соскучишься. Ты и на Земле так жил?
И снова Тир погасил вспышку памяти.
Нельзя вспоминать, как завершилась его земная жизнь. Незачем.
– Спасибо, – сказал он.
– Да ладно, – отмахнулся Казимир, – забудь. Лучше расскажи мне, что ты затеял. Но, пожалуйста, по порядку и от начала до конца. Ты вовсе не собирался возвращаться к Пардусу, не так ли?
– Так.
– Почему?
– Он убил бы нас.
– Да он же тебя испугался!
– Вот именно. А после смерти Моюма стал бы бояться еще больше. Работа, подобная той, за которую мы взялись, всегда оплачивается одинаково, потому я и требую аванс.
– Ну и что мы делаем дальше?
– Идем к морю, – Тир взглянул на небо, – находим рыбаков и лодку, добираемся до ближайшего города, а оттуда – в Саронт. Там принимают всех, кто может оказаться полезен. А мы можем. И даже если нас официально объявят в международный розыск, или как это здесь называется, саронтский герцог – надежная крыша. С ним ссориться не станут.
– Откуда ты знаешь?
– Мы с тобой разные книжки читали в Драгане, – Тир улыбнулся, – ты – все подряд, а я искал, куда смыться. Повезло. Мог не найти.
– Нам вообще везет, – рассудительно заметил светлый князь, – я бы назвал такое везение настораживающим.
– Пока тихо. – Тир поднялся на ноги и снова посмотрел вверх. Никогда раньше не боялся неба, родного и надежного, а сейчас, вынужденный прижиматься к земле, поглядывал с тревогой. – Пойдем. Слушай, а как ты летаешь? И дерешься, кстати. Как это получается?
– Вот так, – Казимир, не сбившись с шага, поднялся над землей на ладонь, потом еще сантиметров на двадцать, – это не полет, это… больше похоже на медленный, затяжной прыжок. Если прыгать сверху, можно улететь довольно далеко, а если с земли, то я пролечу метров десять, не больше.
– Чтоб с «Хаттыя» убраться – в самый раз.
– Просто спрыгнуть у меня не хватило духу. Если бы я не умел летать, ни за что не решился бы. И, замечу сразу, что я не «дерусь».
– Да? – Тир сделал паузу, снизу вверх заглянул в лицо спутника и серьезно сказал: – Объясни.
– «Когда движения танца смерти становятся совершенными, ты больше не принадлежишь тварному миру, ибо в нем совершенства нет и не может быть. Подобно ангелам и демонам твоя душа, облеченная плотью, ускользает в слои тончайших сплетений пространства и времени, и уже там ты ведешь свой танец дальше, вперед, к победе и смерти». Это искусство, – чуточку смущенно сказал Казимир, – оно не для людей или для особых людей, отмеченных Драконом. Не столько бой, сколько состояние духа. И поражаю я не тела, то есть не только тела… Нет, это объяснить невозможно.
Тир молча кивнул.
Они шли бок о бок по старой дороге, когда-то бывшей единственным прямым путем от крепости Кабо к Зеестеру. Тир думал о том, что ему снова выпало сомнительное везение столкнуться с человеком… не-человеком, во многом превосходящим его самого. И снова он ошибся, с самого начала неверно оценив Казимира.
Казимир тоже думал. О Тире. О том, что вновь пришлось взвалить на себя заботу о смертном, но теперь-то уж он сделает все, чтобы не погубить доверившегося ему. Может, хоть в этот раз получится?
А внизу, у подножия скал, на галечном пляже, что начинался от стен крепости и уходил на запад, к рыбацкому поселку, поджидал их, сидя на теплом камушке, отшельник. Не проявляя нетерпения, он, однако, с искренним интересом поглядывал на уходящую вверх дорогу, время от времени приговаривая с мягкой настойчивостью:
– Нет, Озирока, нет. Будь любезен, оставайся дома. Ты напугаешь их, а они и так изрядно напуганы.
ГЛАВА 6
Каждый ангел ужасен. И все же – увы! —
Я вас воспеваю, великие птицы души, несущие смерть.
– Человек, – сказал Тир, выйдя из-за поворота.
– Монах, – уточнил Казимир с легкой брезгливостью.
– Не любишь их?
– А за что их любить?
Пожав плечами, Тир пошел вперед, пробираясь между большими камнями и перепрыгивая через маленькие. Вопли муэдзина были хорошей школой, но христианские монахи просто так не орут, да и вообще, если шарахаться от любого служителя культа, жить станет довольно трудно.
Тиру не понравилось то, что монах поднялся им навстречу. Не понравилось то, что выглядел монах не по-монашески: был молод, высок, широкоплеч. А когда он улыбнулся, во рту сверкнули, несмотря на густые сумерки, такие клыки, что Тир чуть не повернул обратно.
Хотел увидеть настоящего керта, да? Ну вот. Увидел. Легче тебе стало?
– Мир вам, путники, – прозвучал дружелюбный, спокойный голос, – да пребудет с вами если не милость, то хотя бы терпение Господа.
Тир остановился. Казимир, удостоив монаха едва заметным кивком, взаимно, мол, слегка подтолкнул спутника:
– Ну?
– Подожди, – сказал Тир, – вы кто?
– Мое имя Грэй И’Слэх. Впрочем, можно и отец Грэй, так, наверное, будет удобнее и для меня и для вас. Хотя вам, Черный, я не отец и, конечно же, не святой, а вы, сын мой, – взгляд неярких, странного цвета глаз обратился к Казимиру, – вижу, без сердечной любви пребываете в лоне матери нашей церкви. Однако вы спасаетесь от опасности, ищете надежного убежища, я же могу предложить вам крышу над головой на эту ночь и на любое время, какое вы сочтете нужным пользоваться моим гостеприимством. Не отказывайтесь, – произнес он с властной мягкостью, – возможно, я смогу помочь вам.
– Еще и священник, – прокомментировал Казимир. – Спасибо, – отрезал он решительно, – мы лучше пойдем.
– Спасибо, – задумчиво произнес Тир.
Он смотрел на отца Грэя, пытаясь, как обычно, разглядеть за внешностью, нет, не душу, конечно, и не мысли, но увидеть эмоции. Это легко: люди, такие разные, во многом весьма схожи.
Он смотрел, но видел лишь внимательные глаза. Серые? Синие? И свет. Золотистый и теплый, мягкий, как огни паникадила, уставленного сотнями восковых свечей.
– Спасибо, – повторил Тир, – нам действительно нужна помощь.
– Что ж, милости прошу. – Отец Грэй сделал приглашающий жест. – Обитель моя не столь скромна, как подобало бы смиренному отшельнику, я расположился в Кабо, но с другой стороны, в случае необходимости там меня намного проще отыскать тем, кто приходит за утешением и советом.
– Ты что, в самом деле, собрался… – начал было Казимир, мешая русские слова с немецкими.
– Да. Он не враг нам. Даже мне.
– Он – священник.
– Это не преступление.
– Это и в самом деле не преступление. – Отец Грэй, уже ушедший на несколько шагов вперед, остановился, терпеливо ожидая, пока его гости решатся двинуться с места. – Я знаю русский язык, сын мой, но, увы, до сих пор не знаю вашего имени.
– Светлый князь Казимир Мелецкий. – Слова прозвучали как хрустальные молоточки, бьющие в хрустальный гонг, чисто, светло и высокомерно.
– Рад знакомству, – невозмутимо кивнул священник, – желаете ли представиться вы, Черный?
В этом его обращении близко не было ничего от агрессивного страха Пардуса, от самодовольного отвращения Моюма. Черный – что-то вроде имени, которое всем известно. И странно, как это отец Грэй вообще допускает, что у «Черного» может быть и свое, настоящее имя.
– Меня называют Тир.
– Что ж, подходяще. – Снова странный свет в странных глазах. Пробегает по радужке фосфоресцирующий голубоватый проблеск.
«Тир, ты не боишься его?»
– Пойдем, – сказал Тир Казимиру, – не съедят тебя.
– Уверен? – спросил князь вполне серьезно.
– Нет, – признался Тир.
Отец Грэй улыбнулся, тускло блеснув страшенными клыками.
– Признаться, когда ваш шлиссдарк прошел над Кабо, я испытал изрядное смущение, – рассказывал он по дороге к крепости, – ничего подобного мне доселе видеть не доводилось. Я родом из Лонгви, поэтому смыслю кое-что и в полетах, и в управлении летающими кораблями и не мог не отдать должного мастерству… нет, пожалуй, даже искусству того, кто управлял машиной. Но каково же было мое удивление, – отец Грэй покачал головой, словно переживая события заново, – когда в ослепительном сиянии чистого небесного света я увидел вдруг непроницаемую тьму. Увидел вас, Тир. Возможно ли такое? – спросил я себя. – Возможно ли, чтобы красота и совершенство были доступны воплощенному мраку? Разумеется, за прошедший час я не сумел отыскать ответа. Но теперь к темам для размышлений у меня прибавится еще и эта. А мы пришли, – он распахнул калитку во вросших в землю воротах из темного, обшитого металлом дерева, – я занял квартиру бывшего коменданта, там довольно просторно, можно без стеснения принять хоть десяток гостей. Водопровод исправен. Ужин, хоть и постный, вкусен, к тому же постная пища полезнее не только для духа, но и для бренной плоти. Проходите, располагайтесь, чувствуйте себя как дома: здесь вы в полной безопасности.
И словно решив разом опровергнуть его слова, черными тенями метнулись из-под крыши башни десятки летучих мышей. Тир скривился от пронзительного писка. А ночной теплый воздух рассекла ослепительная молния, полоса серебряного света, стремительная и гибкая.
Змея! Летучая змея?!
– Ух ты! – вырвалось у Казимира.
– Озирока! – укоризненно и ласково воскликнул отец Грэй. – Я же просил тебя оставаться дома!
Змея, нет, змей, бескрылый летающий серебряный змей, отнесся к словам священника с залихватским пренебрежением. Он встал на хвост, изящно выгнув верхнюю треть тела, блестя чешуей и огромными фасеточными глазами, оглядел по очереди Казимира и Тира.
– Он не опасен, – торопливо сообщил отец Грэй, – Озирока разумен и добр, просто иногда забывает о дисциплине.
Он мог бы не говорить этого. То, что змей разумен, то, что он не опасен, и да, что он действительно по-своему добр, – это видно было хотя бы по веселому разноцветному взгляду, по бликам лун на серебряных чешуйках, по мгновенным просверкам длинного раздвоенного языка. Да по всему.
– Маленький брат, – тихо сказал Казимир.
И, протянув руку, коснулся змеиной головы кончиками пальцев.
Фасеточные глаза ответили на ласку перламутровым переливом всех оттенков зеленого.
«А ты? – услышал Тир безмолвный вопрос. – Ты, в черной чешуе, разве не брат мне?»
– Озирока! – Отец Грэй покачал головой, слегка толкнул змея кулаком в сияющее брюхо. – Оставь гостей в покое. Черный тебе очень, очень дальняя родня. Не обращайте на него внимания, Тир, он чувствует в вас зло, и он, как ни крути, все-таки змей, а посему отчасти тяготеет к мраку. Простите, если вас задевает моя прямота.
– Нет. – Тиру сейчас интереснее всего было понять, как же Озирока – три метра мускулов в серебряной броне – ухитряется летать. – И не заденет, пока вы не скажете ничего нового.
– Там посмотрим, – неопределенно пообещал отец Грэй, – и, однако, пойдемте же в дом. Других экзотических тварей здесь не прячется, это я вам обещаю. Если кто и был, Озирока давно всех слопал.
Ужин, с точки зрения Тира, был идеальным: вода, сыр и фрукты. Никакого хлеба, никакого мяса, никакой соли, словом, ничего ядовитого, тяжелого или способного помешать здоровому сну. Нет, Тир не был вегетарианцем, отнюдь, но справедливо считал, что гораздо лучше лечь спать голодным, чем наедаться на ночь.
Благословляя трапезу, отец Грэй присовокупил к молитве смиренную просьбу о том, чтобы Господь обошел своим вниманием пищу, кою будет вкушать создание адово. Если же Господу угодно покарать порождение бездны, то пусть это случится не в доме служителя Божьего, ибо не хотелось бы ему, отцу Грэю, пусть и невольно, стать причиной того, что темная душа отправится на муки в преисподнюю.
– Милость Его бесконечна, – сообщил священник разом насторожившемуся Тиру, – и я склонен думать, что Он не станет карать вас сейчас, раз уж позволил явиться в наш мир. Кто знает, каковы Его планы относительно вас и вам подобных и чего Он ждет от вашего присутствия в Саэти? Случайностей не бывает, и я неспроста оказался на вашем пути, и вы доверились мне только с попустительства Божьего. Возможно, эта наша встреча выльется во что-то большее, чем просто вечерняя беседа двух путников с неразумным монахом.
Казимир с кривой улыбочкой чистил яблоки, тонкими пластинками резал белый ноздреватый сыр. Чистая вода в кувшине вызвала на лице светлого князя гримасу легкой брезгливости. Недовольство, появившееся в его эмоциях после того, как решено было принять приглашение отца Грэя, исчезло после знакомства с Озирокой. Зато появилась некая насмешливая снисходительность.
Природа этого чувства была Тиру хорошо знакома: он сам так же относился к христианам вообще и к священникам в частности. Но так ли важно, во что верит и чем занимается человек, от чистого сердца предложивший тебе пищу и кров? И, опять-таки, появись вдруг такое желание, Тир не остановился бы перед тем, чтобы убить их странного хозяина. Просто так. Просто потому, что захотелось. Но пока такого желания не возникало, он испытывал к отцу Грэю замешенную на любопытстве благодарность и предпочел бы, чтоб и Казимир проявил к священнику хоть капельку уважения.
– Ну а теперь, может быть, вы расскажете мне, кто преследовал вас? – спросил отец Грэй. – Я не спрашиваю за что, ибо ответ очевиден.
– Да? – удивился Казимир. – Тогда просветите на сей счет и меня.
– Вами совершено преступление, – спокойно ответил отец Грэй, – кровь на вас обоих. Но если Тиру сама природа его велит оставлять за собой кровавый след, то вам, сын мой, не будь вы столь свирепым противником собственной веры, я советовал бы покаяться. Как только придете в нужное состояние духа, разумеется, и поймете, что готовы искренне просить у Господа прощения за грех человекоубийства. Боюсь, случится это не скоро. Но вернемся к делу. У преследовавших вас пилотов была, насколько я могу судить, серьезная подготовка, да и количество болидов наводит на мысли о том, что погоня организована не частными лицами, однако я не смог опознать расцветку фюзеляжа, поэтому затрудняюсь сказать, какому государству, какой армии принадлежат машины. Очень надеюсь узнать об этом от вас.
– Мы без понятия, – пожал плечами светлый князь.
– А это имеет значение? – поинтересовался Тир. – Не для нас, разумеется, а для вас, господин И’Слэх.
– Конечно, – кивнул священник, – от того, где вы убили, зависит, где вам лучше прятаться. А я намереваюсь помочь вам в поиске надежного убежища. Видите ли, в чем дело, господин Тир, вы больше похожи на черную дыру, чем на человека, и в Саэти нет подобных вам существ ни среди Божьих созданий, ни среди тварей Врага, которые, увы, все еще обитают бок о бок с людьми. Я мало знаю о таких, как вы. Слава богу, первое и последнее подобное вам чудовище приходило в Саэти задолго до моего рождения, но Зло, или, если хотите, Мрак, я изучаю тщательнейшим образом. Это враг, которого нужно узнавать в любом обличье. Так вот, опираясь на свои знания и поверив, что такие, как вы, действительно существуют, что это не страшная сказка из далекого прошлого, я смогу отыскать вас в любой точке планеты, а может быть, даже и на Айчобане или Кораи. И я знаю людей, способных найти вас где угодно в пределах нашего мира. Где угодно, понимаете? Думаю, впрочем, что эти люди уже знают о вашем присутствии, и коль скоро они не предприняли ничего необратимого, следовательно, ими по вашему поводу занята та же позиция, которую занял и Господь. Это всего лишь мое скромное предположение, но оно вселяет надежду, что вы не умрете в самые ближайшие дни или даже часы. Те же, кто умеет видеть Мрак так, как вижу я, – не обязательно священники, это могут быть ученые или колдуны, – эти люди потеряют вас, когда вы окажетесь в месте, до отказа переполненном магией.
Есть несколько городов, где вы могли бы затеряться, несмотря на свой ужасающий ореол: Орен в Ниторей, Вежаград и Свитан в Радзиме, Звездное Острие в герцогстве Наллия, конунгаты Ям Собаки и Лонгви. Выбирать Лонгви я вам сразу отсоветую: у тамошнего барона свои счеты с Черными, и барон платит по счетам. А среди прочих государств нужно выбрать такое, которое не пойдет навстречу поискам, ведущимся вашими врагами. Поэтому я и спрашиваю, кого вы убили и кто ищет вашей крови?
Некоторое время Тир размышлял, колеблясь, и пристальный взгляд Казимира убеждал его в том, что колебания не беспочвенны. Открывать имя убитого кому бы то ни было, кроме заказчика, – несусветная глупость, и убийцы, позволяющие себе такую ошибку, не выполняют больше одного заказа. Однако в их ситуации, в ситуации, когда мир вокруг мало того что враждебен, так еще и практически незнаком, следовало, как ни парадоксально это звучит, верить тем, кто предлагает помощь. Хотя бы потому, что настоящих врагов вокруг предостаточно, и от того, что отец Грэй узнает чуть больше, чем ему уже известно, ситуация не ухудшится.
– Этого человека звали Моюм Назар, – произнес он наконец, – астролог из Эрниди…
– Звездочет эйра Эрниди, – подхватил отец Грэй, – сатанист и колдун. Позвольте узнать, Тир, Моюм вызвал вас из Мрака и что-то напутал в заклинаниях или вас специально откомандировали по его душу?
Так неожиданно было обнаружить в рассудительном священнике веру в страшные сказки, что Тир лишь озадаченно улыбнулся:
– Нет. Я же не демон.
– Ну да, ну да, разумеется. Надеюсь, вы простите мой неуместный вопрос? – Молодое, с резкими чертами лицо в первый раз отразило какие-то чувства, кроме мягкого внимания к гостям. – Видите ли, сношения мира живых с инфернальными сферами представляют для нас, смертных, интерес куда больший, чем принято думать. Но с тех пор как факультет демонологии и некромантии в институте Вотаншилла был закрыт, а все результаты его работы уничтожены, церковь вновь оказалась в положении вооруженного слепца. Кое-что мы знаем, но по преимуществу располагаем лишь сказками да суевериями – плохим подспорьем в борьбе с Врагом.
Он замолчал, ненадолго погрузившись в невеселые размышления. Тир подумал, что им с Казимиром довелось наблюдать редкий экземпляр священника, признающего необходимость научного подхода к вопросам веры.
– Однако, возвращаясь к Моюму, – вновь заговорил отец Грэй, – должен заметить, что вы совершили благое дело, возможно и не желая того. Убей этого человека простой смертный, и убийство легло бы тяжким грехом на бессмертную душу, в вашем же лице мы в определенной степени имеем дело с Промыслом Божьим. И я рад, что Господь вершит справедливость, не искушая при этом своих детей. Но с другой стороны, этим убийством вы поставили себя в крайне сложное положение. Да и господину Мелецкому, хоть он виновен лишь косвенно, тоже грозит опасность. Моюм Назар был высшим чином в иерархии раиминов, секты, отрицающей Бога. Они не поклоняются дьяволу в том смысле, какой привыкли вкладывать в эти слова христиане, скорее уж они склоняются перед знанием. Не наукой, заметьте, а знанием, путь к нему не имеет значения. Если наши сатанисты, как бы они ни заблуждались, все же признают власть Господа, то секта, которую возглавлял Моюм, вообще не оставляет в душах места ни для Творца, ни для его Врага. – Отец Грэй не то удивленно, не то укоризненно покачал головой. – Впрочем, для вас из всего, что мне известно об этом, интерес представляет лишь тот факт, что раимины известны как некроманты, шпионы и убийцы, а за покушения на себя они платят сторицей. И, разумеется, в их распоряжении более чем достаточно колдунов, способных выяснить ваше местонахождение. Прийти сюда они не посмеют, но за пределами моей скромной… – хмыкнув, отец Грэй оглядел высокие своды, украшенные резьбой потолочные балки, старые, но роскошные гобелены на стенах, – скромной обители, – продолжил священник с легким сомнением, – они вновь встанут на ваш след.
Тяжело вздохнув, он задумался снова. Озирока, все время ужина висевший под потолком, спланировал вниз и встал на хвост поодаль от стола.
Тир молчал. Молчал и Казимир.
Последний, по всему судя, был нимало не встревожен открывшимися перспективами. Его не пугали ни магия, ни колдовство, ни живые враги. И в том, и в другом, и в третьем светлый князь на голову превосходил любых противников. По крайней мере, он был в этом уверен.
Тир поморщился от зависти: когда-то и он мог похвастаться подобной уверенностью. Куда что делось? Не выдержало столкновения с действительностью?
– Ну что же, господа, – снова заговорил отец Грэй, – нам остается полагаться на Всевышнего. Пока я не вижу для вас выхода, но непременно постараюсь его отыскать. Ночь пройдет, утро присоветует, как говорят в Радзиме. А посему могу лишь пожелать вам спокойного сна. Вам же, господин Мелецкий, снова советую покаяться. Возможность очиститься от греха – драгоценный дар Творца. Тир наверняка может подтвердить это.
– Но не хочет. – Тир встал. – Спасибо, господин И’Слэх.
В спальню он не пошел – отдохнул, пока летели. Выспался с запасом. Шутка ли – тридцать часов в одну сторону да восемь (пока не встретились с раиминами) – в другую.
Портьера, занавешивающая вход в столовую, с шорохом опустилась за спиной. Сунув руки в карманы, Тир направился к выходу. Он сутулился, рассеянно поддавал носком ботинка подвернувшуюся под ноги длинную пробку от винной бутылки и ничуть не походил на того себя, самоуверенного и обаятельного, какого успешно изображал для Казимира уже в течение трех дней.
Надоело! Сколько, в самом деле, можно притворяться? Сегодняшняя встряска – прыжок с «Хаттыя» вниз головой, в какой-то несерьезный куст – вымотала донельзя.
Тир поднялся на стену, уселся между зубцами, спиной упершись в один, ногами – в другой. Подумал равнодушно, что для полноты картины недостает ему сейчас флейты или лютни и берета с пером белой цапли. Всего пара деталей, и готово полотно «Грустящий трубадур».
Трубадура этого можно пристрелить, даже не целясь. Но болиды дадут знать о себе раньше, чем подлетят на расстояние выстрела. А снизу никто не подберется, внизу шумит и плещется море. Только голову повернуть, и вот они – серые волны без конца, и стекает в них фиолетовое небо.
Черный? Ну и пусть. Сейчас – все равно. Отец Грэй прав: стоит подождать утра, хотя бы одну ночь прожить спокойно. Не убегая и никого не боясь.
Озирока блестящей лентой скользнул сверху и застыл в отдалении. В пасти змей сжимал летучую мышь. Глядел на Тира. А Тир – на него. Помедлив, Озирока двинул челюстями, сглотнул мышь и несколькими судорожными телодвижениями протолкнул ее в желудок.
Тир поневоле улыбнулся. С одной стороны, змей странным образом напомнил ему кормящегося страуса, с другой – Озирока был слишком красив, чтобы казаться смешным.
– Возможно ли предположить, – произнес отец Грэй, указывая на неподвижно застывшего змея, – что такое красивое существо создано было, чтобы убивать?
Тир умудрился не вздрогнуть, не вывалился из бойницы и вообще сумел сделать вид, что давно услышал приближение отца Грэя, а посему в его появлении на стене нет ничего неожиданного.
– А ведь таких, как Озирока, выводили специально для войны, – продолжил священник, – ничуть не задумываясь о том, что истинное назначение этих прекраснейших созданий – радовать взгляд и душу своим совершенством. Вы нигде не найдете убежища, Тир. Я взвесил все варианты… Господин Мелецкий мог бы скрыться в Саронте: на землю герцогства не ступит нога ни единого сатаниста, но, к сожалению, к таким, как вы, Тир, это тоже относится. Герцог Саронтский – чистокровный халха, а халха называют подобных вам «грязью» и относятся соответственно. Грязи не должно быть. Все другие города недостаточно надежны. Против совокупной мощи колдунов-раиминов – нет. Остается Лонгви, почти верная смерть, если только… – фосфоресцирующие глаза священника вновь остановились на Озироке, – если только барон не разглядит в вас света.
Интересно, это он о чем? Какой еще свет? Черный есть Черный, и весь разговор.
– Все же я задел вас, хоть и всей душой не желал этого. – Отец Грэй развел руками. – Простите, я должен был понять, что вы не привыкли к подобному отношению. К тому, что вас считают нечистым. Я должен сказать вам еще кое-что, и, мне кажется, князю Мелецкому слышать это ни к чему. Какой бы черной ни была ваша душа, вы несете в себе нечто большее, чем чистое зло. Тот самый свет, который ослепил меня, когда я смотрел, как летит над скалами ваш шлиссдарк. Как я уже сказал: это тема для долгих размышлений. Однако барона Лонгвийского я постараюсь убедить. Он… тяжелый человек, но иногда прислушивается ко мне.
Рано утром отец Грэй вывел из высокого каменного сарая – то ли конюшни в прошлом, то ли еще какой хозяйственной постройки – спарку нескромной бело-золотой расцветки. Озирока нырнул в кабину, не дожидаясь приглашения. Уверенно свернул кольца в пассажирском кресле, а хвост расположил почти во всем салоне, оставив ровно столько места, чтобы втиснуться его немаленькому хозяину.
– Я надеюсь вернуться к вечеру, – сообщил отец Грэй Тиру, зачарованно взирающему на машину, – но если даже и задержусь, это не повод для беспокойства. В Лонгви, увы, даже для смиренного отшельника находится много дел. А вы чувствуйте себя как дома. И господину Мелецкому, когда он проснется, передайте, что замок, в том числе и часовня, в полном его распоряжении. Всего доброго, Тир.
– До свидания.
Когда колпак кабины захлопнулся, Озирока, нетерпеливо дергающий кончиком хвоста, весь подобрался и даже пасть приоткрыл в ожидании взлета. Зубы впечатляли, и Тир от души позавидовал. Не зубам, разумеется. Просто он и сам много дал бы, чтоб хоть попробовать, каково это – летать на легкой машине, оснащенной антигравитационными установками.
Болид стремительно и бесшумно взмыл в светлое, в утренней дымке, небо.
Казимир, проснувшись, изволил выразить сдержанное недовольство:
– Я что-то не понимаю нашего дорогого хозяина: то он говорит, что в Лонгви нельзя, то выясняется, что только туда и можно. А тебя я не понимаю вдвойне. С твоей-то профессией можно ли верить совершенно незнакомому человеку? У тебя есть гарантии, что он не направился в ближайший офис раиминов, чтобы выдать нас за скромное вознаграждение?
Гарантий не было. Выбора не было тоже. К тому же не настолько плохо знал Тир людей, чтобы не понимать: Казимир недоволен скорее тем, что впереди много часов бездействия. Опасность же предательства со стороны отца Грэя была не более чем предлогом, хоть сколько-нибудь приемлемым с точки зрения логики поводом заявить о своем недовольстве.
Есть над чем подумать.
Тир оставил светлого князя и направился в ангар – посмотреть, в каких условиях обитают болиды в этом престранном мире.
Люди такие разные, вот и с Казимиром все непонятно или слишком понятно. Слишком просто для такого, как он. Незамысловатый коктейль, действительно незамысловатый. Но ведь это же неправильно. Казимир просто обязан быть сложнее. Как получилось, что сверхъестественный боец не умеет терпеливо и спокойно ждать, ждать, получая удовлетворение от каждой секунды покоя? Куда он спешит? Каких таких приключений ищет на свою задницу, неужели мало того, что уже наскреб?
Вчерашнее уважение к светлому князю смешивалось сейчас с вежливым удивлением. Целый день впереди, минимум двенадцать часов относительной безопасности, когда можно ослабить натянутые струны осторожности и положиться на обычные внимательность и чуткость. Радоваться надо такой передышке. Особенно, после вчерашнего прыжка.
Хотя для Казимира прыжок как раз таки прошел незаметно.
А в ангаре и точно была когда-то конюшня, правда, давно уже переоборудованная и перестроенная изнутри до полной неузнаваемости. Запах за много лет выветрился почти полностью, но чуткие ноздри Тира уловили резковатый осадок. Кроме запаха были выбоины от подков на каменном полу. И труднообъяснимое ощущение, какое всегда бывает в месте, где содержится или содержалось много животных. В цирковом ли зверинце, в зоопарке или вот в большой конюшне.
Еще псарни бывают. Но туда не дай бог забрести.
Никаких специальных приспособлений для обслуживания и мелкого ремонта машин Тир в ангаре не обнаружил. Не было там даже обычного набора инструментов, тех, что от века не менялись на Земле, становясь разве что чуть более удобными. Ничего не было, что ожидаешь увидеть в ангаре ли, гараже да даже в обычной кладовой у любого мужика. Только стойка для болида типа «козлы», выполненная в несколько неожиданной для столь простого приспособления манере: в цвет машины, со вкусом украшенная позолоченными накладками.
«Мастерские Юлиуса Цуммера. Лонгви», – прочел Тир на маленькой медной табличке.
Красиво. У работников Юлиуса Цуммера, по всему видно, и руки откуда надо растут, и чувство прекрасного наличествует.
ГЛАВА 7
Великое искусство – выжидать.
Кто может в нем со мною состязаться?
Ведь я умею только убивать,
Я совершенно не умею драться.
Барон де Лонгви изволил гневаться. Он принял отца Грэя в своей резиденции, в одной из непарадных гостиных, что было признаком особой баронской милости, но на этом милость и закончилась. Выслушав просьбу священника, барон удивленно взрыкнул и уточнил:
– Вы это всерьез?
– Разумеется, ваша милость. – Отец Грэй смело встретил взгляд правителя. – Этим молодым людям нужна защита, предоставить которую может только Лонгви.
– Черному здесь не место, – отрезал барон, раскатисто грассируя «р». – Я убью его, как только он сюда явится. И сделаю это с большим удовольствием.
– Не убивайте его, ваша милость.
Сидеть на низком креслице, по сути, на нескольких толстых подушках, было очень неудобно. Но ради возможности неофициально побеседовать с Лонгвийцем неудобство приходилось терпеть. В резиденции предостаточно было помещений, обставленных нормальной мебелью, однако в той части дворца, которая считалась личными покоями барона, царил экзотический стиль то ли Великой Степи, то ли Измита. Сюда бы Озироку, из его колец получается отличное кресло, но змей отправился проведать свою сестрицу Саути, живущую в Лонгви, и вряд ли вернется засветло.
Отец Грэй попытался, подражая Лонгвийцу, скрестить ноги и одновременно выпрямиться.
– Не убивайте его, Эльрик. Хотя бы до тех пор, пока он не даст вам повод.
Злые алые глаза без зрачков вперились в священника как-то особенно пронзительно.
– Вы сговорились? – непонятно поинтересовался барон Лонгвийский. – Узман уже посоветовал мне не искать повода самому, а теперь еще и вы. Штез эльфе… неужели непонятно, появление Черного в Лонгви – само по себе повод. Отец Грэй, вам, может, сидеть неудобно, что вы все возитесь?
– Конечно, мне неудобно, – спокойно ответил отец Грэй, – но странно, что вы это заметили.
Рядом с ним немедленно появилось внушительных размеров кресло. Спустя несколько секунд возле кресла возник круглый каменный столик, на который плавно воспарила бутылка с вином и бокал отца Грэя.
– Садитесь, – проворчал Лонгвиец, – и объясните, почему я должен щадить всякую погань?
Отец Грэй уселся в кресло, и затекшие мышцы, кажется, застонали от удовольствия.
– Не могу я ничего объяснить, – сказал священник, наливая себе вина, – я сам ничего пока не понимаю. Вы либо без меня разберетесь, почему стоит дать этому юноше шанс, либо… не разберетесь. В этом случае я нижайше прошу вас прислушаться к моей просьбе.
– Нижайше… – Барон взглянул на отца Грэя снизу вверх и снова рыкнул, на сей раз уже задумчиво. – Я ничего не обещал Узману, но раз уж и вы с ним заодно… ладно. Я не убью Черного до тех пор, пока он не даст мне повод. Но предупредите его, отец Грэй, что поводом я могу счесть что угодно.
– Разумеется, ваша милость, – кивнул священник, – всем известно, что вы жестокий и беспощадный самодур.
– Похоже, что не всем, – недовольно заметил барон. – Черный может жить в Лонгви столько, сколько ему понадобится, чтобы найти себе другое убежище. Либо столько, на сколько у него хватит денег. В его интересах как можно быстрее найти себе покровителя. Еще что-нибудь?
– Да, ваша милость. Мне нужно отправить письмо в Зеестер. Кому-нибудь из лонгвийских капитанов, направляющихся завтра в Лонгви. Пусть сделают остановку на побережье у Кабо и примут на борт еще двух пассажиров.
– Я вашему Черному еще и транспорт обеспечить должен? – недоверчиво уточнил Лонгвиец.
– Это не мой Черный. – Отец Грэй развел руками. – Теперь это ваш Черный. Вы согласились пощадить его, по сравнению с этим письмо капитану шлиссдарка – это же сущий пустяк.
Казимир изо всех сил пытался приспособиться к новому ритму жизни. Этот ритм: сутки безделья, пятиминутный адреналиновый всплеск, и еще сутки безделья, и еще пять минут, перенасыщенных событиями, – однозначно этот ритм Казимиру не нравился. Светлый князь ненавидел бездельничать.
Он попытался как-то занять себя. Забрел в библиотеку, но поскольку богословские книги презирал, христианская философия вызывала у него зевоту, а для чтения здешних астрономических трактатов требовалась изрядная начальная подготовка, больше чем на полчаса князя Мелецкого не хватило.
Он взялся было исследовать замок, но быстро пришел к выводу, что ничего необычного в Кабо нет: крепость как крепость. Еще и полузаброшенная, а следовательно, пыльная, замусоренная, полная змей и пауков.
Змеи и пауки оказались чуть интереснее, поскольку перемещались. Перемещались на первый взгляд хаотично, но внимательный наблюдатель, каковым от скуки заделался Казимир, мог бы заметить – и заметил, – что в перемещениях есть определенный порядок. Пауки из своих темных подвалов и змеи – с открытых, прогретых солнцем террас двигались в одном направлении.
На крышу замка.
Казимир отправился туда же, время от времени стряхивая то ли падающих, то ли зачем-то прыгающих ему на голову пауков. Пауков князь Мелецкий не боялся, но мало приятного, когда восьминогая кусачая тварь запутывается в волосах.
До крыши он не дошел. На последнем этаже, в маленькой комнате с узким окном, выходящим на юг, обнаружил Тира. Тот сидел у восточной стены, смотрел в пустоту, а пол вокруг него аж шевелился: столько было там пауков. Разнообразные змеи, черные, и серые, и желтые в крапинку, свивались на потолочных балках, ползали по остаткам мебели, одна, особо длинная, разлеглась у Тира на плечах. Паукам и змеям было, похоже, хорошо и уютно. А Тиру… Казимир, не входя в комнату, всмотрелся в лицо своего подопечного и решил, что ему – никак. И неизвестно, здесь ли он вообще.
Нахмурясь, он велел змеям убраться подальше. Те послушно потянулись в дверной проем, по возможности дальше держась от драконьего сына. Носками ботинок отпинывая с дороги пауков, Казимир вошел в комнату и присел напротив Тира.
– Это хорошо, – сказал тот.
– Что? – не понял Казимир.
– Что ты не стал их давить.
Тир опустил ладонь на пол, и пауки побежали по его пальцам, по рукам, на плечи. Живой, мохнатый, многоногий ковер. Жуткое зрелище. Или мерзкое? Казимир передернул плечами и нервно попросил:
– Прогони их.
Тир кивнул. Пауки отхлынули от него как вода, разбежались из комнаты, живая дорожка – к дверям, серый шелестящий ручей – в узкую бойницу. Раз – и нет их.
– Ты не человек, – сказал Казимир, – люди так не умеют.
– Я не человек, – повторил Тир, – но я не демон или за кого там меня принимают.
– Не Черный? – спросил Казимир.
Тир молча пожал плечами.
– Тогда почему… – Казимир поискал слова, – почему ты не объяснишь им? Пардус тебя банально шантажировал, этот И’Слэх… тоже не лучше. Какого черта, тебе угрожают, а ты молчишь?
– Мне не угрожают, – сказал Тир.
Казимир сердито стукнул себя кулаком по колену.
У него на глазах с Тиром происходила очередная метаморфоза: возвращалось то, выгоревшее изнутри, ко всему равнодушное существо, которое встретил Казимир в лесу под Драганой. Плохо дело. Светлый князь понимал, что сделал что-то не так, но не мог разобрать, что именно.
– А как это называется? – спросил он наконец, смягчив тон, давая понять, что погорячился и надавил слишком сильно. – Если это не угрозы, то что? Если ты не Черный, за что тебя убивать? Ты же сам… ты сам сначала сказал Пардусу, что ничего не сделал.
– Разве для того чтобы тебя убили, обязательно нужно что-то сделать?
– Естественно!
– И что же сделал нам Моюм?
– Это другое дело. Нам его заказали и заплатили аванс.
– А, – Тир кивнул, – ну тогда считай, что за меня уже выплачена вся сумма.
Казимир замолчал.
Надолго.
Сидел на пятках, поза не самая привычная для европейца, и Тир лениво отметил для себя, что светлый князь не испытывает неудобства.
Зачем он пришел?
Не зачем, а почему. Потому что не знает, чем заняться.
Задает дурацкие вопросы. Понятно уже, что то, от чего бежал с Земли, здесь не догнало, а встретило. Это справедливо. Это резонно. Но от ненужных вопросов начинает казаться, будто сил на то, чтобы драться за себя, уже не осталось.
А это неправда. Силы есть. Есть посмертный дар Моюма, стоящий двух чужих жизней. Есть болиды…
Тир улыбнулся, но улыбка не коснулась ни губ, ни глаз. Засветилась и погасла где-то у сердца.
На Земле тоже были болиды, но смыслом жизни там, в конечном итоге стало бегство, бесконечное, безнадежное бегство вслепую, в попытке спасти свою жизнь.
Пусть его, Казимира Мелецкого. Не убудет от его вопросов.
Тир вернулся к тому, чем был занят с полудня.
Он чистил файлы памяти. Занятие это требовало скрупулезности и тонкости, ведь удалять лишнее нужно так, чтобы в процессе удаления не вспомнить ненароком то, что хочешь забыть. А это не так-то просто, когда имеешь дело с собственными воспоминаниями.
Тир справлялся. Сегодня он мог себе позволить никуда не спешить и не оглядываться по сторонам, поэтому погрузился в процесс очистки памяти целиком, почти не уделяя внимания окружающему. На тот маловероятный случай, если кто-то недобрый все-таки потревожит его покой, рядом были змеи и пауки – отличные сторожа. Ну сейчас ни змей, ни пауков в комнате нет, зато есть князь Мелецкий. Тоже ничего.
Покровитель, хм, опекун и защитник. Удобное подспорье в работе, не будь он при этом еще и разумным, и чересчур уж деятельным. Болтает о том, о чем стоило бы помолчать, зато не удивляется тому, что у людей на Земле вызывало как минимум недоумение.
Впору самому начать его расспрашивать. О себе.
Тир знал кое-что, знал даже больше, чем хотелось бы, но не совсем то, что было нужно. Ладно, сейчас не это важно. Пока все идет к тому, что, если он сумеет выжить в новом мире, он найдет и ответы на свои вопросы. Пардус и отец Грэй уже рассказали достаточно, чтобы сделать паузу и начать осмысливать услышанное.
Но сначала… стереть последние файлы. Последнюю память о том, о чем помнить нельзя. О том, о ком нужно забыть раз и навсегда. Чтобы не поддаться импульсу, чтобы не вернуться. Туда. Домой.
Потому что возвращение – это смерть. Не только для Тира. Для того, другого, такого же, другого… такого же… смерть. И огонь.
Прежде чем огонь опалил его память, Тир успел в последний раз ввести команду «Удалить». И нажал «Ввод».
Казимир ждал уже полчаса. Тир не возвращался из своих неведомых далей, был вроде бы здесь, а на самом деле – непонятно где. Казимиру это не нравилось: где бы ни блуждал сейчас маленький демон, это было явно плохое место. И он не сразу заметил, что черные узкие глаза глядят прямо на него, с интересом и легкой насмешкой.
– Сколько еще ты собирался так сидеть? – спросил Тир.
– Я собирался дать тебе пинка, – ответил Казимир, вставая, – медитации – это хорошо, но ты не медитировал.
– Пойдем. – Тир тоже поднялся, бросил взгляд в окно. – И’Слэх – пилот, здесь должны быть карты. Хотя бы звездного неба. Ты заметил, у них нет никаких приборов, кроме компасов и высотомеров?
– У кого?
– У шлиссдарков. Не знаю, как насчет болидов. Но карты здесь должны быть обязательно, нельзя летать без ничего, пилоту нужны ориентиры… – он озадаченно взглянул на Казимира, – или можно, а? Как думаешь?
– В библиотеке множество карт, – ответил светлый князь. – А пилот здесь ты, тебе виднее.
В библиотеке действительно было множество карт. Ими были увешаны все стены, еще какое-то количество лежало на полках, свернутое в длинные рулоны, а еще больше было встроено в книги в виде крупных кристаллов.
Казимир решил, что уже достаточно хорошо знает Тира, и поспорил сам с собой, что больше всего тот заинтересуется кристаллами. В споре он победил. Пяти минут не прошло, а Тир уже научился разворачивать трехмерные изображения земной поверхности, менять масштаб, подсвечивать указатели высоты и глубины и увлеченно начал прокладывать курс на Лонгви.
Оставив его изучать карты, Казимир пошел на кухню за какой-нибудь едой, размышляя по пути о том, что в кои-то веки ему повезло с подопечным. Способность интуитивно пользоваться незнакомыми магическими устройствами, а тем более понимать принцип их действия – дар редкий и очень ценный. Будет жаль, если и Тира тоже убьют. Будет особенно жаль, если его убьют по вине или из-за недосмотра Казимира. Интересно, как он умудрялся выживать раньше, как умудрялся сочетать свою профессию и свою безрассудную доверчивость?
«Плохо он выживал, – дошло до Казимира, когда тот возвращался в библиотеку, прихватив с собой корзинку с немудрящей снедью, – совсем никудышно, раз в аду очутился».
– Как тебя угораздило? – спросил он, вручив Тиру большое красно-желтое яблоко.
– Хм? – рассеянно отозвался тот, не отрываясь от изучения рельефа длинной горной гряды.
«Варигбаг», – прочел Казимир на странице с комментариями.
Содрогнулся и дальше читать не стал.
– Я хочу сказать, – он пощелкал пальцами, чтобы привлечь к себе внимание, – как ты попал в ад?
– А… – Тир поднял на него задумчивый взгляд. – Меня кто-то убил.
– Кто?
– Кто-то… – произнес Тир медленно, сосредоточенно, снова погружаясь в себя. – Слушай, а я не помню. Странное дело. Раньше я ничего не забывал.
– Это стресс, – сказал Казимир со знанием дела.
– И’Слэх возвращается. – Тир с хрустом откусил от яблока. – Пойдем во двор. Кончилась передышка.
ГЛАВА 8
Слева по борту рай.
Передышка закончилась, но до возникновения новых проблем, по расчетам Тира, еще оставалось чуть больше часа. Примерно час до подхода шлиссдарка, который должен принять на борт их с Казимиром, и минут десять до нападения на этот шлиссдарк болидов, ошивающихся в окрестностях Крепостного мыса.
Кстати, от Кабо до Лонгви на максимальной скорости было девять часов полета и, соответственно, столько же обратно. Отец Грэй вернулся всего через одиннадцать часов…
И объяснил эту странность сразу, как только выпрыгнул из болида:
– Барон отправил меня обратно с помощью магии. Надеюсь, он не пытался таким способом дать мне понять, что хочет поскорей от меня отделаться. – Глядя, как многоцветным, искрящимся шлангом выползает из машины Озирока, отец Грэй добавил: – Я кардинал Лонгви. По мнению церкви, бароны не должны отделываться от кардиналов. Кстати, я захватил с собой, решил, что вам пригодится… вот возьмите.
Он вручил Тиру и Казимиру по плоскому параллелепипеду размером примерно с сигаретную пачку.
– Это дгирмиш. Устройство для считывания информации с кристаллов. Такие вручаются каждому прибывающему в Лонгви туристу. Почти такие: в туристические дгирмиши кристалл встроен и заменить его нельзя, а с помощью этих вы сможете прочесть любой. Сейчас там кристалл с путеводителем по Лонгви. Пока мы ждем шлиссдарк, самое время поужинать, а я постараюсь рассказать вам то, что знаю о городе. То, что может вас заинтересовать.
С точки зрения отца Грэя, заинтересовать их могла лонгвийская Летная академия. Да, пилотов там готовили в академии, ни больше, ни меньше.
– Таков Лонгви, – объяснил отец Грэй, – в нашем городе необычные порядки, но там и люди живут необычные. Пилоты, как и купцы, и финансисты, и ремесленники, – это не только профессия. Это лицо Лонгви. Поэтому им недостаточно уметь летать, заключать сделки или считать деньги. Вам сейчас нужно знать, что вступительные испытания начнутся через два месяца, десятого рефраса. Уверен, что у вас, Тир, не возникнет никаких сложностей – заявите сразу, что умеете управлять шлиссдарком, докажите это на тренажере, и вам еще и стипендию назначат. А вам, сын мой, – он взглянул на Казимира, – придется готовиться к экзаменам, если вы тоже решите получить образование в Лонгви или подтверждение своих профессиональных навыков.
– Профессиональных навыков? – с легким раздражением переспросил Казимир. – Кому тут нужен программист?
– Им, – Тир пальцем постучал по лежащему на столе дгирмишу, – тем, кто делает такие штуки. И тем, кто делает для них кристаллы. Но учиться тебе все-таки придется. Академическое образование – лучший способ в максимальном объеме получить абсолютно бесполезные знания.
– Издеваешься? – уточнил Казимир.
– В мыслях не имею. Нам с тобой эти знания необходимы. Мы здесь чужие, не забыл?
– С дипломом лонгвийской Летной академии вы легко сможете найти себе покровителя, – добавил отец Грэй. – В Саэти это общепринятая практика. Так, например, моя семья находится под защитой Лонгвийца еще с тех времен, когда мой отец бежал из Арксвема, облыжно обвиненный в убийстве.
– Покровительство, – протянул Казимир, – личное покровительство. По-моему, это довольно-таки противно.
– Я могу быть полезным, – сухо отрезал Тир.
На Земле это тоже было обычной практикой. Для него – обычной. Личный покровитель, которому ты оказываешь разного рода услуги. Тир действительно мог быть полезным, идеальный убийца, киллер с интересным набором дополнительных умений. Отец Грэй прав: диплом нужен. Нужен для того, чтобы создать видимую ценность, ценность первого плана. Для того, чтобы новый хозяин мог скрывать, в каких целях он использует Тира на самом деле.
Выглядит неплохо. До тех пор, пока хозяин не предаст, или не попробует перепродать кому-нибудь другому, или не испугается настолько, что попытается сам избавиться от него…
Все это уже было. Но выбирать пока не из чего.
А когда дойдет до предательства, продажи или убийства, бежать придется снова. Но к тому времени планета перестанет быть чужой.
Да к тому же, если речь зайдет о перепродаже, бежать, возможно, и не понадобится. Новый хозяин может оказаться не хуже старого.
И вообще, первым пунктом в повестке вечера – болиды раиминов, поджидающие в холмах на западе.
Проблему с болидами решать не пришлось.
Когда Тир с Казимиром поднялись на борт бело-золотого шлиссдарка, над палубой разбежалось бликами силовое поле на порядок мощнее того, что прикрывало пассажиров «Борзды» и «Хаттыя».
Раимины попытались атаковать, когда Кабо скрылся из виду. Их орудиям недостало сил пробить магическую защиту, но какое-то время болиды не отставали, вились вокруг, так и этак подбираясь к шлиссдарку.
Казимир, как и остальные пассажиры, с интересом наблюдал за односторонним воздушным боем. Краем глаза поглядывал на Тира, а тот сидел неподвижно, смотрел прямо перед собой – эта его способность в любой момент отключиться от происходящего уже начинала слегка раздражать – и думал о чем-то постороннем, как будто вокруг корабля не носилась стая врагов. Явившаяся, между прочим, за их головами.
Но когда по поверхности поля разлилось жидкое пламя, Тир побелел, и подлокотники кресла хрустнули под напрягшимися пальцами. Мигом перестав злиться, Казимир встряхнул его за плечи и, глядя в глаза, сказал весомо и строго:
– Все в порядке. Нашим защитам огонь не повредит. Вообще ничего не повредит.
Насчет последнего он, правда, сомневался. Но насчет огня был уверен.
Тир в ответ на проявленную заботу высказался матерно. Не в адрес Казимира, а вообще. Прозвучало неубедительно, потому что без энтузиазма и почти шепотом, но, по крайней мере, додушивать подлокотники он не стал. И зрачки снова стали человеческими.
Пирофобия – это нормально для того, кто прошел через адское пламя. Интересно, в Лонгви принято топить камины? И если да, не создаст ли это дополнительных проблем?
Тир о каминах не думал. О том, что Казимир ему только что попытался помочь, он не думал тоже. Светлый князь решил для себя, что будет защищать спутника, вот и защищает, как умеет. Пирофобия стала какой-то ненормально острой – это плохо. А с учетом того, что она и раньше была ненормально острой, а теперь еще и усилилась – это совсем хреново.
Бой вот-вот должен закончиться. Сейчас раимины перегруппируются, чтобы атаковать корабль на встречном ходу и в одной точке – разумное решение, так у них действительно появится шанс пробить защиту – и стрелки шлиссдарка уничтожат их одним или двумя залпами. На этом корабле управление орудиями выведено на главную панель управления. Раимины либо не знают об этом, либо подзабыли, увлекшись атаками. Они не видят людей у баллист и воображают, будто могут действовать безнаказанно.
– Смотри, – сказал Тир, – сейчас…
И поморщился, когда слаженный залп носовых орудий буквально смел с неба две трети болидов. Машины, пораженные зажигательными снарядами, взорвались, расцветив ночь кричащим от боли фейерверком. Шлиссдарк совершил стремительный маневр, выстрелил с левого борта и с равнодушным величием прошел сквозь рушащиеся с небес обломки.
Только сейчас орудийные расчеты отправились по своим местам, чтобы перезарядить баллисты.
К этому нужно будет привыкнуть. К тому, что убивать можно не только людей, но и машины. Привыкнуть нужно, однако не факт, что этим придется заниматься. Хозяин, кем бы он ни был, станет использовать Тира по назначению, а его назначение отнюдь не в том, чтобы вести воздушные бои.
Но Лонгви, город, где делают дгирмиши – и не только дгирмиши…
Тир улыбнулся. Этот город уже начинал ему нравиться.
На туристическом кристалле не было городских видов. Ни одного. Карта была, были схемы маршрутов городского транспорта, была адресная база гостиниц, ресторанов, посольств и отделений городской стражи, были шон-коды («номера телефонов» – перевел «толмач», и Тир в который раз умилился старательности приборчика), словом, было много всего, но ни одной завалящей картинки с хоть какой-нибудь завалящей достопримечательностью.
Это показалось странным.
И это казалось странным до двух часов ночи.
А в два часа шлиссдарк совершил разворот, повернувшись к земле правым бортом, и пассажиры увидели Лонгви. Феерию света, море огней, сверкающий драгоценный камень в черной оправе скал Варигбага.
У Казимира вырвался какой-то нечленораздельный эмоциональный возглас, потонувший в единодушном восхищенном вздохе остальных пассажиров.
– Ага, – кивнул Тир. – Почти идеальный круг диаметром пятьдесят километров. Население – два миллиона. С пригородами – три миллиона. Плюс полная электрификация всего баронства.
Про электрификацию – это он уже от себя добавил. Остальное было прямой цитатой из путеводителя. Правда, там размеры города указывались не в километрах, а в харрдарках, и было их не пятьдесят, а двадцать. Но это уже особенности перевода.
Для князя Мелецкого, как и для Тира, числа не были пустым звуком, и вроде бы он должен был заранее представить себе, что им предстоит увидеть.
Хотя, конечно, в полной мере этого не представлял и сам Тир.
Теперь они разглядели пригороды – озера неяркого света на темной земле. Промышленные и сельскохозяйственные центры, от которых зависело существование огромного города. Здесь использовали магию. Здесь ее было больше, чем на всей остальной планете. Еще одна странность Саэти, с которой, видимо, тоже придется разбираться: почему другие государства не перенимают опыт Лонгви? Что мешает повсеместно использовать имеющиеся технологии?
А город, приблизившись, из сверкающего бриллианта превратился в тончайшее кружево золотой и серебряной проволоки, в морозный узор на стекле, в ледяную розу с каплями росы на прозрачно-хрупких лепестках.
– Снежинка, – произнес Казимир, стараясь говорить как можно небрежнее.
У него не получилось.
А сравнение было удачным. И правда – снежинка, нерукотворный шедевр. Сходство усиливалось тонкой вязью мостов и ажурных галерей, связывающих между собой разные ярусы Лонгви. Опалесцирующие, матово сияющие здания парили в воздухе, серебряные нити удерживали их, не позволяя улететь. В полукилометре над городом медленно вращался вокруг своей оси дворцовый комплекс…
Тиру потребовалось сосредоточиться на тексте путеводителя, чтобы стряхнуть очарование и сообразить, что это не дворец, а клиника Самата Гахса. Еще одного керта, кстати. А теперь самое время вспомнить, что главный архитектор Лонгви, творец этого чуда, носит имя И’Слэх. Исхар И’Слэх, отец Грэя И’Слэха, кардинала Лонгви.
В городе что, действует кертская мафия? Или барон питает слабость к кертам?
Скорее второе. Поскольку клиника обладает правом экстерриториальности и находится под защитой – личной защитой – все того же барона Лонгвийского. Дались ему керты!
А многоярусный сияющий город уже предстал во всей своей запредельной красоте. От вершины купола над летучей клиникой Гахса до небоскребов, стоящих на земле, но тоже рвущихся в небо. Великолепные башни, не из стекла и бетона – из хрусталя и мрамора, и еще шпили и купола храмов, темные парки вокруг спящих особняков, мосты над паутиной каналов, и редкие в этот час, похожие на светящихся ос болиды, и медленные, грузные, как майские жуки, аэробусы.
Как, бишь, они называются по-лонгвийски?.. Анлэтхе – «круглобокие». Подходящее название.
Сделав посолонь круг над городом, шлиссдарк перевернулся на брюхо и направился в сторону летного поля.
Это была традиция – пассажиры должны взглянуть на Лонгви с неба, увидеть его целиком, воспринять насколько хватит восприятия. И восхититься.
– Увидеть Лонгви и умереть, – продекламировал Мелецкий, с трудом отводя взгляд от зарева по правому борту.
– Может, и так, – сказал Тир.
История вторая
СЛОВО БАРОНА ЛОНГВИЙСКОГО
ГЛАВА 1
Здесь мы можем летать бескрылыми.
Этот город не переставал восхищать его. Прекрасный Лонгви, не просто стремящийся в небо – взлетевший туда. Город, существующий в четырех измерениях: в трех пространственных и еще в одном – идеальном, в измерении полета. И дело было даже не в парящих в небе зданиях, дело было в том, что в Лонгви жили люди, умеющие летать. Летать в том понимании, которое Тир вкладывал в это слово. Разумеется, такими были не все лонгвийцы, далеко не все, и тем не менее, бродя по городским улицам, он наслаждался обманчивым ощущением, будто для Лонгви гениальность – это норма, а не исключение из правил.
Сначала, в первые недели жизни здесь, слова: «в Лонгви все должно быть самым лучшим» вызывали только насмешку. Теперь, к исходу третьего месяца, Тир знал: в Лонгви все – самое лучшее.
К людям это конечно же не относилось. Людям почему-то всегда и везде делаются поблажки. Но лонгвийцы хотя бы стремились к идеалу. Перфекционизм был естественным состоянием души любого аборигена.
За прошедшее время Тир разобрался в некоторых правилах, определяющих жизнь Саэти. В частности, понял ситуацию с магией и магами.
Когда-то магов было много. Их учили в Вотаншилльском институте магии. Учили как обычных студентов: раз в году набирали пятьдесят человек, через пять лет выпускали профессиональных магов. Те же полсотни, поскольку оставлять мага недоучкой нельзя, лучше уж сразу убить. Такая система практиковалась целое столетие, магия стала обычным делом, применяясь в первую очередь, разумеется, в военном деле. Во вторую – в быту. После нескольких эксцессов правители большинства государств подписали конвенцию, запрещающую применение магии в военных действиях. И воинское дело стремительно скатилось назад, к мечам, арбалетам и прочим алебардам. Оно того, пожалуй, стоило, поскольку следствием одного из эксцессов стало появление на карте мира нового внутреннего моря.
Тир отыскал древние карты, на которых моря еще не было, а были населенные орками земли. Прикинул количество жертв… уважительно кивнул. Не Хиросима, конечно, к тому же никакого вреда для будущих поколений, но размах акции впечатлял.
Условия конвенции тоже удостоились его одобрительного хмыканья. Государство или государства, нарушившие правила, уничтожались остальными участниками конвенции. Уничтожались незамысловато и очень быстро: запрещенного к применению, но не запрещенного к разработке и хранению оружия в арсеналах было предостаточно, и вся его мощь обрушилась бы на нарушителей в течение нескольких часов.
Несколько позже в Саэти появились болиды – чистой воды магия, начиная с антигравитационных установок и заканчивая двигателями. И болиды стали исключением из правил. По взаимному согласию. Ни у кого не хватило сил отказаться от возможности подняться в небо, воевать в небе. Убивать…
Для чего еще нужны боевые машины, если не для убийства? Для чего вообще воевать, если не для того, чтобы убивать людей?
Тир знал, что у самих людей другие взгляды на проблему войны, и знал, что люди ошибаются. Достаточно один раз увидеть, что такое война, чтобы убедиться – это повод для человека поддаться самому человеческому из инстинктов: бессмысленной жестокости.
Как бы там ни было, на болидах позволили летать и даже позволили установить на них магическое бортовое вооружение. Но – с серьезными ограничениями по энергоемкости, скорострельности и разрушительной силе.
Тир, ознакомившись с разработками, два дня ходил злой и, понимая, что поддался эмоциям, все равно отвязывался на Казимире и на всех, кто подворачивался под руку.
Через два дня он смирился. Использующиеся в настоящее время ШМГ – шарикометатели Геллета – были все же лучше, чем какие-нибудь баллисты или что-то еще, до чего могла додуматься здешняя техническая мысль. Покрытые специальным составом шарики загорались от трения, а их начальная скорость напрямую зависела от скорости машины. Наибольшую убойную силу имели выстрелы пилотов, достаточно умелых, чтобы летать и маневрировать на самых высоких скоростях, так что можно было не чувствовать себя несправедливо обиженным. Если, конечно, не вспоминать о том, какое вооружение могло бы стоять на болидах, а вместо этого лежало, законсервированное, в арсеналах, ожидая своего часа, который мог никогда и не наступить.
В тренировочных боях вместо боевых шариков применялись так называемые «маркеры». Тоже, разумеется, магия. Маркеры неплохо имитировали попадания разной степени тяжести, временно выводили из строя двигатели, лишали подвижности пилота. Срабатывали они только в том случае, если машины были оснащены соответствующими датчиками. Датчики стоили денег. Маркеры – не стоили почти ничего. Это был редкий для Саэти случай, когда цены на магическое оборудование не оказались завышены в несколько десятков раз.
О завышенных ценах Тир мог судить, опираясь исключительно на лонгвийские источники. Ну и на то, что каждый день наблюдал на улицах: в Лонгви магия использовалась повсеместно, и никого это пока не разорило. Жизнь в городе и во всем баронстве была дороже, чем в других государствах Вальдена, но не настолько, чтобы компенсировать затраты на магическое оборудование, если бы Лонгви закупал их по общемировым ценам.
Эти самые общемировые цены, устанавливаемые производственным центром Вотаншилльского института магии, и стали второй причиной того, что применение магии не только в войне, но и в мирной жизни постепенно сходило на нет. Институт был монополистом и творил, что хотел, отговариваясь, когда считал нужным отговариваться, одним и тем же аргументом: у нас не хватает людей.
Аргумент навяз в зубах, но был правдив. Людей – магов, способных работать на производстве, – действительно не хватало.
К сожалению, – по крайней мере, Тир об этом пожалел, – на запрете магии в военных действиях в Саэти не остановились. И, в конце концов, запретили самих магов. Точнее… сочли, что ставить их производство на поток неэтично. Черт их поймет почему. Библиотека, в которой Тир черпал эти сведения, тоже была лонгвийской, большинство авторов, писавших о проблемах магии в Саэти, были лонгвийцами, и взгляд их на проблему был односторонним и резко негативным.
Мнение лонгвийцев никого в Вотаншилле не интересовало. Упирая на трансцендентность, возвышенность и запредельность своего знания, маги настаивали на том, что не могут, просто не имеют права создавать ремесленников. Магия – это искусство, и другие точки зрения невозможны. А искусство подразумевало обучение один на один, от ученика к учителю, в течение многих лет. С тем, чтобы конечный результат на голову превосходил любого или почти любого из прежних массовых выпусков.
Результат действительно превосходил. Только вместо пятидесяти магов в год в мир выходили пять магов в десятилетие. Тут уж не до массового производства бытовой техники. Выпускники института были нарасхват при дворах и придирчиво копались в предложениях, исходящих от правителей разной степени могущества. Конкурентов они не боялись. За конкурентов могли бы сойти керты, но область применения кертской магии ограничивалась границами кертского царства. За конкурентов могли бы сойти жители далекого острова Хиту, которым наплевать было на материковые законы, но на Хиту до идеи о том, что каждый маг бесценен и уникален, додумались примерно на тысячу лет раньше, чем в Вотаншилле.
Эльфийские маги предпочитали не иметь дела с людьми. Орки людей убивали. Шефанго… о, эти с людьми активно сотрудничали. Но даже шефанго не учили людей магии. Для этого шефанго создали в Вотаншилле институт…
Здесь круг замыкался.
Книги, которые читал Тир, были полны стона и скрежета зубовного и тихого, бессильного, но злого недоумения. Тир не злился – он уже отбесился свое, когда понял, какого оружия лишился из-за конвенции, – но отношение авторов разделял. Что мешало Вотаншилльскому институту создавать двух суперменов в пятилетку, выпуская при этом каждый год полсотни нормальных, крепких профессионалов?
Трансцендентальность, не иначе. А что еще? Она родимая, и ничего кроме.
Но как же в таком случае сам Лонгви? В условиях, когда любая магическая вещь – это предмет искусства, имеющий соответственную цену, на какие средства обеспечивает себя необходимым магическим оборудованием город, целиком и полностью зависящий от магии?
А на свои собственные. Барон Лонгвийский когда-то давно основал институт в Вотаншилле, а когда тамошние маги осознали свое высокое предназначение и отказались набирать студентов, пожал плечами и создал в Лонгви целый комплекс профессионально-технических училищ.
Да, безусловно, их выпускникам далеко было до магов с высшим образованием, даже до тех, кого когда-то обучали поточным методом. Но на создание необходимого городу оборудования, а также на рационализацию и редкие открытия лонгвийских магов хватало. А большего от них и не требовалось. В Лонгви знали истинную цену магическим предметам. В Лонгви повсеместно пользовались ими. И не покупали в Вотаншилле ничего, кроме болидов. Даже медлительные анлэтхе – которые при необходимости легко было переоборудовать в хорошо бронированные бомбардировщики – изготавливались на заводе в одном из многочисленных пригородов.
Лонгви не конкурировал с Вотаншиллом. Магические предметы, изготовленные в здешних мастерских, не продавали в другие государства. Но себя город обеспечивал полностью всем, начиная с самого необходимого и заканчивая предметами роскоши.
Рай на земле, не иначе.
Похоже, что так. Только не для Черных.
– Ты сегодня занят? – Лика застенчиво улыбнулась. – Может быть, у тебя найдется пара часов?
– Я всегда занят, – Тир кивнул, приглашая девушку войти, – что нужно?
– Мы собираемся в «Ноты». Мирон хочет купить себе новую скрипку. То есть старую… в смысле, другую. Вот. – Лика тряхнула головой, как всегда, когда от спешки запутывалась в словах. – Без тебя мы точно купим что-нибудь не то.
– Мирону нужно купить себе другие руки, – сказал Тир. – И другие уши. А вам всем нужен другой Мирон.
Лика вздохнула и постаралась сделать взгляд жалобным. Попытка удалась, но на Тира такие штучки не действовали.
«Ноты», а точнее – «Семь нот» называлась лавка, торгующая нотными списками и подержанными музыкальными инструментами. Своеобразный обменник, услугами которого пользовались студенты лонгвийской консерватории чуть ли не со времен ее, консерватории, основания. В «Нотах» нельзя было купить ничего выдающегося или хотя бы просто высококачественного, но это только если не искать. Или не уметь искать.
Тир искать умел и умел выбирать.
Это относилось не только к музыкальным инструментам, и за три месяца жизни в Студенческом квартале Тир успел заработать репутацию мага-самородка. В Лонгви хватало таких – людей с магическими способностями, интуитивно научившихся пользоваться малой частью своих возможностей.
С Ликой Сапи и музыкантами ее арры – на Земле сказали бы «группы» – они познакомились почти сразу, как закончились вступительные испытания в Летной академии. Казимир, тоже успешно выдержавший испытания, хоть и не заслуживший стипендии, настоял на том, что поступление нужно отметить. Мест, предназначенных для подобного рода мероприятий, в Студенческом квартале было предостаточно – на взгляд Тира, даже больше, чем нужно. Ну а в кабачке, выбранном Казимиром, в тот вечер выступала арра, вокалисткой в которой и была демазель Сапи.
Называлась арра «Оранжевые скелеты», и Тир считал, что оправданием названию может служить только смешанный состав. В конце концов, если сходятся вместе студенты консерватории и студенты института при клинике Гахса, надо быть готовым к самым неожиданным эффектам. Однако это все лирика.
Важно было то, что жизнь в Студенческом квартале диктовала свои правила. Важно было то, что Тир предпочитал следовать правилам, пока обстоятельства не вынуждали от них отступать. А самым важным было то, что, очень быстро став своим в школярско-богемной коммуне, Тир приучил окружающих относиться к нему с уважением, не приставать по пустякам и прислушиваться к его пожеланиям.
Все перечисленное гармонично сочеталось с неизменно дружелюбным к нему отношением, на что Казимир как-то раз философски заметил, мол, люди, они как собаки: чем больше их бьешь, тем сильней они тебя любят.
Казимир преувеличил: Тир никого не обижал просто так. И то, что его любили, было естественным явлением – он ведь ничего не предпринял к тому, чтобы его перестали любить.
– У Мирона неплохая скрипка, – сказал он. – Я могу помочь с покупкой, но не вижу в ней смысла.
– Ты хочешь напомнить о том, что ты педант и зануда? – уточнила Лика. – Извини, но над этим придется еще поработать. Пока неубедительно.
Тир пожал плечами и выглянул в окно:
– Холодает. Ладно, пойдем.
– Зорвальд, – напомнила Лика, – девятый месяц года.
– Почти зима, – согласился Тир, надевая куртку. – И что?
– А то, что в это время даже в Ниторэй уже холодно.
Остальные «скелеты» поджидали их на крыльце парадного. Вся арра в полном составе. В сумке у Пелоса, гитариста, при резких движениях стеклянно позвякивало. Однако несмотря на близость и доступность вина, никому в голову не пришло откупорить хотя бы одну бутылку – Тир не любил не только пьяных, а даже слегка выпивших, и «скелетам» было прекрасно об этом известно.
– Поход за скрипкой – это общественное мероприятие? – уточнил Тир, когда закончилась церемония взаимных приветствий.
– Деньги же общие, – объяснил Пелос. – Всей аррой скидывались.
– Я хочу хороший инструмент, – Мирон покачал футляром со скрипкой, – лучший, какой можно купить в «Нотах». Эту мы, понятно, попробуем оставить там, но я сомневаюсь, что ее возьмут. Разве что на дрова.
– Я так и не понял, что тебя не устраивает.
– Да все, – сказал Мирон.
– Последние два выступления… – Пелос закатил глаза.
– Последние два позорища, – поправила его флейтистка Ири. – Тир, это было так, как будто мы играем вместе в первый раз в жизни. И в последний, – добавила она, подумав. – Потому что порядочные люди такой опыт не повторяют.
– Ну-ка, дай сюда. – Тир требовательно протянул руку к скрипичному футляру.
– Зачем? – спросил Мирон, но отдал футляр без возражений.
Казимир, вывернувший из-за угла, без интереса наблюдал сцену у парадного.
«Тир и люди» – картина маслом.
Все как всегда. Окружили и в рот заглядывают, вели он им сейчас сплясать – спляшут, еще и подыграют сами себе. Интересно, как этот недомерок умудряется создавать впечатление, будто он выше всех на голову?
Насчет «недомерка», правда, Казимир думал не всерьез. Рост не главное, главное – умение себя подать.
Его заметили не сразу. Но, когда заметили, поприветствовали с искренней теплотой, позвали пойти в «Семь нот», а оттуда – на квартиру к Мирону, обмыть покупку нового инструмента.
Тир, тот Казимира проигнорировал, он достал из футляра скрипку и рассматривал ее с внимательностью коллекционера или реставратора.
Нормальная лонгвийская скрипка – копия эльфийской, с длинной шейкой, без подбородника, с большим, чем у ниторэйских или эстремадских, натяжением струн… Казимир мно-ого знал о скрипках. Равно как о гитарах, виолончелях, разнообразных барабанах и прочих флейтах. Пообщайся-ка со «скелетами» хотя бы раз в неделю, поневоле станешь специалистом.
Положив скрипку на плечо, Тир нахмурился и провел по струнам смычком, сыграв простенькую гамму. Хороший чистый звук. Что ему не нравится?
– Что ему не нравится? – спросил Казимир в пространство.
– Не ему, – сказала Лика. – Мирону. И нам тоже.
Однако услышав первые такты знакомой с детства песенки про Вислу, поморщился и сам Казимир. Звук по-прежнему был чистым, сыграно, как по учебнику, но… Вот в том и дело, что как по учебнику.
– Мать твою, – сказал Тир, не смущаясь присутствием дам. – Мирон, ты что с ней сделал?
– Ничего я с ней не делал, – угрюмо ответил Мирон, – говорю же, дрова.
– Не ври, – попросил Тир, – не усложняй мне задачу.
Казимира передернуло от этих слов, от этого голоса. Слишком легко он представил себе Тира с чем-нибудь вроде опасной бритвы в руках. Тира, перед которым был выбор – сразу полоснуть Мирона по горлу или сначала порезать ему лицо на лохмотья. И ведь придется порезать, если Мирон… усложнит задачу.
– Модулятор эмоций, – сказал Мирон. – Я ставил на нее модулятор эмоций. Ни черта не вышло, а теперь еще и скрипка не звучит.
– Недотырок, – равнодушно уронил Тир. Подумал, вновь внимательно разглядывая скрипку, и добавил: – Криворукий. Модуляторы эмоций запрещены к применению за пределами клиники. Ты на психиатра учишься, да, Мирон? Перед тем как тебя к магическому оборудованию допустили, ты обещал, что не будешь использовать его в личных целях?
Мирон молчал, набычась.
И остальные молчали.
Казимир полюбовался диспозицией: «скелеты» неосознанно сместились ближе к Тиру, оставив Мирона в одиночестве. Стая… Тир в любом человеке может разбудить зверя. Не обязательно хищного, нет, того зверя, который сидит в душе у каждого. Непонятно только, зачем ему это? Потому что Черный? Потому что нравится ему извращать в людях человеческое?
– Наврал, стало быть, – подытожил Тир, не дождавшись ответа. – Еще и скрипку изгадил. Модулятор на пустом месте не работает, ему твои эмоции нужны.
Он снова положил скрипку на плечо. Поднял смычок…
– Кстати, в музыке модуляторы в любом случае непригодны. Не нужны потому что.
Казимир увидел – и мог поклясться, что больше не увидел никто – зрачки в глазах Тира стали вертикальными. Вспыхнули в холодной тьме далекие факелы. Ненадолго. На несколько секунд. А потом опустились длинные ресницы, и опустился на струны смычок.
Что он такое играл? Да бог весть. Наверняка эльфийская музыка, та, которая и скрипку и скрипача заставляет жить на пределе, а у тех, кто слышит ее, вынимает сердца из груди, и сердца пылают во тьме, как живые звезды.
Что он такое играл?
Казимир напомнил себе, что он дракон и что драконы не плачут.
А еще – он видел лицо Тира. И видел, что тот улыбается. Едва заметно.
Он улыбался, потому что остальные плакали. Даже Пелос. Даже смешанный с грязью Мирон.
И тогда Казимир тоже улыбнулся. Заставил себя, хотя, видит бог, это было чертовски сложно. Но сейчас, здесь, необходимо было удержать лицо. Остаться… кем? Да никем. Необходимо было по-прежнему оставаться лучшим. Лучше, чем Тир. Потому что иначе будет неправильно. Потому что иначе просто не может быть.
И, разумеется, все это, от первой до последней ноты, было враньем. Играть на скрипке Тир не умел так же, как не умел любить, так же, как не умел дружить, как не умел еще многое из того, что делал мастерски, просто-таки виртуозно.
Все, что он мог сейчас, – это скопировать однажды услышанное. А эмоции… эмоций людям своих хватает. Музыка воздействует на мозг, вот слезы и льются. Сыграй что-нибудь другое, люди развеселятся, или задумаются, или ударятся в пляс, или… снова заплачут, но уже по какому-нибудь другому поводу.
Главное – нажать на правильные кнопки. И музыка в этом плане удобна тем, что она – средство массового поражения. Не нужно с каждым беседовать индивидуально, подбирая единственно верные слова, достаточно извлечь из инструмента подходящую мелодию, и тебя услышат все, кто находится в зоне действия. Неплохой способ прокормиться, худо-бедно, но не умереть с голоду. Странно, как же раньше не пришла в голову такая простая мысль?
Ладно. Хватит с них. Самое время снять сливки, добить Мирона и согласиться на неизбежное робкое приглашение – играть со «Скелетами» хотя бы до тех пор, пока они не найдут нового скрипача.
Не Мирона, нет. С ним покончено.
И правильно, потому что музыкант из него хреновый. Еще хуже, чем из Тира. Остается верить, что хоть психиатр получится хороший; говорят, что Гахс в студенты кого попало не набирает.
ГЛАВА 2
Кому до веселья с таким королем?
Он летал почти каждый день. И каждый день учился. Освоив управление болидом, Тир со все возрастающим интересом погрузился в изучение правил и приемов ведения боя. Он не собирался становиться командиром, эта роль куда лучше подходила Казимиру, но и отказываться от новых знаний тоже не собирался. Кто скажет, когда и что может пригодиться?
А еще он учился жить в Саэти. И учился жить в Лонгви. Лонгви был миром в мире, другой вселенной. Тир хотел бы остаться здесь навсегда, но знал, что это невозможно.
Вопреки совету отца Грэя он решил получить диплом пилота болидов. Шлиссдарки хороши, спору нет, но душа лежала к маленьким вертким машинам. Может быть, в память о Земле, где его собственный болид остался в ангаре ждать и никогда не дождаться возвращения хозяина.
Выбирая специальность пилота болидов, студент, заслуживший стипендию, обязан был подписать контракт на пять лет службы в лонгвийской армии. Подписал его и Тир. Только для того, чтобы на следующий день узнать, что контракт расторгнут. Лонгви не нуждался в службе Черного, хоть и готов был предоставить ему убежище.
Барон Лонгвийский не нуждался в службе Черного.
Да и хрен бы с ним.
К барону Тир относился с настороженным любопытством. Тот был опасен. По крайней мере, считалось, что он опасен. И уж точно барон ждал только повода для убийства.
Что представлял собой правитель города-государства, сказать было сложно, слишком противоречивый складывался образ. Для начала Лонгвиец – ага, именно так, с большой буквы, как будто на всей планете есть один-единственный Лонгвиец, а остальные жители Лонгви не пойми кто, – так вот, для начала Лонгвиец не был человеком.
Был он шефанго. Разумным, гуманоидным монстром, представителем народа, давно ставшего в Саэти законодателем мод, традиций и значительной части лексикона. Все названия, вроде шлиссдарков, дгирмишей, анлэтхе, шонээ (те самые, которые «толмач» когда-то переводил как «телефоны») и многих других магических устройств, названия месяцев, единицы измерения и даже отсчет начала года от первого дня весны – все это пришло с Анго. С Ям Собаки, если по-человечески. Из государства шефанго.
Барон был не единственным шефанго в городе, представители всех старых лонгвийских семей, будучи по крови обычными людьми, тоже, тем не менее, считались шефанго. Они были удостоены этой чести сорок лет назад, во время войны Анго против христианского мира. Или христианского мира против Анго, кто их тут поймет? Важно, что Лонгви не сдался. Здешние люди приняли сторону Ям Собаки. Против своих же собратьев пошли, между прочим. И ради чего? Ради того, чтобы город спалить.
Казимир имел однажды неосторожность пройтись по поводу флага Лонгви. Золотая роза на белом фоне – для флага и впрямь не лучшее сочетание цветов, что светлый князь и не преминул отметить.
– А с белым флагом его не путают? – поинтересовался он.
Дело было в библиотеке. И надо было видеть, как с лязгом упало воображаемое забрало воображаемого шлема, когда библиотекарь поднял воображаемое копье. Лонгвийский, мать его, рыцарь. Патриот хренов.
– Лонгви не сдается никогда, – сказал библиотекарь. – И наши враги знают об этом.
Умереть не встать.
Лонгви сдавался столько раз, сколько, пожалуй, ни один другой город в истории Саэти. И сдавался в большинстве случаев нынешнему барону. Тот все время его захватывал, все время для кого-нибудь другого. То для герцога какого, то для короля, то для императора. Чего ждал, спрашивается? Взял бы сразу себе и не маялся дурью. Правда, надо признать, что как только барон перестал маяться дурью, Лонгви перестал сдаваться. И в последней войне – той самой, против христиан, – горожане предпочли, отступая к центру, сжигать собственные дома, но не капитулировать.
Говорят, барон произвел их в шефанго, чтобы они сдали город. Какие-то там субординационные тонкости: сделал шефанго – приказал сдаваться, а они послали барона к черту и продолжили воевать.
Сражались до последнего. И что характерно, победили. Через телепорты пришло подкрепление из Великой Степи. И эльфы подоспели.
Телепорты, к слову, были еще одной отличной придумкой вроде бы все тех же шефанго, хотя, может, и нет. В каждом городе планеты можно было найти хотя бы одну телепортационную установку. Стоило это удовольствие тридцать олов за сто килограммов груза. Размер месячной стипендии. Но с точки зрения Тира, цена была вполне оправданна.
А еще говорят, что когда-то Лонгви был символом независимости людей. Человеческой расы. Независимости от орков, эльфов, шефанго – да-да – и прочих разных кертов, так или иначе пытавшихся потеснить людей. И здесь, в Лонгви, нынешний барон спас когда-то Копье – первого правителя, объединившего под своей рукой человеческие государства.
Лонгви принадлежал тогда оркам. Если верить летописям, Лонгвиец со своим другом Людвигом фон Геллетом и своим учителем Танаром И’Холом прошли от стен Старого города до крепости, где содержался Копье, – до центра, считай. Прошли по улицам, полным орочьих солдат.
Поверить трудно, но можно, если вспомнить, как Казимир дрался на летном поле в Эрниди. Три таких вот Казимира… Три живые мясорубки. Это, наверное, было знатное месилово.
В Старом городе, на перекрестке трех узких улиц, с глухими стенами домов, есть памятник. Почти у самых крепостных стен.
Они дошли туда втроем. Лонгвиец и двое других. А там И’Хол и фон Геллет остались сдерживать орков. Навсегда остались. В итоге Лонгвиец жив и здоров до сих пор. Копье погиб, но гораздо позже, и чуть ли, кстати, не от руки самого Лонгвийца. А памятник – памятник Тиру нравился. Нравились эти люди, бешеный танец мечей, осознание неизбежности собственной смерти, как в алхимическом тигле претворяющейся в смерть чужую. Скольких они забрали с собой? Да кто же тогда считал? Многих.
Горожане называли этих двоих просто: «Мечники».
Никакого пьедестала – оба стояли прямо на мостовой. И фон Геллет был не намного выше самого Тира, что само по себе вызывало симпатию.
Барон симпатии не вызывал.
Говорили, что он бывает там. Каждое утро оставляет у памятника цветок. Говорили, что он проводит там не меньше получаса. И что в это время лучше не попадаться ему на глаза.
Таинственный и загадочный Лонгвиец сам, кажется, старался никому не попадаться на глаза. Рано утром он проезжал по городу, и, заслышав цокот копыт его коня, даже дворники спешили убраться с дороги. Барон не хотел никого видеть. И никто не должен был хотеть увидеть барона.
Горожане правила игры принимали. Туристы, как ни странно, тоже.
И Тир принимал. Во-первых, ему не хотелось видеть барона, во-вторых, он не хотел давать барону повод для убийства.
Кстати, возможно, туристы исходили из тех же соображений.
Таким образом, ко всему прочему добавлялась еще одна непонятка: а на хрена, собственно, нужен Лонгви такой барон? Участия в жизни города он не принимал. Законы, однажды издав, не корректировал. Правосудия не вершил, тяжб не разбирал, на праздниках и официальных мероприятиях не показывался. Не реагировал даже на довольно-таки ядовитые шаржи, которые время от времени рисовала на него звезда лонгвийской политической карикатуры, творящая под псевдонимом Адепт-13. И вообще, если бы не эхо от цокота копыт на пустых утренних улицах, можно было бы вообразить, что барона Лонгвийского не существует в природе.
Эхо Тиру доводилось слышать самому. Он тоже любил гулять по Лонгви, и нередко его прогулки затягивались с вечера до утра. Сейчас, получая постоянную подпитку в виде человеческих эмоций, он мог позволить себе не спать столько, сколько захочется.
– Идеальный правитель, – сказал Казимир, – это правитель, о котором никто даже не вспоминает.
Он, конечно, в теме разбирался. Знал, о чем говорил. Но Тир полагал, что Лонгвиец – другой случай. Слишком много всего наворотил он в прошлом, чтобы считать его идеальным правителем, таким, который сидит тихим пауком и незаметно дергает ниточки паутины. Этот тихий паук не далее как десять лет назад позабыл о том, что он тихий, и вышиб орков из баронств, по дороге захватив Радзиму и навешав всем, кто подвернулся под руку.
А теперь вот снова затихарился. На глаза не показывается.
Однако же вылез из норы, чтобы запретить городу заключать контракт с Тиром. С лучшим, мать их, пилотом во всем Лонгви, если не во всем Вальдене.
И каждый день оставляет цветок у памятника парням, которых сам же и привел на смерть.
Душа-человек, аж слезы наворачиваются!
Нортфэ – одиннадцатый месяц года. Разгар зимы. В пригородах даже снег бывает. В Лонгви – нет. Здесь снег случается раз или два за всю зиму. В праздник Солнцеворота и еще когда-нибудь, когда барон не против. Блин, это было бы смешно, если бы не было жутко. Кто платит за энергию, потребляемую климатическими установками? Понятно кто – горожане.
Ну ладно, ладно. Идеальных систем не бывает, но Лонгви близок к идеалу, и энергетическая проблема здесь решена, причем не без изящества, за счет бытовых утилизаторов. Заодно решена проблема накопления мусора и разных прочих отходов человеческой жизнедеятельности. Исхар И’Слэх – гениальный архитектор, а барон тут, как всегда, ни при чем.
К тому же и холодов таких, как в пригородах, в Лонгви не бывает. Ровный климат. Всю зиму – ровный и половину весны. Потом здесь становится тепло, летом даже жарко. А сейчас вот по городским меркам – холодно. Аж пар изо рта идет.
Тир возвращался домой после очередного выступления «Оранжевых скелетов». Они так и не нашли себе другого скрипача. Потому что не искали, засранцы. Зато Тир всегда сыт, а необходимость общения с людьми компенсируется пользой, которую эти люди приносят.
Они-то местные. Точнее, они все из разных государств, но здешние, уроженцы Саэти. И, изучая их в течение уже трех с лишним лет, Тир мог в любой момент сам стать местным. Достаточно было надеть личину любого из входящих в состав арры парней. Дело полезное во всех отношениях. Во-первых, положено начало запасу личин, применимых на этой планете, а, во-вторых, маска Пелоса или Эйфера позволяла легче переносить благовест, колокольный звон, собирающий прихожан к заутрене.
Церквей в Лонгви хватало. Тир старался держаться подальше от них, справедливо опасаясь нападения какой-нибудь ангельской нечисти, но, слыша благовест, все равно испытывал острый дискомфорт. И до тех пор, пока на основе двух масок не создал себе две христианские личины, старался подгадать время так, чтоб к заутрене оказаться на Шахматной площади, возле храма Тарсе. Вера в Тарсе была в Лонгви основной, видимо, поэтому черно-белое строгое здание храма окружала аура, заглушавшая благовест, как толстая, мягкая подушка.
В числе «скелетов» был и язычник – перкуссионист Агиль, поклонявшийся даже не богам, а духам. Образ Агиля тоже можно было использовать – любая вера защищает от происков чужих богов – но Тира не прельщала перспектива нос к носу столкнуться с упомянутыми духами. Он их не боялся: на Земле подобные создания были к нему расположены, просто не хотел привлекать внимания.
Так что личина Агиля лежала на складе образов просто на всякий случай, в ожидании, пока такой случай подвернется.
Недавно ли это случилось? Давно ль?
Но правил страною всесильный король.
Он сроду не ведал любови ничьей.
И вечно был собственных статуй мрачней.
Этой песенкой «Оранжевые скелеты» закончили сегодняшнее выступление, и Тир уже часа два не мог вытряхнуть ее из головы. Даже проносящиеся между небоскребами Белого города сквозняки не насвистели никакой другой мелодии. Песня была почти так же ядовита, как карикатуры Адепта-13. Вообще, удивительно, как лонгвийцы и те, кто считает себя таковыми, умудряются сочетать опасные шуточки в адрес барона с неподдельным к нему же уважением.
«И вечно был собственных статуй мрачней…» – промурлыкал Тир, ухмыляясь. Статуй барона в городе не было, но это не имело значения.
Чуть полночь подходит к стене городской,
На площадь выходит угрюмый король,
И бродит, и город немеет при нем.
Кому до веселья с таким королем?[5]
Этой ночью он снова ушел раньше других: остальные «скелеты» традиционно отправились «отдохнуть» после выступления. По домам они расползутся пьяные – уже расползлись, время к утру? – а завтра, похмельные, пойдут на лекции. А не хрен пить. Ири и Агиль – два будущих медика – принципиально не снимают похмельный синдром. Могли бы, все-таки не первокурсники, но утверждают, будто начиная учиться магии, все студенты дают обязательство от похмелья не лечить. Себя – пожалуйста, других – ни-ни.
У доктора Гахса забавное чувство юмора. Несколько извращенное. И весьма импонирующее.
А время действительно шло к утру. И Тир, возвращаясь с затянувшейся прогулки по Лонгви, старался стать невидимым и неслышным, играя в прятки со звонким эхом цокающих по мостовой копыт.
«Шаги Командора… Медный всадник, блин…»
Эти игры были дурацким развлечением, опасным и бессмысленным. Потому что Лонгвиец действительно мог убить. Особенно в Белом городе, в деловом районе, где улицы просматривались из конца в конец, а безмолвные небоскребы, может, и хотели бы, да не могли предоставить укрытия.
Тир как раз спустился с обзорной площадки, расположенной на крыше Рисаи[6], самого высокого здания в Лонгви. Самого высокого из стоящих на земле. К слову, следуя принятой в Саэти моде – чем выше, тем лучше, – весь последний этаж этой башни лонгвийцы подарили своему барону. Мало ему резиденции, что ли?
Сквозь прозрачные стены лифта, скользящего по восточной стене Рисаи, Тир успел увидеть фигуру всадника парой кварталов дальше.
Лифт тут же приостановился, чтобы Тир мог рассмотреть всадника внимательнее. Лифты, они милые, но тупые…
Зато старательные.
Представив, как он выходит из двери и нос к носу сталкивается с Лонгвийцем, Тир аж взвыл про себя. И лифт, поняв все правильно, устремился вниз с ускорением свободного падения.
Старательный, да. Но тупой…
В ушах слегка звенело то ли от стремительного падения, то ли от адреналина. Тир выскочил из лифта, тише мыши промчался вдоль бесконечной стены Рисаи, успел свернуть за угол раньше, чем всадник разглядел его. Но на всякий случай решил не останавливаться и бежал аж до Нового Кольцевого парка, за которым начинался Новый город.
Кольцевых парков в Лонгви было три: Старый, Средний и Новый. Все разбиты на месте снесенных городских укреплений. Зеленые рубежи, отделяющие друг от друга разные части города. Старый город – самый центр, там резиденция барона, там дома самых именитых семейств, там памятник Мечникам, и там не ходит городской транспорт. Средний город – студенческая территория. Там все лонгвийские вузы, там же кампусы, и вольные, не приписанные ни к одному из вузов кварталы, вроде того, в котором жили Тир с Казимиром. Там свои правила и порядки… и туда еще надо добраться. Из Нового-то города – не ближний свет.
Когда Тир добежал до предпоследней перед Средним Кольцевым парком остановки анлэтхе, солнце уже встало, прогулка Лонгвийца закончилась и снова начал ходить транспорт. Так что оставшаяся часть пути до дома заняла всего пять минут. Времени как раз хватало, чтобы не торопясь собраться и отправиться на занятия.
И то, что перед самым парадным его перехватили двое стражников с требованием остановиться, не оказывать сопротивления и молчать, Тир поначалу воспринял как последствия своей дурацкой игры в прятки.
Правда, почти сразу сообразил, что, пожелай Лонгвиец его прикончить, он не стал бы заморачиваться и привлекать городскую стражу.
Раз велели молчать, значит, надо молчать. Значит, принимают за мага.
Только этого не хватало!
Тир позволил себя обыскать. Проводил взглядом нож и футляр со скрипкой. Скрипку было не жаль, а вот если нож пропадет, будет обидно. Спросить бы, в чем дело. Но ведь пристрелят же, стоит только рот открыть. В целях самообороны пристрелят, и не докажешь, что ты не заклинание читал, а права покачать хотел.
Дверь парадного распахнулась, и на крыльцо вылетел Казимир.
– Что происходит?! – рявкнул светлый князь, которому никто молчать не велел. – Немедленно прекратите!
Тира по-быстрому защелкнули в наручники, толкнули в машину, и продолжения он не услышал. И не увидел. Однако спустя пару минут Казимир оказался рядом. Тоже, что характерно, в наручниках.
– Псы помойные! – высказался он в закрывшуюся дверь. – Что тут творится? Тир! За что они тебя?
Тир пожал плечами. Молча. Ему не потрудились объяснить, что машина стражи оборудована защитой от магов. Хорошей защитой. Маг, пытающийся выделываться, выводился из строя быстро и надолго. Должны были предупредить, кстати. Правила тут такие. Не сочли нужным. Почему? Вполне возможно, потому что хотят, чтобы он начал выделываться. Следовательно? Нужно молчать, пока не разрешат говорить.
– Маговозка, – без объяснений понял Казимир. – Как неприятно. Нет, я их не трогал, просто предложил выбор: либо они берут меня с собой, либо я тебя вытаскиваю.
А они предпочли, значит, взять Казимира с собой.
Тир улыбнулся.
Светлый князь ведь и вправду мог вытащить. Надолго ли – это другой вопрос. Из Лонгви-то они наверняка смылись бы. Вот только куда? Уж лучше так. Может, получится решить дело миром.
Поступки Казимира не удивляли Тира, так же как не удивляли и движущие им мотивы. Князь Мелецкий был прозрачен, как хрустальная пластинка. Он по-прежнему считал своим долгом защищать свалившегося на него демона. И защищал, когда выпадала такая возможность. Крайне редко она выпадала, да и то исключительно благодаря усилиям Тира. Ему выгодно было держать Казимира при себе, несмотря на то, что приходилось платить за его обучение и терпеть его общество. В конце концов, половину той тысячи олов светлый князь честно заработал, а общество его… м-да. Ну что ж, приходилось терпеть. Потенциально Казимир был полезен, даже очень полезен, так что время от времени, для сохранения его душевного комфорта, Тир давал ему возможность почувствовать себя защитником слабых и несправедливо обиженных.
– Разберемся, – пообещал Казимир. – Посмотрим на хваленую лонгвийскую справедливость.
Тир знал, что на него лонгвийская справедливость не распространяется. Однако упаднические настроения придавил. Просто чтобы не хоронить себя раньше времени. Ведь не написано же на нем, кто он и что он…
Ага. И в маговозку его запихнули просто потому, что другой машины у стражи не нашлось.
Говорить разрешили только в допросной.
Старый город. Тир знал: они в Старом городе – под Старым городом – несмотря на то, что обстановка и оборудование помещения, куда его привели, соответствовали самым современным стандартам Лонгви. Камни, дерево, металл – они памятливые. Этим подземельям много веков.
И уже много веков сюда привозят магов. Здесь созданы все условия для их содержания.
Надо же. Центральная лонгвийская тюрьма расположена в одном из пригородов. А особо опасных преступников, оказывается, держат прямо в городе.
Или не держат?
Ах, ну да, особо опасных здесь очень быстро убивают. Тюремное заключение для них не предусмотрено.
– Я следователь, – сообщил человек в расшитой защитными узорами мантии. – Сегодня ночью в храме Благовещения, всего в трех харрдарках на восток от стен Нового города было совершено ритуальное убийство.
«Семьсот пятьдесят метров», – машинально перевел Тир, начиная понимать, что из этого дела без потерь не выпутается.
– Законы Лонгви, – продолжал следователь, – гласят, что пока вина подозреваемого не доказана, он считается невиновным. На тебя это не распространяется. Ты вне закона. Можешь попытаться доказать свою невиновность, можешь не пытаться, все равно, кроме тебя, сделать это было некому. Говори, если есть что сказать.
– Ментальный допрос, – сказал Тир. – Обмануть не смогу.
– Неубедительно. – Следователь покачал головой. – Еще что-нибудь?
– Ага, – сказал Тир. – Вы меня убить хотите или убийцу найти?
– Мы совместим, – пообещал следователь. – Это все?
– Нет. Когда меня убьют?
– Когда признаешься в убийстве или через трое суток. В зависимости от того, что случится раньше. Теперь все?
– Не-а. – Тир ухмыльнулся. – С Мелецким что?
– С Мелецким ничего. Охолонет – отпустим.
– Ясно… – Тир выдержал паузу. Просто так. Из вредности. И кивнул. – Теперь все.
– Уведите, – не повышая голоса, распорядился следователь.
И Тира увели.
«Лонгвийские законы… Охренеть!»
Все шло так, как должно, и Тир удивлялся не тому, что его приговорили к смерти, не дав ни малейшей возможности оправдаться, а тому, что об этом заявили так откровенно, без малейшей стеснительности. Уж могли бы как-нибудь завуалировать, что ли, что законы, они не для всех.
Понятно, что с Черным незачем церемониться, но… чисто по-человечески, перед самим собой, этот следователь должен же соблюдать хотя бы видимость приличий?
Не должен. С их, лонгвийской, точки зрения приличия так и выглядят: правду сказал, в землю закопал, надпись написал.
Все.
И что делать?
Между прочим, ментальный допрос действительно мог бы доказать, что Тир не совершал этого убийства. Дурак он, что ли, в конце-то концов, убивать там, где живет?
Тир сел на пол и задумался.
Нет, дураком он определенно не был. По крайней мере, не в профессиональных вопросах. А убийства, в том числе ритуальные, были его профессией. Ну что ж… значит, это игра на знакомом поле. Тем лучше.
Камера – куб с упругим, прошитым магией покрытием по всем шести сторонам. Из мебели – только биоутилизатор. Благодаря покрытию помещение просматривалось целиком. И за Тиром сейчас следил человек. Возможно, не один. Забавно. Сидеть взаперти раньше не приходилось, но…
Тир встал, перешел к той стене, где должна была быть дверь, и сел, прислонившись к ней спиной. Лучше бы, конечно, руками прощупать, что тут за замки и что за сигнализация, но за такое дело по рукам и надавать могут. А так, сидит человек… ладно, сидит Черный, думает свои черные думы, молчит, никакого злобного колдунства не совершает.
Думы, между прочим, никакие не черные. Не отпускает странное ощущение дежавю. Было уже такое, было. Запертая дверь, три дня до смерти, и выхода нет.
Отвлекшись от изучения двери, Тир погрузился в воспоминания, пытаясь найти, когда же довелось пережить подобный опыт. Нет. Ничего похожего. Даже в интернате его никогда не запирали в карцер, потому что не за что было запирать. Да о чем там говорить, в интернате у него все воспитатели по струночке ходили! Черный он или нет?
М-да. Вот и сиди тут, раз Черный.
Он и сидел. Прижавшись к стене лопатками и затылком, закрыв глаза, присматривался к полям, которые не позволяли двери открыться. Никаких замков, все гораздо сложнее. Тем лучше, тем лучше. Сейчас дверь и стена – это монолит, то есть нет никакой двери и не было никогда. Вплоть до того момента, пока кто-нибудь снаружи не дезактивирует поле… А вот и контрольная панель. Ага, прекрасно. Здравствуй, милая, как жизнь, как дела на работе, не надоело?
Та-ак, что там кроме? Полей-то больше одного. У-у, какая штука! Сейчас… вспомним умное слово. Анизотропное поле. Да. С заданными параметрами. Сюда войти можно, отсюда выйти нельзя, это прелесть что такое. И с чем же у нас это поле реагирует?
Ну ясно. С наручниками. То есть с браслетами. Когда они друг к другу пристегнуты – пройти сквозь поле можно. Когда расстегнуты – как сейчас – пройти сквозь поле нельзя.
– Ребята, – Тир, не открывая глаз, ухмыльнулся невидимым наблюдателям, – будьте проще, а? Глядишь, и люди к вам потянутся.
Он врастал в стену, вливался в узор тонких энергетических линий, уходил все дальше, от узла к узлу, от схемы к схеме. Сколько всего в этих подземельях! Раздолье для Черного, не умеющего колдовать, зато умеющего понимать неживое. Трансформатор, распределительный узел, так, через него в тюрьму поступает энергия из города. Хорошо. Должен быть еще и автономный генератор, обязательно должен быть.
Ищи, Черный, ищи. Не боишься весь утечь в проводку? Раствориться в этой махине? Интересная мысль, никогда раньше об этом не думал. Тоже способ сбежать, между прочим. Правда, непонятно, во что превратишься после такого бегства. Тело-то придется оставить.
Ну зашибись, вот и он, автономный генератор энергии! Привет-привет. Как делишки? Да, будем знакомы, я Тир. Взаимно, генератор, ты мне тоже симпатичен…
…Он вернулся к реальности от того, что заболела спина.
Открыл глаза и медленно, осторожно повел затекшими плечами.
Сколько же времени прошло? Точнее, сколько осталось? Судя по тому, как ноют мышцы, он просидел неподвижно около суток. В не самой удобной позе. Краденые силы, эмоции благодарных слушателей, закончились. Хорошо еще, что посмертный дар Моюма вроде бы в неприкосновенности. По крайней мере, острого желания кидаться на кого попало и убивать чем под руку подвернется пока не появилось.
А генераторы – нормальные парни. Сообразительные. Легко идут на контакт. Это вам не лифт в Рисаи. Лифт на контакт идет гораздо легче, зато сообразительности там и не ночевало. У него, правда, и работа попроще.
Морщась от боли, Тир встал на ноги. Сделал несколько кругов по камере, провел короткий разминочный комплекс, выбрал место в самом центре и брякнулся на пол – как стоял – навзничь.
Спать!
А выспавшись, качать права. Потому что жить ужас до чего хочется.
Проснувшись, он несколько секунд прислушивался к ощущениям. Отдохнул. Ничего не болит. Хочется жить и трудиться.
Потом дотянулся до трансформатора и аварийного генератора.
Его узнали. Обрадовались как родному.
– Отдыхайте, – разрешил Тир.
Подземелье погрузилось в темноту. Тир вытащил руки из наручников, толкнул дверь и вышел в коридор. Куда идти, он помнил: туда, откуда привели. Главное – не убивать. Одно убийство, и уже не выберешься. Убивать хотелось. Не настолько, чтобы забыть об основной цели, но достаточно, чтобы все сильнее ощущать недоступный вкус чужой жизни.
Он шел. Прислушиваясь, принюхиваясь и не разрывая контакта с новыми знакомцами. Отключение энергии застало охрану врасплох, ситуации, в которой выйдут из строя оба генератора, не ожидал никто.
Энергии в тюрьме не будет, пока он отсюда не выйдет.
Хуже того. Энергии в тюрьме не будет, пока он сюда не вернется.
Он вернется… Черный, да ты совсем плохой на голову стал!
«Совсем, – согласился Тир сам с собой, – да я и был-то не очень».
Убивать хотелось так, что он сам себе казался зомби, безмозглым телом, которому велели добраться до выхода. Тело занято выполнением задачи. А чувства, желания, даже разум и память мечтают об убийстве, и все, что происходит вокруг, как сквозь фильтр, воспринимается сквозь голод.
Темнота не спасала. У тех, кто пытался его остановить, были и приборы ночного видения, и оружие поинтереснее заговоренных арбалетных шариков, и разные заклинания.
В него стреляли. Даже попадали. Хрена ли не попасть-то в узком коридоре, когда цель – вот она, вырастает как из-под земли прямо перед носом.
Стреляли часто, попадали редко. Как раз потому, что «как из-под земли». Тир двигался рывками, короткими, но очень быстрыми перебежками. Его, наверное, несложно было засечь: отец Грэй ведь говорил, что есть маги, способные найти Черного в любой точке планеты, и где же быть таким магам, как не в специальной мажьей тюрьме? Да, найти его было несложно, но искать следовало с упреждением, как стрелять по болидам. А взять верное упреждение удавалось далеко не всегда.
Во дворе было так же темно, как в подземельях. Глухая крыша – шпионов путают или боятся, что какой-нибудь маг улететь сподобится? Казимир мог бы. Но его и так отпустят, если уже не отпустили. Охолонул он? За сутки с небольшим? Нет, вряд ли.
Здесь встретили слаженным огнем, а сверху как будто придавило чем-то тяжелым – кому-то из магов удалось прицелиться и создать силовое поле. Вот когда пришлось повертеться, спасая остатки посмертного дара. Не спас, конечно. Все вышло, что было. Но за те секунды, пока вспышками боли выплескивалась из тела чужая жизнь, Тир успел оценить размеры и акустику двора.
И, остановившись в центре, крикнул, полностью выкладываясь в приказ, может быть, последний в его жизни:
– Не стрелять! Не двигаться!
В наступившей тишине он на подгибающихся ногах прошел оставшиеся двадцать метров до ворот. Заглянув в окошко КПП, вяло потребовал:
– Ключи!
Отпер два механических, без намека на магию замка. Уронил ключи на землю. Вышел. И сел у ворот снаружи, ожидая, пока за ним придут и потащат обратно.
Лейтенант Збалок, командир «Чистильщиков», отделения лонгвийской стражи по борьбе с магическими и религиозными преступлениями, стоял навытяжку и смотрел на барона. Барон на Збалока не смотрел. Он набивал трубку и говорил негромко и очень спокойно:
– Итак, вы знали, что убийство совершено раиминами? Что Черный не убивал?
– Ваша милость, – возразил лейтенант, – стихийщикам удалось восстановить картину ритуала. Черного видела вся оперативная группа.
– Да? – Барон поднял бровь, не отвлекаясь, впрочем, от трубки. – И вся оперативная группа единодушно решила, что ему жить надоело? Или чем вся оперативная группа объяснила тот факт, что он начал гадить там, где ест?
– Он Черный, – произнес Збалок. – Кто знает, каковы его мотивы?
– Мм, – кивнул барон. – Слабенько. Попробуйте еще раз.
– Ваша милость, да он же вне закона. И первая стихийная экспертиза указала на него, не из головы же я это выдумал. Мы воспользовались случаем, признаюсь, но кто-то ведь должен его убить, в конце концов.
– Я слишком мнителен или вы не договорили? – поинтересовался барон, раскуривая трубку. – Там подразумевалось в конце: «раз уж вы этого до сих пор не сделали»?
– Ваша милость…
– Какая милость, лейтенант? Я в ярости, – все так же ровно отозвался барон. – Я сказал, что Черный может жить в Лонгви до тех пор, пока не найдет себе покровителя, или до тех пор, пока у него хватает денег, или до тех пор, пока он не даст повод убить себя. Три пункта, разве их сложно запомнить?
– Не сложно, ваша милость.
– Он еще не нашел себе покровителя, он получает стипендию в Летной академии, и он не дал повода для убийства. Вы, однако, попытались его убить. – Барон сделал паузу, глубоко затянулся. Очень медленно выдохнул дым.
Збалок замер, чувствуя, как позвоночник становится ледяным: Лонгвиец явно старался успокоиться. По мимике ни черта не поймешь, даже если хорошо его знать. И по голосу не определить. Но… эта пауза. Сейчас он либо заговорит, либо встанет и отмахнет лейтенанту голову. Он же бешеный, его милость барон. Его даже шефанго сумасшедшим считают.
– Вы попытались его убить, – проговорил Лонгвиец. – Что из этого следует, лейтенант?
– Что вы нарушили свое обещание, – сказал Збалок.
Дошло до него только сейчас. И страх сменился глубоким сожалением. Так подвести барона. Так… подставить. И ладно бы по злобе, а то ведь от служебного рвения. По глупости, выходит. По беспримерному скудоумию.
– Ваша милость, – сказал он, – простите дурака. Всех мыслей-то было только о том, что ведь Черный же. А живет… не где-то там, здесь – в Лонгви. Мы же с ним одним воздухом дышим, полгода уже. У меня от таких мыслей ум за разум просто. За любую возможность готов был ухватиться. Вот и поспешил… на вашу голову…
– Ментальный допрос провели? – резко оборвал его Лонгвиец.
– Так точно.
– Кто заказал Черному Моюма?
– Воевода Драганский.
– Пардус, – Барон прикрыл глаза. – Что же, интересно, они с Моюмом не поделили? Збалок, Черного освободите сразу, как только… мм, он ранен, я слышал?
– Царапины, – буркнул Збалок. – Пострадал при повторном задержании.
– Ну значит, подлечите и освободите. Можете идти.
От ментального допроса осталось ощущение деликатного изнасилования. По крайней мере, Тиру казалось, что именно так чувствуют себя те, кого изнасиловали деликатно и по взаимной договоренности.
Сам попросил, в конце концов. Никто не неволил.
А прежде чем выставить за ворота, в смысле, освободить из заключения, ему даже залечили синяки, царапины и растяжения. Лонгвийские тюрьмы – самые гуманные тюрьмы в мире. Ура!
Вообще не до смеха было. Потому что ужасно хотелось жрать. То есть убивать. Безыдейно и безыскусно выбивать мозги, или с чувством, толком и расстановкой пластать жертв на тонкие мясные полоски, или сворачивать шеи, или до смерти пугать словами, или…
Тир понял, что его начинает трясти, как наркомана при абстиненции, и постарался думать о чем-нибудь другом.
О том, например, что сегодня учебный день и будут полеты. О том, что Казимира уже выпустили. О том, что в первые дни пребывания в Саэти у него тоже не было запаса посмертных даров, однако он знал, что через несколько дней получит свою дозу. Кроме того, под рукой был Казимир, живые консервы, и это помогало успокоиться.
А сейчас?!
Тир шагал по Старому городу, считал шаги, вспоминал стихи, умножал в уме четырехзначные числа – что угодно, лишь бы не думать о еде. Чертов Лонгвиец, чтоб ему, суке, самому так встрять. Не мытьем, так катаньем он вынудит убивать, после чего казнит с чистой совестью. И будет прав.
Они всегда правы. Люди, нелюди, по хрен, главное, что им можно жить, а ему – нельзя. Разве это само по себе не повод убивать их? Всегда. Везде. Как только подворачивается возможность.
Убивать, пока они не убили тебя.
Они ведь убьют…
…Он вышел прямо к «Мечникам». Едва не налетел на фон Геллета, остановился, хотел сказать что-то резкое… И малость пришел в себя.
– Извини, – пробормотал, отходя в сторону. – То есть извините.
Быть на «ты» с настоящим графом – это все-таки перебор.
Хм, а быть на «вы» с памятником?
– Убирайся, – произнес холодный, полный отвращения голос.
Тир обернулся. И отступил назад. Удивился тому, что в груди зародился глухой, совершенно нечеловеческий рык: он и не знал, что так умеет. Не хватало еще зубы оскалить и уши прижать.
Ну пес же, как есть пес. Невменяемый от страха.
Потому что увидел тигра.
Что ж, если он был собакой, то тот, кто стоял в десятке метров от него, действительно был зверем другой породы. Другого вида. Этот зверь даже обитал где-то в иной, своей собственной вселенной. И он был страшен.
Тир поймал себя на том, что продолжает пятиться, усилием воли заставил тело остановиться. Еще большее усилие потребовалось, чтобы вспомнить, что он – человек, пусть и нелюдь. И этот, страшный, тоже человек, хоть и шефанго. Барон собственной персоной. Трындец. На дворе-то раннее утро…
Лонгвиец был не один. С ним была лошадь. Без уздечки, но оседланная… Хрена там, лошадь! Это такая же лошадь, как Тир – человек. Похожие встречались на Земле, в предгорьях Тянь-Шаня, только на Земле они были дружелюбны, и с ними можно было поговорить, а эта – такая же бешеная, как ее хозяин.
На луке седла нахохлилась хищная птица. Какой-то пернатый птеродактиль! Сверхъестественное чудище, потому что птиц таких размеров просто не бывает. Птица смотрела на Тира. И не было в ней, конечно, ничего сверхъестественного, потому что, как любое нормальное животное, эта тварь сразу исполнилась дружелюбия.
Так же как и ворон на плече барона.
А Лонгвиец Тиром уже не интересовался.
Он подошел к памятнику, положил у ног фон Геллета темно-красную розу – ворон недовольно взмахнул крыльями, но удержался на плече – и вернулся к своему коню.
– Самодовольная скотина, – громко сказал Тир.
Он был слишком занят, усмиряя свой голод, и на то, чтобы контролировать другие чувства, его уже не хватало. Поэтому понимание проволочным скребком прошлось прямо по нервам.
В этом городе, который он любил и который, казалось, отвечал ему взаимностью, он был так же неуместен, как таракан на чистой, тарелке. Так же омерзителен. И он еще думал, что Лонгвиец убьет его, если встретит?! Да Лонгвиец даже смотреть на него брезгует, не то, что убивать.
Инстинкт самосохранения не подвел. Тир знал, что ничем не рискует. Об него просто не станут пачкаться.
– Памятник самому себе, – зло бросил он в спину барона, – ты думаешь, Лонгви – твоя собственность?
Лонгвиец даже не шелохнулся, но каким-то образом вдруг оказался в двух шагах. Огромный всадник, заслонивший собой полнеба.
– Лонгви – это я, – сказал он спокойно. – А вот твоя жизнь – действительно моя собственность. Ты живешь из милости. Не забывай об этом.
Вряд ли он хотел задеть, он знал, они все тут знали, что ни гордости, ни чувства собственного достоинства, ни какой другой бесполезной ерунды у Черного нет и быть не может. Лонгвиец просто ответил на вопрос и напомнил о существующем порядке вещей.
Поддержал, мать его, беседу.
Тир ухмыльнулся. Он всего за сутки смог обесточить тюрьму для магов и способен повторить это в любой момент. Он подумал сейчас о том, что Лонгви – весь – держится только на магии. И если найти уязвимые точки, если правильно ударить, вся эта неземная красота рассыплется мертвым камнем. Достаточно на какие-то секунды отключить подачу энергии.
Жизнь Черного в руках барона, о да. А о том, что в руках Черного существование Лонгви, барон не задумался?
– Я свалю отсюда сразу, как только получу диплом, – сказал Тир, глядя в жуткое серое лицо. – И после этого ноги моей не будет в твоем городе. Это я тебе обещаю. И знаешь что, нелюдь, ты еще пожалеешь об этом обещании.
– Я знаю.
Лонгвиец развернул коня и неспешно поехал прочь от памятника. Прочь от Тира. Который застыл на месте, пытаясь понять: ему не послышалось?
В скованном по рукам и ногам теле, свалившемся ему под ноги, он не сразу опознал Драганского воеводу.
– Пять минут, – бормотал Пардус, взгляд которого наполнялся смертным ужасом, – у тебя есть пять минут, Черный.
Он повторил это трижды, прежде чем Тир велел ему замолчать.
Пять минут – это что, демонстрация баронского чувства юмора? За это время Тир мог попытаться допросить Пардуса, получить от него хоть какую-то информацию о раиминах и о том, что связывало воеводу с Моюмом. А мог – убить с максимальной отдачей.
Вот и выбери, что в данный момент актуальней.
Тир выбрал даже раньше, чем успел сформулировать, из чего, собственно, выбирает.
Пардус умирал долго. Очень-очень долго. А Тир сидел рядом с ним на мостовой и тихо, проникновенно рассказывал воеводе, от чего и как тот умирает. На последних секундах он избавил Пардуса от мучений. Забрал посмертный дар, густо замешенный на боли и страхе. Кажется, он не ошибся насчет колдунов: жизнь Пардуса, как и жизнь Моюма, стоила двух человеческих.
Мертвое тело, искореженное невыносимой мукой, исчезло.
Вот так.
Тир встал, кивнул «Мечникам» и направился в Средний город. Сегодня был учебный день, и, чтобы успеть на занятия, следовало поторопиться.
А вечером ему позвонили из банка «Шатаури» и сообщили, что на его счет переведена тысяча олов. Барон Лонгвийский счел нужным выплатить оставшиеся после Пардуса долги.
История третья
ДЕМОНЫ ГРАФА ФОН ГЕЛЛЕТА
ГЛАВА 1
Выше нас не пускает жизнь,
А ниже – мы не умеем.
Там, где пехота не пройдет
И бронепоезд не промчится,
Угрюмый танк не проползет,
Там пролетит стальная птица…
Песня с Земли прижилась в полку моментально. И давно уже Тиру осточертела. Он в поисках хоть каких-нибудь развлечений научил песенке свою эскадрилью, не особо утруждая себя расшифровкой неизвестных здесь понятий. А эскадрилья, ухватив суть, разнесла заразу по всему полку.
И спрашивается, ну вот что им бронепоезда, танки и стальные птицы вкупе с «могучим бреющим полетом» – от последней фразы Тира бросало в дрожь. Пели, однако.
Пилоту недоступен страх,
В глаза он смерти смотрит смело,
И если надо, жизнь отдаст,
Как отдал капитан Гастелло[7].
Застукав за насвистыванием мелодии командира полка, Тир в очередной раз убедился, что человеческая природа непостижима.
Полк стоял в Лантском Приморье. Отрабатывали полеты в сложных погодных условиях, взаимодействие с авианесущими шлиссдарками, морским и воздушным десантом. Лантское Приморье было самым северным регионом графства Геллет, которое, в свою очередь, было самым северным государством Вальдена – обширного лоскутного одеяла, накрывшего собой область между Галадским морем на востоке и хребтом Варигбаг на западе. Увидеть город Рогер, столиц графства, Тир не успел. Сразу, как только они с Казимиром были зачислены в полк – в третий авиаполк армии Геллета, – их в Приморье и отправили. Вместе с другими новичками.
Вместе-то вместе, но Тира и князя Мелецкого среди прочих выделили сразу, а все благодаря лонгвийским дипломам. Все-таки академическое образование существенно отличается от того, которое дают в летных училищах. Так что их определили в командиры звеньев, велели подчиненных не жалеть, себя – тем более. Учиться самим и учить всему, что знают, свои звенья.
Без проблем. Они учились и учили.
Машин не хватало. Боеприпасов не хватало. ГСМ не хватало. Зато было много пилотов и много дрянного самогона. Летали в три смены. Звено Тира разучилось употреблять спиртные напитки и соблюдало целибат шесть из семи дней недели. Еще его парни бросили курить и почти забыли, что такое «личное время».
В процессе всех этих метаморфоз они поняли, что в мире существует только одна оценка пилотажа: «отлично», все другие несовместимы с жизнью.
Через месяц Тир стал комэском. Жить стало хуже, жить стало веселей. Комэску полагалась своя машина и не полагалось времени на сон и еду. Не больно-то и хотелось: В геллетской армии, по крайней мере, в третьем авиаполку, у пилотов было предостаточно поводов жаловаться на жизнь. Ну а в распоряжении Тира всегда было необходимое для поддержания тонуса количество отрицательных эмоций.
Он не спал. Почти не ел. Безжалостно, но не до смерти гонял свою эскадрилью. А когда его подчиненные без сил расползались по казармам и засыпали мертвым сном (перед этим в обязательном порядке почистив сапоги и зубы и приняв душ) – Тир снова уходил на летное поле. И до утра не возвращался на землю.
В близости к границе с Радзимой были плюсы и не было минусов. В близости моря – тоже. Тир не убивал там, где жил, но другая страна – это другая страна. А скорость болида позволяла за ночь пересечь границу, поохотиться в глубине чужой территории и вернуться обратно раньше, чем кто-либо заметит твое отсутствие. Понятий «контроль» и «учет» в геллетской армии не существовало. Ну почти. Пилот обязан был отчитаться об использованных боеприпасах, а в остальном был вольной птицей. При условии, конечно, что летает на машине, на которую не претендуют еще двое таких же новобранцев.
Боеприпасы Тир не тратил. Море рядом, а в море рыбаки, что еще нужно?
И геллетские и радзимские рыбаки выходили в море незадолго до рассвета. Геллетских Тир не трогал. А радзимских считал законной добычей.
Прячась в утренних сумерках, в пляске волн, в обманчивой игре теней и неясного света, он подкрадывался к одиноким рыбацким лодкам, или как уж они тут зовутся? Шаланды? Ладьи? Переворачивал суденышки, толкнув их бортом болида, и предоставлял рыбакам спокойненько, медленно тонуть.
Если кто-то сопротивлялся, упорно не желая захлебнуться и пойти на дно, звал на помощь или плыл в направлении берега, Тир поддевал такого умника тараном болида и, как на вертеле, относил подальше в море. Туда, откуда тело никаким приливом, никакими течениями не вынесло бы к берегу или к излюбленным рыбаками ловчим местам.
Такие тела необходимо было прятать. Потому что выйти в море и не вернуться – это одно, а выйти в море и вернуться с дыркой во все пузо – это совсем другое. Дырку на неизбежные потери не спишут. Впрочем, море было холодным. В любое время года – холодным. Долго продержаться в такой воде не удалось бы ни одному человеку, так что Тир просто осторожничал. Соблюдал правила техники безопасности. Из тех же соображений, из которых выбирал для охоты обитателей разных рыбацких поселков…
Ну и конечно, следует признать, что ему нравилось чувствовать, как таран болида неотвратимо и грубо преодолевает сопротивление человеческого тела. Нравилось понимать, что пронзить человека, находящегося в воде, без всякой твердой опоры, это особый вид пилотского мастерства. И удержать его на таране, бьющегося в судорогах и пытающегося сорваться – задачка повышенной сложности. Словом, Тир полюбил охотиться. И даже заметив, что стал слишком часто позволять себе это удовольствие, немедленно нашел оправдание: он создавал запас посмертных даров. Пока есть возможность, запас надо увеличивать. Чтобы потом, когда возможность исчезнет, не остаться голодным и одержимым, как случилось в Лонгви в то утро, когда его выпустили из тюрьмы.
Вообще-то он прятался. Вроде как. Продолжал скрываться от раиминов. И, наверное, выделываться не стоило: кто не выделывается, тот не привлекает к себе внимания. Но не летать Тир не мог. Сейчас он компенсировал себе все долгие внеучебные дни и часы жизни в Лонгви. Дни и часы, когда полетов не было и между небом и Лонгви приходилось ставить знак равенства. Знак этот был вполне уместен. Но нельзя даже сравнивать умозрительный полет идеального города и реальный полет далекого от идеала раздолбанного болида.
О том, что его вычислят при помощи магии, Тир не беспокоился: летное поле, навигационное оборудование, ангары, весь гарнизон создавали достаточно помех, чтобы один-единственный Черный мог затеряться на этом фоне. Был бы жив Пардус, Тир, пожалуй, поосторожничал бы и отправился искать свою судьбу не в Геллет, а куда-нибудь на Мессар – западный материк, потому что Радзима – вот она, в пятидесяти километрах, и до Драганы всего пять часов полета. Однако воеводу он убил. До основных мест обитания раиминов было далеко. А на Мессаре, на вкус Тира, водилось слишком много нелюдей.
Кроме того, следуя привычке объяснять себе все свои поступки, он – постфактум, правда, – объяснил и сделанный выбор.
Объяснил себе, что давным-давно погибший Людвиг фон Геллет стал ему симпатичен невеликим ростом и умением драться как черт… или как бог? и захотелось посмотреть на землю, вырастившую такого молодца.
Объяснил Казимиру, что нынешний граф фон Геллет делает ставку в первую очередь на авиацию – и примеры двух успешных кампаний подтверждают, что ставку граф сделал верно, – стало быть, пилотам в Геллет прямая дорога.
Насчет последнего Казимир и сам догадался. Он тоже интересовался политикой, и он, в отличие от Тира, всерьез подумывал о карьере.
Эрик фон Геллет приходился единоутробным братом Грэю И’Слэху, и как относиться к этому, Тир пока не знал. Было это хорошо, плохо или не имело никакого значения – еще предстояло разобраться. Но мысль о том, что нынешний граф Эрик фон Геллет – незаконнорожденный сын предыдущего графа, Арнара фон Геллета, который, в свою очередь, тоже был бастардом, порой развлекала. И сын, и отец даже графство себе добыли одним и тем же способом: взяли на копье и смогли удержать.
Преемственность поколений.
Знать Геллета – бывшие безраздельные хозяева земель, из которых составилось нынешнее графство, – почти поголовно исповедовала либо радзимское язычество, либо веру в братьев-богов Флайфета и Тарсе. Вероисповеданием была обусловлена специфика их взаимоотношений между собой и с окружающим миром. Так, например, для геллетских аристократов не существовало понятия «незаконнорожденный» или «внебрачный ребенок». Они признавали таинство брака, но наравне с ним признавали и таинство любви, даже любви на одну ночь. Если итогом этой ночи стало рождение ребенка и отец признал ребенка своим, то какая разница, венчались ли его родители перед какими-то другими богами, кроме богини любви? И какая разница, кем была его мать, знатной девицей или селянкой-замарашкой, привлекшей внимание рыцаря? Таким образом, Эрик фон Геллет, сын графа и лонгвийской аристократки, получался этим людям ровней. Их дедам и отцам когда-то гораздо трудней было признать ровней себе Арнара фон Геллета.
Арнар почему-то считался сыном Лонгвийца, что было совершенно невозможно, и сам Лонгвиец считал эти дикие слухи чем-то вроде массовой галлюцинации. Арнар никак не мог претендовать на благородство происхождения со стороны матери, потому что мать его была ведьмой, дикаркой из приморских пустошей. Арнар – если только он и вправду существовал – смертельно оскорбил геллетскую знать. Графства к тому моменту практически не существовало: дворяне вспомнили старые порядки и разделили земли между собой, выдвинув в качестве правителя существо настолько незаметное и бессмысленное, что история не сохранила даже его имени. Арнар отобрал земли обратно и, в сущности, воссоздал графство заново, не иначе как по случайности присовокупив к территории Геллета по кусочку от Западной Радзимы и Северного Когерда.
Кстати, последнее действительно было в духе Лонгвийца.
Про Арнара фон Геллета, четырнадцать лет назад убитого орками, до сих пор ходили дикие слухи. Если верить слухам, он был прорицателем, мастером боевых искусств, сатанистом, языческим жрецом, военным гением и, да, разумеется, сыном Лонгвийца, то есть фигурой мифической, в реальности никогда не существовавшей.
Тир, опять же забавы для, изложил Казимиру эту точку зрения, бессовестно перемешав факты и вымысел и доказав, что Арнар фон Геллет – это несколько человек, живших в разное время и не имеющих к графству Геллет никакого отношения. Стало быть, подытожил он, притязания нынешнего графа на титул абсолютно беспочвенны.
А когда Казимир попытался спорить, ссылаясь при этом на Эрика фон Геллета, мол, а он-то тогда откуда взялся, удивился и поинтересовался, неужели светлый князь не знает, что отвечают ублюдкам их матушки на вопрос: «А где наш папа?»
– До чего ж ты иногда бываешь… мерзкий, – недовольно констатировал Казимир.
– Так ведь злодей, – удовлетворенно хмыкнул Тир.
Он продолжал удерживать Казимира при себе. Точнее, не отталкивал его. Конечно, с одной стороны, светлый князь его демаскировал, однако, с другой – был незаменим в случае боевого столкновения. Тем более что в Лантском Приморье из потенциально полезного он стал просто полезным. Когда в одном военном городке вместе обитают пилоты и пехотинцы, кому-нибудь вроде Тира очень удобно иметь под рукой кого-нибудь вроде Казимира. Идеальное приспособление для усмирения агрессивного быдла. В тонкости противостояния двух родов войск Тир никогда не вдумывался – это было неинтересно. Какие-то там традиции заставляют летчиков и пехотинцев кидаться друг на друга, ну пусть себе кидаются, главное, чтобы это не становилось его проблемой.
Ему не приходилось раньше служить в армии, однако освоить правила оказалось делом несложным. Устав регламентировал жизнь, задавал рамки, за которые Тир старался не выходить. А субординация сильно облегчала существование, установив планку, прыгать через которую было не нужно. То есть нужно, конечно. Тем, кто хочет карьерного роста.
Тир не хотел.
Должность комэска вполне его устраивала, равно как и никудышная погода, холодное северное море, отсутствие красивых женщин и приличной выпивки.
Его устраивало все. Даже его эскадрилья. Потому что ребята подобрались молодые, вменяемые, легко поддающиеся не только дрессировке, но и обучению.
Надавить чуть сильнее, и люди станут глиной, из которой можно будет просто слепить все, что заблагорассудится. Армейские правила давали командирам почти абсолютную власть над подчиненными, нужно только правильно и неагрессивно эту власть использовать. Тир мог бы. И поначалу именно так он и собирался поступить – на обучение людей было попросту жаль времени. Однако вовремя остановился, сообразив, что, если из его рук выйдет двенадцать почти идентичных пилотов (хороших пилотов, но – никаких людей), это может привлечь внимание и вызвать нежелательные расспросы.
Поэтому для начала он немного переделал себя самого. Перебрал варианты, выбрал наиболее подходящий к его случаю взгляд на проблему и постарался поверить в то, что этот взгляд – правильный.
Обучение людей – новое дело, неисследованная область, возможно, полезный опыт. К тому же это одно из тех занятий, которые приносят очевидную пользу, осмысленны и результативны. Двенадцать человек, каждого со своим характером, особенностями и привычками, можно было рассматривать как пищу, которую нельзя съесть, и злиться по этому поводу. А можно было рассмотреть как двенадцать разных задач, результат решения которых должен быть одинаковым.
Сначала Тир заставлял себя придерживаться новых взглядов, потом привык и наконец – неожиданно для себя – увлекся. Ему стала интересна отдача. Стал интересен механизм. Что такое он делает со своими бойцами, если они начинают подражать ему, ссылаться на него в спорах, воровать и цитировать его злые, без намека на снисходительность насмешки. Он ведь не делал с ними ничего особенного, не прибегал к своим способностям, наоборот, осторожничал, пытаясь остаться человеком даже тогда, когда уводил свою эскадрилью в небо. Он держался в рамках, заданных личиной, и все-таки его работа приносила результаты. А, кроме того, его уважали – уважали, а не боялись, как вначале – люди, которых он сам не уважал, не любил и вообще предпочел бы никогда не видеть.
«И на врага мы нападем могучим бреющим полетом…»
Воистину так. Аминь.
Странно это было. И обсудить странности не с кем. Не с Казимиром же. Тот хороший командир, но научить кого-то чему-то, кажется, в принципе не способен.
Конечно, это было не его дело, не его работа, не тот вид деятельности, в котором он мог приносить максимум пользы. Но Тир считал, что пока сойдет и так. Пока – что? Ну пока что-нибудь не подвернется.
А становиться военным пилотом – становиться им всерьез – это, разумеется, бред. Сам по себе институт армии – это абсурдная конструкция, с четкой до странности структурой. То есть смысла в существовании армий нет, зато внутри армейской системы имеют смысл даже самые нелепые части схемы. Этим можно пользоваться, раз уж сам оказался внутри, а не снаружи. Пользоваться, вон, хотя бы при помощи Казимира. Пусть старается, растет над собой. Граф молод, он еще будет воевать, так что у Казимира есть все возможности сделать карьеру, вылезти из армии в политику, обзавестись влиянием, врагами, потребностью в личном убийце… в смысле, в том, кто будет для него убивать.
Нет, Казимира в роли хозяина Тир не рассматривал даже умозрительно. Однако Казимира в качестве пулевой оболочки представлял легко. Пусть ломится наверх, раздвигая неподатливые армейские ткани, проламывая твердые кости. А уж оказавшись где-нибудь в области сердца или иных жизненно важных государственных органов, Тир и себе найдет применение.
Примерно так, не особо пока задумываясь над деталями, он и представлял свое будущее до тех пор, пока обстановка не осложнилась.
ГЛАВА 2
Еще одна зарубка на приклад.
С первого дня службы в Геллете Тир носил личину Эйфера – виолончелиста их арры, парня резкого, требовательного и весьма самоуверенного. Личина была сложной, поскольку имя пришлось оставить свое, и чтобы удержаться в образе, приходилось прикладывать некоторые усилия. Но смена имени требовала, во-первых, отказа от диплома, во-вторых, убийства оригинала, а диплом был нужен.
Назначение Тира на должность командира эскадрильи вызвало нездоровый ажиотаж у Казимира и еще нескольких пилотов, утверждавших – и поддерживающих друг друга в своем заблуждении, – что такое дело просто необходимо отметить. То, что Тир был непьющим, некурящим, не употреблял наркотиков, не любил женщин и вообще непонятно зачем жил на этом свете, никого не смущало. Главное, что был повод и была увольнительная.
С желаниями сослуживцев время от времени приходилось считаться просто потому, что этого требовала личина.
Словом, все совпало, причем неудачно. Командир полка даже предоставил им шлиссдарк модели «фоте» – десантную платформу на двадцать человек, – так что в цивилизацию не пришлось добираться верхом и пропал последний повод увильнуть от культпохода. Верхом Тир не ездил, об этом все знали и относились к проблеме с сочувствием, но на шлиссдарках-то он летал.
Пришлось лететь. Десять минут туда, столько же обратно. Жить можно, если бы между «туда и обратно» не было промежутка времени в двое суток. Личина, однако, брала свое. Тир считал, что зря потратит время, а Эйфер радовался возможности вырваться из размеренной жизни гарнизона. Дополняя друг друга, имя и личина делали ситуацию сносной.
Всю дорогу до Ланты Казимир разглядывал Тира и посмеивался про себя. Не зло, но все же не без злорадства. Новоиспеченному комэску было скучно уже сейчас, и он, похоже, предвидел, как будет скучать на протяжении двух дней, но – Казимир мог поклясться – в его умную голову не прокрадется даже мысли о том, что предоставляемые городом развлечения можно было бы и опробовать. Ну хоть разок.
Иногда светлому князю казалось, что Тир просто не знает, что такое алкоголь и для чего Бог сотворил женщин.
Он был созданием до крайности интересным и настолько же скучным. Если не знать, ни за что не подумаешь, что этот малыш, чтящий устав и большую часть времени проводящий в полетах, на самом деле наемный убийца, демон и бог знает кто еще. Никакой романтический или пугающий ореол, полагающийся подобным личностям, его не окружал. Ничего особенного, кроме способности влиять на людей, в нем не было. И в то, что им двоим грозит опасность со стороны раиминов, все еще жаждущих мести, верилось чем дальше, тем меньше. Казимир постепенно начинал забывать о том, с чего началась их жизнь в Саэти.
В Приморье ему не нравилось. Паршивый климат, дикие места; для досуга только кабаки в Ланте, публичный дом и непуганые селянки. После Лонгви, который отсюда, из северной глуши, казался центром вселенной, Лантское Приморье приобретало в глазах светлого князя все черты махрового Средневековья. Однако ему нравилось летать. И хотелось догнать Тира, который каким-то образом умудрился его обставить, первым получив должность командира эскадрильи.
Да и вообще, Приморье было промежуточным этапом.
В Ланте они все вместе отправились в гостиницу «Бочонок», облюбованную еще пилотами предыдущих поколений. На дверях этого заведения время от времени появлялась табличка с надписью: «Пехотинцам и собакам вход воспрещен» – как следствие, за дверями время от времени случались драки.
С пехотинцами.
Собаки своего возмущения не высказали ни разу, что характеризовало их лучшим образом, по сравнению с пехотой.
К тому времени как Казимир заметил отсутствие Тира, они всей компанией уже расположились в кабаке при гостинице и весьма душевно проводили время. Пили, общались, ожидали дам.
К ним присоединилось четверо штатских, скупщиков янтаря, и Казимир с удовольствием втянулся в увлекательное развлечение: живописание армейских будней перед неискушенной публикой.
Слово за слово, когда выпили достаточно, а дамы так и не появились – задержались они, – разговор стал серьезным. Что называется, «за жизнь». Вспомнили религию. Купцы оказались христианами, в компании пилотов преобладали язычники. Казимир, будучи крещеным, но к идеям христианства относящийся с пренебрежением, если не сказать хуже, балансировал на краю воинствующего атеизма. Словом, душевно пообщались. В разгар дискуссии появился Тир, просто пришел и сел за стол, как будто всегда тут был. Никто и не заметил. Выяснилось, что он – тоже христианин, причем убежденный. Казимир чуял подвох, но не мог сообразить, что же его смущает. В конце концов махнул рукой и вернулся к дискуссии.
Расстались участники диспута весьма друг другом довольные, заручившись взаимным обещанием встретиться еще при первой возможности. И Казимир изрядно удивился, застав в своем номере всех четверых купцов, без следа опьянения и настроенных весьма решительно.
В лицо ему сунули четыре серебряных креста. Четыре голоса слаженно и четко стали читать какую-то молитву. Холера ее поймет, какую именно – Казимир давно все молитвы позабыл, он их и знал-то всего две или три. «Купцы» окутались золотым ярким светом, и Казимир подумал, что кому-нибудь из этих ненормальных стоит дать в глаз. Чтобы остальные опомнились. Но, с другой стороны, они-то его не били…
– В чем дело, господа? – спросил он сердито. – Вы меня анафеме предаете или что тут происходит?
Возникла неловкая пауза.
Один из «купцов» («Тернер», – вспомнил Казимир его имя) мрачно констатировал:
– Вы человек.
– Вообще-то нет. Но мне казалось, что это не преступление.
– Разумеется. Как вы объясните тот факт, что Лонгвиец не пожелал оставить вас в своем городе?
– А почему вы у меня спрашиваете? – Казимир прошел в центр комнаты. – У Лонгвийца и спросите. Присаживайтесь, что ли, раз уж пришли. Гости дорогие.
После небольшой заминки, Тернер коротко поклонился:
– Приносим свои извинения, господин Мелецкий. Мы приняли вас за другого.
– Сочувствую другому. – Казимир небрежно вернул поклон. – Что-нибудь еще?
– Нет. Всего доброго.
Тернер вышел первым. Остальные трое, так ни слова и не сказав, – за ним.
– Прелестно, – буркнул Казимир, заперев дверь.
Только охотников за нечистью ему и не хватало.
Тернер и компания не были раиминами, они были христианами, и на Тира их магия – или что там у христиан в ходу? – наверняка подействовала бы не хуже, чем давешний крик муэдзина в Эрниди.
На Тира? Да он же сам христианин…
– О, Езус! – Казимир закатил глаза.
Этот маленький паршивец обдурил всех, включая его самого. И ведь Казимир почти вспомнил, что в Лонгви Тир каждый день ходил на мессу!
Тир, в свою очередь, наблюдал за вышедшими из гостиницы охотниками с другой стороны улицы. Расстояние невелико, но этим людям сейчас не до того, чтобы обращать внимание на какого-то там пилота. Пилотов в Ланте – как грязи.
– Непохоже, чтобы он принял извинения, – сказал один из охотников.
– А по мне, такие хуже любого Черного, – заметил другой, – но если не этот, тогда кто? Второй – парень набожный.
– Будем искать иначе, – подытожил их командир Тернер. – Ориентировка по дипломам – это был путь наименьшего сопротивления. Черного надо искать по его следам. А зло порождает зло, так что следы он оставит, никуда не денется.
– За-ши-бись… – прокомментировал Тир, глядя вслед четверке, удаляющейся в сторону летного поля. – И что все это значит?
– Они приняли меня за тебя. – Казимир то ли умилялся, то ли веселился, но точно не расстраивался.
– И чему ты так радуешься? – поинтересовался Тир. Спохватился и добавил: – Ты, конечно, решил проблему вместо меня, но я бы на твоем месте задумался над своим поведением. Тебя приняли за Черного.
– Ну приняли. – Казимир пожал плечами и слегка посерьезнел: – А ты понял почему?
– Ты непочтительно высказывался о христианстве, выдавая себя за христианина.
– Вот именно. Тир, ты думаешь, я отступлюсь от своего мнения только потому, что шайка монахов устраивает охоту на ведьм? Меня крестили, не спросив моего мнения. Я ничем не обязан их Богу. Я считаю его ханжой и садистом…
– Все, хватит, – оборвал его Тир, – свою точку зрения ты доступно изложил еще во время вашей бурной дискуссии.
– А ты не согласен? – Казимир впился в него взглядом. – Вроде бы именно ты по милости этого Бога оказался в аду…
– Ты не знаешь почему. И не знаешь за что. В любом случае, Казимир, не ищи проблем на свою задницу. Потому что, если по твоей милости проблемы возникнут у меня, это будет… – Тир поискал подходящую формулировку, – некрасиво с твоей стороны.
– Всего-то лишь, – фыркнул светлый князь Мелецкий.
Тир улыбнулся, пожелал ему спокойной ночи и ушел к себе.
Казимир может фыркать, сколько ему заблагорассудится, но теперь он хотя бы задумается. О том, что быть злодеем – это романтично лишь до той поры, пока ты не подставляешь тех, о ком взялся заботиться.
До чего же все просто. И до сих пор слегка обидно, что такое необычное существо, как Казимир Мелецкий, на поверку оказался не сложнее большинства людей.
В части Тира ожидало письмо. Оно пришло из Лонгви два дня назад, сразу после вылета их шлиссдарка в Ланту, и Тир решил, что пометка «Крайне срочно» на конверте уже не актуальна.
Он понять не мог, кто и зачем здесь мог отправлять ему срочные письма.
Тем более на немецком.
Успев отвыкнуть от языка, никогда не бывшего родным, какое-то время Тир задумчиво взирал на текст. Готические буквы, как будто издеваясь, отказывались складываться в слова.
Отправитель, не утруждая себя ни приветствием, ни подписью, сразу переходил к делу:
«О твоем существовании стало известно церкви. Скажи спасибо раиминам. Во всех орденах есть подразделения охотников за вредоносной нечистью, и все они будут охотиться на тебя. Орден св. Реска уже отправил за тобой четверых, сегодня они будут в Ланте. Прячься получше, Черный».
Вот так.
Письмо отправил кто-то знающий, где искать Черного. Кто-то осведомленный о делах церковных орденов. Кто-то… опасный.
Тир перечитал письмо. Бумага уже начала расползаться под пальцами, вот-вот осыплется хлопьями, а там и вовсе истает, не оставив и следа.
«Черный» и на «ты». Отец Грэй был с ним на «вы» и называл по имени. Интересно, кто еще в Саэти знает о том, что такое Тир, и желает ему добра? Да еще так пренебрежительно.
Интонации – если о таковых можно говорить применительно к короткой записке – неприятно напомнили Лонгвийца. Но сама мысль о том, что тот предупредит Черного об опасности, была абсурдной.
Тогда кто?
И не пора ли бежать отсюда?
Нет. Не пора. Четверо охотников, о которых предупреждало письмо, уже побывали в Ланте. И убедились, что здесь нет того, кого они ищут. Интересно, ордена обмениваются между собой информацией? Хорошо бы, обменивались. Потому что тогда остальные сюда просто не сунутся, нечего им здесь делать.
А если сунутся?.. Ну что ж, личина Эйфера сегодня сослужила добрую службу, остается надеяться, что она и дальше не подведет.
Все очень плохо. Очень. И может стать еще хуже. Куда деваться-то, черт бы их всех подрал… Пока никуда. Спокойно, Тир, не дергайся. Не забывай, что у тебя под рукой по-прежнему есть Казимир, и он, если что, прикроет, даст тебе время убежать. Хорошо бы только Казимир не оказался одноразовым средством. А то ведь и он не бессмертен.
ГЛАВА 3
Бывает время летать – и это время пришло.
Нынче ночью полеты отменили, поскольку погодные условия из сложных стали невозможными. От неба до моря опустилась сеть синих молний, и ветер сходил с ума, мечась сразу во всех направлениях, таская за собой тучу с градом, дождем и снегом – все вперемешку.
Тир провел с командиром полка воспитательную беседу, продлившуюся шесть минут. На седьмой минуте он уже шел к ангарам, до самого сердца возмущенный командирской твердолобостью. Будучи истинным вальденцем, вроде бы даже благородного происхождения, капитан так долго не прислушивался к доводам разума, что Тир, отчаявшись, уже готов был ловить его взгляд.
Ладно. Обошлось. И разрешение на полеты есть. А что еще для счастья надо?
Еще для счастья надо, чтобы в ангаре не было никаких посторонних людей, пристающих с дурацкими вопросами. Но идеал недостижим.
Уже садясь в машину, Тир услышал за спиной:
– Кто дал разрешение на вылет?
– А кто мне его не даст? – буркнул он. – Все вопросы к капитану Ганзу.
– Представьтесь, пилот.
Теперь в голосе отчетливей проявились интонации человека, привыкшего отдавать приказы, и Тир решил не нарываться. Да-да, дисциплина – это не более чем условность, но иногда нужно соблюдать условности.
Он спрыгнул на пол. Развернулся посмотреть, кто тут такой любопытный.
Он на большинство мужчин вынужден был смотреть снизу вверх, но далеко не на всех настолько снизу. Из-за ореола яркого света на какую-то дурную секунду показалось, что перед ним Лонгвиец. Рост, разворот плеч, короткие белые волосы… Тир не сразу понял, что Лонгвиец гораздо выше. И гораздо страшнее. Этот все-таки был человеком.
«Твою мать, – обреченно констатировал Тир, – я его знаю».
Конечно, он его знал. В армии этого человека знали все, пусть только по портретам. Граф Эрик фон Геллет собственной персоной явился в ангар в этой забытой богом дыре только для того, чтобы помешать Тиру летать в плохую погоду.
Есть в мире справедливость?!
Есть. Но не для всех.
– Лейтенант Тир Андерер, – отрапортовал он без энтузиазма.
– Ваше сиятельство, – сказал граф фон Геллет.
– Ваше сиятельство, – повторил Тир.
Болид терпеливо ждал, но на сегодня полеты, похоже, откладывались. А может, на неделю вперед откладывались. Вот как засадят сейчас на гауптвахту за… за что? Да хоть за нарушение субординации.
В ангаре тем временем появились еще люди. Тоже в форме. С нашивками, от которых захотелось зевать. Высший офицерский состав Геллета. У них тут что, дружеская пирушка на лоне природы намечается? Принесло же в такую погоду!
Тир против этих офицеров ничего не имел. Они были боевыми командирами, они делали какую-то там свою военную работу, что-то там завоевывали, удерживали, высоко несли, наращивали мощь и потенциал – короче, занимались ерундой, но жить не мешали. До этого момента.
– Значит, Ганз позволил вам вылет? – уточнил фон Геллет.
– Так точно, ваше сиятельство.
Капитана Тир сдал без колебаний. Во-первых, говорить правду – это хорошо и правильно. А во-вторых, по инструкции полеты запрещалось проводить, если метеоусловия не соответствовали уровню подготовки пилотов в группе, а он собирался лететь один.
– Ну что ж, – фон Геллет кивнул на болид Тира, – тогда можете взлетать.
– Слушаюсь.
Пока его сиятельство не передумал, Тир нырнул в машину, захлопнул фонарь и стартовал, до того скрупулезно выполняя инструкции, что скулы свело от собственного занудства.
В такую погоду самое то пролететь по недавно составленному и согласованному с капитаном маршруту. Метки уже провешены, в том числе – в море. Если сейчас отработать по всем контрольным точкам, то завтра – или когда там улучшится погода – его эскадрилья даже пикнуть не посмеет, что маршрут слишком сложный.
Тир летел, следуя изгибу невидимого сейчас берега. Первый маячок был установлен на оконечности мыса, потом придется идти над морем. Конечно, ему проще: он сам вчера провешивал эти метки, но зато эскадрилье, в отличие от него, не придется лететь вслепую, да еще на предельно малой высоте.
Да еще, блин, в такой ветер!
Ветер так и норовил подхватить легкую машину, сбить с курса, зашвырнуть куда-нибудь подальше. Толкал в разные стороны, так что Тир, кроме поиска маячка, вынужден был сосредотачиваться на том, чтобы не дать болиду рыскать больше, чем на сантиметр. Почему именно на сантиметр? Да потому что меньше – никакого мастерства не хватит, а больше – стыдно.
Он, не оборачиваясь, засек незнакомую машину. Вильнул в сторону, одновременно набирая скорость, и светящийся шарик пролетел мимо. Тир сделал «стойку на нос», уводя болид вверх, хвостом вперед. Выстрелил. Тоже промахнулся.
О полете по маршруту пришлось забыть. Сначала – разделаться с противником. Какой, интересно, придурок вылетел в такую ночь?
Ох, мать твою, да понятно какой! Фон Геллет. Ходят слухи, что он летает не хуже Тира. И слухи похожи на правду, потому что видимость – нулевая, ветер ураганный, еще и гроза, а графу это нисколько не мешает.
Тир ушел от очередного выстрела. Теперь у него было преимущество в высоте, и он атаковал сверху, благо весь верх фюзеляжа противника был как на ладони – стреляй, не промажешь.
И он-таки промазал. Граф успел сделать «стойку на хвост». Маркер почти запятнал колпак кабины пилота, но почти – это не попадание. Фон Геллет стремительно набирал высоту, лишив пикирующего на него Тира времени на прицеливание. С кем другим это, может, и прошло бы. Но Тир умел стрелять навскидку. И граф умел… вот черт! Они выстрелили одновременно. Одновременно перевели машины в горизонтальный полет, продолжая держать друг друга под прицелом. Затанцевали, борясь с ветром, ускользая от молний и маркеров, крутя «бочки», кульбиты, самые разнообразные петли и стреляя, стреляя, пока не закончился боезапас.
Маркеры вышли. Остались боевые.
Боевыми в своих графов не стреляют – не принято.
Еле различимый за залитым водой колпаком, фон Геллет жестом показал: «Возвращаемся домой».
Тир вспомнил о непройденном маршруте. И о субординации.
Решил, что субординация важнее.
До летного поля он шел ведомым, уныло подсчитывая пятна от маркеров на фюзеляже графского болида.
Четыре попадания. Ни одного критического. Против семи попаданий фон Геллета как-то хреново выходит. Правда, у графа пять из семи прошли по касательной. Не то что не критично, а так – броню поцарапал. И все-таки, все-таки… да. Есть о чем задуматься.
Эрик фон Геллет умеет летать.
И это напрягает. Странно, вроде бы надо обрадоваться, что нашелся еще один такой пилот, а вместо этого хочется прямо сейчас развернуть машину и к чертовой матери дезертировать.
Плохая идея. Хотя бы потому, что граф ведь догонит. Еще собьет, чего доброго. А нет, так его сбивать придется, а он от этого наверняка погибнет, и тогда уж никуда не спрячешься. К фон Геллету, говорят, весьма расположен Лонгвиец, а Лонгвиец, если пожелает, – из-под земли достанет. И шкуру сдерет.
– В Лонгви по-прежнему все самое лучшее, – прокомментировал граф, осматривая свою машину. – Большая удача для графства, что и нам перепало немножко лучшего.
– Ваше сиятельство тоже родом из Лонгви, – напомнил Тир.
– Вот я и говорю: большая удача, – невозмутимо подтвердил граф.
Первое впечатление не обмануло: он действительно походил на Лонгвийца. Сходство в глаза не бросалось, но Тир-то присматривался. К графу присматривался, а барона Лонгвийского он и так прекрасно помнил. Забудешь его, пожалуй…
При взгляде на фон Геллета казалось, что его рисовали, взяв Лонгвийца за образец. Но рисовали человека, а не шефанго. Получилось… хм, недурно получилось. Даже, пожалуй, хорошо. И все же черты лица были слишком резкими для человека, равно как не совсем человеческим, по крайней мере, весьма экзотическим, был разрез глаз.
Пялиться дальше становилось просто невежливым.
– Ну что же, лейтенант Андерер, – теперь фон Геллет смотрел на него, – я вижу, что слухи о вас сильно преуменьшены.
Про себя Тир грубо выругался. А вслух не сказал ничего, лишь вопросительно взглянул на его сиятельство.
– Мне доложили, – сказал тот, – что вы почти круглые сутки проводите в воздухе. Это правда?
– Нет, ваше сиятельство, – ответил Тир. – У эскадрильи бывают и теоретические занятия. К тому же машин не хватает.
– Речь идет лично о вас, а не о вашей эскадрилье.
– Я летаю, когда есть возможность, ваше сиятельство.
– В первый раз вижу, – заметил граф в пространство, – чтобы лонгвийский выпускник был так дисциплинирован. Вы точно закончили академию Лонгви?
– А также институт благородных девиц, ваше сиятельство, – совершенно серьезно ответил Тир.
– Тогда ясно. – Фон Геллет не дрогнул. – Что ж, лейтенант, спасибо за бой.
– Рад стараться, ваше сиятельство.
Он не издевался. Ну… почти. Не до того было.
Проводив взглядом уходящего из ангара графа, Тир задумался: бежать ему прямо сейчас или все-таки подождать и посмотреть, как дело повернется. Излишнее внимание, как всегда, напрягало. Но невозможно совсем не привлекать к себе внимания, особенно если летать по двадцать часов в сутки. А не летать он не может.
И что теперь? Да ничего. Пока убивать не пришли, можно не дергаться.
Граф и его свита улетели через день. Но в гарнизоне еще неделю все продолжали ходить по струночке и до последней запятой соблюдали устав.
Тира это устраивало. Казимир тихо ругался и норовил сбежать подальше.
До деревни, где светлый князь обзавелся дружественной к нему селянкой, было два с половиной харрдарка – шесть километров сплошь по непролазной грязи, и Тир только плечами пожимал, удивляясь человеческой способности преодолевать трудности. Инстинкт размножения – страшная штука.
К концу недели начальство малость отошло от высочайшего визита. И почти сразу лейтенантов Андерера и Мелецкого вызвали в Рогер.
– Барон, вы отдали распоряжение расторгнуть контракт с Тиром Андерером. Лонгви платил ему стипендию, однако отказался от его службы. Могу я узнать почему? Сейчас этот человек служит в моей армии, он отличный пилот, прирожденный командир, однако вы не пожелали иметь с ним дело, так что, прежде чем использовать его таланты, мне хотелось бы понять, что с ним не так.
– Он не человек.
– А кто же?
– Черный.
– И он до сих пор жив?
– Он до сих пор жив. Проблема в том, граф, что он не просто отличный пилот. Он одной породы с нами. А Мастера не убивают Мастеров. Правда, он об этом не знает.
– Черный… разве он может быть Мастером?
– Да шут их поймет, если честно. Я ведь считаюсь специалистом только потому, что когда-то убил одного такого. Граф, я знаю, что этот парень Черный и что он Мастер. Еще я знаю, что ему нужен защитник.
– Которым вы, барон, стать не пожелали.
– Да. Именно так. И еще, граф, называйте его Тир. Это можно считать именем, а остальное – просто брехня.
В столичных казармах Тира ожидал приказ в течение дня явиться на летное поле, к приказу прилагался пропуск на командный пункт.
– Повышение, – уверенно сказал Казимир.
– Молчи лучше, – уныло ответил Тир. На повышение идти не хотелось.
А в помещении командного пункта его ожидал граф фон Геллет Собственной персоной.
– Садитесь, лейтенант, – велел он, выслушав уставное приветствие. – Нам нужно поговорить.
Начало было настораживающим. Тир сел. И молча стал ждать продолжения.
– Я собирался перевести вас в гвардейский полк, – сказал граф. – Вам известно, что это такое?
Что такое гвардейский полк, Тир знал. Сорок два человека, лучшие пилоты Геллета, которых граф обучал лично. Попасть туда…
…ему полагалось всеми силами не хотеть попасть туда, ему полагалось не светиться, ему полагалось не привлекать к себе внимания…
Да, попасть туда ему всегда хотелось. Для того хотя бы, чтоб взглянуть на лучших пилотов Геллета, для того, чтобы взглянуть, как летает сам граф. Для того, чтобы быть среди своих. Последнее смешно и глупо, потому что никаких «своих», разумеется, у него нет и не может быть.
Фон Геллет смотрел на него с каким-то странным интересом.
– Все упирается в то, что я не могу оставить у себя на службе Черного.
Ну вот. Теперь и этот в курсе.
– Я понимаю, – сказал Тир. – Но позвольте мне закончить обучение моей эскадрильи. К зиме я сделаю из них командиров, таких, что вам еще позавидуют в Лонгви.
– Вы уже сделали достаточно.
Тир кивнул. И стал прикидывать, куда же ему теперь податься. На Запад. Больше некуда.
– Я предлагаю вам договор, лейтенант, – прервал его размышления граф, – я стану вашим покровителем, а вы, со своей стороны, дадите мне обещание не проводить никаких черных ритуалов.
Тир недоуменно взглянул на собеседника.
– Я не провожу никаких черных ритуалов, – сказал он.
И на этом можно было остановиться. Потому что он сказал правду: никаких ритуалов. Без них гораздо проще и, кстати, гораздо безопаснее. Но граф ведь не ритуалы имел в виду, он же просто не владеет терминологией, он вообще не понимает, о чем говорит.
– Я забираю чужую жизнь, – объяснил Тир. – Убиваю людей, а их жизнь забираю себе, создавая запас. Могу отдать кому-то другому. Последняя способность пользуется у людей особой популярностью.
– Это отвратительно, – без лишних эмоций констатировал граф.
– Я так не думаю, – ответил Тир. – Это временная неуязвимость, не только моя, любого, кому я отдам посмертные дары.
Несколько мгновений они в упор смотрели друг на друга. Тир искал в эмоциях графа хотя бы тень сомнения, хоть намек на слабину, на то, что тот задумался о преимуществах такого использования человеческих жизней.
Не нашел.
– В обмен на мое покровительство, – услышал он, – вы обещаете не забирать чужие жизни.
Тир задумался.
О письме, отправленном неизвестным корреспондентом. О четверых охотниках ордена святого Реска. О раиминах. И об остальных церковных орденах.
– Хорошо, – сказал он.
Подумал и сформулировал так, как здесь было принято:
– Я обещаю.
– Ваше сиятельство, – сказал граф фон Геллет.
– Ваше сиятельство, – добавил Тир.
ГЛАВА 4
А пока есть лишь взгляды в упор,
и ты меня видишь насквозь.
Эрик фон Геллет был харизматичен, умен, честолюбив и удачлив. Еще Эрик фон Геллет умел находить нужных людей. Полезных.
Опасных.
Одного такого Тир опознал сразу, как только увидел гвардейский полк в полном составе. Все сорок два болида и сорок два человека.
Для авиаполка – довольно много, при геллетской-то бедности. Непонятно, как его сиятельство не разорился, закупая столько новых машин.
Как бы там ни было, из четырех десятков болидов, ожидающих своих людей, которые, в свою очередь, ждали построения, беседовали с техниками, изучали задания, о чем-то спорили друг с другом, Тир выделил один. Этот болид чувствовал себя иначе, чем другие, он был… разумнее. Он был быстрее. И опаснее.
Где-то здесь же был его хозяин.
Тир оглядел ангар и зацепился взглядом за высокого, массивного парня, рыжего, но смуглого, как цыган или альбиец. Парень неспешно шел к своему болиду. И, словно почувствовав, что его рассматривают, поднял на Тира глаза.
Обмен взглядами – как два пробных выстрела. Этот человек отличался от других. От остальных пилотов, собравшихся здесь в этот час.
Тир стоял и смотрел, как рыжий идет к нему через весь ангар.
Казимир, со свойственной ему непринужденностью, выдвинулся вперед, занимая позицию между Тиром и предполагаемой угрозой.
– Это еще кто? – спросил он, почти не разжимая губ.
– Без понятия, – Тир пожал плечами, – сейчас узнаем.
Незнакомый пилот остановился, пары шагов не дойдя до Казимира. Кивнул светлому князю и снова перевел взгляд на Тира.
– Я Хонален Монье, – сказал он.
Казимир представился. Тир тоже назвался. И отметил про себя, что ему пришлось приложить усилия к удержанию личины. Хонален Монье был в небе. Прямо сейчас, еще стоя на земле, он уже взлетел, и обманывать его было занятием сложным. Если вообще возможным.
Интересно, как он умудряется летать, с его-то габаритами?
– Значит, это ты чуть не уделал нашего графа? – уточнил Монье.
– Это граф чуть не уделал меня, – поправил Тир.
– Среди наших пилотов тех, кто может такое сказать, наберется… – Монье задумался, – два человека. Вместе с тобой. А ты? – Он взглянул на Казимира.
– А меня граф ни разу не уделывал, – сообщил Казимир с неподдельным достоинством. – Вообще-то, – он покровительственно положил руку на плечо Тиру, – я его телохранитель.
– Это я понял, – Монье покивал, – это сразу видно. Вы из-под Ланты? Там еще ничего, терпимо, деревня, она деревня и есть. Вот тут у нас – Железяки. Без телохранителя шагу не ступишь.
– «Стальные», – мягко поправил подошедший фон Геллет. – И я понимаю, каким образом некоторые пилоты умудряются постоянно вступать в конфликт с моей личной гвардией.
– О да, – ничуть не смутившись, Монье обернулся к новому собеседнику, – конечно. Пилоты умудряются! А вы знаете, как они нас называют?!
– Заслуженно, – без тени сочувствия ответил граф, – абсолютно заслуженно. Доброе утро, господа.
Монье опомнился и встал навытяжку.
Крылья и эскадрильи уже строились на площадке перед ангаром. Тир встретился взглядом с Казимиром, тот шевельнул плечом. Они оба пока еще не были зачислены ни в одну из эскадрилий, поэтому своего места в строю у них не было.
– Сегодня вы летаете со мной, – сказал фон Геллет. – Пойдем двумя звеньями. Тир, вы ведущий, князь, вы – ведомый. А сейчас за мной. Надо представить вас остальным гвардейцам.
Гвардейцы как гвардейцы, пилоты как пилоты. Считалось, будто они лучше тех, что остались в Приморье, но Тир был уверен, что смог бы вырастить в своей эскадрилье профессионалов того же класса. Любой, кто хочет учиться, может научиться.
По-настоящему интересен был только Монье, но Тир увидел всех и запомнил всех, с этими людьми ему предстояло работать, и к кому-то из них придется искать особый подход, а кто-то может оказаться опаснее остальных.
А после построения Монье указал им с Казимиром места в ангаре. Там, под огромной крышей, тоже все было привычно и обыденно: козлы, расставленные в шахматном порядке; множество людей; медленно плывущие болиды, которые техники за тараны вели на вылет… и новая машина, бело-зеленая скромница, попавшая сюда сразу с конвейера в Вотаншилле.
– На ней и будешь летать, – сказал Монье, – пока не раздолбаешь. В мирное время лучше не долбай, в мирное время с нас за каждую царапину спрашивают.
В ответ он не удостоился ни взгляда, ни даже пожатия плеч.
На землю они не возвращались до вечера. Когда солнце миновало зенит, Тиру стало интересно: Монье вообще жив еще или давно помер от перегрузок, а машина его каким-то образом сама выполняет поставленные задачи? Насчет Казимира он не сомневался: живехонек. Светлый князь был парнем крепким, к тому же охренительно упрямым. После полетов он, возможно, поползет в казарму, а не пойдет, но до тех пор даже не намекнет, что выдохся.
Это потому, что он никогда по-настоящему не выдыхался. Так, чтобы уже и от гордости ничего не осталось.
Насчет самого графа Тир никаких предположений не строил. Граф был ему сродни и, вполне возможно, так же как сам Тир, на время полета становился подобием своей машины. А машины не устают. Тоже, конечно, до определенного предела, но этого предела еще достичь надо. За световой день точно не уложишься.
А сам он неплохо справлялся… Ну ладно, отлично справлялся. До тех пор, пока задания требовали уничтожения наземных или летающих объектов. Когда дошло до полетов по сильно пересеченной местности – в буквальном смысле пересеченной, поскольку предельно малой высотой в понимании графа фон Геллета были полметра над поверхностью, – стало хуже. Казимир не выдерживал скорости. Выбирая между тем, чтобы пожертвовать ведомым или сбросить скорость, Тир предпочел второе. Он, кстати, не очень и понимал, для чего летать на таких, с позволения сказать, высотах. От зениток прятаться? Так те и на большей высоте не достанут.
– Для работы в условиях города, – объяснил фон Геллет во время короткой передышки.
Они оставались в воздухе, просто подвели болиды вплотную друг к другу и дрейфовали в ровном потоке ветра.
– Для уничтожения баррикад, например. Зажигательные бомбы – это, конечно, хорошо, но экономный правитель берет города с минимумом повреждений.
Экономный – это было хорошо сказано. Хотя, на взгляд Тира, слово «нищий» подошло бы графу фон Геллету гораздо лучше.
Ну а дальше стало совсем туго. Когда, под предлогом того что рабочий день закончился и порядочные люди в это время уже начинают отдыхать, бросили заниматься делом и устроили какую-то щенячью возню посреди чистого неба.
Двое на двое, звено на звено. Только у фон Геллета ведомым был Монье, который даже в одиночку мог попробовать надрать Тиру задницу, а у Тира был Казимир Мелецкий… Хороший пилот, хороший. Грамотный. Способный держаться на хвосте у ведущего, даже когда этот хвост мотается, как у радостной собаки. Работа в паре – дело для двоих, и в том случае, когда один из двоих просто не способен выполнять свои обязанности, получается, что одному приходится отдуваться за обоих. Контролировать действия ведомого в процессе всего полета, выдерживать соответствующий режим, проводить безопасное маневрирование… ладно, ладно. Но как предупреждать ведомого о предстоящем маневре, если он физически не способен успеть уследить за твоими командами? Он обязан это делать, но – не может. И никто не сможет, если это не Монье или не граф фон Геллет…
Хоть пополам порвись!
Тир почти сразу приказал Казимиру переходить на самостоятельный полет. Но «почти сразу» в условиях такого боя, это было для Казимира слишком быстро. И Тир действительно чуть не порвался пополам.
К тому моменту как Казимир сообразил выйти из боя, его болид уже получил одно критическое повреждение. А поскольку у Тира не было других ведомых и он никого не мог назначить в сопровождение машины, вышедшей из боевого порядка, прикрывать отступление Казимира тоже пришлось самому.
Он не справился. Так позорно не справился, что аж стыдно стало.
Казимира не сбили, но в итоге его болид оказался способен лишь дотянуть до летного поля. Тир сбил Монье, сбил чистенько: маркер запятнал колпак кабины аккурат напротив головы пилота. Но самого Тира в упор расстрелял фон Геллет. Граф остался без двух маневровых двигателей, однако непохоже, чтобы ему это помешало.
Из машины Тир вылез злой, но страшно довольный. Его в первый раз так лихо обыграли на его же поле. Стыдно было, да, но какое это имеет значение, когда день прошел настолько насыщенно, что стоил, пожалуй, месяца полетов с любыми другими людьми.
– Останься, – велел фон Геллет, – нам с тобой еще нужно кое-что обсудить.
Обсуждали на командном пункте, в уже знакомом кабинете. Правда, сейчас там присутствовал еще и Монье.
– Хонален, – поправил он, – ты не понял еще, что ли? Его сиятельство с тобой весь день на «ты» и по имени. Нам теперь вместе летать. – Ухмыльнулся и добавил: – Можешь называть меня отец Хонален, я не обижусь.
– Падре, – сказал Тир.
– Чего?
– То же самое, что «отец». Падре Хонален. Тебе подходит. Ты толстый и благостный.
Монье заржал, игнорируя строгий взгляд фон Геллета.
– Прекратить балаган, – приказал граф. – Тир, у меня к тебе два вопроса. Ты действительно сразу выделил Хоналена из остальных гвардейцев?
– Да. Ваше сиятельство.
– Почему?
– Потому что он… – Тир задумался над верной формулировкой, – умеет летать, – пояснил он без особой надежды, что его поймут.
Его, однако, поняли.
– Ты сразу это увидел? – уточнил граф.
– Сразу, ваше сиятельство.
– Титулование через раз, – прокомментировал фон Геллет. – Буду считать это прогрессом. Как ты определил, что он, как ты говоришь, умеет летать?
Ну и вопросы! Тир умел формулировать и облекать свои ощущения в слова, но не тогда, когда дело касалось настолько тонких материй. Как определил? Хонален был в небе, вот и все. Что там еще определять?
– Подумай над этим, – велел его сиятельство. – Для нас крайне важно научиться находить таких пилотов.
– Это не ко мне. – Тир покачал головой. – Тот, кто умеет летать, его и искать не надо, о нем говорить будут. А кто еще не умеет… как их вычислишь?
– Вот и подумай. Теперь второй вопрос: что связывает тебя с князем Мелецким?
То есть? Что значит «связывает»?
Тир не стал переспрашивать, просто удивился.
– Казимир меня защищает, – сказал он, умудрившись не ухмыльнуться.
Хонален что-то невнятно булькнул. А фон Геллет покачал головой:
– Ты, конечно, нуждаешься в защите… но не в той, какую может обеспечить Мелецкий. Однако ты тянешь его за собой, начиная с Радзимы. Зачем? В нем есть что-то особенное?
– Ни черта, – с досадой признал Тир. – Но для вас, ваше сиятельство, что-то, может быть, и найдется. Поговорите с Казимиром сами. К тому же он хороший пилот.
– Отличный, – признал граф. – Еще одно правило, Тир, о котором Хонален забыл упомянуть. В небе нет титулов. Это понятно?
– Так точно, ваше сиятельство.
Ему показалось, что фон Геллета слегка передернуло, и Тир мысленно записал себе один балл.
– Почему «отец»? – спросил он у Хоналена, когда оба вышли под открытое небо.
– Потому что бывший священник, – ответил тот. – С точки зрения нашего графа, я слишком хорошо летал, чтобы служить Господу. И, каюсь, его сиятельство слишком быстро убедил меня в том, что так оно и есть.
– Священник, – протянул Тир, – а так и не скажешь.
– Да по тебе тоже… много чего не скажешь. – Хонален смерил его взглядом. – Ты где живешь-то?
– В казармах.
– Переезжай на Гвардейскую улицу.
– А есть и такая?
– Есть, только называется по-другому. – Махнув рукой, Хонален пренебрежительно добавил: – Кому какое дело, как там она называется? Гвардейская и есть. Наши почти все там живут. В казармах – только самые отпетые. Да, кстати, Эрик тебе не сказал, машина, на которой ты летал сегодня… если хочешь, можешь ее выкупить. В кредит. – Хонален расплылся в улыбке. – Тысяча олов, я считал, это двадцать лет платить. Хороший стимул не помереть, нельзя ж такие долги оставлять: дети вовек не расплатятся.
Кредиты были не только стимулом «не помереть», но и дополнительным фактором, удерживающим гвардейцев на военной службе. А Тир расплатился за болид сразу. Теми деньгами, которые получил от Лонгвийца.
Граф, узнав об этом, только головой покачал:
– Ты что, свинец в золото переплавляешь?
– Нет, – сказал Тир, – я просто очень дорого стою.
– Спорить трудно. Хонален уже посоветовал тебе купить дом?
– Я ведь куплю. – Тир улыбнулся, вспомнив об остатках первой тысячи, полученной от Пардуса. – И выплачу всю сумму сразу. Ваше сиятельство, я и так ваш с потрохами, куда я денусь? Не надо надевать на меня поводок.
– Я предпочел бы, чтоб ты жил среди нормальных людей, – серьезно сказал фон Геллет. – Среди тех, у кого есть дома, семьи, дети… ты впитываешь человеческое, как губка, и будет гораздо лучше, если ты освоишься на Гвардейской улице, чем в казармах, среди парней, которые живут от войны до войны.
В казарменной жизни Тира устраивало все. Казармы были обычным многоквартирным домом, комфортным, с хорошей звукоизоляцией, под завязку набитым эмоциями, среди которых хватало отрицательных. В городе не найти уединения, значит, и искать не надо, а надо, наоборот, выбирать места наибольшего скопления людей. Превращать минусы в плюсы.
Граф так не считает.
– Слушаюсь, ваше сиятельство, – безразлично ответил Тир.
Фон Геллет что, хочет сделать из него человека? Но он ведь и так достаточно хорошо притворяется человеком, будучи на земле. И при всем желании не сможет притворяться, поднимаясь в небо. Точнее, сможет – он все сможет. Но не станет.
Когда фон Геллет пообещал, что будет защищать его, настороженность превратилась в страх. Совершенно немотивированный, а потому не имеющий права быть.
Тир ненавидел немотивированные эмоции, так что бояться перестал. Опасаться – продолжил. И приложил немало усилий к тому, чтобы навести порядок в чувствах, согласовать их со здравым смыслом и удалить все, что не согласовывалось.
В конце концов он пришел к выводу, что на этой планете весьма осмотрительно опасается всех, кто демонстрирует сверхчеловеческие возможности, не являясь при этом ни магом, ни Грэем И’Слэхом. Возможности магов, кстати, были в пределах человеческих, просто в Саэти эти пределы были несколько шире, нежели на Земле. А вот возможности Эрика фон Геллета в рамки не укладывались. Значит, от него можно и нужно было ожидать неприятностей просто потому, что он был способен эти неприятности устроить.
Пока, правда, граф обещал защиту. Но какова цена его обещаниям?
Это только предстояло выяснить. Пока все складывалось неплохо. Даже, пожалуй, хорошо. Тир поднимался в небо и забывал о настороженности, и жалел о том, что не может остаться в небе навсегда, потому что, когда он возвращался на землю, опасения и тревога уже ждали его. Они еще и сил набирались за то время, пока он летал. Покидая машину, он ругал себя за то, что позволил себе расслабиться. Справедливо ругал, но что делать, если, оказавшись с фон Геллетом в небе, Тир просто не мог поверить, что тот однажды захочет убить.
Оказавшись на земле, он знал, что рано или поздно погибнет от руки графа или по его приказу.
Если только раньше не сбежит.
ГЛАВА 5
Сила Стаи в том, что живет Волком, сила Волка – родная Стая.
Теперь их было пятеро. Эрик, Хонален, Тир, Гейрманд и Мал.
Точнее, Эрик, Падре, Суслик, Риттер и… Мал. Да, у последнего из оказавшихся в «Стае Эрика» пилотов имя было такое, что никакого прозвища не надо.
Падре стал Падре с легкой руки Тира, как и Гейрманд, которому понравилось, как звучит чужеземное слово «риттер». Тира прозвал Сусликом Казимир. Прозвал по злобе, обидевшись на что-то, с его точки зрения оскорбительное. Но Тир пришел от прозвища в восторг. Это было то, что нужно. Не опасно, не угрожающе, не серьезно, и вызывало насмешку, а не страх. Идеальное имя для идеально безопасного, самого безобидного существа в Саэти.
Гейрманд – рыцарь ордена Реска, боевой пилот с дипломом лонгвийской Летной академии, был временно переведен в войска графа фон Геллета, в знак укрепления дружеских отношений между христианским рыцарством и полуязыческим Геллетом. Высокий голубоглазый блондин с худым лицом, квадратной челюстью и ледяным от высокомерия взглядом. Тир таких людей видел раньше только в кино. Про войну. В роли офицеров СС. На киношного эсэсовца Гейрманд походил, даже когда был в непритязательном повседневном обмундировании. А уж когда он надевал серую с серебром парадную форму геллетских ВВС, Тир начинал остро ощущать свою азиатчину и постоянно напоминал себе, что нацисты истребляли евреев, а не монголов, так что бояться нечего.
Священником Гейрманд, разумеется, не был – какой из военного священник? – но он был ресканцем до мозга костей.
Хонален, то ли в силу корпоративной конкуренции, то ли из личных соображений, высказывал сомнения по поводу наличия у славных рыцарей иного мозга, кроме костного. Гейрманд, сдержанный и суровый, на подначки не реагировал. Он считал, что Хонален переживает по поводу однажды сделанного выбора между Богом и небом, и, полагая себя в заранее выигрышном положении – ему-то выбирать не пришлось, – в словесные дуэли не вступал.
В небе же рыцарь и бывший поп гоняли друг друга в хвост и гриву, к изумлению большинства гвардейцев. Эрик, впрочем, считал, что такие показательные бои идут зрителям на пользу. Посмотрят-посмотрят, глядишь, и научатся чему-нибудь.
Мал был радзимом родом из какого-то села, ужасной дыры, не отмеченной, наверное, ни на одной карте. Был он большим, даже очень большим, в росте почти не уступая Эрику, а в сложении – Падре. И был он на удивление добродушным, уступчивым, даже, пожалуй, мягким. Мал и в небе оставался таким же. Идеальный ведомый, идеальный исполнитель… идеальный пилот. Когда нужно было проявить инициативу, Мал мгновенно принимал решения, отдавал команды, выбирал оптимальную тактику. Как только такая необходимость пропадала, он тут же снова находил того, кто скажет ему, что делать.
Тиру казалось, что на земле Мал чувствует себя хуже, чем в небе, не только потому, что они – все пятеро – созданы были для того, чтобы летать, но и потому, что во внеслужебное время Мал был сам себе хозяином. В условиях большого города, постоянного напряжения, множества людей, с которыми приходилось общаться по самым разным поводам, этот деревенский парняга просто-напросто терялся, а ведущего на земле у него не было.
– Жениться ему надо, – постановила Матушка.
– На тебе, разве что, – возразил Падре, – а ты давно уж замужем.
– Не смущайте труженика села. – Тир с удовольствием смотрел, как Мал заливается румянцем. – Падре, ты не прав, ему нужна женщина тихая и уступчивая.
Матушка – жена гвардии лейтенанта Шельца, ветерана войны за Геллет, была матерью пятерых детей и хозяйкой Гвардейской улицы. Матушку уважали, и она воспринимала это как должное. Сослуживцев мужа она считала созданиями неразумными и слишком юными, чтобы без помощи и поддержки выживать в этом сложном мире. Ей было тридцать пять. Большинству гвардейцев – чуть за двадцать. Так что Матушку можно было понять. А учитывая ее харизму, с Матушкой трудно было спорить.
Тир на ее примере впервые наблюдал харизматичную женщину, не ушедшую в политику или в шоу-бизнес. Он представлял себе, как она могла бы умирать, и предполагал, что ощущения от ее смерти и ее посмертный дар были бы для него новыми. Женщин-политиков убивать доводилось. Звезд шоу-бизнеса – тоже. А вот такими, как Матушка, не пытающимися сделать из себя что-то большее, чем есть в действительности, он раньше не интересовался. Зря. Теперь уже не попробуешь, какова она на вкус.
Матушка быстро и ненавязчиво взяла Стаю под свое крыло. Четверку избранных, царствующих в небе и не находящих себя на земле.
Они не возражали. Мал, тот вообще был признателен. Да и Тир признавал, что такая опека полезна, хотя бы потому, что Матушка легко взяла на себя немалую часть забот об их домах, их общественном статусе и вообще об их жизни. Она нашла им прислугу. Она объяснила прислуге правила поведения. Она провела воспитательные беседы со всеми обслуживающими Гвардейскую улицу торговцами. Да что там говорить, она однажды вытащила Падре из «холодной», куда тот угодил за учиненный в центре города пьяный дебош.
Показательно то, что на выходе из участка Матушка и зеленый от стыда Падре столкнулись с Риттером, который с решительным видом вылезал из своей машины. На прямой вопрос госпожи Шельц пойманный врасплох ресканец ответил, что явился спасать Падре. Уже на следующее утро он отрицал сам факт пребывания возле участка и уж тем более причину, приведшую его к стенам узилища, где заточен был страждущий однополчанин. Но было поздно. Матушка не молчала, всем желающим рассказывая о дружбе и взаимовыручке, царящей в Стае, не забывая, правда, упомянуть, что «дети, они и есть дети».
– Да всем вам, обалдуям, хозяек в дом надо, – Матушка была настроена сурово, – а то вы ж только и знаете, что по небу шлындраете. Скоро леталки свои в постель потащите вместо баб.
Падре загоготал и толкнул Тира в плечо:
– Кто-то так и делает. Покайся, сыне!
– Вот еще, – фыркнул Тир, – у нас все по согласию.
Свою машину он назвал Блудницей. Раз уж он Черный и носит имя Зверь, так почему не продолжить в том же духе? Большинство пилотов говорили о машинах в женском роде, это было естественно, но дать имя додумался только Тир. С учетом его равнодушия к женщинам насчет них с Блудницей немедленно начали бродить слухи разной степени непристойности.
И разной степени серьезности.
Падре иногда развлекал всю Стаю, цитируя наиболее шокирующие подробности, и Эрик удивлялся полету человеческой фантазии, а Риттер – тому, что на полет фантазии людей подвигают только самые низменные материи.
Тир не удивлялся ничему. Он наблюдал, как они четверо отделяются от остальных гвардейцев, не отдаляются, а становятся чем-то резко отличным от большинства.
В Стае додумались смыть с болидов боевую раскраску: изрыгающих пламя драконов, акульи морды и прочие инфернальные узоры. Бело-зеленые, казалось бы, неброские цвета Геллета резко выделили их болиды из сорока с лишним разрисованных гвардейских машин.
Вроде бы мелочь. Но мелочь многозначительная. Они начинали понимать свою особость. То, что было очевидно для Тира и для Эрика, то, чего долго не мог понять Падре, принятию чего до сих пор сопротивлялись Мал и Риттер.
И Казимир.
Рядовой гвардеец Казимир Мелецкий, обнаруживший, что Тир отличается от обычных людей гораздо сильнее, чем он, сын дракона. Обнаруживший, что теперь Тир нуждается в нем гораздо меньше, чем раньше.
Эрик выделял и Казимира. Считал его отличным пилотом и в скором будущем намеревался сделать командиром эскадрильи, уравняв, таким образом, с ветеранами двух войн. Казимира выделяла и Стая. Он был другом Тира. Он – что греха таить – не раз выручал всех четверых, когда случались стычки с Железяками. Он порой жеманничал, порой важничал, иногда дулся и обижался, но только он был в состоянии научить Мала, как вести себя в обществе.
Он хотел попасть в Стаю, молчал об этом, может быть, сам еще толком не понимал, чего же хочет.
Тир понимал. Но Тира желания Казимира Мелецкого не беспокоили.
Он знал, разумеется, что его мнение в вопросе выбора людей значения не имеет…
Знал вплоть до той минуты, пока Эрик не спросил его, есть ли у Казимира шансы попасть в Стаю.
Тир сказал, что шансов нет. И добавил, что их никогда не будет. И еще добавил в конце «ваше сиятельство», с удовольствием наблюдая за всплеском эмоций графа фон Геллета.
Он высказал свое мнение, и мнение это было не только честным, но и правильным. Единственно верным.
Стая была чем-то… особенным. Даже для него, убийцы, людоеда и вообще демона. Стая была настоящей. В ней обходились без масок и терпели Тира такого, какой он есть. Убийцу, людоеда и вообще демона.
Казимир не умел летать, он стал бы фальшивой нотой. А Тир, сам становившийся фальшивкой в тот самый момент, когда спускался с неба на землю, в небе фальши не терпел.
Впрочем, на его взгляд, князь Мелецкий и так неплохо устроился. Эрик принимал во внимание титул Казимира и его происхождение. Кровь есть кровь. Даже для ВВС, где летали все, начиная с лейтенантов и заканчивая маршалами, и субординация соблюдалась лишь на уровне выполнения приказов, особое положение князя Мелецкого, уравнивающее его с приближенными графа, с правящей верхушкой графства, бросалось в глаза. Хоть и не вызывало вопросов. Знать отличается от обычных людей – в Саэти это было утверждением, не нуждающимся в доказательствах. Так что во взаимоотношениях Эрика и Казимира действовал принцип: «Рыбак рыбака видит издалека».
В Вальдене – во всем Вальдене, не только в графстве Геллет – дворянство делилось на две категории. Была знать, происходившая из свободных землевладельцев. И были рыцари, чьих предков когда-то пожаловали дворянством. Первые вторых терпели, хотя никогда и не признали бы себе ровней, вторые на первых смотрели с почтением и знали, что ровней никогда не станут.
И для тех и для других никого больше не существовало.
Однако чем дальше, тем ближе Эрику становились люди происхождения самого невнятного. Иномирянин без рода и племени, поп-расстрига, селянин, неотесанный, как дубовый ствол, и рыцарь духовного ордена, выросший в сиротском приюте. Их общество Эрик предпочитал любому другому. Отличная компания для графа.
Фон Геллет был хорошим правителем, он держал в руках все нити управления своим небольшим государством, был полновластным хозяином, и никто не мог бы упрекнуть его тем, что ради полетов он забросил государственные дела. Однако Стая все чаще удостаивалась косых взглядов, и неодобрительных пересудов, и громко выражавшегося недоумения по поводу того, из какой грязи и в какие это князи они рассчитывают пролезть.
Тир нашел себе забаву: походя очаровывать наиболее злостных – наиболее знатных – хулителей. У Падре появилось новое занятие: время от времени объяснять Малу, что, если какой-нибудь дворянин кривит нос при взгляде на «радзимское чудовище», это не означает, что помянутый нос должен быть немедленно свернут на сторону. Риттер поинтересовался мнением своего духовника, после чего разослал избранным вызовы на дуэли. Избранных было шестеро. Риттер уложился в шесть дней. Никого не убил. Пожалел лишь, что драться в воскресенье грешно, а то, мол, список можно было увеличить на одного человека.
Закончив с дуэлями, он объяснил обалдевшему Падре, что его духовник назвал подобные поединки делом богоугодным, воспитывающим смирение в сильных мира сего.
Тир задумался и понял, что орден св. Реска начинает ему нравиться. Беззастенчивое лицемерие и склонность к демагогии в людях, чья задача учить и защищать других людей, заслуживали одобрения.
Словом, каждый из четверых извлекал из негласного противостояния со знатью свои плюсы, получал свою долю неприятностей и даже предположить не мог, какой поднимется вой, когда в Стае появится новый пилот.
Чистокровный орк по имени Нромагрыш Взиббмерет.
– Нет, – сказал Казимир (особа, особо приближенная к Стае), – не знаю, как вы будете с ним общаться, а я это произнести не способен.
– Да уж, – сказал Мал.
Падре с Риттером переглянулись и одновременно кивнули.
Выразив таким образом свое мнение, все четверо уставились на Тира.
– Что? – спросил тот. – Я его, что ли, так назвал? И вообще, отставить пинать малыша!
«Малыш» сидел молча, только лупал раскосыми глазками да изредка нервно дергал ушами. С точки зрения Тира он был замечательным. Зеленый. Зубастый. И ростом сантиметров на десять ниже Тира.
Который, в свою очередь, был на полголовы ниже, чем Риттер, на голову ниже, чем Падре, и настолько мельче Мала, что и сравнивать не стоило.
Эрик представил им нового пилота и дал полчаса на знакомство. Так что разговор происходил в ангаре, вокруг кипела жизнь, но расположившуюся в уголке Стаю обходили стороной. Отчасти потому, что привыкли им не мешать. Отчасти потому, что люди опасались орка.
– Ну давай, – сказал Падре, – ты у нас умный, назови его как-нибудь. Мы его подержим, если что.
– В одной книжке, которую я читал, – сказал Тир, – всех орков звали Шаграт.
– И что это значит? – спросил Мал, которому не хотелось, чтобы новичок получил какое-нибудь обидное прозвище.
– Это значит «орк», – ответил Тир не моргнув глазом.
– А ты уверен? – уточнил Казимир, который гораздо лучше разбирался в книжках про орков, даже цитировал оттуда стихи.
– Уверен, – отрезал Тир.
И внушительно посмотрел на Нромагрыша Взиббмерета:
– Мы будем называть тебя Шаграт.
– Ни хрена себе придумал, – сказал орк на радзимском противным, скрипучим голосом, – такого слова даже эта падла не знает. – Он разжал кулак и показал оправленный в серебро «толмач».
– М-да-а, – Казимир оглядел всех присутствующих, – у юноши интересный словарный запас.
– На себя посмотри, рыло! – немедленно окрысился новичок. – Граф сказал, чтоб меня не обижать. Меня, понял? А про тебя разговора не было.
Наглость Шаграта была сравнима только с его безобразием.
Но он действительно умел летать. И в небе оставался таким же, как на земле: наглым, уродливым, крайне агрессивным.
Командовать он не умел, подчиняться – не желал. Слушался только Эрика, так что тот передал Тиру Падре, своего бессменного ведомого, и забрал Шаграта себе.
Это была временная мера. После первого вылета, когда Стая притиралась к новичку, а он – к Стае, Эрик вызвал Тира на командный пункт и велел найти способ цивилизовать орка или хотя бы объяснить, что такое субординация.
– Не понял, – сказал Тир вместо привычного Эрику до оскомины «слушаюсь, ваше сиятельство».
Граф фон Геллет недоуменно поднял брови:
– Что тут непонятного?
– Почему я?
– Потому что я так сказал, – отрезал Эрик. И, смягчившись, добавил: – Потому что у тебя это получится. Только имей в виду, никаких чернушных штучек, ясно?
– Слушаюсь, ваше сиятельство. – Тир не потрудился создать хотя бы видимость энтузиазма.
Без «чернушных штучек» вбить в Шаграта армейские правила не представлялось возможным. Однако это-то ладно. Гораздо неприятнее было то, что Эрик решил, будто Тир может применить свои особые способы воздействия на пилота, вошедшего в Стаю.
Подзабывшиеся было страхи оживились и защелкали зубами, готовясь к атаке.
ГЛАВА 6
Мы всех умней, мы всех красивей, и мир орками нас зовет.
Шаграта в первый же выходной повели в кабак. Повели всей Стаей, для верности позвав с собой еще и Казимира, потому что дикий орк мог выкинуть – и порой выкидывал – совершенно невозможные фокусы, и следить за ним нужно было в оба глаза, а бить, если что – сразу наповал. В смысле, чтоб с ног свалился и полежал минут пять. В последнем Казимир традиционно считался большим специалистом.
Светлый князь попросил выдать ему Шаграта на полчасика – для тренировок. Мол, раньше с орками дела иметь не приходилось, надо рассчитать силу удара.
Просьбу обдумали, и Тир решил отказать.
– Добрый ты, Суслик, – вздохнул Мал, – но не по-людски это, орков от князей защищать.
Спорить он, однако, не стал, ограничившись еще одним недовольным вздохом.
Тем же вечером, ближе к полуночи, когда основательно пьяными, добрыми и дружелюбно настроенными стали все, кроме Тира, выяснилось, что у Шаграта была интересная судьба.
Он родился недоношенным, умудрился выжить, несмотря на то, что никому, кроме него, это было не нужно, но вырос ровно настолько, насколько хватило сил. С учетом того, что среднестатистический орк ростом и сложением мог потягаться с Малом, положение Шаграта в родном поселке было крайне незавидным. Он оставался жив только потому, что рано научился охотиться и стал кормить себя сам. Себя и семью. Таким образом, пользы от него получалось больше, чем убытков, и Шаграта терпели в доме и в поселке.
Летать он выучился благодаря тому, что его дядя по материнской линии был пилотом царских войск и время от времени прилетал в родной поселок, получить дозу восхищения и почтительности со стороны односельчан. Он и научил Шаграта азам управления болидом.
Тир предположил – воздержавшись от озвучивания своих мыслей, – что дяде племянник представлялся кем-то вроде ученой обезьянки. Этакий мелкий уродец, который, гляди-ка, не хуже орка может с машиной управляться.
Дядя выучил Шаграта говорить по-радзимски и по-степняцки и даже обещал взять его с собой в полк, на границу, и показать однополчанам, а там, если повезет, пристроить в армию. В армию хотели все: там хорошо кормили, давали одежду и даже сапоги. Но Шаграт был слишком маленьким, чтобы его взяли туда просто так, без помощи дяди.
Однако до этого не дошло. Злобные радзимы убили дядю, поймав его на похищении радзимской девицы. У этих девиц, как известно, мясо самое вкусное, со степнячками не сравнить, а кроме как с Радзимой и со Степью, других границ у Орочьего царства просто не было.
– Кого еще ловить-то? – искренне недоумевал Шаграт. – Степнячки жилистые и дымом воняют, простому орку еще сгодятся, а офицеру западло такое жрать. Радзимки только и остаются. А там теперь тоже хреново: как Красноглазый снова править стал, так через границу в одиночку только сунься. Под каждым кустом патруль, стреляют наповал, суки драные. Ухлопали дядю ни за что. А он, между прочим, с понятием был: брюхатых не трогал и тех, которые с детенышами…
– Избавь от подробностей, – буркнул Падре. – Поделом твоему дяде.
– Красноглазый – это кто? – уточнил Тир.
– Лонгвиец, – вместо Шаграта объяснил Риттер, – орки его Красноглазым называют еще с тех времен, когда он с ними вместе воевал.
– Самого царя охранял, – Шаграт плюнул на пол, – а потом царя замочил, царице засадил и смылся, чем положил конец блистательному завоеванию орками Вальденских территорий.
Он обвел взглядом изумленно притихшую компанию и решил разъяснить последний пассаж:
– Погнали нас из Вальдена. Без царя-то много не навоюешь.
– Ладно, – сказал Тир, – мы тут не о Лонгвийце, мы о тебе. Дядю убили, дальше что?
Дальше наступило голодное время. Это время наступало на памяти Шаграта не впервые, но настолько голодным оно не было никогда. Травоядные сменили пастбища, за ними откочевали хищники, на огородах случился неурожай, а все попытки шаманов вернуть благосклонность духов встречали со стороны последних полное непонимание.
Шаграт больше не мог добывать еду. И тогда съесть решили его. Вместе с самыми маленькими детьми, от которых пока не было никакой пользы. Каннибализм не был в царстве обычной практикой, но в лесных регионах, когда наступали сложные времена, о нем вспоминали. Вопреки слухам, орки не съедали своих погибших или умерших соплеменников – они чтили смерть и хоронили своих мертвецов. Но убить и съесть соплеменников еще живых были вполне способны. И подходили к этому с позиций строгого рационализма. Хотя в случае с Шагратом рационализм, пожалуй, дал сбой, и к котлу орка-недомерка приговорили от зависти. Слишком уж он выпендривался тем, что умеет летать и будет служить в армии.
Шаграт же, выяснив диспозицию, наладился в бега, смертельно ранив по дороге троюродного деда со стороны отца и таким образом в последний раз обеспечив семью пропитанием. Он подозревал, что деду не позволят спокойно умереть от ран, а убьют и слопают под предлогом того, что, пока дед жив, он может считаться едой.
Добравшись до границы с Радзимой, в расположение части, в которой служил его дядя, Шаграт попытался остаться в армии, упирая на родственные связи и рассчитывая на блат. Ожидания не оправдались, и тогда он заново рассмотрел скудные перспективы.
В поселках его не приняли бы: слишком мелок и уродлив. В горы ему не хотелось: тамошняя жизнь очень сильно отличалась от всего, к чему он привык, а кроме того, в горах жили колдуны и маги, которых нормальный лесной орк боялся до судорог. Одиночка в лесу может прожить долго и даже хорошо, но от множества событий в голове у Шаграта что-то помутилось, и он вообразил, будто достоин большего, чем дикая жизнь в диком лесу.
Придя к такому выводу, он угнал болид и устремился на Запад. Через Великую Степь, через Галадское море, на самый юг Вальдена, в Хорн. В город, где жили орки, принявшие христианство и научившиеся сосуществовать с людьми.
Еще полмесяца назад идея такого сосуществования казалась Шаграту невозможной, потому что нельзя же жить бок о бок со своей едой и вести себя так, будто это не еда, а такой же орк, как ты. Однако за прошедшие дни многое изменилось, Шаграт сам чуть не стал едой, и, вспоминая редкие рассказы дяди, на чем свет стоит поносившего хорнских орков, он решил, что христиане его, по крайней мере, не съедят. А там уж он как-нибудь устроится.
– Парень просто захотел сменить обстановку, – прокомментировал Казимир.
– Ты сам-то как сюда попал? – напомнил Тир, решив заступиться за новенького.
– Гораздо более осмысленно, чем ты, – парировал Казимир.
– Ладно. – Тир отмахнулся. – Шаграт, дальше что? Эрик нашел тебя в Хорне?
– Хрена там, в Хорне. – Шаграт, воспользовавшись паузой, уволок себе объедки со всех тарелок, до которых успел дотянуться. – За мной увязались утырки какие-то, когда я над морем шкандыбал. Чуть не сбили. Я уж думал, крантец мне, не дотяну до берега, потону в море, такой отвязный парень пропадет. А ничего, дотянул. А там патруль какой-то. Как погнали этих сук морских, только перья полетели.
Море, о котором говорил Шаграт, называлось Галадским. Россыпь островов вдоль его восточного побережья и большой архипелаг почти в самом центре испокон веков служили домом для пиратов. По их мнению, одинокий болид сам напрашивался на то, чтобы его захватили.
Мнения этого, надо заметить, придерживалась и Стая, не упускавшая случая захватить чужую боевую машину. А что? Небо общее, значит, и бить в нем можно всех.
Ну а заканчивалась история Шаграта просто и относительно благополучно. Болид его был покрашен в цвета Орочьего царства, хорошо знакомые пилотам Восточного Вальдена, однако сам Шаграт вел себя неагрессивно, так что бить его не стали, велели сесть и долго «радовались с такой диковины»: орк-подросток, одетый в шкуры, голодный, наглый и напуганный до полусмерти. То, что это чучело ухитрилось пролететь пять с лишним арайи (больше двух с половиной тысяч километров), избежать всех опасностей, подстерегающих одинокого пилота над Степью, и без повреждений выйти из затяжной гонки с галадскими пиратами немедленно стало предметом слухов и пересудов. Слухи добрались до Эрика. Быстро добрались, раньше, чем даже до Хорна, несмотря на то, что Хорн был к городку, куда привезли Шаграта, значительно ближе.
Эрик лично отправился посмотреть на летучее диво. И вот результат: пополнение в Стае. Наивное и простое дитя природы, хорошо еще, что приученное к горшку.
По домам расходились – разлетались, поскольку пилоты пешком не ходят, – медленно и устало. Это Падре так определил:
– Устали мы нынче.
Колпаки они по случаю низких скоростей и продолжения приятной беседы не закрывали, несмотря на холод, и голос уставшего Падре разнесся в небе над всем Рогером.
Шутка ли, столько пить! Кто хочешь устанет. Более-менее бодрым казался Казимир, но впечатление было обманчивым: просто светлому князю гонор не позволял идти до машины, держась за стеночку. Трезвым и полным сил, разумеется, оставался Тир, ну так он и не пил. А еще зеленым живчиком скакал рядом с ним Шаграт. Веселый, лихой и задорный.
Тир сопроводил Стаю по домам, приглядывая, чтобы каждый сел, во-первых, в своем дворе, а во-вторых, на посадочную площадку, а не на крышу или дерево. Убедился, что Казимир – ровно, как по ниточке, – увел машину к своему дому.
Шаграт по-прежнему болтался рядом. Он вообще-то жил в казармах, считалось, что за ним там присматривают, но этой ночью, не иначе, в честь первой совместной пьянки, пожелал вместе с Тиром проводить сослуживцев.
– Ну что, зеленый? – спросил Тир, глядя, как Казимир тюкнулся-таки в стену дома. – Теперь тебя провожать?
– Я в гости пойду, – сообщил Шаграт.
– Куда? – опешил Тир. Насколько он успел понять, знакомых, кроме Стаи, у орка в столице не было.
– К тебе. Слушай, старшой, а если тут в колодец нассать, смешно будет или пасть порвут?
– Пасть порвут, – пообещал Тир. – Я сам и порву. Где ты колодец нашел? Здесь уже лет сто, как водопровод.
– А вон там, – Шаграт мотнул головой, – мы пролетали.
– Это фонтан, придурок.
– А-а. Ну что, где ты живешь?
– Да на черта ты мне сдался в гостях? – Тир развернул машину. – Кончай болтать, полетели в казармы, сдам тебя нянькам.
– Да ладно тебе, – раскосые глазки Шаграта сделались жалобными, как у щенка, – ты людоед, я людоед, что нам, не за что побазарить, что ли?
– Охренеть можно! – от души высказался Тир. – Хорошо, считай, что я тебя приглашаю. Но не воображай, будто приглашение бессрочное.
Прислугой, полагающейся ему по статусу и по всем законам божеским и человеческим, Тир так и не обзавелся. Домработница по имени Сарен появлялась, когда его не было дома. А в выходные приходила рано утром, тихонечко шебуршилась и незаметно ускользала. Что делала – непонятно, поскольку выдрессированная домашняя техника сама, лучше любой домработницы, отрабатывала заплаченные за нее невозможные деньги, а кухней Тир и сам не пользовался, и Сарен там заняться было абсолютно нечем.
Вообще, она была сообразительная, другую Матушка не стала бы рекомендовать, и жить не мешала.
Этим вечером отсутствующая Сарен не мешала жить Шаграту. Который впервые попал в человеческий дом, и надо ж было такому случиться, что дом этот оказался под завязку напичкан самой разнообразной техникой.
Тир увидел глаза Шаграта, узревшего настоящий, всамделишный пылесос, деловито устремившийся в холл, тихо ругнулся, схватил орка за локоть и утащил в гостиную. Его пылесосы были ему дороги.
Шаграт не сопротивлялся. Только все время оглядывался.
…Этот орк опознал в нем Черного, хоть и не знал, как это называется и насколько это опасно. Почуял, что Тир отличается от остальных пилотов, во время полетов, когда удерживать личину не было ни возможности, ни желания. Почуял, запомнил. Долго присматривался. А сегодня вечером, когда зашел разговор о разнице во вкусовых качествах радзимских и степных женщин, окончательно определился в том, что Тир сам не чужд людоедства. Он был единственным, кто отнесся к рассуждениям Шаграта абсолютно спокойно.
Попеняв себе на невнимательность, Тир воспроизвел в памяти весь разговор и понял, что он просто-напросто не сообразил, что человеку поднятая тема должна быть неприятна. Расслабился. В окружении Стаи почувствовал себя в безопасности и не стал надевать личину. Вот, пожалуйста, результат не замедлил последовать.
– Еще Цыпа, который вокруг тебя отирается, – Шаграт скорчил рожу, – Козий мор, или как его. Он тоже не такой. Не человек.
– Не нарывайся, – предупредил Тир, – Казимир тебя, если захочет, размажет ровным слоем.
– А тебя? – оживился орк.
Тир пожал плечами. Вопрос был из разряда «заборет ли кит слона», и однозначного ответа не имел.
– Ну если Цыпа меня обидит, то ты за кого будешь? – подкатился Шаграт с другой стороны.
– Если Казимир тебя обидит… – Тир только головой покачал. – Я тебе скажу, что будет, если ты спровоцируешь Казимира. Я подержу его, чтобы ты успел убежать. А потом отпущу, и мы с ребятами будем делать ставки на то, через сколько он тебя догонит. Ясно?
– Го-онишь, – протянул орк. – Мы же одна Стая, а Цыпа чужой.
– Ты пока не в Стае, – серьезно сказал Тир, чувствуя себя при этом так, будто говорит с пятилетним ребенком. – У нас есть правила, следовать которым ты не хочешь или не можешь. И пока не научишься, тоже останешься чужим.
Он задумался, из каких же это соображений Эрик решил, что он годится на роль воспитателя в детском саду? Только потому, что они с Шагратом почти одного роста? Или потому, что оба людоеды?
– Все я могу, – Шаграт обиделся, – и правила могу. Ты с кем летаешь, когда не с Падрой?
– Падре, – Тир обнаружил, что у терпения, оказывается, тоже бывает второе дыхание, – надо говорить «Падре». А летаю я с кем придется, иногда с Малом, иногда с Риттером, иногда с обоими.
– Ведущим летаешь?
– Чаще всего.
– Со мной летать будешь?
Вот так, значит? Эрик именно это имел в виду?
– Я буду летать с тем, с кем прикажет Эрик, – сказал Тир. – Любой из нас будет летать с тем, с кем прикажет Эрик, ведущим, ведомым, кем угодно. Это одно из правил: делать все, что приказывает Эрик.
– Для всех? – уточнил Шаграт. – Правило это?
– Да. Естественно.
– Но кончат, если что, только нас с тобой. – Орк расплылся в безобразной улыбке. – Мы у Эрика вот где, да? – Он показал Тиру плотно сжатый кулак. – Никуда не денемся.
– Ты можешь деться в Хорн, – напомнил Тир.
– А ты нет. – Шаграт, кажется, был страшно доволен. – Они тебя слушаются, это тоже правило?
– Нет, – отрезал Тир, – это не правило. Им так удобнее, вот и все. Но тебе, зеленый, тоже будет удобнее слушаться меня, по крайней мере, до тех пор, пока ты не научишься не ссать в фонтаны. Это понятно?
– Понятно. – Шаграт перестал ухмыляться. – Надо делать то, что велит Эрик, и не делать то, чего не велишь ты. Тогда я буду в Стае, а Цыпа облезет.
– Слышу голос разума. И для начала перестань называть Казимира Цыпой.
– Ладно! – Шаграт с готовностью закивал. – Слушай, а правда, что ты со своей машиной… это… – Он задергал ушами и стал корчить рожи, явно пытаясь подобрать цензурное слово, несмотря на то, что таковых в его лексиконе просто не водилось.
– Неправда.
– А хрена ли тогда ты ее держишь в спальне?
– С чего ты взял?
– Ха! Да кто об этом не знает?!
Он действительно оставлял Блудницу в спальне. От того, что машина всегда рядом, висит себе, развернувшись носом к высокому окну, на душе становилось спокойней. Тир знал почему: если что-то случится, он всегда успеет вывести Блудницу из-под удара. Чего он не знал, так это когда и какую из своих машин спасти не успел. Может быть, давила память об оставшемся на Земле болиде? Видимо, да. И, как бы там ни было, оставлять Блудницу в одиночестве надолго он точно не собирался.
– Чтоб не бежать далеко, если вдруг пожар. – Он встал. – Все, Шаграт, главное ты усвоил. Теперь иди и проспись. На втором этаже есть свободные комнаты.
Ранним утром Шаграт, не утративший охотничьих навыков, бесшумно подкрался к Сарен и вежливо спросил рассольчику. Истошный визг тихой обычно женщины разбудил всю Гвардейскую улицу.
А к разнообразным слухам о Тире и его странностях добавилось еще несколько. Утешением мог послужить разве что тот факт, что по сравнению с орком Блудницу сплетники стали считать приемлемым вариантом.
ГЛАВА 7
Неуловимый Джо отбегался по прериям.
– Не знаю, как ты это делаешь, – сказал Эрик, – но собираюсь перевести это на постоянную основу. Для закрепления эффекта.
– Что я делаю? – не понял Тир.
– Очаровываешь моих аристократов. Не вздумай отпираться, я же не слепой. Стоит их недовольству набрать силу, как самые отъявленные сдают назад и какое-то время готовы с вами мириться. Чья это заслуга?
– Моя. Но я так развлекаюсь. Развлечение нельзя переводить на постоянную основу, иначе оно превратится в работу.
– Ты думаешь, меня это беспокоит?
– Думаю, не беспокоит, ваше сиятельство. Но в любом случае для постоянного эффекта нужно регулярное общение. А общаться с аристократами – это ваша прерогатива. Ваше сиятельство.
– Я подумаю, что можно сделать, – слегка угрожающе пообещал Эрик.
– Что, все так плохо?
– С появлением Шаграта атмосфера начала становиться утомительной. Да, кстати, Суслик, заинтересованные люди выяснили, кто такой Тир, которому Эрик фон Геллет предоставил защиту.
– Давно?
– Не меньше двух недель назад. Подтверждение я получил только вчера. Это не повод паниковать, но будь осторожен. Открыто на тебя никто не нападет, однако если появится шанс убить тебя тайком и замести следы, этим шансом непременно воспользуются.
– Я всегда осторожен…
Тир сделал паузу. Поймал выжидательный взгляд Эрика и серьезно спросил:
– Я могу идти?
– Ты бессистемен, – сказал Эрик. – Либо это система, созданная специально, чтобы действовать на нервы.
– Второе, ваше сиятельство. – Тир улыбнулся. – Так я могу идти?
– Иди.
Аристократы. Геллетская знать. И без них нельзя, и с ними хреново.
Эти люди не хотели от Эрика ничего плохого, им всего-то и нужно было, чтобы Стая перестала быть чем-то особенным, уравнялась в правах и обязанностях с остальными гвардейцами. И аргументы приводились разумные: какими бы мастерами ни были пилоты Стаи, только война покажет, заслуживают ли они своего особого статуса. А ведь и статус был еще не определен.
Тиру наплевать было на статус, никто не отнял бы ни у него, ни у остальных их особости, и отношение Эрика не слишком его беспокоило, не убил бы – и ладно. Но благодаря особому положению пилоты Стаи могли обучать других гвардейцев. Это вменялось им в обязанности. Причем обучать они могли тех, кого выберут сами, а не тех, на кого показывал командир полка.
Поэтому единственные перемены, которые Тир готов был допустить, – это официальное признание Стаи особым подразделением. С особыми полномочиями. Которые никто и никогда уже не посмел бы оспорить.
Пока что они считались рядовыми гвардейцами, и даже Казимир, командир эскадрильи, получивший звание гвардии лейтенанта, имел право вести себя по отношению к ним, как лейтенант по отношению к рядовым. Казимир этого не делал. Никто, включая командира полка, не сомневался в том, что полк сам по себе, а Стая – сама по себе. Но до каких пор будет существовать это молчаливое соглашение, Тир не знал. Никто из них не знал.
За неделю, прошедшую после предупреждения Эрика, у Стаи случилось целых четыре свободных дня.
Свободный день означал, что граф летать не будет и занятий с гвардейцами не будет тоже. У Стаи было очень гибкое расписание, в котором полетам с Эриком отводилось хорошо если два часа в сутки, часов шесть было посвящено тренингу гвардейцев, а все оставшееся время – полетам без Эрика в соответствии с выданными заданиями.
А еще бывали свободные дни. Когда Эрик не давал даже заданий и Тир сам решал, чем будет заниматься Стая.
Правда, никогда раньше это не случалось так часто, как в последнее время.
Тир предполагал, что у графа появилось слишком много проблем, возможно, связанных с тем, что он взял под свою защиту демона. Личного опыта у Тира не было, но он думал, что с демонами довольно много мороки.
Сегодня они охотились в районе Стифура – городка, расположенного на юге Геллета, в углу, образованном границами Радзимы и графства Когерд.
Хорошее место для работы. Для охоты. Свободный день – это свободный день. Совсем не обязательно посвящать его отработке группового пилотажа. В конце концов, бой одиночки против группы – это тоже полезная тренировка.
Всем известно, что одинокий пилот в цветах чужого государства – законная добыча для того, кто первый его увидит. За три с небольшим месяца существования Стаи их двуцветные скромные машины еще не успели примелькаться в небе. Их не боялись. Их провокациям верили.
Отправляясь охотиться, Тир стремился в первую очередь к повышению статуса Стаи. В гвардейском полку, где служили в основном ветераны, им все еще не хватало авторитета. Поди-ка объясни людям, уже не раз повоевавшим, на каких основаниях ты, новичок, учишь их летать. Заставляешь думать, искать, проверять в учебных боях новые тактические приемы. Да они знают о боях в разы больше, чем ты. И не об учебных, а о настоящих, таких, в которых убивают, таких, из которых они вышли живыми, и вышли с победой.
Совсем другое дело, когда у новичка на счету несколько сбитых машин.
И уж совсем хорошо, когда этот новичок не просто сбивает машины, а убивает пилотов, захватывая почти неповрежденные болиды в качестве трофея. Одним, двумя захваченными болидами может похвалиться любой гвардеец. Совпадение, везение, стечение обстоятельств. А пятью? А десятком? Как относиться к пилоту, для которого захват неповрежденных машин в бою в одиночку против группы – закономерность, а не фантастическое везение?
Это уже искусство.
С таким пилотом нужно считаться.
Остальные, разделяя мнение Тира, во главу угла ставили все-таки деньги. Болиды стоили ох как дорого, и за машину, взятую с минимумом повреждений, армия платила порой пятую часть ее стоимости. А это размер жалованья за полгода. Хотя конечно, пятая часть – это если очень повезет. Но даже и десять процентов – сотня олов – на дороге не валяются.
В среднем за каждый болид пилот Стаи получал двести пятьдесят олов, и ни у кого ни разу не возникло проблем с тем, чтобы истратить эти деньги бессмысленно и безвозвратно.
Тиру тратиться было особо не на что, зато вся Гвардейская улица знала, что у него всегда можно перехватить денег до выплаты жалованья. А Матушка досадовала на то, что такой завидный парень: непьющий и негулящий, наотрез отказывается свести знакомство хотя бы с одной из ее, Матушки, юных приятельниц, достигших призывного… в смысле, подходящего для замужества возраста. Отговорки в том смысле, что Тир зато все время нарывается на драки со «Стальными», Матушка отметала как неубедительные.
– С Железяками все дерутся, – ворчала она. – Тебя хоть не бьют. А хозяйку в дом надо, а то завел себе, господи прости, шантрапу эту зеленую. Люди думают всякое…
Зеленой шантрапой Матушка именовала Шаграта. А тот, относясь к Матушке с таким же пиететом, как и вся Стая, даже не думал обижаться.
На границе Стая сама себе становилась живцом и ловцом. Поодиночке они разлетались в разные стороны, выманивали охотников до чужих болидов, убивали или выводили из строя пилотов, а машины отгоняли на ближайшее летное поле Геллета.
Система управления болидов была устроена таким образом, что двигатели выключались, как только терялся контакт с пальцами пилота. Машина какое-то время продолжала двигаться по инерции, а потом повисала в воздухе, к ней можно было подходить, открывать колпак, выкидывать пилота или труп пилота… По этому пункту в Стае не было единодушия. Падре, Риттер и Мал не вытряхивали ни трупы, ни даже живых людей. Живых они доставляли на землю и оказывали первую помощь, после чего везли в лазарет при летном поле, а убитых опять-таки тащили в ближайший населенный пункт, где их могли похоронить как подобает.
Тир с Шагратом считали такой подход напрасной тратой времени.
Размышления о том, на какие еще уступки готова идти Стая и как долго эти люди будут терпеть его выходки, развлекали Тира, когда он с одним, а то и с двумя трофейными болидами на привязи летел на базу.
Грань между удивлением и презрением он пересекал по нескольку раз за день. Удивление тому, что его принимают таким, какой он есть, презрение к тем, кто готов принимать его таким просто потому, что он – часть команды. Тир не утруждал себя сохранением баланса, скользил с одной стороны на другую и считал правильными обе точки зрения.
Когда они летали вместе, вся Стая или Стая без Эрика, ему не удавалось даже приблизиться к грани. Он чувствовал только восхищенное изумление тем, что вот они, все шестеро, в одном небе, равные и достойные друг друга.
Странная штука человеческий характер. Ну или нечеловеческий, демонический. Все равно – странная штука.
Небо было холодным и чистым. Никого в пределах восприятия, только Стая. Они пролетели над Стифуром и продолжили двигаться на юго-восток, к радзимской границе. Поля внизу сменились лесом – голым, мерзлым, костлявым.
Всем хороши зимние полеты, одна беда – в кабине гораздо холоднее, чем летом. А летом, надо сказать, тоже не сахар.
Блудница ухнула вниз, и Тир сначала, не задумываясь, отдал отказавшему антиграву посмертный дар. Машина дернулась и вновь провалилась. Тут хоть все отдай… а ведь придется отдать, иначе смерть обоим.
Снизу, из леса, взвилась стая болидов. Зарябило в глазах от ярких красок, Тир зашипел от злости.
Двенадцать машин…
Под днище Блудницы поднырнул Шаграт. Задержал падение.
Ждали. С выключенными антигравами. Поэтому он и не засек их.
Грохот ШМГ. От напряжения заныло под ребрами… мимо. Первые выстрелы – все мимо. Стая целехонька.
Но это же только первые…
Падре, Мал и Риттер окружили Блудницу и болид Шаграта, закрутили карусель по всем плоскостям. Мать их, три машины против эскадрильи, это смешно.
Тир, сжав зубы, пытался сообразить, что происходит.
Антиграв его машины был мертв…
Шаграт дернулся вверх и сделал бочку, сбрасывая Блудницу. Очень вовремя. Шарики прошили воздух там, где Тир был еще мгновение назад.
Двигатели? Тоже молчат.
Снова удар о фюзеляж. Это Падре.
Спустя несколько секунд его сменил Мал, Мала – снова Шаграт, Шаграта – Риттер. Самый сумасшедший бой в жизни Тира. А он падает. Один за другим отдавая Стае посмертные дары, все, что добыл в Радзиме, все, что было до того, как Эрик…
Падре и Шаграт сбили двоих одновременно. Очередь Шаграта разбрызгала пилота по кабине, и Тир зарычал, провожая посмертные дары. Уходящие. Ничьи…
Оставалось надеяться, что их случайно подберет кто-нибудь из Стаи.
Задачей атакующих было уничтожить Блудницу. Только ее. Но они быстро сообразили, что нельзя игнорировать три болида, прикрывающих цель, и перераспределили атаки.
Падре потерял маневровый, закружился на месте, по инерции несясь вверх. Сориентировался, выровнял полет. Тир отдал еще одну жизнь, и выстрелы прошли по касательной, оставив вмятины в фюзеляже. Малу разнесли колпак, легко ранив осколками. Риттер вошел в пике, прошил болид противника очередью из ШМГ. Очередь прошла точно через пилота. Ну да, кабина – самое слабое место.
Блудницу удерживали, передавая друг другу, до верхушек деревьев. Не так уж и много осталось до земли. Но скорость… мать-перемать…
Отдав Блуднице последние жизни, Тир скорчился в кресле.
Почувствовал удар.
Еще один…
Лопнули привязные ремни.
Еще удар. Потом боль. Тир зажмурился, готовый провалиться в огонь.
Пламя взревело рядом, взметнуло желто-алые языки. Отступило.
Он открыл глаза.
Блудница лежала в полусотне шагов впереди и внизу, наполовину зарывшись в сугроб. Почти без повреждений, только колпак сорван. Ну да. И кресло отсутствует – вывернуто с корнем.
Так, а он-то сам где?
О-ох… понятно.
Ему под ребра, со спины, пробив почти насквозь, вошла толстая ветка. Которая медленно сгибалась под тяжестью тела. Значит, падать он еще не закончил.
Вокруг пробоины скапливалась кровь, впитывалась в одежду.
В небе Стая преследовала отступающего противника. Из двенадцати машин осталось восемь. Неплохой результат с учетом того, что остальных тоже добьют. Сейчас, когда не надо отвлекаться на Блудницу, восемь болидов четырем пилотам Стаи не соперники. Пусть даже из этих четверых двое почти калеки.
Мал спикировал, пронесся над верхушками деревьев, нырнул и завис рядом с Тиром. Разломав остатки колпака, громадный радзим повозился в кресле и устроился так, что Тир оказался наполовину на фюзеляже его болида, наполовину – у Мала на руках. Решение не лишено смысла. Теперь можно не бояться упасть.
Тир выцедил из Мала коктейль отрицательных эмоций. Страх, боль, злость, тревога, сожаление… все пошло в дело. Умирать не хотелось.
Риттер мелькнул рядом и исчез в небе.
Меньше чем через минуту к Малу присоединился Падре.
– Риттер полетел за медиками, – сказал он деловито. – Так, Суслик, снимать тебя с ветки нельзя – кровью истечешь. Будем пилить.
Ножовка из заговоренной стали была обязательной частью аварийного набора. Правда, предназначалась она для распиливания корпуса болида, если вдруг пилота заклинивало в машине, а никак не Для сбора пилотов по деревьям. Но сейчас это уж точно неважно.
– Будет больно, – сказал Падре, – ты потерпи.
И Тир, против воли, рассмеялся.
Кровь закапала на фюзеляж маловского болида, потекла изо рта, но перестать смеяться он не мог. Больно? Вот это больно? Черт, ну не смешно ли?
Падре нахмурился и ударил его по лицу.
Сразу полегчало.
Ветку перепилили. Тира благополучно доставили на землю. Затеяли возню, опираясь на небогатый опыт по оказанию первой помощи – Падре успел забыть почти все, чему учился в монастыре, а Мал никогда не применял на практике то, что рассказывали в училище.
Тир с некоторым удивлением осознал, что их эмоции не иссякают. И Мал и Падре продолжали бояться за него, злиться на уцелевших врагов, досадовать на себя – да много там чего было, годного в пищу, – несмотря на то, что он тянул из них чувства, уже не отрываясь, и оба давно должны были впасть в апатию. Похоже, дело в том, что источник эмоций – он сам, он питает их, он же их отбирает, и питает снова… причем без потерь для себя, не прилагая никаких усилий.
Шаграт посадил свою машину рядом с Блудницей. Открыл колпак и закурил. Вылезать он не торопился.
Ну а там и медики прибыли. Они должны были помочь, но первое, что сделал командир бригады, серьезный тощий дядька лет сорока, – наложил на Тира обездвиживающее заклинание.
И это было…
Неправильно. Это было опасно. Страшно…
Чужие люди.
Он не может шевельнуться. Не может защищаться.
Страшно.
Тир зарычал, пытаясь справиться с неподвижным непослушным телом. Рванулся. Пошевелиться удалось едва-едва, но этого оказалось достаточно, чтобы медик повторил заклинание.
– Что это? – сердито спросил у Падре второй, разворачивающий носилки. – Что за существо?
– Не ваше дело, – ответил Падре так же сердито. – Лечить его надо как человека, а остальное вас не касается. Что не так?
– Он боится, не видите, что ли?! – прозвучал голос Казимира. – Убери заклятие, ты, трубка клистирная!
ГЛАВА 8
Наступает время истин, тьма легла у ног.
Казимира снял с полетов командир полка. Приказал немедленно лететь в госпиталь. А там, на посадочной площадке, светлого князя встретил фон Геллет.
– Отправляйтесь вместе с медиками, – распорядился он, – Тир тяжело ранен…
– Насколько тяжело? – Казимир и сам мог представить насколько, если граф лично занялся этим делом. Но очень хотелось услышать что-нибудь обнадеживающее.
– Тяжело, – повторил фон Геллет. – Вот ваш шлиссдарк. Казимир, скажите, пока вы были в Приморье, Тир много убивал?
– Убивал? – Казимир слегка обалдел. – В Приморье? Да он вообще никого здесь не убил, кроме… одного человека. Нет. Не убивал. Совсем.
– Плохо, – пробормотал фон Геллет. – Очень плохо. Все. Отправляйтесь.
Шлиссдарк был модели «фоте» – маленький, крытый, размером примерно с лонгвийский анлэтхе, но гораздо более быстрый и маневренный. Он сразу, не поднявшись даже на уровень второго этажа, разогнался до максимальной скорости и помчался вслед за двухцветным болидом. Кто-то из Стаи был проводником, но кто, Казимир не знал.
Болид притормозил перед проемом телепорта, нырнул под арку и исчез. Шлиссдарк последовал за ним.
Потом Казимир узнал, что Риттер – это он прилетел в столицу за помощью – превысил все возможные полномочия, реквизировав деньги на телепорт в единственном на весь Стифурт банке. А в те минуты он только удивился: телепорты – это услуга для богатых. Для очень богатых.
Стифурт Казимир не узнал – никогда в нем не был. Городок мелькнул и пропал, понеслась навстречу заснеженная равнина. Болид влетел в лес, понесся меж стволов, и пилот медицинского шлиссдарка, чертыхаясь сквозь зубы, последовал за ним. Гораздо медленнее.
Посадить шлиссдарк там, где упал Тир, было негде. Поэтому оставшиеся метров сто бежали бегом, продираясь через подлесок и проваливаясь в сугробы. Казимир не бежал, а летел. Но медики все равно его обогнали. А потом он на какое-то время потерял способность соображать, когда увидел кровь на руках у Мала, увидел бледного, как будто даже отощавшего Падре. И Тира. И показалось, что тот тает, истекает кровью и тает, как тонкая церковная свечка.
Жив он еще?!
Командир бригады произнес заклинание, набросил на Тира светло-зеленую тонкую сеть. Черт его разберет, что за штука. Но Казимир понял, что его демон жив. Тот рыкнул, изо рта плеснулась кровь, и сеть разлетелась в клочья. А в черных глазах забился такой панический ужас, что у Казимира аж сердце перевернулось. Медик – идиот! Их там у Гахса что, не учат хотя бы азам эмпатии?! – немедленно повторил заклятие. Нити сетки превратились в веревки. И Казимир в бешенстве едва не врезал медику в ухо.
– Сними заклятие! – приказал он.
Его не то чтобы проигнорировали: князей не игнорируют. Его попросили не мешать. И драконья кровь вскипела в светлом князе Мелецком.
– Сними заклятие, – повторил он уже совсем другим тоном. – Скажи ему не двигаться, и он не будет двигаться, хоть ты кожу с него сдери, но не смей его пугать, понял?
Медик гневно оглянулся… и действительно понял. Заклятие снял.
Дальше бригада действовала без накладок. Казимир присоединился к остаткам Стаи. Падре был задумчив, Мал – слегка подавлен. Риттер зол. Шаграт так и не вылез из болида, мрачно зыркая оттуда на всех окружающих.
Они что же, считали, что Стая неуязвима?
Казимир привык к легкому раздражению по поводу их избранности. Считалось, что они лучше летают. Ну ладно. С его точки зрения, это был спорный вопрос. Он знал, что он лучше их всех, всех, включая Тира, но Тир не раздражал так, как остальные. А сейчас Казимир вообще не понимал, как мог на него злиться.
Носилки уже поднялись над снегом и заскользили к шлиссдарку.
– Все, – поторопил командир бригады, – ваше высочество, пройдите в машину.
– Какой там «все», – Мал в два шага оказался рядом, – куда собрался, лекарь? Ты скажи, жить-то он будет?
– Будет, – проскрипел Шаграт.
На него уставились все, включая медиков.
– Будет, – подтвердил командир. – Раз не умер, то выживет.
А самого Тира гораздо больше собственного состояния интересовало, кто же и каким образом организовал столь эффективную засаду.
Болеть он не умел, поскольку раньше этим заниматься не приходилось, и не умел бесплодно размышлять, а ничего другого в госпитале делать было нельзя. Врачи здесь, в отличие от бригады неотложной помощи, знали, с кем имеют дело… или с чем? ладно, неважно. Знали, что он отличается от людей, и дурацких вопросов не задавали. Почти. Лучше бы они вообще ни о чем не спрашивали, но не может быть, чтоб, разобрав такую штуку, как Тир, на запчасти, врач удержался от вопросов.
Другое дело, что на вопросы можно не отвечать.
И все равно ни болеть он не умел, ни бесплодно размышлять… а выбора не было.
Первый день Тир еще держался. Ночью – даром, что едва мог шевелиться – поймал себя на том, что рассказывает сиделке про ее, сиделки, проблемы со здоровьем. Несовместимые с жизнью, надо заметить. Причем к тому моменту, как Тир понял, что делает, дама уже дозрела и внимала каждому его слову как завороженная.
Хотя почему как?
Вне всякого сомнения, нужно было продолжать начатое и съесть женщину. Тир так и поступил бы – он был не в том положении, чтобы задумываться о будущем – не нарушь их уединение светлый князь Мелецкий. Он, оказывается, остался в госпитале на ночь, а завтра должен был передать дежурство кому-то из Стаи.
– Ты что творишь? – спросил Казимир скорее озадаченно, нежели сердито. – Ты же ее загипнотизировал.
– Стой, – приказал ему Тир. – Не двигайся.
– Ну знаешь… – Казимир не сразу нашел, что сказать, – во мне змеиная кровь, ты не забыл? На меня эти штучки не действуют.
– Я случайно, – сказал Тир.
Казимир посмотрел на него молча, но укоризненно. Он ничего больше не сказал, Тир и так все понял и вывел сиделку из транса.
Она, разумеется, ничего не вспомнила. Пожаловалась на плохое самочувствие и вызвала сменщицу. Казимир до утра от Тира не отходил. Тир ждал, пока князь заснет или потеряет бдительность. Очень хотелось есть.
Он помнил, что обещал Эрику не забирать жизни, но ничего не мог с собой поделать.
Казимир не заснул. И бдительность не потерял. А за Тиром уже с утра стали присматривать внимательнее и поодиночке к нему не подходили. Ну а на двоих или больше человек его просто не хватило бы. Да и то, что кто-то из Стаи постоянно был рядом, останавливало людоедские порывы. Стаю есть нельзя. А есть людей в их присутствии – затруднительно. Бьют по рукам, мешают, а некоторые еще и ругаются чертовым демоном.
Тир заикнулся было о том, что «чертов демон» – тавтология. И надолго запомнил, что Риттер очень не любит умников.
Он ждал, когда сможет ходить, и думал, хватит ли у него тогда ума воздержаться от убийств или, наоборот, он передушит всех, до кого дотянется. С его точки зрения, мертвый персонал госпиталя принес бы гораздо больше пользы, чем живой. А когда речь заходила о пользе, Тир терял то немногое, что было в нем человеческого, и начинал мыслить строго рационально. Беда была лишь в том, что сейчас его рациональность не заглядывала вперед дальше, чем на один шаг.
Вечером второго дня к нему пришел Шаграт. И спросил:
– Блудница живая?
– Надеюсь, – сказал Тир. – Когда я в последний раз ее видел, была жива.
– Дурак, – Шаграт скорчил рожу, – я спрашиваю, она живая? Душа у нее есть?
– Есть, – сказал Тир.
Шаграт ушел, не прощаясь.
Блудница была жива. Причины отказа двигателей и антиграва выяснить не удавалось. Техники разводили руками. Маг из Вотаншилльского производственного центра тоже не смог ни найти, ни даже придумать убедительную причину. Как рассказывал Тиру Падре, на мага смотреть было жалко: такой конфуз, такая незадача. Машина ни с того ни с сего выходит из строя.
Тир решил, что были бы у Вотаншилла конкуренты, на мага действительно было бы жалко смотреть. А так… баловство это. Хоть половина машин из строя выйди, покупать их все равно больше не у кого.
– У Лонгвийца, – сказал Падре.
Тихо сказал. Так, чтобы не услышали даже сиделки.
Но Лонгвиец не продавал болиды. В Лонгви их и не производили. Да и потом официально Лонгви вообще не продавал свои магические изделия. Хотя на станциях техобслуживания, принадлежащих баронству, запчасти и, следовательно, ремонт болидов и шлиссдарков обходились в несколько раз дешевле, чем на станциях, принадлежащих Вотаншиллу. Жаль только, что лонгвийские СТО располагались исключительно на территории баронства.
Лонгвийцу нужен только повод, чтобы начать изготавливать и продавать свои болиды.
Тир подумал над этим. И решил, что, как бы плохо ни сложились его отношения с бароном Лонгвийским, ссориться с Эриком тот не станет.
С Эриком чуть не поссорился он сам. Когда граф обмолвился, что покупка новой машины обойдется примерно в те же деньги, что ремонт Блудницы, Тир, не стесняясь в выражениях, объяснил, где он видел эту новую машину. Не забыв в завершение своей речи присовокупить: «ваше сиятельство».
На несколько неприятных секунд фон Геллет стал очень похож на Лонгвийца, настолько, что фамильное сходство стало очевидным. Обошлось, однако, без смертоубийства. Перейдя на ледяное «вы» и посоветовав Тиру тщательнее выбирать слова, граф сообщил, что учтет его мнение.
Тир понимал его. Эрик оказался в неприятном положении: на человека, которого он обещал защищать, совершили покушение и проделать все тихо не смогли. Теперь волей-неволей Эрик вынужден был реагировать. Разумеется, он предпочел бы, чтоб Тира прикончили незаметно и без последствий. То есть, раз уж совсем без покушений обойтись не удалось, было бы лучше обойтись хотя бы без огласки.
А спустя пару дней после того как Блудница вернулась к жизни, в госпитале снова появился Шаграт. И сказал, что Блудницу прокляли. Тира проклинать бесполезно, он сам – ходячее проклятие, а Блудницу можно, раз она живая. И еще Шаграт сказал, что он знает, откуда было послано заклинание.
Тир был первым, к кому Шаграт пришел с этой новостью.
– Смени Мала, – велел Тир. – Мал, собери Стаю в ангаре. И Эрика найдите. Иди-иди. Не спорь.
Как только за радзимом закрылась дверь, он поймал взгляд одной из присутствующих в палате сестер милосердия и сообщил, что ее срочно вызывают в отделение неотложной помощи. Вторая сестричка дернулась было остановить товарку, но Тир был уже достаточно силен, чтобы разделываться с людьми поодиночке. Вторая сиделка заторопилась в инфекционное отделение.
Шаграт проводил ее взглядом. Уточнил:
– Смываемся?
И раньше чем вымотавшийся Тир успел хотя бы кивнуть, исчез из палаты.
Через минуту он высадил окно снаружи, перелез из болида на подоконник, помог Тиру забраться в кабину, а сам кое-как умостился на фюзеляже, цепляясь за открытый колпак.
– Давай вниз!
Тир высадил его за оградой госпиталя, закрыл колпак и стартовал. Ему надоело лечиться. Ему нужно было домой, а потом – найти остальную Стаю. И Эрика.
– Если прокляли, значит, не христиане, – заявил Падре.
Риттер подтвердил заявление безмолвным кивком.
– Мне все равно, христиане или нет. – Эрик смотрел на карту. – Тут море, Шаграт. Это территория Измита. Суслик, ты как себя чувствуешь?
Тир слышал этот вопрос в пятый раз за последние десять минут. Он закатил глаза и отвечать не стал. Рядом была Блудница, здоровая, живая, бодрая. Машина лежала на полу ангара, а Тир сидел, прислонясь к ней спиной, по самые уши закутанный в летную куртку Мала. Это для Мала куртка, а для Тира – полушубок.
– Начхать, что море. – Шаграт сунул руку сквозь море и ткнул пальцем в пол: – Это там.
– Ниже уровня моря, – перевел Тир. – Под водой.
– Во! Суслик сечет.
– Да уж, он такой. – Падре тоже стал смотреть на карту. – Кто это сделал, если не христиане?
– И не халха, – сказал Мал. – Они проклятиями брезгуют.
– Все приличные люди брезгуют проклятиями. И только приличные люди могут носиться с идеей убить нашего Суслика. Тупик.
– Раимины. – Эрик сделал паузу, обвел взглядом озадаченную Стаю. – Похоже, это их работа.
– А он для них не святой разве? – удивился Риттер. – Кумир, или, там, Телец Золотой.
– Для них ничего святого нет. – Падре пожевал губу. – Но раимины и на мелочи не размениваются.
– Нашел мелочь, – буркнул Тир. Подумал и ткнул пальцем в Риттера: – Сам ты Телец. Золотой.
Маги за символическую плату воссоздали картину покушения и объяснили скоординированность действий нападавших. Раимины (если это действительно были они) не следили за Стаей, как опасался Тир, и не вычисляли маршруты полетов – где уж их вычислить, если Стая сама не знает, куда полетит в свободный день. Тот, кто насылал проклятие, знал, когда оно сработает, и мог видеть, где это произошло. А болиды, все двенадцать, вышли в тот район через телепорт.
Для Тира не было новостью то, что телепорты – это не только арки в городах, но и заклинания, доступные большинству обученных магов. С помощью телепортации осуществлялись срочные почтовые отправления. С помощью телепортов маги сами путешествовали по планете. Возможно, они оказывали подобные услуги друзьям и хорошим знакомым. Но двенадцать болидов!.. Надорваться же можно.
– А если магов тоже двенадцать? – спросил Эрик. – Да хотя бы полдюжины. Это раимины, Суслик, они не учатся в Вотаншилле, у них свои школы и свои учителя, они не признают законов и ничем себя не ограничивают.
– Зато их и убивают при любой возможности, – вставил Падре.
Эрик взглянул на Тира и чуть улыбнулся:
– Да. Это точно. Правда, лишь в том случае, если их удается вычислить. Суслик вот отличился. Одного убил, второго – сдал официальным властям. Еще и выбрал-то самых матерых, за которых мстят от души и не скупясь на расходы. Ну а нам теперь предстоит совершить не менее достойное деяние и убить тех, кто хотел убить Суслика.
– Найти бы их сначала, – напомнил Падре.
– Найдем, – уверенно сказал Эрик. – Координаты нам известны. Дельфины глянут, что там и как, а над водой и сушей и обычной разведки хватит. Но прежде чем мы закончим наше стихийное совещание и Суслик вернется в госп… ладно-ладно, отправится домой… В общем, прежде чем это случится, Шаграт, объясни еще раз, доходчиво и понятно, ты-то как умудрился выяснить, что Блудницу прокляли, что прокляли именно Блудницу, и, главное, как ты вычислил координаты?
Это неправда, что все орки шаманы. Они все, так или иначе, умеют попросить помощи у духов, но шаман – это совсем другое. Шаман с духами дружит, шаман духам приказывает, шаман запросто сходит у духов за своего.
Шаграт шаманом не был. Но мог бы стать, если бы нашлось кому заняться его обучением. А в отсутствие наставника и защитника Шаграт привлек к себе внимание созданий, которые тоже были духами, но духами злыми. Опасными. Еще и голодными.
Шаграт их боялся и избегал. Духи его находили и пытались обучать. Как умели.
В Орочьем царстве в нынешние времена с шаманами стало худо. Царские власти, когда у них доходили руки до лесных орков, вели ленивую борьбу с суевериями. Ленивую-то ленивую, но на место истребленных шаманов новые уже не приходили. А царь никуда не торопился, зная, что смена веры должна происходить постепенно, как бы сама собой. Голод, заставивший Шаграта покинуть родные места, тоже был похож на работу царских магов. Авторитет шаманов неуклонно падал, зримой пользы от них не было, а работа их становилась все опасней. Любой маг в любой момент мог вызвать шамана на поединок. Победить и убить. Проиграть маг не мог хотя бы потому, что с помощью магии можно было убивать, а с помощью долгих шаманских обрядов, требующих подготовки, транса, зрителей и общей веры в успех обряда, убивать было почти невозможно.
Словом, с учетом ситуации Шаграт, несмотря на склонность к хвастовству и провокациям, очень мудро утаил от соплеменников свою способность общаться с духами. Он-то, пожалуй, мог и убить, он мог проклясть, наслать болезнь, травму или неотвязную неудачу, но именно поэтому родня, не дожидаясь вмешательства царских магов, разделалась бы с ним сама. Орки боялись злых шаманов, но страх их проявлялся не в почтении, подарках и стремлении ублажить злодея, а в умело подготовленной засаде, метком выстреле в затылок и сожжении злодейского тела.
Добравшись до Вальдена, Шаграт продолжал скрывать, что он почти шаман, все из тех же соображений осторожности. До орочьих лесов доходили слухи о том, что христиане живьем сжигают всех, кто верит в духов. И Шаграт хорошо представлял, что христиане могут сделать с тем, кто в духов не только верит, но и может с ними договориться.
Однако после нападения раиминов две стороны его характера вступили в борьбу, и осторожность оказалась побеждена мстительностью.
– Пакостность забыл, – напомнил Тир.
– Это инициативность, – важно поправил Шаграт.
– Дельфины? – переспросил Тир, когда его под конвоем транспортировали домой.
– Колпак закрой! – велел Падре. – Простынешь.
– Дельфины? – снова спросил Тир уже в спальне, отбиваясь от Шаграта, который норовил закутать его в одеяло. – Какие еще дельфины? В Геллете есть боевые пловцы или о чем речь?
– Дельфины – это такие морские животные, – объяснил Падре.
– Спасибо. – Тир вложил в благодарность все запасы яда, но Падре даже не поморщился.
– Они дружны с шефанго. Эрик – на четверть шефанго, к нему дельфины тоже хорошо относятся.
– Шефанго генетически несовместимы с людьми.
– Так он не чей-нибудь внук, а Красноглазого, – влез Шаграт, – этот с кем хочешь… совместимый.
Тир подумал, что Падре и Шаграт и здорового доконают, не то что раненого, и продолжать расспросы не стал. Дельфины, значит, дельфины. Если они в состоянии провести разведку, то без разницы, как Эрик с ними договорится.
ГЛАВА 9
Изощренные стрелы сильного с горящими углями дроковыми.
Эрик развил бурную деятельность, и Тир даже не всегда был уверен, что его сиятельство прилагает столько усилий исключительно для того, чтобы все видели: он обещал защищать, и он защищает. Для уверенности ощутимо не хватало поводов, поскольку вся деятельность проходила в режиме строгой секретности, а при таких условиях о какой показухе можно говорить?
Незасекреченным было только изменение программы полетов для Стаи. Точнее, для Тира, но Стая есть Стая – где один, там и все. В одиночку его больше никуда не отпускали. Никаких свободных дней ему уже не полагалось. И за любой полет вне зоны видимости хоть каких-нибудь дружественных зенитных установок Эрик обещал полгода гауптвахты.
Так, конечно, тоже можно было жить. Но Мал назвал такую жизнь каторгой, и Тир с ним почти согласился.
Новый год во всем Вальдене встречали по традиции Анго – на рассвете первого дня коссара, первого месяца весны. А сразу по окончании новогодних праздников Эрик выдал Тиру всю информацию, которую удалось собрать за два с половиной месяца, прошедших со дня покушения.
Информации было много, а вот конкретики неприятно не хватало.
Маги из службы разведки подтвердили – а если честно, то перевели с нецензурного языка на общепринятый – мнение Шаграта о том, что место, откуда был нанесен удар, уникально по своим свойствам. Это была точка пересечения всех восьми стихий. Вода, земля, воздух, огонь и жизнь сплелись там в узел естественным образом, а еще три стихии: космос, лед и разум добавили в плетение сами раимины. Вместо разума в узоре могла быть и вера, но, зная раиминов, разведчики сошлись на разуме. Раимины и вера были несовместимы.
Место Силы, которое Тир, чуждый мистицизма, тут же обозвал «бункером», от визуального наблюдения было скрыто морем, а от магического – сбивающими с толку иллюзиями. Поэтому разведка с воздуха вообще не принесла результатов, а разведка магическая показала лишь неопределенные очертания подводной и подземной полости. Большой такой полости – «бункер» состоял из нескольких просторных пещер, объединенных тоннелями. Какие-то из этих тоннелей были настоящими, какие-то – иллюзией. Точка, откуда и был нанесен удар, находилась выше уровня моря, под береговыми скалами.
– И как туда попасть? – спросил Тир.
– В том и дело, что никак, – честно ответил Эрик. – Маги предположили, что те, кто бывает в… как ты говоришь? В «бункере»? Хм, словом, маги предположили, что люди туда телепортируются. И выяснили, что это место защищено от телепортации. Там есть устройство или устройства, создающие помехи при настройке телепорта. Чтобы попасть внутрь, надо знать ключ и вносить в настройки соответствующие поправки.
– Я понял. – Тир кивнул. – Других входов нет?
– Дельфины говорят, что есть вход из-под воды – целая сеть подводных пещер.
– Дельфины говорят, – повторил Тир. – Зашибись. А показать этот вход они могут?
– Под водой нужно проплыть не меньше харрдарка. Возможно, полтора. Дельфины обследовали эти пещеры, выхода из-под воды так и не нашли, но обнаружили, что несколько тоннелей перекрыты каменными плитами, из-за которых несет магией.
– Два с половиной или три километра… Не знал, что дельфины столько времени могут обходиться без воздуха.
– Могут, если двигаются быстро.
– И что, магам это тоже под силу?
– Не всем. Но, например, стихийщики могут жить под водой как рыбы и перемещаться с рыбьей скоростью. Про раиминов говорят, что они не в ладах со стихийными духами, но ты же сам видишь, в этом своем «бункере» они собрали все восемь стихий и успешно с ними сотрудничают. А вот для нас вход из-под воды заказан. Зато не заказана атака с воздуха. Раимины вне закона, и мы достанем их, как бы глубоко под землю они ни зарылись.
– Магией?
– Да. С Измитом мы не воюем, так что использованием магии в военных действиях удар по побережью не будет.
– А Измит после этого начнет воевать с нами, – предрек Тир. – Взяв в союзники соседскую Альбию.
– Это Альбия возьмет в союзники Измит. – Эрик пожал плечами. – У Альбии на нас зуб, больной и остро заточенный. Но, честно говоря, Суслик, рано или поздно с ними все равно придется воевать.
На заре своей военной карьеры граф фон Геллет, тогда еще не граф и не фон Геллет, а лонгвийский подданный Эрик Сернервилл, во главе отряда наемных пилотов захватил два альбийских города. Поговаривали, что сделал он это для практического подтверждения своих теоретических разработок по стратегии воздушного боя. Зная Эрика, Тир готов был в это поверить. Захватить города – не бог весть какой подвиг, но Эрик умудрился их удержать и удерживал до сих пор. С помощью ордена св. Реска, имевшего от союза с графом фон Геллетом свою выгоду и преследующего в Альбии свои интересы.
Тир не знал, есть ли на планете место, на которое не распространялись бы интересы Ресканского ордена. Скорее всего, такого места не было, поскольку рыцари основали свои командорства уже и на двух других подходящих для жизни планетах – Айчобане и Кораи.
Тир еще не отказался от попыток найти систему и закономерности в развитии здешней цивилизации, но был уже близок к тому, чтобы сдаться.
– Война – это нерациональный расход сил, средств и человеческих ресурсов, – сказал он.
– Суслик, – в голосе Эрика послышалось легкое замешательство напополам с весельем, – ты вообще-то в армии служишь. Твое дело воевать.
– Силы, средства и человеческие ресурсы будете расходовать вы, а не я, вот я и ставлю вас в известность о том, что это нерационально.
– Спасибо, – Эрик слегка поклонился, – ты открыл мне глаза. И что же прикажешь делать с моим обещанием защищать тебя? Я не могу оставить раиминов безнаказанными. Те, кто пренебрег моим предупреждением, будут уничтожены. В этом и смысл защиты.
Тир подумал, что война из-за такой ерунды, как чье-то там слово, которое нужно сдержать, – это полный абсурд. Однако для Эрика обещание, слово чести, или как там называют это люди благородные, имеет большое, хоть и нерациональное значение. Отчасти Тир готов был понять графа фон Геллета, он и сам всегда соблюдал условия сделки. Но при этом он не тратил больше, чем мог себе позволить, и не рисковал сверх меры, а главное, знал, что получит соответствующую затратам компенсацию. А что получит Эрик? Что, кроме войны и доказательства, что он держит свое слово?
Война, кстати, это и для Тира и для всей Стаи – одни сплошные проблемы.
– Да что делать-то понятно, – сказал он, – провернуть все тихо и незаметно. Проникнуть в «бункер» из-под воды, убить всех, кто там найдется, остальное взорвать. После взрыва следов не отыщут. А если даже маги какие-нибудь картинку и восстановят, с вас никакого спроса: меня обидели, я обиделся, пришел и всех сожрал. Демон же. Главное, действовать быстро, чтобы те, кого надо убить, не успели телепортироваться. И не успели контратаковать. Магия в замкнутом пространстве хуже гранаты в колодце.
– Подожди. – Эрик тряхнул головой. – Суслик, ты что, сам туда собрался?
– Никаких чернушных штучек, – быстро пообещал Тир.
– Да при чем тут?.. Тебе просто нечего там делать. В этой ситуации мститель – не ты.
– А это и будет не месть, а наказание. – Тир пожал плечами. – Экзекуция. Я не мститель, я экзекутор. Работа у меня такая.
– Ты пилот.
– По совместительству.
Он выдержал пристальный взгляд Эрика.
– Все должно приносить пользу, ваше сиятельство. Все. Любую вещь нужно использовать по назначению и с полной отдачей.
– Ты не вещь.
– Это без разницы. Все в жизни нужно лишь в той мере, в какой оно полезно. И еще я терпеть не могу, когда люди из непонятных мне соображений совершают бессмысленные поступки.
– А ты наглеешь, Суслик.
В голосе Эрика было предупреждение. И Тир предупреждению внял.
– Начать нужно с разведки, – сказал он. – Но если окажется, что из-под воды действительно можно попасть внутрь бункера, действовать надо будет сразу. Отпустите со мной Казимира.
– Вас двоих будет недостаточно.
– Я мог бы попросить человек пять, имеющих опыт диверсий, но… нет, с обычными людьми я сам буду малоэффективен. – Тир поразмыслил и кивнул. – Казимир, Стая… кто-то в этом роде. Кто-то умеющий летать. Стаю жалко – мы там можем серьезно встрять, – а Казимира не жалко.
Он не видел никаких проблем в том, чтобы добраться до входа в «бункер» под водой. Сделать болиды герметичными, взять с собой немного кислорода и провести разведку – в чем тут сложность? По уму-то, на то, чтобы добраться до перекрывающих подводные тоннели плит, хватит и того запаса воздуха, который есть под колпаком машины. А там уж можно будет осмотреться. Если эти плиты – двери, которые открываются и закрываются при помощи магии. Тир их откроет. Если это просто камни, намертво блокирующие тоннель, их можно будет взорвать.
Все просто.
Эрик обещал подумать.
Тира на следующий день без церемоний взял за шкирку Риттер и с истинно рыцарским высокомерием поинтересовался, верны ли слухи о том, что Тир считает Стаю беспомощными и бесполезными созданиями вроде райских птичек, которых с целью поумиляться держат в клетках нежные барышни.
Впечатленный развесистостью и постановкой вопроса, Тир даже не сразу понял, о чем, собственно, речь.
Шаграт перевел. Без высокомерия и не стесняясь в выражениях. Получив в качестве бонуса к переводу информацию о том, что он «мурло лупатое», Тир и сам пришел к выводу, что не так и жалко Стаю, как он думал вчера, в разговоре с Эриком.
Ну а в середине дня, когда закончились занятия с гвардейцами, на летное поле явился его сиятельство, собрал Стаю в ангаре и сообщил, что генераторы водонепроницаемых полей будут на складе уже вечером. Все шесть.
– Все шесть, – повторил Тир. – Охренеть. А меня кто-нибудь спросил, нужны ли мне эти орлы?
– Я спрашивал, – напомнил Риттер. – Нынче утром.
– Да-да, – вмешался Падре, – он спрашивал. И твое невразумительное «я-ничего-такого-не-имел-в-виду-ой-только-не-бейте» мы решили истолковать как пожелание присоединиться к нам в походе на раиминов.
– Присоединиться?!
– Ты тоже можешь там понадобиться, – дружелюбно объяснил Мал.
Тир в отчаянии взглянул на Эрика.
Тот лишь пожал плечами:
– С моей точки зрения, это рационально. Поработаете с полной отдачей. Каждый. Вечером, когда закончите снаряжать болиды, отправляйтесь в замок. Там и обсудим детали операции.
Замок графа, как и столица графства, назывался Рогер.
Стоял он в стороне от города – на возвышенности, которую здесь, бог весть за какие достоинства, называли горой – и был очень старым, даже древним. Никому, кроме Риттера и Казимира, не доводилось раньше бывать внутри. Риттеру право посещать замок давало рыцарское звание, а Казимиру – происхождение.
О том, что Тир бывал в замке, и не раз, не знал никто, кроме самого Тира. Даже Эрик не подозревал, что именно там Тир вправлял мозги самым отъявленным аристократам. Скопировав манеры Казимира, позаимствовав каплю высокомерия у Риттера, Тир появлялся в замке, творил, что хотел, и уходил никем не узнанный, а точнее – принимаемый сразу за нескольких разных людей.
Неоправданный риск? Да как сказать. Он не считал риск неоправданным. Во-первых, люди, окружающие Эрика, отнюдь не были декоративными придворными, годными только на украшение графской свиты, и могли стать по-настоящему опасными для Стаи. Во-вторых, искусство перевоплощения требовало постоянной тренировки. Ну и в-третьих, благодаря своим вылазкам Тир изучал потенциальных врагов снаружи и изнутри и подбирал ключи к каждому из них. Когда враги из потенциальных станут реальными, одного поворота ключа хватит, чтобы их уничтожить.
«Если, – поправил себя Тир, – если станут».
Так было правильнее. До тех пор пока ему удается сдерживать наиболее злостных недоброжелателей, вероятность того, что ключи придется использовать, остается невысокой.
Стая на бреющем прошла над улицами, выделываясь от всей дури и показывая рогерцам такой класс группового пилотажа, что у разинувших рты горожан шапки падали с голов.
Эрик узнает – всех заставит отжиматься. Как же – нарушение правил воздушного движения. Тир и сам не любил нарушать правила, но если не выделываться, зачем вообще летать над городом?
Когда они летали все вместе, когда пять болидов, как один, совершали маневры любой сложности, проносились над самой землей, над застывшей рекой, ныряли под мосты и взвивались к черепичным крышам домов, все, кто видел их – кто замирал в восхищении, или вскрикивал от восторга, или бросал проклятие вслед мелькнувшим над головой машинам, – ясно и отчетливо понимали главное: эти – другие.
Другие.
Не такие, как все.
Сделав круг над замком, они сели во дворе.
Глядя, как слуги уводят болиды в небольшой ангар, Падре, еще не отошедший от залихватской удали полета, сказал, ни к кому не обращаясь:
– А вот высади меня в городе, на любой улице, и я потеряюсь. Мы же Рогер только сверху знаем.
– А нам его только сверху знать и надо, – уверенно ответил Риттер.
– Сверху лучше, – подтвердил Мал.
Тир с Шагратом воздержались от комментариев.
Тир изучил Рогер, как собственный дом, как любой город, в котором приходилось останавливаться надолго. Знал все входы и выходы, подворотни, проходные дворы, незапертые или плохо запертые входы в канализацию. Насколько ему было известно, Шаграт тоже не пренебрег ближней и дальней разведкой. Они оба готовы были бежать в любой момент. И оба наметили себе пути к отступлению.
Правда, Тир, если бы дошло до бегства, в первую очередь постарался бы уйти по воздуху. Оставлять Блудницу – это было на самый крайний случай. И даже в самом крайнем случае он не собирался оставлять ее навсегда.
Потом, в сопровождении лакея, они шли через замок. Мимо «Стальных», застывших на своем посту, как настоящие статуи из мертвого металла. И Шаграт вертел башкой во все стороны, изумлялся огромным помещениям, высоте потолков, никогда не виданным интерьерам. Он тыкал пальцем в развешенное на стенах оружие, приговаривая: «Ишь ты, какая хрень заковыристая!», он громко и с фантазией комментировал сюжеты гобеленов, он порывался надолго застрять перед резьбой по дереву и камню, чтобы разобраться, «что ж там накарябано?».
Тир его не одергивал. Только изредка подталкивал в спину, чтобы Шаграт не задерживал их слишком сильно. Он от души наслаждался чувствами лакея: недоумением, переходящим в обреченную покорность. Да-а, никто в замке Рогер не имел опыта приема в гостях живых орков. А вот Тир уже знал, как это бывает. Неплохо знал: Шаграт ночевал у него минимум раз в неделю.
Эрик встретил их в зимнем саду, вызвавшем у Шаграта только тихий, полузадушенный стон: цветущие кусты и деревья посреди зимы, да еще прямо в доме – это было уже чересчур для бедного орка. Но вместе с графом фон Геллетом по саду прогуливался светлый князь Мелецкий, и при виде его Шаграт более-менее оклемался, что выразилось в радостном:
– О! Глядите, Цыпу сюда тоже пустили!
Казимир облил орка презрением, Шаграт этого не заметил, Мал смутился, Падре безуспешно попытался притвориться, что он просто закашлялся, Риттер остался невозмутим, а Тир, фыркнув, отступил за спину Риттера, чтобы Казимир не видел, как он корчится от смеха.
Эрик только взглянул на Шаграта. Молча. Тот понял все сам: упал на пол и стал отжиматься, старательно считая.
На счете «двадцать» его сиятельство сказал:
– Достаточно. Больше так не делай. Пойдемте, господа диверсанты, будем подбирать вам экипировку.
Эту дверь в зимнем саду Тир видел и раньше. Она не бросалась в глаза, больше того, была скрыта шпалерой, увитой чем-то ползучим и ярко цветущим, но там, за этой дверью было что-то особенное, так что не заметить ее Тир не мог. Он и заметил. Однако ни разу не набрался наглости открыть. Это не означало, конечно, что он не разобрался с замком.
А теперь дверь перед ним открывал сам хозяин замка. На законных основаниях. Вот она – награда за проявленное терпение. Стучите, и вам откроется.
Эрик раздвинул зеленые побеги, приложил ладонь к панели, и дверь бесшумно повернулась в петлях. Стряхнув с обшлага пыльцу, Эрик первым шагнул внутрь.
Тир вошел последним.
На доли секунды, пока он перешагивал порог, стало не по себе. Но ощущение тут же прошло.
Эрик оглянулся, смотрел в упор, и Тир, словно отвечая на незаданный вопрос, сказал:
– Другое место.
Внешне ничего «другого» по эту сторону двери не было. Широкий коридор, такой же, как все другие в замке. Обшитый деревянными панелями, украшенный гобеленами и резьбой. Но не в замке находился этот коридор, не в Геллете. Вообще не в Саэти.
– Пузырь, – произнес Казимир, улыбнувшись.
Точнее, он сказал «поэк», и Тир этого слова никогда раньше… Хм, нет, видимо, все-таки слышал, раз перевел не задумываясь.
– Дед называет это «карман», – сказал Эрик. – Или «субмир». Пространство в пределах нашей реальности, но отделенное от нее… стенкой. – Он пожал плечами. – Примерно так. Дед умеет их находить или открывать, вот этот открыл и подарил мне. Пойдемте, дальше интереснее.
Дальше действительно было интереснее. Коридор заканчивался дверью, а за дверью была голая равнина и здания: то ли цеха, то ли склады – что-то явно нежилое.
– Полигон. – Эрик вел их к ближайшему зданию. – Мы испытываем тут магическое оружие. И оружие, которого в нашем мире просто нет. Тир и вы, князь, надеюсь, найдете в здешнем арсенале что-нибудь подходящее для себя.
Подходящее? Да у Тира, когда открылась дверь арсенала, глаза разбежались. Там было… там было все. Все, что можно себе представить, и еще столько же.
– Это вам не алебарды, – пробормотал он, войдя внутрь и отправившись в путешествие вдоль стеллажей и стоек, и чехлов, и ящиков, скользя взглядом по маркировкам, знакомым и незнакомым, принюхиваясь, присматриваясь, разве что не пробуя на язык. – Это вам не сарбаканы…
Казимир где-то позади хмыкнул с отчетливой насмешкой. Да и ладно. Имеет право.
Пороховое оружие. Винтовки. Автоматы. Пистолеты и револьверы. В его времена на Земле такое оружие считалось уже устаревшим, однако Тир знал его и умел пользоваться. И обрадовался сейчас, как будто встретил старых друзей.
А вот это взрывчатка. Рехнуться можно, здесь есть даже динамит и бикфордовы шнуры. Какая древность! Но древность – своя, привычная, почти родная.
Гранатометы. Минометы. Зенитные комплексы. Несколько секций – модели такие разные. И знакомы далеко не все. Но устроены все более-менее одинаково.
А вот это более знакомо. Ручное энергетическое оружие. Шокеры, парализаторы, игольники… на Земле считалось, что они предназначены не для убийства, а для самозащиты, для того, чтобы травмировать нападающего. Самое забавное, что с их помощью действительно нечасто убивали. Не умели пользоваться? Или не умели убивать?
О! Вот где серьезные игрушки. Вот они. Плазменные штурмовые винтовки «Перкунас». Из такой…
…из такой винтовки… импульсным зарядом…
Тир зажмурился.
Он не помнил.
Помнил.
Удар в спину. И огонь. Навсегда.
Он же мертвый, он давным-давно мертвый, его убили, сожгли, он…
– Суслик? – Его толкнули в бок, и Тир вернулся к реальности.
– Что? – спросил он спокойно, врастая в первую попавшуюся личину, в любую, лишь бы она не тряслась от страха перед огнем.
Не чувствовала себя мертвой.
– Чего застыл-то? – спросил Падре. – Интересное что-то нашел? Спроси меня, так я скажу, что на эти штуки смотреть-то страшно.
– Да. – Тир обернулся, нашел взглядом Эрика. – Эти винтовки, ваше сиятельство, они эффективны и просты в обращении. А как у вас с боеприпасами?
– У нас хорошо с боеприпасами, – Эрик подошел ближе, – у нас с тобой нехорошо.
– Обычное дело, – сказал Тир, – я вообще нехороший. А откуда оно здесь? Все это. Не в Вотаншилле ведь сделали.
– Тебе виднее откуда, раз ты их опознал. Саэти – это такая яма, сюда валится все, начиная с религии и заканчивая домашней выпечкой. Вот и винтовки свалились. Хотя… их-то, по-моему, дед подарил. Он ходит по мирам, как по родному замку. Казимир? – Эрик отошел в сторону, высматривая светлого князя. Тот убрел куда-то за стеллажи с ящиками и отозвался не сразу.
– Нашли что-нибудь по душе? – громко спросил Эрик.
– Похоже, что да. Не совсем такое, как дома, но очень похожее.
– Отлично! Так, Мал, Риттер, берите Шаграта, и пусть князь покажет вам, что он там отыскал и как этим пользоваться. Падре…
– Угу.
– Что произошло? – заговорил Эрик гораздо тише, как только троица скрылась из вида.
Тир пожал плечами.
– Суслик, – Эрик покачал головой, – ты лучше объясни, потому что иначе я никуда вас не отпущу.
– А всех и не надо, – сказал Тир. – Стая мне там не нужна, от них вреда больше, чем пользы.
– А от тебя? Если ты будешь падать в обморок при виде оружия…
– Разве я падаю в обморок?
– Да, – сказал Падре. – Я тебя поймал. Никто не заметил.
– Твою мать, – буркнул Тир.
– Это-то не беда, – сказал Эрик серьезно, – ты много на что остро реагируешь…
– Угу, – повторил Падре, – ты же демон, они все дерганые. Тонкая душевная организация.
Тир переводил взгляд с одного на другого, напоминал себе, что с этими людьми он вместе летает и что для них естественно знать его настоящего, такого, какой он есть.
Сбежать, однако, все равно хотелось.
– Что не так с этими винтовками? – спросил Эрик. – Ты выбрал именно их, но именно их ты… боишься?
– Это оптимальный вариант, Эрик. Я же сказал, они эффективны и просты в обращении. Я знаю, что с ними делать, могу научить кого угодно. И я не боюсь. Это больше не повторится. Я просто… меня убили из такой штуки. А я вспомнил.
– Давай, – велел Падре, – рассказывай. Иначе не отпустит.
– Да там… – Тир поморщился, – там и рассказывать-то особо нечего. Убили и убили. И поделом.
– Кто?
– Понятия не имею. Полицейский… то есть стражник. Я сам дурак. Не попробовал бы сбежать – не стреляли бы. Я им живым был нужен.
Он сам был виноват. Он в большинстве своих неприятностей был виноват сам, просто потому, что был таким, какой есть. Можно сколько угодно следовать своим правилам, можно не ошибаться, можно избегать опасностей, но если ты живешь за счет убийства людей, люди все равно будут пытаться убить тебя. Это справедливо.
Однако те люди не пытались его убить. Им он действительно был нужен живым. Просто все очень неудачно совпало.
Хозяин велел ему подготовить жертву для ритуала, а ритуал отложил. Зверь остался с жертвой один на один. В убежище, о местонахождении которого было известно только хозяину. Жертва подожгла дом. Зверь всегда боялся огня, он сбежал из убежища и лишь чуть-чуть опередил окружавших дом стражников. Для них пожар стал такой же неожиданностью, как для самого Зверя. Они растерялись. Увидели, что цель уходит. Открыли огонь на поражение.
Кто-то из них попал. И убил. Вот и все.
– Зверь? – переспросил Падре. – Так тебя зовут Зверь?
– Звали. – Тир мотнул головой и сказал по-русски: – Олег Зверь. Это все неправда…
Он встретил два недоумевающих взгляда и повторил на вальденском:
– Это все неправда. Это все уже неважно.
– Тебя продал твой хозяин, – медленно произнес Эрик. – Ты говорил мне, что очень дорого стоишь… Так и есть. И это действительно уже неважно. Ты жив, значит, тебя не убили. Ты живой. Это главное. А я тебе не хозяин, ты мне не принадлежишь, значит, продать тебя я не смогу. Нельзя продавать то, что тебе не принадлежит. Поправь, если ошибаюсь.
– Не сейчас, – сказал Тир, – сейчас я не готов вести дискуссию о праве собственности и торговых сделках. Так мы можем взять эти винтовки, ваше сиятельство?
– Вы можете взять что угодно из того, с чем ты умеешь обращаться и можешь научить остальных.
– Отлично. Тогда вперед.
– Зверь, – пробормотал Падре, – а машину назвал Блудницей. Суслик, твоя наглость превосходит воображение. Неудивительно, что ты все время попадаешь в неприятности.
Оружие, которое нашел Казимир, всем было хорошо, кроме одного: оно было рассчитано на специалиста. Многофункциональное устройство, способное, в зависимости от выбранного режима, поражать противника па расстоянии чем-то вроде очень длинного бича, использоваться как длинное лезвие, как нож или как помесь шокера с кастетом. Фантастическая штучка. Тир в такие не верил, потому что не мог понять, каким образом энергия в них преобразуется в материю. А когда увидел оружие наяву – давно, еще пять лет назад, – усомнился в целесообразности его массового изготовления.
И ведь не ошибся. Казимир сам сказал, что у него на родине дуэльными бронами – да, так они назывались – пользовались только дворяне, да и то не все. С бронами дворяне охотились в каких-то их, дворянских, специальных заповедниках, на каких-то их, заповедных, специальных хищников. Ну и друг на друга. Дуэльные же броны-то.
Ясно было, что в умелых руках дуэльный брон – штука опасная. А уж пара – а броны Казимира были парными – опасна вдвойне. Но умелые руки были только у Казимира… ну может, Тир сумел бы в кратчайшие сроки научиться владению этим странным оружием. А остальные? Им понадобилось бы не меньше полугода на обучение, если все другие дела забросить.
На то, чтобы научиться стрелять из «Перкунасов», привыкнуть к тактильным ощущениям, к мощности выстрела, к тому, что не нужно брать упреждение, у Стаи ушло две недели.
Тир знал, что Шаграт умеет стрелять из арбалета, знал, что стрелять из арбалета умеют Риттер и Мал, но к тому, что стрелять из арбалета умеет Падре, он оказался не готов.
– Этому в семинарии учат? – уточнил он почти серьезно, потому что от нравов и обычаев Саэти привык ожидать чего угодно.
– Я в армии служил, – благодушно объяснил Падре. – С четырнадцати лет и до семнадцати. А в семинарии вообще не учился, меня в монастыре рукоположили, когда девятнадцать исполнилось.
Сейчас ему было двадцать. И армейских навыков Падре еще не утратил.
– Как тебя из армии в монастырь-то занесло? – безнадежно спросил Тир.
– Душевная склонность, Суслик. Тяга к мирной жизни, утешению страждущих и наставлению заблудших. К тому же я законнорожденный, без порока на теле, незазорный в поведении своем и супружестве, что большая редкость в наши суровые времена.
Риттер, случившийся рядом, издал неопределенное скептическое междометие, но не уточнил, к которому из перечисленных тезисов относился скепсис.
А Падре не шутил. Был серьезен и отвечал честно. И Тир не стал спрашивать, как же его из священников занесло в пилоты. Это он понимал без объяснений. Небо есть небо, от него, как от себя самого, деться некуда, хоть в монастырь попади, хоть в преисподнюю.
ГЛАВА 10
Ярость цепная рвется смертью из рук стрелка.
До места все, кроме Тира и Казимира, добирались своим ходом.
Болиды не были созданы для дальних перелетов, и к отдаленным целям пилоты вместе с машинами добирались на авианесущих шлиссдарках. В пилотском кресле, пусть и удобном, устаешь меньше чем за десять часов, а от Рогера до Кунгейже, самого южного города Измита, было почти двое суток полета.
И все же добирались своим ходом. Потому что группа болидов в цветах Геллета, удалившись от Геллета, привлекала ненужное внимание. Даже отправься они на разных шлиссдарках, те люди, которые ожидали действий от Эрика, заметили бы и сосчитали подозрительные машины.
Перекрасить болиды? Нет. До такой низости в Саэти еще не додумались.
Так что шли над облаками, без посадок. Спали по очереди, прямо в машине, которую три других болида, окружив с трех сторон, тянули-толкали вперед.
Стая могла себе это позволить. Стая не уставала в небе. А если и уставала, то гораздо меньше, чем на земле.
А Тир путешествовал на шлиссдарке. Вместе с Казимиром.
Они изображали отпускников. Роль, в которую Тир погрузился всем существом, как в любую другую. А Казимир, тот еще и удовольствие получал от осознания того, что обязан быть раздолбаем и выполняет при этом задание государственной важности.
На шлиссдарке Тир мог не быть собой, не быть Черным, не светиться перед глазами разыскивающих его раиминов.
Он и не был. И не светился.
Добирались почти так же, как пять лет назад летели из Измита в Лонгви. Через Арксвем, столицу Акигардама. Через Нокес, город на юго-западе Альбии. Через Эрниди в Измите. Только на сей раз во всех трех городах сходили с корабля, день-другой посвящали знакомству с местными достопримечательностями – театр, кабак, бордель – и пересаживались на другой шлиссдарк.
Личина была безупречна. Без нее Тир остервенел бы еще в Арксвеме, бросил Казимира, взял Блудницу и умчался на юг, догонять Стаю. А так ничего. Считал, что он в отпуске. В Нокесе догадался вместо кабака отправиться в игорный зал, Казимир потащился за ним и в очередной раз был поражен в самое сердце.
Да, Тиру везло в картах. С учетом того, что любви у него не было и быть не могло, в картах ему везло вдвойне. А он ведь еще и играть умел. А гвардеец, которого он изображал – синтетическая личность, малоприятная, надо заметить, – играть не только умел, но и любил.
– Эрик не прав, – сказал Казимир, когда они поднялись на борт третьего по счету шлиссдарка, – ты не пресуществляешь свинец в золото. Ты пресуществляешь в золото все что угодно. Поделись удачей.
– Поделись породой, – ответил Тир. – Каждому свое, Цыпа.
Пассажиры шлиссдарка с большим интересом пронаблюдали неожиданно возникшую потасовку. Два северянина, явно с утра пораньше принявшие на грудь, подрались между собой, и тот, что побольше, надавал подзатыльников тому, что поменьше. После чего оба, страшно довольные, уселись прямо на палубе, рядом со своими болидами и затеяли играть в карты.
Северяне все до одного – дикари и язычники, это в Альбии знал любой. Но дикари бывают так забавны.
В Кунгейже оба геллетских болида стартовали прямо с палубы идущего на посадку шлиссдарка и понеслись на юго-восток. Мимо города, вдоль побережья, между морем и прибрежными скалами. Их было двое, и Казимир не заметил, когда их стало шестеро. Вот только что машина Тира неслась впереди, а вот уже пять болидов мчатся над водой. Такие же бело-зеленые, как бьющиеся о камни волны.
Тир вывернулся из строя, знаками приказал Казимиру переходить в свободный полет. И вернулся к своим.
Они приветствовали друг друга – Стая, любимцы неба, – они крутили кульбиты, толкали друг друга таранами, делали стойки, ныряли в море и вырывались обратно в небо в сверкающих на солнце брызгах.
Казимир почти сразу перестал их различать, ультрамариново-синие ауры слились во вращающуюся сферу, и лишь изредка в беспорядочной круговерти угадывался болид, отмеченный на носу, у тарана багряно-золотой вспышкой. Тир нарисовал на фюзеляже прекрасную и невинную девочку с кубком в руках, и Казимира бросало в дрожь, когда он, перед полетами, проходил рядом с этой машиной. Непонятно почему, но красота и невинность Блудницы казались ему ужасней самого низкого порока.
Хотя какая, к черту, невинность? Какая красота? Блудница – такая же машина, как все прочие. Тир дал ей имя, но ведь не жизнь и не душу.
Шаграт подбросил тараном какую-то рыбешку с ладонь размером, и Стая радостно вовлеклась в новую забаву, перекидывая друг другу сверкающую, судорожно бьющуюся добычу.
Казимир даже не пытался присоединиться к игре. Никто не прогнал бы его, но он знал, что оказался бы лишним. Вот Эрик, тот мог бы сейчас так же весело и самозабвенно отпихивать соседей, прорываться к рыбешке, ловить ее на таран, перебрасывать на хвост машины, швырять высоко в небо, где кто-нибудь другой, растолкав остальных, уже готов был перехватить добычу. Эрик… всегда такой серьезный. Но очень легко было представить его участвующим в этом безобразии.
На очередном сумасшедшем маневре колпак кабины Шаграта распахнулся, оттуда метнулась зеленая лапа, схватила рыбку и захлопнула колпак.
«Сожрал», – понял Казимир.
Стая, лишившись рыбки, начала мстить Шаграту тычками, пинками и подначками.
Удивительно было то, что при всем при этом они продолжали нестись в нужном направлении и по-прежнему обгоняли болид Казимира. А ведь все машины шли с максимальной скоростью, и скорость эта должна была быть одинаковой.
Блудница вынырнула снизу, Тир показал «следуй за мной» и без всплеска ушел под воду.
Светлый князь нырнул следом.
Тир был счастлив, Казимир и видел-то его всего пару секунд, но эту улыбку, этот сияющий взгляд разглядел бы, даже закрыв глаза.
Тир никогда не улыбался так – ему. Вот и сейчас Казимиру достался лишь отблеск его улыбки. А заслуживала ее только Стая. Банда отморозков, если вдуматься. А Тира это не беспокоит, возможно, потому что подобное тянется к подобному. И все же он хотел взять с собой на вылазку одного Казимира, а все остальные увязались следом, прилипли репьями к собачьему хвосту. Много ли будет пользы от них там, внизу, в подземных лабораториях раиминов?
Казимир знал ответ. И Тир знал. Не зря же только Казимира видел своим напарником. А Стая… их тоже можно понять, деваться-то некуда, положение при Эрике крайне непрочно, и нужно как-то доказывать свою полезность. Доказывать, что они умеют не только резвиться в небе и учить гвардейцев разным полезным трюкам, но и воевать. Что ж, пусть попробуют доказать.
Спасать их Казимир не собирался. Но понимал, что, если Тир вздумает рисковать своей головой, чтобы выручить остальных, он будет выручать Тира. А значит, и всю Стаю. При всех недостатках надо отдать им должное: друг друга они в беде не бросают.
Тир приказал остальным держаться подальше от входа в лабиринт тоннелей, но находиться при этом в пределах видимости. Вода здесь была чистая, без мутной взвеси – видно далеко.
Вход, конечно, был не один – на то и лабиринт. Но дельфины помогли составить точную карту и указали самые прямые пути к четырем блокирующим тоннели плитам. Какая-то из этих плит могла быть входом в «бункер», они все могли быть входами в «бункер», ни одна из них могла не быть входом, такой вариант Тир тоже предусмотрел. В этом случае нужно было взрывать каменные блоки и обследовать продолжение тоннелей, готовясь к любым неприятностям.
Все четыре плиты были равного размера: метр в ширину, два – в высоту, около двадцати сантиметров толщиной.
Тир работу дельфинов оценил очень высоко. В каких бы отношениях ни состоял с ними Эрик, какую бы чушь по этому поводу ни болтали, разведчики из них получились превосходные. Эхолот вообще отличная штука, если уметь им пользоваться. А покажите такого дельфина, который не умеет?
Он не задержался возле первого блока – хватило одного взгляда, чтобы понять: магией из-за камня несет, но к самому камню не подведено никакого отпирающего механизма. Просто плита, намертво приваренная к подводной скале.
Со вторым блоком пришлось повозиться.
Зато по результатам возни стало ясно, что взрывать не понадобится. Это была дверь. И эта дверь открывалась. Механизмом, открывающим каменную дверь, не пользовались много лет, хоть и содержали в исправности. Поэтому на контакт он пошел легко, радостно, стосковался бедняга по работе. И по общению. По общению они все тоскуют, даже не зная, что это такое.
Дверь ушла в каменное дно. Ушла плавно и бесшумно, и Тир осторожно продвинулся на несколько сантиметров вперед. Заполненный водой коридор был нашпигован ловушками. Не сигнализацией – хотя и без нее, конечно, не обошлось, – а смертоносными устройствами разной сложности. Плыть тут предстояло долго, аккуратно. И для всех, кроме Тира, – очень муторно. Когда речь идет об обезвреживании или переманивании на свою сторону вражеских механизмов, не скучает только тот, кто этим обезвреживанием занят. Остальным приходится тупо и терпеливо ждать.
Вот пусть подождут. Там, снаружи. Все лучше, чем тесниться в тоннелях.
Как Тир и рассчитывал, внутренние коридоры оказались такими же просторными, как и внешние. Он сразу предположил, что поначалу раимины попадали в «бункер» из-под воды. Оборудование, с помощью которого они добавляли к пяти стихиям оставшиеся три, было слишком громоздким, чтобы его телепортировать, и слишком точным, чтобы рисковать, подвергая его воздействию помех, неизбежных при использовании телепорта.
Там такой выброс энергии на выходе, что любая микросхема поджарится. Ну или что там у магов вместо микросхем?
Тир рассчитывал найти полость достаточно просторную, чтобы там поместилось шесть болидов, и расположенную над уровнем моря. По результатам разведки, такие полости здесь имелись, но находиться они могли совсем не там, где разведчики их увидели. Иллюзии кругом. Обманки. Дурят маги друг друга, как дети малые.
На десятиметровый коридор у него ушел час. Быстро, учитывая объем и сложность работы.
Осторожно продвигаясь вперед, Блудница добралась до конца коридора и оказалась в большой пещере. Освещенной пещере! Сквозь толщу воды видны были размещенные наверху источники света. Медленно-медленно, так, чтобы не потревожить неподвижную воду, Тир начал поднимать машину, напряженно вглядываясь вверх. Что там, кроме светильников? Кто там?
Люди.
Хорошее Шаграт нашел место. Не одноразовое. Если все получится, раимины сильно пожалеют о том, что пренебрегли словом Эрика фон Геллета. Даже если кому-то из них удастся сбежать, «бункера» со всем содержимым они лишатся. Это Тир мог гарантировать.
Он пересчитал людей: шестеро. Двое стоят неподвижно, четверо перемещаются.
Прислушался к эмоциям. Охрана. Охраняют, стало быть. Сами не знают, от кого и зачем, потому что некому и незачем плыть сюда под водой. А если кто-то и поплывет, так ловушек все равно не минует, и сигнализация сработает. Но охраняют однако же. Настолько бдительно, насколько возможно в таких условиях и с таким отношением.
Увидеть, не всплывая, чем вооружена охрана, Тир не мог.
О чем он сейчас жалел, так это об отсутствии связи. Магия, которой было напичкано подземелье, заглушала излучение двигателей Блудницы, заглушила бы, глядишь, и какой-нибудь шонээ… хотя, наверное, здесь были бы такие помехи, что о связи все равно пришлось бы забыть.
Погрузившись так же медленно и осторожно, Тир вернулся в коридор, оттуда в лабиринт. Полюбовался из темноты тоннеля на болиды, похожие на трехметровых хищных рыб. Висят вот. Ждут, пока в поле зрения появится добыча. А как появится – один бросок, и все. Только кровь облаком расплывется.
Блудница скользнула вперед и вверх. Нужно было всплыть, чтобы переговорить, раздать приказы и определить порядок действий.
Войдя в тоннели, они уже не осторожничали. Казимир все равно не смог бы провести машину так, чтобы не поднять волну. Болиды под водой двигались непривычно медленно, но за час, пока ждали Тира, все потренировались и пообвыклись, так что по тоннелям пронеслись почти как по воздуху. И стаей взбесившихся акул выметнулись из воды в большой пещере.
Шесть на шесть. Каждому по цели.
Казимир опередил Мала и Падре, открыв колпак и выстрелив из бронов. Невидимые бичи петлями захлестнули сразу двух охранников. Рывок, и оба раимина, не издав ни звука, ушли под воду. Светлый князь перевел броны в режим шокера – пальнул в воду.
Трупы всплыли довольно быстро. Но не раньше, чем Риттер пробил голову своему противнику, а Тир с Шагратом размазали по стене своих.
Шесть смертей. Почти одновременно.
Блудница впервые попробовала кровь. Ей хотелось еще. Девочка, хорошая девочка… Тир знал, что ей понравится убивать. Знал, что она запомнит первое убийство, и очень хотел, чтобы это были светлые воспоминания.
Так и вышло.
Но машины они оставили там же, в пещере, и дальше отправились пешком. По азимуту, ориентируясь на чутье Шаграта и выполняя распоряжения Тира. Тот осторожничал, опасаясь активных ловушек, несмотря даже на то, что помещения, по которым они шли, были обитаемы. Ловушки ведь разные бывают, и систему опознавания свой-чужой еще никто не отменял. А они были чужими. Все шестеро.
Стены, по мере продвижения вперед, украшались отделкой, весьма, надо сказать, стильной. Тир не разбирался в камнях, но уловил сходство с некоторыми станциями Московского и Екатеринбургского метрополитенов. Еще в стенах появились двери. Запертые. Деревянные, но прочные, правда, прочные лишь по здешним меркам. Винтовка «Перкунас», переведенная в режим средней мощности, выносила такую дверь с одного выстрела. А три винтовки уничтожали все, что обнаруживалось за дверью живого.
Стая действовала вчетвером так же слаженно, как если бы они были в воздухе, а Тир шел с Казимиром, который своими бронами в одиночку убивал за двоих, а вот вышибать двери не мог. Его оружие не было на это рассчитано.
Кого они убивали – черт разберет. Судя по отсутствию оружия, не бойцов. Может, ученых. Может, магов. Задумываться над этим было некогда, потому что приходилось тратить усилия на то, чтобы пропускать мимо себя посмертные дары. А кроме того, Тир налаживал контакты все с новыми и новыми устройствами, которыми был напичкан «бункер», искал и находил проводку, выстраивал в голове схему, чтобы потом, когда они закончат убивать, свести все линии в одну… и посмотреть, что из этого выйдет.
– Эй! – позвал Шаграт. – Там хрень какая-то.
«Там» было отделено двустворчатой дверью. Под деревянной облицовкой скрывалась заговоренная сталь. «Перкунасы» рявкнули одновременно в пять стволов. Дверь превратилась в огненное облако, окруженное потекшим металлом. И Тир шарахнулся от огня, не успев даже отреагировать на такой же слаженный залп изнутри.
Риттер успел. Уронил его, прижал голову к полу. Перестав видеть пламя, Тир снова начал соображать.
Стреляли чем-то вроде шрапнели. Острые осколки в беспорядочной смертельной пляске рикошетировали от стен и потолка, били в пол, вязли в бронежилетах…
Он приказал перевести «Перкунасы» в режим импульсной стрельбы.
То, что ненавидел… то, чего боялся. Но не сейчас же бояться, в самом-то деле!
Впрочем, поднять голову Тир все равно не рискнул. Не смог себя заставить.
Стая дала залп. Один – этого хватило, чтобы впереди остался только огонь… и двое неуязвимых для огня. Двое магов.
Уязвимых для энергетических бичей Казимира, вскинувшего броны и выдернувшего из пекла обоих. Один получил разряд шокера. Даже не дрогнул. И Казимир пронзил его силовым клинком раньше, чем самого Казимира оплела сеть молний.
Прицел сбился – молнии ушли в изуродованный дверной проем.
Второго мага Тир спас. Поймал взгляд, сожрал страх, перемешанный с возмущенным удивлением. Приказал:
– Не двигайся. Делай только то, что я скажу.
– Ты же обещал без сатанизма! – вмешался Риттер.
– Это гипноз, – огрызнулся Казимир. – Не мешай ему!
…Шаграт был ранен. Осколок пробил жилет и завяз в мышцах между шеей и лопаткой. Не страшно, но подвижность снизилась. Остальные? Падре хромает. Тоже не страшно, рана чистая, а кровь сейчас свернется. Мал? Целехонек. Риттер? Тоже. Молодец.
Тир забрал боль у Падре, вернул обратно, залечивая царапину.
– Шаграт, не дергайся.
Он стянул с орка жилет, не боясь потревожить осколок. Шаграт взвыл, Тир забрал его боль, пальцами подцепил стальную занозу, выдернул. Вернул боль уже в виде силы.
«Трансформатор хренов…»
Рана затягивалась прямо на глазах.
«Молодец, Суслик. Умница. Вот так всем все отдашь, сам голый останешься, тут-то тебя и убьют».
Может, кстати, и убьют. Но если сейчас не лечить своих, то потом некому будет спасать тебя. Значит, лечить – это целесообразно. Давно ли только выучился такой целесообразности? Неужели в небе над Стифуром во время атаки раиминов?
Тир развернулся к пленнику:
– Отвечай на вопросы.
Шаграт оказался прав, когда указал на стальную дверь. За ней действительно было что-то, кроме бойцов и магов. Просторный зал. К сожалению, простреливающийся из конца в конец, а поверху окруженный галереей.
С галереи и стреляли.
Набежали на шум. Охраннички.
– Пустите меня, – попросил Казимир, – Суслик, пусти! Они же магию не используют.
Формально он ошибался, потому что именно с помощью магии стрелки отправляли в полет осколочные снаряды. По сути же был прав: повреждения наносились не магией, а обычной сталью. По словам «языка», восстановив картину убийства Моюма, раимины-маги пришли к выводу, что Тира магия не берет. Их самих – здесь – магия тоже не брала. И не магия не брала: примером тому пленник, выживший в огненном аду плазменного взрыва. Ни одна из восьми стихий не причинила бы вреда хозяевам Места Силы. Хорошо, что Казимир сам по себе был стихией. Девятой. Драконом или кем там он себя считал? Драконьим сыном. От Казимира даже здесь защиты не было.
А раимины, предположив, что демон неуязвим для магии, утвердились в своем предположении, когда этот демон и его приспешники невредимыми проникли в Место Силы мимо всех преград и ловушек. Стало окончательно ясно, что убить демона может сталь или дерево. Тем и оборонялись. И правда, стали вокруг еще полминуты назад летало предостаточно. До дерева пока не дошло.
– Иди, – разрешил Тир. – Но не подставляйся.
Подставляться Казимир и не собирался. Он перекатился по полу, мимо оплавленного дверного проема, выстрелил из обоих бронов. И сдернул с галереи на пол двух человек. Один расшибся насмерть. Второго Казимир протащил через весь зал и добил уже в дверях.
На галерее залегли, и Тир отправил в поддержку Казимиру Шаграта. Тот стрелял лучше всех.
В ходе дальнейшего допроса выяснилось, что три привнесенные стихии были сосредоточены в этом самом зале. Завязаны на свои символы, которые, в свою очередь, были вплетены в общий стихийный узор всего подземелья.
К сожалению, пленник оказался специалистом узкого профиля, то есть малограмотным, и объяснить принципы создания такого узора не мог, хоть и всей душой рвался услужить. Вникать сам Тир не рискнул. Глянул одним глазом, зажмурился, увидав огонь, и понял, что не разберется. Это вам не машина, тут одной интуиции и общих знаний недостаточно. К тому же интуиция-то у него была, а вот общие знания о законах взаимодействия стихий отсутствовали. Полностью.
Еще одной неприятной, хотя и ожидаемой новостью стало то, что за помощью уже послали, и прямо сейчас в подземельях появятся другие боевые группы и, возможно, кто-то из раиминской верхушки.
– Черта лысого они появятся, – буркнул Тир, глянув на нехорошо оживившегося Риттера. – Я им сбил настройки телепортов. Теперь ни сюда, ни отсюда. Сколько здесь было людей? – спросил он у мага.
– Тридцать шесть бойцов. И пятьдесят учеников.
– Где ученики?
– Если не убежали, то в жилых помещениях.
– Проводишь, – сказал Тир. – Жди пока.
Казимир с Шагратом неплохо справлялись. Шаграт приноровился стрелять сначала в каменное ограждение галереи, а потом – в образовавшийся проем. Просто на всякий случай: вдруг первым выстрелом не убил того, кто прятался за ограждением. Тиру показалось, что Шаграту просто нравится видеть, как камень вспухает огненным шаром и течет вниз.
Жуть какая.
А Казимир, тот творил нечто запредельное. Он плясал по залу с бичами, как гимнастка с лентами, под непрерывный свист стальных осколков. Отбивал раскаленную сталь, закручивал энергетические хвосты так, что те, причудливо извиваясь, доставали раиминов сквозь пробоины, проделанные Шагратом.
Такие удары не убивали, но ранили, и ранили порой серьезно.
– Хрена ли он подался в пилоты? – спросил Тир в пространство.
– Не понимаешь? – ответило пространство голосом Падре. – Быть во всем лучше тебя, Суслик. Во всем. Как иначе он сможет тебя защищать?
– Вперед, – сказал Тир, – зал нужно очистить.
Оставив мага, они вновь взялись за винтовки.
– Здесь, в полу, – прогнусил Шаграт, сквозь закрывающую лицо мокрую тряпку.
В очищенном зале было дымно, воняло горелым мясом и почти нечем было дышать.
В полу, в узоре облицовочной плитки скрывалась дверь сейфа. А за дверью, если верить Шаграту и если верить «языку», хранился один из символов стихий. Символ веры. Вот так. Что там говорили о том, что для раиминов не существует веры, а есть только знание?
– Чужая святыня, – объяснил пленник. – Суеверия. Бред. Но питаемая верой миллионов, любая дрянь становится источником силы.
– Открой сейф, – велел Тир.
– Я не могу. – Раимин искренне сожалел об этом. – Только у Мудрейших есть ключи от этой двери.
– Суслик, – сказал Шаграт, – ты демон или портач позорный? Давай вскрой сам. Одну ножку выбить – вся табуретка упадет. Заберем этот ихний символ, остальные стихии сами развяжутся.
– Серьезно?
– Ну ты зашибись спросил! – Шаграт аж обиделся. – Буду я тебе врать, что ли?
Вопрос однозначно не требовал честного ответа.
Мозаика на полу была красиво и богато выполненным планом «бункера» и походила на детский рисунок, изображающий солнце. Восемь коридоров-лучей, заканчивающихся в общем кольцевом коридоре, из которого восемь гигантских дверей вели в центральный зал. Настоящей, из всех восьми, была только одна, остальные просто украшали глухую стену. Второй кольцевой коридор опоясывал зал на уровне галереи, и все восемь входов на галерею были настоящими. Радиальные коридоры были трехэтажными. Второй этаж начинался лестницей, а заканчивался тупиком – стеной вот этого самого зала.
Система запутанная, но для магов она имела смысл. Здесь все имело смысл, даже отделка на стенах: разные породы камня, драгоценные металлы, узоры мозаик – все было не просто так. Весь «бункер» целиком сам себе был и генератором энергии, и трансформатором, и ретранслятором.
Неужели все это выйдет из строя, если вынести за пределы «бункера» одну-единственную намоленную икону или что там спрятано в сейфе? Даже как-то обидно. Сложные системы всегда нестабильны, но хотя бы защитить-то свое гнездо раимины могли как-нибудь понадежнее?
– Мал, Риттер, и ты, Казимир, пройдитесь с этим. – Тир кивнул на мага. – Пусть покажет вам, где… черт. Ученики, говоришь? А лет им сколько?
– От двенадцати до шестнадцати, – ответил пленник.
– Отбой, – скомандовал Тир. – Мал, Падре, охраняйте коридор. Казимир и Риттер – присматривайте, чтобы сверху снова не набежали. Шаграт, давай займемся сейфом.
Он не собирался оставлять здесь никого живым. Дети или нет – без разницы. Убивать всех, значит, убивать всех. Но доверять такое убийство кому-то, кроме него самого или Шаграта, нельзя. Не сделают ведь, а наврут, что сделали. Или вообще откажутся выполнять приказ. И так плохо и этак негодно.
Поэтому он начал разбираться с замками, сначала с магическим – тут прошло быстро и без осложнений. Потом – с механическим, здесь пришлось потратить время и подключить все свое обаяние. Потом сейф наконец открылся.
В сейфе был ларец. Деревянный, ароматный, изузоренный и в красивых накладках. Запертый. Тир, начиная терять терпение, просто ударил по крышке прикладом «Перкунаса».
Ларец раскололся.
– «Ларчик просто открывался», – сердито процитировал Тир и выругался, увидев в деревянных обломках, как в ореховой скорлупе, нечто завернутое в зеленую пелену.
Он уже начал подозревать, что раиминская «чужая святыня» окажется чем-то вроде подарка с сюрпризом, где в сотне слоев упаковки не обнаруживается в итоге ничего.
Но под зеленым шелком, который Тир содрал одним рывком, обнаружилась книга. И эта книга закричала так, что кусок галереи пошел трещинами и рухнул, угробив красивую мозаику на еще не изгаженном куске пола.
Обложку и руки Тира по локоть залило кровью, и он брезгливо отбросил книгу. А она продолжала кричать. В алой жидкой пленке одно за другим стали проступать лица. Знакомые лица… все до одного. Он знал их. Этих людей. Он убил их. Голос книги сверлил мозг, выкрикивая имена. Имена, имена, имена. Бесконечный список…
Нет, не бесконечный. Около трехсот человек.
Тир помнил каждого.
Но перечислить всех книга не успела. Шаграт схватил ее, бросил в руки вбежавшему в зал Риттеру. Голос смолк.
– Ну ты… Суслик, – сказал Шаграт с восхищением, – ни хрена себе, на тебе кровищи! На мне и то меньше.
– Книга называет только имена невинных жертв, – подал голос раимин, – только тех, кто погиб ни за что.
– Спасибо за уточнение, – сказал Тир.
И свернул раимину шею.
Он терпеть не мог неуместные комментарии.
Наступившая тишина не давила, она была естественной. Всем здесь – Стае, Казимиру, даже Шаграту, нужно было время, чтобы осознать.
– Ты был в аду, – сказал Риттер, – и вышел оттуда по воле Господа. Значит, заплатил за все, что сделал.
– А почему тогда… – Мал взглядом указал на книгу, – кровь? И почему орет так громко?
– Так она же мусульманская. – Риттер продемонстрировал обложку, на которой уже не было и следа крови, зато была надпись на измитском. – В мусульманском аду Суслик не был. Он в нашем был, в правильном.
– На мне больше крови, – мрачно заметил Казимир.
– Вот и не трогай книжку. – Риттер подобрал с пола зеленый платок. – Эрику отдадим. Святыня все-таки, хоть и чужая. Эрик язычник, пусть сам решает, что с ней делать.
– Дурак ты, Цыпа, – сказал Шаграт, – нашел чем гордиться.
– Возвращайтесь к машинам. – Тир начал уставать от нелепости ситуации. – Шаграт, пойдем, мы тут еще не закончили.
Никто не идеален. Даже демоны. Рационализм и идеальность – это разные вещи. Тир изменил настройки защиты от телепортаций, знал, что никто не сможет телепортироваться в «бункер», и не подумал о том, что раимины могут попасть сюда тем же путем, каким проникла Стая. Из-под воды.
Он запер за собой подводную дверь, заклинил замок, но любую дверь можно сломать.
Так и случилось. Троих пилотов Стаи и Казимира у болидов встретила засада. А Тир с Шагратом были слишком далеко и даже звуков стрельбы не услышали. Они быстро, но методично, никого не упустив, убивали всех, кто еще оставался в «бункере». Это заняло время. Немного – чуть больше получаса. К этому времени Казимир и Стая уничтожили засаду и отбили еще одно нападение. И к этому времени Риттер уже получил ранение в живот.
ГЛАВА 11
Эта темная власть, эта тайная власть —
Лишь не видевший Вас мог назвать это «грязь»!
– Аорта не задета… – Тир сидел на камнях рядом с Риттером, положив руку ему на лоб. – Печень… порядок…
Казимир смотрел на него, смотрел на остальную Стаю. И думал с вернувшимся раздражением, что эти идиоты, кажется, воображают, будто Тир – маг. А он не маг, он демон. Демоны не лечат, они умеют только убивать.
Тир открыл глаза:
– Попадание в правое подреберье, разрыв желчного пузыря, разрыв поперечно-ободочной кишки в районе угла, разрыв тонкой кишки. Без повреждения больших брыжеечных сосудов. Паренхиматозного кровотечения нет. Еще может выжить… – Он опустил голову и безнадежно спросил: – Хоть кто-нибудь из вас понял, что я сказал?
Они промолчали. Все.
Тир встал, подошел к воде и смыл с рук кровь. Казимир только теперь заметил, что багровое пятно на полу под Риттером перестало увеличиваться в размерах. Вроде бы в человеке должно быть больше крови? Или она остановилась? Свернулась? Кровь же сворачивается рано или поздно.
Взяв Блудницу за таран, Тир перевернул ее брюхом вверх и подвел к лежащему Риттеру.
– Мал, Падре, кладите его сюда, – велел он, – на фюзеляж. И аккуратно транспортируйте. Шаграт, покажи им ту комнату, где людей убивали. Стол обработайте лучами. Внутрь не входите. В жилых помещениях найдите чистую простыню. И еще… там дети. Мертвые. Все претензии по этому поводу – когда мы отсюда выберемся. Не раньше.
Казимир шагнул вперед, хотел встать между Тиром и остальными. Просто на всякий случай. Но Тир обернулся, посмотрел снизу вверх, серьезно и задумчиво:
– Сейчас все зависит от тебя. Если ты не сделаешь то, что мне нужно, Риттер умрет.
Казимиру наплевать было на Риттера. Но он понял то, что не было сказано вслух: когда Риттер умрет, Тира обвинят в том, что он не смог его спасти.
Люди всегда винят в своих бедах тех, кто хоть чуть-чуть лучше, чем они. Это правило без исключений.
– Что я должен делать? – спросил он спокойно, надеясь этим спокойствием подбодрить и Тира.
– Отправляйся на ближайшее летное поле и приведи сюда шлиссдарк. Найми, угони, делай что хочешь, главное, чтобы через три часа ты был здесь, снаружи за скалами прямо над входом в «бункер». Найдешь или показать на карте?
Через три часа? Но полтора часа занял бы путь только в одну сторону…
– Час десять минут, – сказал Тир. – С максимальной скоростью. На пяти тысячах есть воздушное течение, удержись в нем, и тебя донесет до Кунгейже. Обратно лети ниже. Давай, Казимир, кроме тебя, некому.
– Через три часа вернусь. – Светлый князь Мелецкий улыбнулся и слегка сжал плечо Тира. – Вы тут без меня не встревайте в неприятности.
– Мы постараемся.
Раимины практиковали человеческие жертвоприношения. Они не верили в богов, но умели договариваться с демонами, а демоны любят чужую боль и чужие жизни. В «бункере» никаких жертв не приносили – это было бы оскорблением для правящих здесь стихийных духов, – но в учебной части Тир с Шагратом обнаружили операционную.
Прежде чем приносить жертву, нужно научиться правильно ее разделывать, вот будущие маги и учились.
Правда, Тир сомневался, что в операционной поддерживается необходимая стерильность. Чем удобно убийство: ты можешь не беспокоиться о состоянии клиента по окончании операции, а клиент может не беспокоиться об инфекции. Но, по крайней мере, там были стол и освещение. И хорошо простреливающийся коридор, и дверь, которую можно защищать. А еще там было место, чтобы разместить болиды. И горе тем раиминам, которые попытаются подстеречь Стаю, когда Стая будет уходить.
Прежде чем покинуть пещеру, Тир сделал то, что должен был сделать сразу, когда они еще только шли сюда под водой. Он отключил систему опознавания у ловушек и сигнализации. Теперь они сработают сразу, как только в тоннеле окажется живое существо. Любое. Не зная возможностей раиминов, Тир опасался даже улиток и мальков.
Раньше, конечно, надо было бояться. Но ругать себя он решил потом. Сразу за все ошибки, какие сделаны и какие еще предстоит сделать.
– Суслик, – Падре встретил его на подходах к операционной, – ты умеешь?.. Я хочу сказать, ты уверен, что… Понимаешь, демоны не могут лечить.
– Только убивать, – сказал Тир. – Я знаю.
Он вошел в комнату, зажег все светильники, внимательно осмотрел высокий каменный стол с кровостоками и красивой резьбой, которая, естественно, как все здесь, имела какой-то смысл.
Падре стоял в дверях. Молча.
– Я хирург. – Тир снял бронежилет, бросил его под ноги Падре. – Я такой хирург, какого на этой гребаной планетке никогда не было. И молитесь своим богам, чтоб другого такого здесь не появилось.
Он набросил на стол простыню.
– Блудницу сюда. Сами близко не подходите.
Машина плавно влетела в комнату. Тир ножом срезал с Риттера одежду и переложил его на стол. Тяжести он даже не почувствовал. Это было плохо. Это значит, он бесконтрольно тратит силы, которые понадобятся во время операции. Вся боль, отнятая у Риттера, должна вернуться обратно, расходовать ее нельзя.
Быстро изучив содержимое расставленных вдоль стен шкафов, он убедился, что здесь есть все необходимое для операции, включая зонды, катетеры и пропитанные физраствором салфетки. У него с собой тоже было все, что нужно. Но в данном случае лучше перестраховаться. Все есть, значит, все хорошо.
Да уж, куда лучше. Полостная операция в условиях то ли Средневековья, то ли, наоборот, научно-технического рывка в неизвестность.
– Шаграт, – позвал Тир, – иди сюда. Будешь ассистировать.
Начало было такое же, как перед Ритуалом. Удалить содержимое желудка. Поставить катетер с мочеприемником.
Проводить интубацию Тир не стал. Незачем.
Ревизию брюшной полости тоже можно было не проводить: он и так знал, где места ранения, как проходит раневой канал, знал, что не задеты ни сосуды почек, ни мочеточник.
Тир начал вскрытие. Краем глаза посматривал на Шаграта: вдруг тот соберется навернуться в обморок. Шаграт в обморок не собирался, наблюдая за ходом операции с нескрываемым интересом. Только облизывался иногда.
Предположив, что орки, считающие человечину лакомством, не брезгуют не только сырым, но и живым мясом, Тир подумал, что, может, ему стоило бы выбрать другого ассистента? Нет, не стоило. Малу наверняка стало бы плохо, а Падре – Падре ему не доверял.
По сравнению с обычными медиками он был в выигрышном положении. Хирург и анестезиолог в одном лице, он мог полностью контролировать состояние пациента, мог, при необходимости, заставить сердце биться, а легкие – дышать. Хватило бы боли, а боли было предостаточно, и хорошо, что Риттер ее не чувствовал. Ее чувствовал Тир. Но разве это была боль? Так, легкое недомогание, даже говорить не о чем.
Это было так знакомо. Это было прекрасно – резать живую плоть, вскрывать слой за слоем, наслаждаться болью и ощущением того, как расходятся под лезвием ткани. Тир резал сейчас себя, он был Риттером, он лежал на столе, живой, беспомощный, отданный во власть палача, обреченный на долгие, долгие часы непреходящей боли.
И поддаваться этому было нельзя. Стань он своей жертвой… пациентом, Суслик, скотина, выучи это слово, запомни раз и навсегда! Стань он Риттером, и он запытает сам себя до смерти, до страшной, мучительной смерти.
До экстаза убийства.
Просто не сможет остановиться.
– Говори со мной, Шаграт, – велел он. – Называй по имени, говори все время, ясно?
Орк посмотрел на него. И уронил зеркало.
– Риттер?!
Тир выругался. Сам он пока что был в состоянии различить, где он, а где жертв…
Он выругался снова.
– Я понял. – Шаграт закивал. – Суслик, я все понял. Говорить с тобой. Это ты. Ты не Риттер. Ты – Суслик. Ты мне рассказывай, что ты делаешь. Легче будет.
– Главное, сам не молчи. Салфетки давай!
Тир изолировал места ранений.
Удалить поврежденный желчный пузырь… Спи, Риттер, спи. Дыши. Пока все в порядке…
Шаграт трепался не переставая. О чем – бог весть. Тир не слушал, но слышал свое имя. Прозвище… неважно. Слово, которое здесь было связано с ним, которое он сам связывал с собой.
Промыть подпеченочное пространство. И еще раз. И еще… Сколько же все-таки в людях грязи. Такое впечатление, что они целиком состоят из грязи. Поврежденные органы перестают использоваться по назначению, становятся бесполезными. А все бесполезное, все бессмысленное – грязь. Грязи не должно быть.
За шлиссдарком можно было отправить кого-нибудь из Стаи. Казимир пригодился бы здесь, а пилоты – там. Во-первых, потому что быстрее управятся. Во-вторых, потому что Казимир, будь он здесь, смог бы эффективней отразить возможную атаку.
Но Тир не хотел, чтобы Казимир видел Риттера – видел кого угодно из Стаи – в таком состоянии. В такой грязи.
Порванные кишки, обернутые салфетками. Что там было, чему ты учился, Суслик? Помнишь? Конечно, помнишь. При огнестрельном ранении возникают зоны вторичного некроза. Участок кишки необходимо иссечь с запасом до и после такой зоны и наложить межкишечный анастомоз.
Сколько лет назад это было? А сколько тебе сейчас? Двадцать восемь? Значит, прошло одиннадцать лет. А десять лет назад ты купил болид. Резать научился раньше, чем летать, да, пилот?
Ну да. А убивать научился еще раньше.
Теперь убрать всю натекшую кровь. Промыть брюшную полость.
Колостома, декомпрессионный зонд, дренажи… да, Риттер, да, маги лечат не так, но где взять мага – их тут всех убили. Ладно, если Казимир не подведет, уже послезавтра ты будешь в госпитале.
Считаем салфетки. Все сошлось. Отлично. Теперь зашиваем.
А обеспечить условия, близкие к реанимационным – это легко. До тех пор, пока у Риттера есть чему болеть. До тех пор, пока Падре и Мал изводятся от переживаний. Все будет в порядке.
Все будет.
У раиминов, обороняющих «бункер», было оружие, стреляющее острыми осколками. У тех, кто сидел в засаде, кто ранил Риттера, оружие стреляло шариками, такими же, как в ШМГ. Тир посмотрел и ту и другую модель. Первая была чудовищно примитивна: шрапнельные кассеты заряжались в устройство с пистолетной рукоятью и на большой скорости выбрасывались наружу. На кого бог пошлет. Вторая модель была посложнее, но не намного. У нее был ствол, возможность прицелиться и два режима стрельбы: одиночными и длинной очередью. Очередь выплевывала половину обоймы – десять шариков. Точность почти никакая, зато убойность… Чего раиминам недоставало, так это фантазии и технической сметки. Они упирались в магию. Повезло, значит, что они вообразили, будто магия демонов не берет.
Организовать засаду на Стаю больше не пытались. На входе в тоннель с ловушками обнаружилось два трупа и ни одного живого раимина.
Когда болид Риттера, подталкиваемый сзади машиной Мала, вышел в лабиринт, красивый и сложный энергетический узор «бункера» поплыл, теряя четкость и яркость цветов. Шаграт не соврал. Стоило вынести книгу наружу, и вся система начала приходить в негодность.
Грязь…
Тир передернул плечами. Он любил убивать, но не любил ломать.
Он любил убивать. И он хотел этого. Сейчас, когда снова подержал в руках чужую жизнь, насладился чужой болью, вобрал в себя чужой ужас – он хотел повторить это. Пусть даже посмертный дар придется пропустить мимо, неважно, у него будет боль, у него будет страх, будет непередаваемое ощущение предсмертной, последней дрожи.
«Это бессмысленно, – сказал он себе. – Бессмысленно убивать, если не можешь забрать себе жизнь».
Ну и что?
Впервые в жизни он готов был поступиться здравым смыслом ради удовольствия. Он испугался. Но страх был… этот был тот страх, который приходит после того, как ты нарушишь запрет. А до нарушения, до преступления ты знаешь, что должен бояться, но не можешь себя убедить.
Вот он и – не мог.
Он хотел убивать. Просто так.
Их никто не ждал снаружи. Может быть, раимины решили, что раз на Место Силы напал демон, то он отправится обратно каким-нибудь своим, демоническим способом и уж наверняка не мимо сошедших с ума ловушек.
Хорошо, что не ждали. Потому что Риттер управлять болидом не мог, Тир не мог его надолго оставить, Мал нужен был в качестве второго сопровождающего, а Падре вдвоем с Шагратом, конечно, уничтожили бы какое-то количество врагов, но тех могло оказаться слишком много. Кто знает, сколько людей раимины готовы были положить, чтобы отомстить за разгромленный «бункер».
Высоту набирали медленно: Тир и Мал сжали болид Риттера бортами, Падре подлез снизу. Так и поднимались, аккуратно и не спеша, чтобы обойтись без малейшей тряски.
Шаграт описывал рядом круги, как сторожевая собака, вертел башкой, вертелся вместе с машиной, стараясь смотреть сразу во все стороны. Известное дело: у пилота должно быть восемь глаз, как у паука, и глаза должны быть с обзором на триста шестьдесят градусов – как у стрекозы. А те пилоты, которые таким зрительным аппаратом обделены, вынуждены крутиться, вертеться и ни на миг не терять бдительности.
Тир ухмыльнулся.
Обещанная Эриком защита создавала все новые и новые проблемы. Раимины мстят, не жалея ни сил, ни средств. Они получили еще два повода для мести: уничтожение Места Силы и убийство… Сколько их там было в общей сложности? Восемьдесят шесть внутри, еще десяток – в засаде у болидов и еще два десятка – вторая волна. С теми было просто: перебить на входе в пещеру, и все дела. Итого – сто шестнадцать человек, включая несовершеннолетних. Недурно сработано.
Жуткое это дело – «Перкунасы». Оружия, сравнимого с ними, в Саэти просто нет. Точнее, есть, но магическое. А демонов магия не берет. Зато «Перкунасы» демонов берут за милую душу. Только раимины об этом не знают.
Тир шлиссдарк за скалами почуял, а Шаграт – увидел. Метнулся к Стае, потом – обратно. Ну точно, как пес. Обрадовался, торопит остальных, аж приплясывает.
Шлиссдарк Казимир угнал. Угнал нагло, беспардонно, не приложив к этому почти никаких усилий. Он добрался до Кунгейже на бреющем, прижимаясь к земле, долетел до окраины летного поля. Посадил болид на самый ближний к нему шлиссдарк, дал по затылку вахтенному, выкинул его на землю и увел корабль.
Уже на побережье он обнаружил под капитанским мостиком еще двух членов экипажа.
Те мирно спали в тенечке, на взлет не отреагировали: не кто-нибудь взлетал-то – лейтенант геллетского гвардейского авиаполка, так что шлиссдарк даже не тряхнуло. Но что теперь делать с этой парочкой, Казимир не знал. На всякий случай, он связал пилотов, прикрутил к креслам в пассажирской зоне, как можно дальше друг от друга, и решил, что остальное – проблемы Тира.
А Тир, в свою очередь, полностью поглощенный состоянием Риттера, только рукой махнул:
– Да пусть их.
Пусть так пусть. Обижать пилотов никто не собирался, но и развязывать не стали.
ГЛАВА 12
Если я не дойду, если в пути пропаду…
Набрав высоту, Казимир сориентировал шлиссдарк в нужном направлении. Застопорил тумблеры. И отдыхал. Отдыхала вся Стая.
Они славно поработали, они убили много людей, они чуть не потеряли одного из своих. А теперь отсыпались на разложенных креслах, пооборвав отгораживающие эти кресла плотные занавески. Пассажирам во время долгих перелетов нужна иллюзия уединения, а Стае нужен был обзор. Даже во сне.
Казимир не спал – следил за полетом. Тир не спал – присматривал за Риттером.
Солнце село, погасла алая кайма на западе, и теперь шлиссдарк летел в темноте, под звездами. В пустоте. На север. Домой.
Казимир тоже устал, но он был сильнее остальных и меньше нуждался в отдыхе. Через четыре часа его кто-нибудь сменит, тогда можно будет выспаться, а пока – надо терпеть. Следить за небом. Тир вон тоже не спит… хотя он почти никогда не спит. И не устает.
Мал проснулся, когда небо стало розоветь. Еще не утро – ночь, но наверху рассвет наступает раньше. А Казимиру уже и спать не хотелось. Он решил дождаться солнца. Оставил Мала на мостике, а сам пошел вниз, на палубу. Нужно было хоть немного размяться после восьми часов в капитанском кресле.
Падре дрых на боку, натянув на голову куртку.
Шаграт… тот, кажется, дремал вполглаза. Одно ухо прижато к подушке кресла, второе – направлено в сторону Тира.
Риттер неподвижно лежал на спине. Очень бледный. Тир сидел с ним рядом, рассеянно гладил по голове, перебирая пальцами короткие, русые пряди. Губы его шевелились, он явно что-то рассказывал.
Риттеру?
Похоже на то. Значит, тот не спит.
А Шаграт подслушивает, дерьмецо зеленое.
Казимир подошел к ним, развернул переднее кресло так, чтобы не сидеть спиной.
Тир слегка улыбнулся ему. В черных глазах отражалось восходящее солнце, а может, мерцали огоньки. Казимир давно не видел их, алых огней в расщелинах вертикальных зрачков, но однажды увидев – запомнил навсегда.
Что он рассказывает? Какие-то стихи, что ли? Казимир прислушался.
Точно. Стихи…
– …И встал Айболит, побежал Айболит. По полям, по лесам, по лугам он бежит, и одно только слово твердит Айболит: «Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!»
Былина? Поэма?
– Что такое Лимпопо? – поинтересовался Казимир.
– Место такое! – буркнул Шаграт. – Там детям каюк придет, если Айболит не успеет. Не мешай, Цыпа! Суслик, давай дальше, чего заткнулся?!
– Бред какой-то, – Казимир, может, и не стал бы мешать, но Шаграт выводил его из себя, – детям каюк… Вы сегодня этих детей убивали десятками.
– Так то мы, – Шаграт сел в кресле, – а то добрый доктор Айболит. Он всех лечит. Даже червяков.
Казимир посмотрел на Тира. Тот пожал плечами: мол, а я что? Bashka__7 для Spaces.ru
– Червяки не болеют, – сказал Казимир.
– Да много ты знаешь?! – взвился Шаграт. – Сказано же: «Приходи к нему лечиться, кто хочешь. Хоть корова, хоть червяк». Да чтоб ты знал, Цыпа, доктор этот зайцу ноги пришил!.. Ты че приперся, вообще? Ты на вахте! Протри лупетки и иди за небом следи!
– Шаграт, – Тир поморщился, – не кричи, пожалуйста.
– А чего он? – Шаграт сбавил тон.
– Казимир задает вопросы. Имеет полное право. А вахту он сдал.
Падре заворочался в своем кресле. Ворочаться там было тесно, так что Падре сел и сонно спросил:
– Что за шум?
– Цыпа – гнусное рыло, – сообщил Шаграт. – Мух хлебалом ловит вместо вахты.
Казимир ударил орка ногой, приподнявшись на подлокотниках, вложив в удар всю свою массу и инерцию разворота кресла. Но в этот же момент Тир пнул его кресло в правый нижний угол, развернув в другую сторону. Казимир хлопнулся обратно, рванулся встать. Тир поймал его за плечо.
Пальцы его оказались неожиданно сильными. А хватка – болезненной. Бицепс словно попал в тиски. Как-то это было не очень правильно, потому что Казимир… всегда был уверен, что он гораздо сильнее и быстрее Тира.
– Тише, – попросил тот, отпуская его, – давай без драки. Шаграт, извинись.
Шаграт надулся, но извинился. И даже обошелся без Цыпы.
Падре сложил свое кресло и потребовал объяснений. В конце концов, Тир начал рассказывать свою сказку сначала. На середине истории, там, где к доктору Айболиту прилетели орлы и предложили подвезти до Африки, к слушателям присоединился Мал.
Мала, хоть он и вахтенный, обратно на мостик не погнали.
Сказка была дурацкая. Тир ее то ли выдумывал на ходу, то ли переводил на вальденский, оставляя без перевода только названия, взятые из земной географии, и животных, которых в Саэти просто не было. Тупая, детская сказочка, абсолютно бессмысленная.
Идиоты.
Казимир снова оказался выключен из компании. Потому что и сказка была ему неинтересна, и… как-то так получилось. Вроде все вместе сидят, но Стая сама по себе, а он – сам по себе. Все правильно, конечно, кто он и кто эти… один так вовсе животное. Быдло чует разницу между собой и знатью, тем более чует разницу между собой и потомком драконов.
Сказка закончилась, и сразу началось оживленное обсуждение. Тира одолели вопросами, и уже скоро тот, достав блокнот, с которым был неразлучен, начал рисовать там бегемотов, жирафов, носорогов и страусов. Невиданное зверье поразило и Мала и Падре, а уж Шаграта, с его детским восприятием, на какое-то время просто лишило дара речи. Особенное впечатление произвели жирафы.
Потом Стая заспорила, кто же такой этот доктор Айболит: ведун, шаман, святой или полубог, а Казимир тихо ругнулся и пошел спать.
По дороге он перестал сердиться, а, растянувшись в кресле, впал в легкую апатию. Вяло следил за небом и думал о том, что бы Стая делала без него ночью? Кто тут еще видит в темноте? Тир разве что. Так Тир занят. Ему от Риттера отвлекаться нельзя.
Он проснулся через несколько часов после полудня, когда солнце уже ползло к левому борту. Вахту нес Шаграт. Мал и Падре снова устроились возле Тира. Похоже, внимали очередной сказке.
Казимир пошел умываться, по пути остановился послушать. Матерь Божья! Все тот же доктор Айболит, только теперь в прозе, совершал очередные подвиги на ниве здравоохранения, сопровождаемый говорящей собакой, говорящей обезьяной и двухголовой лошадью.
Нет, Тир это точно сам придумывает, только у демона фантазия может быть настолько извращенной.
Казимир сменил Шаграта. Потом его, в свою очередь, сменил Мал. Светлый князь дал размяться случайно захваченным пилотам шлиссдарка, выяснил, что одного зовут Деррит, а второго Лато. Накормил обоих, связал и снова лег спать, потому что дорога впереди была долгой, а заняться – совершенно нечем. Желающих напасть на шлиссдарк, идущий без груза, зато с шестью боевыми болидами на палубе, так до сих пор и не нашлось.
…Ночью Казимир открыл глаза, выспавшийся уже настолько, что больше просто не лезло. Он огляделся, приподнявшись на локте. Падре сидел в своем кресле, смотрел на звезды. Мал похрапывал на полу – в кресле ему было неудобно и тесно. Тир по-прежнему не спал. И Шаграт… да, орк лежал, свернувшись в клубочек, поблескивал прищуренными глазами.
– Суслик, ты как? – разобрал Казимир на пределе слышимости.
– А что мне сделается? – равнодушно отозвался Тир.
– Что ему сделается? – эхом повторил Падре. – Через сутки дома будем.
– Ты зенки-то протри, – посоветовал Шаграт, – и посмотри, что от него осталось. Думаешь, он за здорово живешь Риттера с того света тащит?
– У него на том свете связи. Что ты предлагаешь? Чем мы-то можем помочь?
– Не мешать можете. – Шаграт вылез из кресла. – У нас с собой целых два обалдуя, которые нам на хрен не нужны. А Суслику сгодятся.
– Мне нельзя, – сказал Тир. – Я обещал.
– А я не обещал. Жертвоприношение. – Шаграт произнес это слово по слогам. – Я умею. Если я их мочкану как надо, ты сожрешь – никуда не денешься. Да хоть одного, тебе и одного хватит. Только надо, чтобы Падре и Мал добро дали. А то испортят все. Цыпа не испортит, он за тебя сам кого хочешь кишками удавит.
Это становилось интересным.
Шаграт предлагал убить, причем не просто убить, а принести в жертву Тиру одного из пилотов шлиссдарка. И хотел заручиться для этого одобрением Падре и Мала. Забавный обмен: жизнь человека на жизнь демона. Демон, конечно, свой, но за прошлую ночь столько всего случилось, что даже Казимиру хотелось иногда держаться от Тира подальше. Так что, может, демон уже и не свой, а так… просто демон. А Деррит и Лато, они не свои, зато они люди. Ага. Просто люди, которые, как ни поверни, а заслуживают жизни больше, чем просто демон, и, может, даже больше, чем свой демон, и уж точно не заслуживают смерти.
В отличие от демона.
Казимир ожидал продолжения. Его собственную позицию Шаграт обозначил неизящно, но абсолютно верно. И Казимир готов был, если понадобится, придержать и Падре и Мала, пока орк будет проводить обряд. Но тут была одна тонкость: Шаграт ведь не зря настаивал на разрешении двух других пилотов Стаи. Принеси он жертву без их согласия, и Тиру-то уж точно придется из Стаи уйти. Его не смогут больше терпеть. Даже если захотят, все равно не простят того, что его жизнь куплена за счет жизни человека. Шаграта простят, что взять со зверушки, но он без Тира пропадет. Он же никого больше не слушает… ну Эрика еще, конечно. Но Эрик не присматривает за ним постоянно.
Казимир подумал, что Тиру только на пользу пошло бы развязаться со Стаей. В Стае расти некуда, они все пятеро – рядовые, они рядовыми и останутся, если их не расформируют.
– Ну-ка, Шаграт, еще раз давай, – попросил Мал. Когда только успел проснуться? – Или ты убьешь, или Суслик помрет, так, что ли?
– У Суслика спроси.
– Отвяжитесь, – сказал Тир, – а лучше подеритесь. Все больше пользы.
– Тебя не спрашивают, – отрезал Падре. – И что, Шаграт, ты умеешь совершать жертвоприношения?
– Ну.
– Не нукай. Душа человека, которого принесли в жертву демону, попадает в ад.
– А мне насрать!
Падре вздохнул и тяжело встал из кресла.
Шаграт настороженно прижал уши. Тир хмыкнул и уставился на Падре с нескрываемым любопытством. Он слегка улыбался. Нехорошо улыбался. Но улыбка производила бы гораздо более сильное впечатление, если бы сам Тир выглядел получше. Шаграт прав, их демону приходится нелегко.
Мал тихо присел в ближайшее кресло. Все смотрели на Падре. А тот прошел на другой край пассажирской зоны, отвязал от кресел пилотов шлиссдарка. Они не трепыхались. Во-первых, не слышали разговора. А во-вторых, имея дело с Падре, в любом случае лучше не трепыхаться.
Придерживая за локти, Падре повел обоих пилотов на корму. Шаграт, перескакивая через кресла, устремился туда же. На корме места больше, там удобнее… там много чего удобнее. Не пройдя и половины пути, Падре развернулся к краю палубы, с силой толкнул за борт Лато. Тот завяз было в защитном поле, но Падре, уже обеими руками, бросил на него Деррита, и поле вязко расступилось, не выдержав двойной нагрузки.
Пилоты даже крикнуть не успели. А если и успели – все равно было не слышно.
Зато слышно было Шаграта. Тот от неожиданности зацепился за кресло, упал, ударился локтем обо что-то твердое, и орал сейчас, и сыпал ругательствами, понося Падре на чем свет стоит.
Мал, нисколько не удивленный, пролез меж кресел и поставил Шаграта на ноги.
– Ты понимаешь, зеленый, нельзя человечью душу губить. Падре же сказал.
– Вот именно, – подтвердил Падре, – так они погибли, зато спаслись. А Суслику и меня отдать можно.
– Или меня, – кивнул Мал.
Шаграт заткнулся. Стало тихо. Казимир не решался подать голос.
И в этой тишине рассмеялся Тир.
Ему было весело. Всем – тошно, а ему весело. Он смеялся над ними. Над всеми. Над обалдевшим Шагратом, над так и не рискнувшим вмешаться Казимиром, над готовностью Мала к самопожертвованию, и над Падре, ставшим убийцей ради спасения души.
– Ну вы, блин, даете, – проговорил он сквозь смех, – придурки. Это ж надо… все сдохли, а пользы никакой! Люди… – Тир протянул это слово то ли с уважением, то ли с изумлением. – Что ж вы дураки-то такие, а?
Падре выругался. Грязно и очень искренне.
Тир слабо взмахнул рукой:
– Там, у Риттера в бардачке книжка. Давай, Падре, возьми ее! Посмотрим, что она тебе скажет.
Он вновь рассмеялся и откинулся на спинку кресла.
Никто не разделил его радости. Даже Шаграт. Тот вряд ли что-то понял, кроме того, что Падре выкинул нужных людей, и ловить их уже поздно, но Шаграту и этого хватало, чтобы злиться и расстраиваться.
– Что делать-то теперь? – спросил сердито. – Суслик?
– Да ничего, – весело ответил Тир. – Ты можешь, конечно, Падре зарезать, но я его съесть не смогу. И Мала тоже не смогу. Шаграт, за Цыпу осади, он тебя первый зарежет. Ох, – он сжал пальцами виски, – давайте, продолжайте лаяться, мне вашей грызни как раз до Геллета хватит.
– Что с нами не так? – спросил Падре. – Откуда бы такая переборчивость?
– Лопну я, – ответил Тир почти серьезно, – пополам порвусь. Вы же в небе, ребятки. Как я. Мне столько не съесть. Я у вас еще маленький.
Они изрядно позабавили его. Стая. Детский сад в самолете, а не взрослые парни. Ну и подкормили, конечно. Расчеты Тира на то, что Падре и Мал будут переживать за Риттера, не оправдались: оба поверили в его силы и, поднявшись на шлиссдарк, ни о чем уже не беспокоились, кроме выполнения непосредственных обязанностей. Так что Шаграт запаниковал почти обоснованно. Тир не умер бы, конечно, до Геллета. Скорее всего. То есть обернись дело совсем плохо, он, наверное, сам прикончил бы обоих пилотов шлиссдарка. Обещания обещаниями, а инстинкт – это инстинкт. Но даже если бы до крайности не дошло, в Геллете пришлось бы какое-то время лечиться, восстанавливать силы. А теперь благодаря Падре – ну Падре, это надо ж было отколоть такую штуку! – теперь благодаря ему: раскаивающемуся, злому, постоянно возвращающемуся мыслями к последним секундам перед тем, как он выбросил за борт ни в чем не повинных людей, есть возможность время от времени кормиться.
Падре думает, да. Думает о том, что было бы, не убей он пилотов. Думает о том, что тогда он не был бы убийцей.
А ведь спасти хотел. Дикие люди в этом Саэти. И суеверия дикие. И вера – дикарская. Христианство… Да такие христиане хуже любого демона.
Тир не мог отказать себе в удовольствии время от времени снова вспомнить всю сцену с убийством. И его улыбка возвращала Падре в ад бесплодных сожалений.
Неиссякаемый источник пищи.
…Мал, в нарушение всех существующих правил, посадил шлиссдарк прямо у ворот госпиталя. Падре привел медиков. Шаграт обругал их за то, что долго копаются. Они не копались. Действовали очень оперативно, просто не поняли, каким образом Риттер умудрился выжить во время и после операции, поэтому попытались задавать вопросы. Но уже после того, как один из врачей подключился к Риттеру.
После того, как Тир отдал контроль.
Все-таки магия – это хорошо. Полезно.
Хотелось спать. И убивать.
– Хватит, – сказал он Падре. – Можешь и дальше ненавидеть меня, но перестань грызть себя. Ты же искренне раскаиваешься, значит, этот грех тебе отпустят. Исповедуешься – спасешься.
– А ты? – Падре с досадой поморщился. – Ты, Суслик, дурак, все-таки страшное дело. Всякой премудрости и разумения в преизбытке, а пользы от этого[8]… Тьфу! Да о чем с тобой говорить? Мы все друг за друга, если понадобится, и жизнь отдадим, и душу, но если мы умрем, чтобы тебя спасти, мы сами спасемся: возродимся к жизни вечной. А если ты погибнешь… ты сам знаешь, был там уже. Об этом я и думаю: каково нам будет знать, что ты горишь в аду?
Шлиссдарк поднялся, сделал круг над госпиталем и направился в сторону гражданского летного поля.
– Трофей, – сказал Тир. – Цыпа продаст корабль, денег заработает. Падре, ты такую чушь несешь. Хрена ли ты меня хоронишь раньше времени?
– Да не я тебя хороню, придурок. У тебя просто нет надежды. Хоть начни ты исполнять постоянно все, что написано в Книге Закона[9]. Хоть проживи с самого рождения жизнь праведную, хоть какой духовный подвиг соверши. Ты проклят, просто потому, что ты – это ты. И мы об этом знаем. Риттер и я, и Мал с Эриком, хоть и язычники, и даже Шаграт. Огонь у тебя за спиной, огонь ждет впереди, ты боишься его, а мы абсолютно ничего не может сделать, чтобы тебя спасти. Оно бы и ладно, демонам здесь не место, но спасти-то хочется. Ты летаешь, мы летаем, не чужие все-таки, верно?
Тир пожал плечами. Насчет последнего Падре был прав, они не чужие. Люди, демон, христиане, язычники – Стая. Тут ни убавить, ни прибавить. Небо уравняло всех.
– Риттер считает, – Падре смотрел ему прямо в глаза, – что твое умение летать – от бога. Всякий дар совершенен[10]. Это означает, что любой благой дар, любой талант даруется Господом. Риттер хочет в это верить. Но знаешь, Суслик, демоны тоже крылаты. Мы смотрим, как ты идешь в огонь, мы хотим тебя спасти, и не можем. Мы живем с этим, так же как ты живешь со знанием, что сгоришь в аду. И если ты, скотина, еще хоть раз скажешь, что я тебя ненавижу, я отлуплю тебя так, что ты год из госпиталя не выйдешь. Причем заметь, Суслик, в этом мне даже каяться не придется, потому что демонов бить – дело исключительно благое.
ГЛАВА 13
Старая гвардия в шапках медвежьих.
Эрик велел им отдыхать, пока Риттер не выйдет из госпиталя. А Риттер вышел – причем на законных основаниях, а не путем побега через окно – уже через два дня. Эти два дня, однако, пришлось отдыхать, поскольку с начальством не спорят.
Шаграт снова навязался в гости. В своем стиле: прилетел и стал колотиться в дверь, требуя впустить его поскорее. Он взял за правило проводить у Тира все выходные, изменять правилу не собирался, а Тир, пожалуй, удивился бы, если б однажды в выходной день не услышал, как Шаграт с утра пораньше пытается выбить его двери.
Он не возражал против этих визитов, несмотря на то, что Шаграт ни секунды не мог сидеть спокойно, устраивал страшный беспорядок, сводил с ума бытовую технику, стремясь непременно понажимать все кнопки и посмотреть, что из этого выйдет. Еще Шаграт неоднократно сжирал мыло в гостевой ванной, смешивал шампунь с шампанским, пил, а потом икал цветными пузырями, пачкал жирными пальцами книжки и пририсовывал усы всем портретам, обнаруженным на страницах газет.
Такой уж он был. Пристукнуть бы, конечно, «шантрапу», но Шаграт был пилотом Стаи. А к Стае Тир относился странно. Чувствовал ответственность, что ли? И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что в выходные, когда нет полетов, Шаграту просто некуда себя деть. Ему одиноко в казармах. Жить в человеческом доме он не может и не умеет. Прийти туда после полетов, упасть спать, и с утра – снова на поле, это пожалуйста, но целый день провести самостоятельно – задача непосильная. А пойти, кроме как к командиру, ни к кому нельзя. Все заняты, у всех дела, любовницы, у кого-то не одна, каждый час свободного времени расписан.
О том, что у Тира время расписано не по часам, а по секундам, и он учтен в расписании, Шаграт даже не подозревал. И тем более не подозревал, что для командира он – что-то вроде ребенка младшего школьного возраста, которого нужно накормить и занять чем-то полезным и интересным.
Шаграт с удовольствием втягивался в обсуждение тактических схем, слушал избранные места из учебников по стратегии и тактике воздушного боя и спорил, моментально переходя на личности, но почти всегда по делу возражая авторам. Он всегда был не против слетать за город и пострелять по учебным мишеням. Он просто не считал все это делами.
Делами были полеты.
А еще Шаграт приохотился рисовать. Сначала изгадил несколько альбомов и извел немыслимое количество грифелей, пастели, акварели… и масла, да, но масло пошло на прокорм и на раскраску обоев… а потом ничего. Освоился. Понял, что надо слушать объяснения Тира. И с тех пор дело пошло.
Вечером его забирал Падре или Риттер, и Стая отправлялась в какой-нибудь из столичных кабаков. Шаграта соглашались взять с собой при условии, что он будет хорошо себя вести, и под угрозой – если вдруг что – «все рассказать Суслику». Невероятно, но угроза действовала. Шаграт не вел себя хорошо, но он не совершал совсем уж антисоциальных поступков, ни разу не угодил за решетку и даже ни разу не спровоцировал попытки себя арестовать. Скорее всего, он просто боялся, что Тир перестанет его кормить.
Тир иногда составлял Стае компанию, но чаще оставался дома.
Нужно было прийти в себя, навести порядок и собраться с силами для явления Шаграта во тьме ночной. Пьяного, но еще способного двигаться и говорить. Такого Шаграта следовало отправить мыться и спать. И для того чтобы он послушался, требовалась поистине демоническая убедительность.
Прекрасные выходные дни! Лучший способ отдохнуть от полетов.
Отдохнуть действительно удавалось. На пару дней из пилота и убийцы превратиться в няньку – самое то, что надо. Ничего нет лучше для отдыха, чем смена деятельности.
Как только Риттер вернулся в строй, Эрик отправил Стаю на западную границу. Баронство Арта стало проявлять слишком живой интерес к шлиссдаркам Геллета и Лонгви. А поскольку воздушное сообщение между двумя государствами проходило как раз над территорией Арты, интерес этот начал доставлять неудобство и графу фон Геллету и барону де Лонгви. Как решал проблемы Лонгвиец, Тир не знал. И не хотел знать. А Эрик перебросил на запад гвардейский полк и Стаю. Небо общее – геллетские пилоты стали летать над Артой, встречать и провожать шлиссдарки, раскланиваться с бело-золотыми болидами Лонгви.
И гонять пилотов Арты.
– Пираты паршивые, – с душой высказался о них Мал.
Шаграт бурно его поддержал. Остальные скромно промолчали. Таких пиратов, как пилоты Стаи, не сыскать было во всем Вальдене. Но если Мал не считал их охоту на болиды пиратством, то незачем было его разочаровывать.
А Риттер после первой же стычки, дождавшись, пока закончится разбор полетов, проводимый сразу по завершении боя, отозвал Тира в сторону.
– Суслик, – сказал он, – я тебя чую в небе. Как ты нас всех. Это потому что ты меня лечил?
– Наверное, поэтому. Хорошо же, что чуешь.
– Да вот не знаю, – произнес Риттер угрюмо.
Наученный опытом, помня о взбучке, полученной от Падре, Тир не стал уточнять, что вызывает у Риттера сомнения уж не тот ли факт, что славный ресканец чует теперь демонов на расстоянии. И правильно сделал, что не стал. Риттер сам объяснил:
– Боюсь, привыкну я, а оно пройдет. Придется обратно привыкать.
– Я думаю… – И Тир действительно поразмыслил, прежде чем договаривать: – Я думаю, Риттер, не пройдет это. Наоборот, рано или поздно мы все друг друга чуять начнем. Если не погибнем раньше, конечно.
С его точки зрения это было логично. У большинства пилотов прекрасно развита интуиция: в небе приходится быть настолько внимательным, что сознания на все не хватает, и пилот реагирует даже на то, что воспринимает неосознанно. Стая превосходила большинство пилотов… если честно, то Стая превосходила всех пилотов, которых Тир знал, о которых слышал или читал. Стало быть, и восприятие и интуиция пилотов Стаи были лучше, чем у всех остальных. А отсюда недалеко и до сверхчувствительности, которой пока был наделен только он сам. И которая была незаменима, когда он летал в роли командира.
Вот и Риттер всего за несколько минут боя успел оценить преимущества. А ему ведь еще потребовалось какое-то время, чтобы разобраться, что происходит, и как-то это себе объяснить.
Такое чутье не просто полезно, в семи случаях из десяти оно обеспечивает победу. Даже когда им наделен только командир группы. А уж если вся группа… Тир попытался представить себе Стаю, в которой каждый пилот будет, не глядя, знать, где находятся и что делают все остальные, и замечтался так, что потерял связь с реальностью. Когда Риттер снова заговорил, он вздрогнул от неожиданности.
– Неплохо было бы, – сказал Риттер. – Всем нам так научиться – это со всех сторон польза. Уверен, что не пройдет?
– Если в этом мире есть хоть капля логики. Если нет ни капли, то я ни в чем не уверен.
– Ты, Суслик, пессимист, – заклеймил Риттер. – И гордыней обуреваем. Если ты логики не понимаешь, это еще не значит, что ее нет, ясно?
– Ясно. Неисповедимы пути и все такое.
– Вот именно. И не смей богохульствовать.
Богохульствовать Тир не смел, хотя порой хотелось. А неисповедимость пресловутых путей подтвердилась неделю спустя, когда гвардейцев на границе оставили, а Стаю Эрик в срочном порядке отозвал обратно в столицу.
Снова все они – все, включая Эрика, – собрались на родном летном поле. И Тир поймал себя на желании услышать наконец, что граф фон Геллет снова будет летать вместе с ними. Сколько же можно? С середины декабря, с нападения раиминов, Стая носится в небе сама по себе, а ее командир торчит на земле, занимаясь какими-то дурацкими земными делами.
Решая проблемы Тира, между прочим.
– Поздравляю, – сказал Эрик, положив на стол перед ними развернутую газету.
Мнемография занимала чуть ли не всю полосу. Стая на приграничном летном поле. Похоже, во время разбора полетов. Окружили Тира – ну лоси здоровые, как в машину влезают, непонятно – и Шаграта, застывшего с перекошенной рожей и угрожающе размахивающего руками.
Оставшуюся четверть полосы и всю соседнюю занимала статья. С убийственным заголовком:
«Ручной демон графа фон Геллета призвал из ада еще пятерых проклятых».
– Это еще не все, – сказал Эрик, насладившись обалделым видом Стаи и нецензурным комментарием наименее сознательных пилотов. – Суслик, ты уже прочел, да?
– Угу. – Тир, как всегда, увидел и воспринял весь текст целиком. – В смысле, так точно, ваше сиятельство.
– Для остальных сообщаю, что мой ручной демон – это вовсе не Суслик, которого мы все знаем и иногда даже любим. Мой ручной демон – это Шаграт. Который, по мнению авторов статьи, ни черта не смыслящих в летном деле, зато прекрасно разбирающихся в демонах, никем другим, кроме нечистика, быть не может. Шаграт, поздравляю с повышением. Возможно, теперь ордена начнут охотиться за тобой и отвяжутся от Суслика.
– Че это? – обиделся Шаграт. – Суслика мы все знаем и любим, а меня, выходит, нет?
– Тебя – особенно, – заверил Тир.
Шаграт обвел всех пристальным взглядом, убедился, что никто не смеется, напыжился и заважничал.
– Значит, – подытожил Тир, пока остальные читали статью, – нас наконец заметили. На удивление вовремя: сразу после героического разгрома раиминского гнезда. Мы просто-таки начали бросаться в глаза, ваше сиятельство.
Несколько секунд они с Эриком смотрели друг на друга в упор. Тир отвел взгляд. А Эрик кивнул:
– Скоро в Арте узнают, что слухи о ящике бриллиантов, которые Лонгвиец решил подарить любимому внуку, сильно преувеличены. Справедливости ради замечу, что никто, кроме особо жадных пилотов, в эту чушь и не верил: чего ради барону де Лонгви отправлять мне бриллианты по воздуху? Барон маг, он телепортом обойдется. Но вот особо жадных пилотов в Арте оказалось больше чем достаточно. Обстановка накалилась, пришлось отправить вас на границу.
Тир отметил про себя, что, по мнению Эрика, сомнений в самом факте подарка ни у кого возникнуть не могло, только в способе транспортировки. Давно пора пересмотреть свои взгляды на взаимоотношения Лонгвийца и графа фон Геллета, а заодно и на генетическую совместимость людей и шефанго. Давно. Но здравый смысл конфликтует со здравым смыслом. Бьются не на жизнь, а насмерть, и лучше пока в эту их драку не лезть.
– Вас заметили. И это действительно случилось вовремя. – Эрик дождался, пока статью дочитают, и разрешил Шаграту забрать газету. – Книга, которую вы отобрали у раиминов, – это чудотворный Коран Тухфата. Собственность самого первого шарида… хм. Падре, объясни Суслику, ты в этом лучше разбираешься.
Падре принял величавый вид и сложил руки на животе.
– Мусульманство, – весомо произнес он, – как и христианство, пришло в Саэти из другого мира. Правы, конечно, христиане, но мусульмане верят своему Пророку, а первым в Саэти слово Пророка принял Лайм Тухфат. Он, под диктовку иномирянина, перевел Коран на язык абшада, и он же стал первым шаридом, правителем Хадана. Был зверски убит и впоследствии канонизирован.
«Хадан, – Тир вспомнил карту, – восточный сосед Измита. Столица – Рашада. Мусульманство».
– Убит он был во время чтения этого самого Корана, – добавил Эрик. – Теперь стоит книге оказаться в руках беззаконного убийцы, как она начинает кричать и истекать кровью. Это вы все наблюдали своими глазами.
Да уж. И наблюдали, и слышали, и в крови перепачкались. Вредоносная книжка…
– Я ее подарил, – сказал Эрик.
Стая молча воззрилась на своего командира. Молча, но вопрос «зачем?!» читался в каждом взгляде.
– Кому? – спросил Тир.
– Сейду.
– Сейд – это… правитель Измита, что ли? Заба-авно…
Риттер хмыкнул и покрутил головой:
– Умно. Сейд, конечно, принял подарок. А Альбия лишилась союзника. Измит теперь не станет с нами воевать.
– Тут есть одна тонкость, – уточнил Эрик, – Измит не будет воевать с Геллетом, но никто не мешает ему воевать с вашим орденом. Впрочем, города Альбии захватил я, принадлежат они мне… формально к ресканцам никаких претензий. Посмотрим, насколько честен окажется сейд. Покамест он оказался щедр и сделал ответный подарок. Не ящик бриллиантов, конечно, но тоже неплохо. Подарок надо забрать и доставить в Рогер вместе с прилагающимися к подарку послами, которые хотят обсудить со мной от имени Измита условия нашей дальнейшей взаимовыгодной дружбы. – Эрик улыбнулся. – Вот так-то, господа гвардейцы. Николасу фон Ведуцу впору писать очередную статью на тему: «Роль хулиганов в мировой политике».
Николас фон Ведуц, барон фон Архон, был канцлером Лонгвийца, сыном иномирянки и Танара И’Хола, а широкой публике известен был как историк и политолог. Сам по себе фон Ведуц Тира не интересовал, а вот его статьи оказались в свое время полезны для знакомства с внешним и внутренним устройством здешних государств и для накопления базы знаний по истории.
Возможно, действия Стаи, которые Эрик так мило обозвал хулиганством, и впрямь дадут лонгвийскому канцлеру повод для новой статьи.
– И это еще не все. – Эрик был доволен и не скрывал этого. – На побережье Измита, в необитаемом районе, юго-восточнее Кунгейже, последние несколько дней оседают в море скалы. Места Силы уже не существует, узла стихий тоже, связать между собой эти события: угнанный в Кунгейже шлиссдарк, который прошел над всем материком с шестью болидами на палубе – весьма приметными болидами, – и то, что у нас в руках оказался Коран Тухфата, не так уж сложно. Я дал своим послам полномочия отвечать на вопросы сейда, а тот, выяснив, что доблестные геллетские пилоты уничтожили гнездо раиминов, пожелал познакомиться с героями. Закономерное желание. Тем более закономерное, что вы блестяще проявили себя в боях на Западе… – Эрик бросил взгляд на газету в лапах Шаграта и задумчиво добавил: – Даже, пожалуй, слишком блестяще. Того, что вас запишут в демоны, я не ожидал.
– Уже хорошо, – вставил Падре.
– Ну да, я понимаю, сравнение лестное не для всех. Однако это наконец дает мне повод официально закрепить за вами статус особой группы, подчиненной лично мне, и никому больше. Нужно вас выделить. Дать название. Есть идеи?
– Мы и так гвардейцы, – удивился Мал, – куда больше?
Риттер молча кивнул.
Их особость, конечно, бросалась в глаза, но, действительно, какие могут быть отличия, кроме гвардейского звания?
– Старая гвардия, – вспомнил Тир. – Был на Земле один такой… завоеватель. На барабане сидел, до императора дослужился. Москву сжег, сволочь. Так вот у него старая гвардия была.
– На барабане сидел? – Эрик растерянно моргнул. – Зачем?
– Если уж переспрашивать, – посоветовал Тир, – то про «дослужился до императора». На барабане любой дурак сидеть может. Ваше сиятельство.
– Завтра с утра быть на поле в парадной форме. – Эрик посерьезнел, встал, и все остальные тоже поднялись. – Получите рыцарские титулы, статус особой группы и название. Теперь можете идти. А ты, Суслик, задержись.
– Ваше сиятельство, – тревожно встрял Падре, – если это по поводу…
– Остальные свободны, – с нажимом повторил Эрик, и Падре послушно заткнулся.
«По поводу… – Тир невольно встал навытяжку, – понятно, что по поводу. И по какому, понятно. Приплыли, блин».
Эрик выдержал паузу, задумчиво разглядывая своего пилота:
– Садись, Суслик, говорить будем.
Сам уселся не через стол – рядом, неспешно принялся набивать трубку:
– Ты спас Риттера не только с помощью познаний в медицине.
«Издалека заходит…»
Тир отчетливо представил себе графский болид, разгоняющий ШМГ для первой атаки. Пикирование и проход над целью – на бреющем, засеивая землю под собой шрапнелью, заливая ее пылающей горючей смесью…
– Нет, ваше сиятельство, – ответил он со всей возможной вежливостью, – не только.
– Сиятельство… – Эрик закурил, окутавшись синеватым дымом, – сиятельство, это хорошо. Сразу настраивает на постную мину и мысли о гауптвахте, не так ли?
– За что?
– Я граф, мне все можно. В госпитале был?
– Нет.
– Почему?
– Зачем?
– Князь Мелецкий говорит, ты чуть не умер, пока вы добрались до Геллета.
– Князь Мелецкий преувеличивает.
– Падре тоже?
– Да, ваше сиятельство.
– Вот за это и на губу. За вранье командиру. А чтобы впредь с тобой не случалось подобных неприятностей, я предлагаю внести в наш договор поправку. С этой минуты можешь забирать себе жизни, отнятые в бою. Формулировка несколько расплывчата, но ты не из буквоедов, это я уже знаю. Кстати, Суслик, должен перед тобой извиниться. Я не ожидал, что ты и в самом деле сдержишь слово.
– Естественно, – Тир слегка удивился, – с чего бы вдруг?
Секундой позже он понял, что следовало изобразить обиду. В этом ненормальном мире принято оскорбляться, узнав, что тебе не верят на слово. Вот дерьмо…
А Эрик загадочно улыбался, посасывая трубочку.
– Ну-ну, – подбодрил чуть снисходительно, – еще не поздно. Давай, ты же умеешь.
Голос скучный, взгляд ледяной, и эдак, с сознанием собственной исключительности, что-нибудь вроде… да хоть то же самое «естественно».
Тир благоразумно промолчал.
– Ты, Суслик, как вечная загадка про два кубка, – сообщил ему граф после вдумчивой паузы. – Не обиделся – плохо, люди должны обижаться на недоверие. С другой стороны, обиделся бы не по-настоящему, проще говоря, солгал мне – тоже плохо. А ты лгать не захотел. Это хорошо.
– Эксперимент по перевоспитанию? – Вот теперь Тир начал обижаться.
– А как же? – с удовольствием кивнул Эрик. – Мне со всех сторон твердят, что тебя проще и безопаснее прикончить, причем в этом сходятся как друзья, так и враги. Да ты и сам знаешь. На самом же деле, – он посерьезнел, – перевоспитание – неверное слово. Переделывать тебя я не собираюсь, да это, наверное, и впрямь невозможно. Ты просто нужен мне, так же как вся остальная Стая… Старая Гвардия. Вас, в конце концов, всего пятеро. Ты нужен мне, но ты опасен… ты, увы, опаснее, чем четверо других, вместе взятых. Я ищу точки соприкосновения. Собственно, я их уже нашел.
Обескураживающую искренность Тир считал своим личным оружием, особым оружием, для особых случаев. Эрик бил в него сейчас из того же ствола прямой наводкой. И загадочно улыбался. А ведь он прав насчет «точек соприкосновения». Одна, как минимум одна действительно нашлась.
– Дослужился до императора, – промурлыкал его сиятельство, окутываясь ароматным дымом, – я вот только не знаю пока, готов ли ты к великим делам, господин Суслик. Мм?
– Тир. Если господин, то Тир.
– Каков наглец! – восхитился Эрик. – Ну ладно, так как насчет великих дел?
– За этим не ко мне, – честно сказал Тир, – я приказ выполню от и до, а дальше пальцем не шевельну.
– Жаль, – улыбка стала задумчивой, – но зато честно. Можешь идти, пилот.
– Слушаюсь, ваше сиятельство.
История четвертая
СТАРОГВАРДЕЕЦ
ГЛАВА 1
Что-то ждет за поворотом…
Измитский сейд оценил подарок графа фон Геллета настолько высоко, что ответные дары увозили на двух шлиссдарках. Шлиссдарки «Ари» и «Азан» тоже были подарками сейда, вкупе с коврами, тканями, золотом, самоцветами, породистыми лошадьми, посудой и драгоценностями.
Тиру казалось, что сейд опустошил свою казну. Возможно, так оно и было, но с точки зрения этого дикого мира, чудотворная книжка того стоила. Сейд был искренне верующим человеком, а с такого что взять?
Кроме двух шлиссдарков добра, конечно.
На обратном пути Старая Гвардия почти не имела возможности отдохнуть. На них нападали, нападали и нападали. Началось это еще над Альбией, и показалось, что «Ари» и «Азан» стали целью всех здешних пиратов. Ладно хоть не пилотов альбийского императора, а то не миновать войны прямо здесь и прямо сейчас: шутка ли – напасть на караван с дарами одного правителя другому. Ну а продолжались налеты на всем протяжении пути. Альбийских пиратов сменили бесхозные, живущие вдоль побережья. Потом шлиссдарки атаковали оскландские пилоты. Головорезы – куда там Тиру с Шагратом. Они еще и летали неплохо. Так что после стычек с оскландцами болид Шаграта вообще потерял боеспособность, сам Шаграт был ранен, а у болида Падре время от времени взялась сбоить ходовая часть, и он без предупреждения стал путать передний и задний ход.
Тир вправил мозги болиду Падре. Тир вылечил Шаграта. Тир наконец-то снова перестал бояться и начал расходовать посмертные дары, не жалея и не считая. Оставив шлиссдарки под прикрытием Мала и Падре, они с Риттером вдвоем преследовали отступающих оскландских пиратов до летного поля и, демонстративно презрев зенитный огонь, уничтожили все, что там было живого. Включая, естественно, зенитные расчеты.
Поднявшиеся по тревоге болиды безжалостно и неэкономно расстреляли. Людей на поле не стреляли – против них впервые опробовали размещенные под фюзеляжем стальные лезвия. Кровью забрызгались по самые уши… в смысле, даже колпак кабины изгваздался до самого верха. Но это было такое счастье – убивать! Забирать посмертные дары…
По сравнению с этим временная потеря видимости – пустяк, о котором и упоминать не стоит.
Риттер, что характерно, тоже был доволен. Не массовостью убийств, конечно, а эффективностью атаки. Но какая разница? Главное, что оба получили свою долю радости.
Командный пункт сожгли. Склады боеприпасов и запчастей – разграбили и сожгли.
Добычу погрузили на борт подошедшего «Ари» и там же разместили неповрежденные трофейные болиды. Три десятка. Тридцать машин с одного захода! Эрик будет доволен. Тир надеялся, что с учетом трофеев граф простит ему явное превышение полномочий. Защита шлиссдарков от пиратов и уничтожение принадлежащего Оскланду летного поля – это разные вещи, но тридцать машин… Эрик просто обязан был его простить.
– Тридцать боевых болидов. Эльрик, тебе не кажется, что это уже чересчур?
– Что именно?
– Нападение на моих людей.
– Поправь меня, если я ошибаюсь, Оскил, но напали-то как раз твои люди? Напали, потом кинулись в бега, их преследовали… что там, говоришь, по результатам? Минус тридцать машин?
– Тридцать восемь. Слушай, мы – Мастера, и мы не позволяем себе такого в отношении обычных людей. Старогвардейцы – тоже Мастера. Объясни своему внуку, что правила распространяются и на него.
– Моему… внуку…
– Кому же еще? Он ими командует. Эльрик… Эльрик? Черт!
– …
– Да, Оскил, я слушаю. О чем мы говорили? Еще раз, пожалуйста. Меня отвлекли.
– Да кто тебя отвлек? Очередной пророческий приступ случился, так и скажи.
– Я не пророк.
– Значит, я не Оскил. Повлияй на Эрика, пока он не перешел все границы.
– Тир с Гейрмандом использовали магию?
– Нет.
– Они танцевали?
– Нет.
– Тогда какие у тебя к ним претензии? Оскил, ты не по адресу. Не знаю, как остальные Мечники, но я убиваю обычных людей и не нахожу в этом ничего предосудительного, так как же я могу говорить Эрику о каких-то правилах? Слушай меня: Ворон не может больше рассчитывать на Измит, он предложит союз тебе. Если ты согласишься, вы вернете Альбии три захваченных Эриком города, а ты компенсируешь себе потерю этих несчастных болидов. Но война придет на твою землю. И Оскланд хорошо узнает, что такое Эрик Вальденский и его Старая Гвардия. Даже слишком хорошо. Думай, Оскил…
– Эрик ВАЛЬДЕНСКИЙ?!! Твою мать, чертов ясновидец, что ты там напророчил? Только не говори, что твой бешеный внучек пошел в отца и деда.
– А разве это не очевидно? Я предупредил тебя, почему не слышу «спасибо»?
– Да уж, есть за что! Порадовал, ничего не скажешь. Эрик Вальденский… Господи, спаси нас от Фоксов!
– Хм…
– Эльрик.
– Да?
– Спасибо. Я подумаю, как мне поступить.
Эрик смотрел на трофейные болиды. На Тира. Снова на болиды.
– Какой идиот придумал, что победителей не судят? – спросил он мрачно.
– Суворов? – рискнул предположить Тир.
– Не знаю такого, – отрезал Эрик. – Что ж, ладно. Победителей не судят, зато их награждают. Вы, господа старогвардейцы, сами нарвались на награду, так что не обессудьте.
Награда была… неожиданной. И явно лишней.
Эрик даровал им землю.
Необъятные просторы на границе с Когердом, да-да, там, где Старая Гвардия – тогда еще Стая – так любила охотиться. Земли эти, захваченные Арнаром фон Геллетом, были собственностью графа, вот граф часть собственности и сплавил. Участи стать землевладельцем избежал только Риттер, которому не полагалось в этом мире никакой собственности.
Это было не слишком-то справедливо. В конце концов, Риттер принимал непосредственное участие в разгроме летного поля, а отделался в итоге легче всех.
– Все ваши беды, – сказал он покровительственно, – от того, что вы живете в миру.
В кои-то веки это высказывание не получилось опровергнуть.
– Знаешь, Суслик, – сказал Эрик в приватной беседе, после того как закончилась торжественная часть, – когда до меня дошли новости из Оскланда, я чуть было не забрал с этих земель моих управляющих. Чтоб вы в полной мере оценили подарок, прониклись и впредь думали, прежде чем проявлять излишнюю инициативу.
– Мы оценили, ваше сиятельство. И вашу доброту тоже оценили. Я еще и название этого… как его?
– Поместья, – подсказал Эрик.
Он даже почти сумел не улыбнуться.
– Да, – Тир кивнул, – название поместья я тоже оценил. Ваше сиятельство удосужилось прочитать Апокалипсис?
Поместье называлось «Рауб». На немецком это означало «грабеж», на вальденском – «море». Зверь из Моря – у графа фон Геллета порой прорезалось рискованное чувство юмора.
– У моего сиятельства брат – кардинал, – сурово напомнил Эрик. – Мое сиятельство много чего читало. Суслик, вы все можете отдохнуть неделю, а потом возвращайтесь в столицу. Занимайтесь с гвардией, и чтобы из Рогера – ни ногой даже на длину тарана.
– Слушаюсь, ваше сиятельство. Что-то будет?
– Да. Что-то будет. А пока – что-то круто заваривается.
Эрик был занят всю неделю, пока Старая Гвардия отдыхала, и еще долгое время после. Эрик принимал послов. Причем не только измитских.
Соседи Геллета: баронства Когерд, Монсут и Ведуц оказались под угрозой войны с кертами. Связь с разнообразными природными духами вынуждала кертов снова и снова пытаться захватить – а точнее, вернуть себе – земли, уже много лет принадлежащие этим трем баронствам. Совпадение религиозных идей с территориальными притязаниями было в Саэти таким же обычным делом, как и на Земле, и Акигардам счел, что настало время для новой попытки отодвинуть северную границу заметно дальше на север.
Вот и аукнулись трофеи: царь кертов решил, что Оскил Моряк, правитель Оскланда, не ударит по нему с юга, потому что Оскил был зол на фон Геллета, а фон Геллет был естественным союзником Ведуца, Когерда и Монсута. В Вальдене все бароны друг другу союзники.
Когерд был отделен от Акигардама баронством Монсут. Но Монсут никто не принимал в расчет: барон, пришедший там к власти после того, как Лонгвиец выбил оттуда орков, едва сводил концы с концами и оказать кертам сопротивление не смог бы, даже если бы захотел. Там же, в Монсуте, в городе Хорн, формально под властью барона, а фактически – сами себе хозяевами жили христианизировавшиеся орки. Эти могли за себя постоять, но они-то точно не стали бы воевать с кертами. Два народа считали друг друга родней и чего доброго объединились бы против людей.
К Эрику фон Геллету первым прибыл Бриллор Монсутский, он был в Рогере уже через три дня после того, как пришли шлиссдарки с дарами сейда: в мире, где почтовые донесения рассылаются телепортацией, новости распространяются слишком быстро.
Дальний родственник прежнего барона, Бриллор фон Монсут был честным солдатом, отважным рыцарем, хорошим командиром. Но становиться бароном – землевладельцем, администратором, финансистом, бог знает кем еще – он никогда не хотел. Монсут был ослаблен недавней войной. И оказавшись под угрозой кертского завоевания, не имея ни сил, ни возможности отразить угрозу самостоятельно, барон принял единственно верное, с его точки зрения, решение: предложил свой меч графу фон Геллету. Свой меч и свои земли…
Почему именно фон Геллету? Да потому что Эрик был единственным из правящих баронов, кто воевал и побеждал, и успешно удерживал завоеванное.
Эрик принял предложение.
Когерд, оказавшийся, таким образом, зажатым между Геллетом с севера и Монсутом с юга, занервничал. Вальденские баронства после войны десятилетней давности все были не в лучшем состоянии, и поползновения кертов не радовали никого из баронов. Но положение Когерда оказалось тем более сомнительным, что керты вполне способны были атаковать его, проигнорировав Монсут и не связываясь с Геллетом. Союзники союзниками, а своя рубашка к телу ближе. И зачем Геллету лезть в войну, защищая Когерд, когда ему самому ничего не грозит?
Прежний барон фон Когерд, следуя семейной традиции, не любил Арнара фон Геллета за то, что тот отнял часть земель у его предков, и не любил Эрика фон Геллета за то, что тот был сыном Арнара. Нынешний барон фон Когерд, не будучи прежнему ни сыном, ни даже родным племянником, против Эрика фон Геллета ничего не имел. Зато терпеть не мог Лонгвийца. Тот, выгоняя орков из Когерда и освобождая от орков Радзиму, не чинясь, оттяпал у Когерда целый город. Это бы ничего, но барон попытался вернуть отнятое.
Вот с тех пор он Лонгвийца и невзлюбил.
Понятно, что в такой ситуации, с учетом слухов, ходивших о родстве фон Геллета и Лонгвийца, не стоило слишком надеяться на то, что Геллет поможет Когерду защищаться от кертов. В Саэти личные взаимоотношения играли в политике роль не меньшую, чем личная выгода.
А может, и большую.
Тир понятия не имел, как именно Эрик сделал предложение фон Когерду и сколько именно предложил. Он задумался о том, что вроде бы правильно расставил все акценты и что Эрик должен был бы его понять. Но если бы Эрик понял его правильно, Тир уже получил бы приказ – или просьбу, это по ситуации – доставить всех баронов Вальдена прямо к подножию графского трона. И Тир доставил бы их. Послушных, верных, готовых служить Эрику фон Геллету до самой смерти.
Так в чем все-таки причина? Эрик не понял, что Тиру нужен только приказ? Или Эрик не захотел воспользоваться своим демоном по прямому назначению? Трудно поверить в то, что Эрик может не понимать самых простых вещей. Значит, верно второе. Не захотел. Почему? Потому что может справиться сам, пусть с большими сложностями и затратами? Нерациональный подход. Потому что Эрику противны методы, которыми действует Тир? Это еще менее рационально, но при сложении обеих причин получается достоверный результат. Эрик может справиться сам, поэтому воздерживается и впредь будет воздерживаться от использования Тира.
Эрик ни черта не знает о методах, которые ему противны.
Правда. Не знает. Но так устроены люди, они составляют мнение о том, в чем совершенно не разбираются, и если мнение составилось отрицательное, предложение разобраться воспримут как непристойное или оскорбительное.
Эрик лучше других.
К тому времени как Эрик смог улучить минутку для Старой Гвардии, барон фон Когерд уже принес ему вассальную клятву, подкрепленную именами богов и целованием креста.
Дикие нравы. Дикие.
Но Тир совершенно точно знал, что фон Когерд был доволен тем, как обернулось дело. Независимость хороша лишь до того момента, пока ты способен ее сохранять. Когда речь идет о войне и о том, что твои земли захватит враг, а твои подданные будут гибнуть только потому, что ты пожелал сохранить свою независимость, самое время задуматься: а стоит ли оно того?
Одной из забавнейших, на взгляд Тира, особенностей института дворянства было то, что, как бы ни складывались политические отношения, вассалы, сюзерены, солдаты и командиры в отношениях личных продолжали считать друг друга ровней. Это было нелогично. А дворянам казалось естественным. Даже деление на знать и рыцарей существовало лишь в виде неписанного кодекса и забывалось, как только доходило дело до оскорблений и дуэли. На поле битвы равны все.
Ну да. Кроме тех, кого вообще как бы не существует – кроме простолюдинов.
Смешные люди, право слово, смешные. Так искренне верят в такую чушь.
ГЛАВА 2
Моя прогулка стала ходкою в крысиный тыл,
Я незаконною фигурою вступил в игру.
Старая Гвардия вернулась в столицу в состоянии легкого душевного раздрая. С одной стороны, их вроде наградили, теперь они рыцари не хуже прочих. С другой – на них повесили дополнительные обязанности. И ладно бы только земли – это еще можно было терпеть: на землях управляющие есть, люди Эрика, вот пусть они и работают. Но теперь старогвардейцы обязаны были по разным официальным поводам посещать графский замок; им пришлось водить знакомство с людьми, которые еще месяц назад не желали их замечать; их обязали носить меч в качестве элемента форменной одежды; а в довершение всего теперь нужно было в три раза внимательнее следить за Шагратом. Тот решил, что для рыцаря законы не писаны, и взялся доказывать это на практике.
Да как старательно взялся…
А Тира в Рогере ожидал сюрприз. Не прошло и часа после его возвращения домой, как в гости зашел Казимир. И не терпящим возражений тоном сообщил:
– Мы с тобой идем сегодня в ресторан.
– Да? – Тир малость оторопел. – А может, ты лучше даму пригласишь?
– Не-ет, – Казимир ухмыльнулся, – нет, Суслик, мне нужен только ты. Пойдем, не пожалеешь.
В последнее Тир не поверил: знал, что пожалеет в любом случае. Как минимум о потраченном времени.
Он ошибся.
Рогер готовился к торжественному событию – коронации Эрика фон Геллета. Баронства Монсут, Когерд и Ольтан пошли под руку графа, и теперь граф просто обязан был стать королем. Барон фон Арта бурчал о массовом помешательстве и рисковал поссориться с соседями.
Ссоры ждали. Правда, к чести Эрика, на нее не напрашивались, но ясно было, что дни независимой Арты сочтены.
Баронство Лонгви… ну какой спрос с баронства Лонгви? Это уже, можно сказать, и не Вальден. Это владения Лонгвийца, и ну его к черту, связываться с сумасшедшим.
Николас фон Ведуц, барон фон Архон, прислал Эрику фон Геллету свои искренние поздравления и одобрил решение Монсута, Когерда и Ольтана. Также барон фон Архон посоветовал нынешнему правителю Ведуца последовать примеру соседей.
Что и было сделано.
Фон Архон считался таким умным, что, если уж он давал рекомендацию, ей следовали, почти не задумываясь.
Сам же барон Архонский, если бы и решил уйти под чью-то руку, то это была бы рука Лонгвийца, что отсылало всех заинтересованных в присоединении Архона к уже оглашенному пункту: ну его к черту, связываться с сумасшедшим.
Рогер готовился к коронации. Он был таким ярким, разукрашенным, блестящим, что казался свежевымытым. Цветные обертки превратили мрачную крепость в город-игрушку. И Тир едва не опоздал, заглядевшись на праздничную мишуру.
Но не опоздал, разумеется. Он не умел опаздывать.
Ресторан назывался «Серебряная башня», считался самым респектабельным в столице, и Тир в жизни в нем не бывал. Старая Гвардия и респектабельность? Шутить изволите. Ну а Казимир, понятно, был в «Башне» завсегдатаем. В смысле, постоянным клиентом, конечно. Завсегдатаи бывают в кабаках, которым отдают предпочтение старогвардейцы.
Тир только-только выпрыгнул из Блудницы, как на стоянку зарулила спарка. Она резко сбросила скорость. Выпустила три подпорки. Приземлилась на них. К машине подбежал швейцар, открыл дверцу салона, опустил приступочку, отошел, застыл в полупоклоне…
Тир тихо умирал, глядя на эту возню. Казимира в салоне он разглядел, его даму – еще нет, но сам по себе спектакль стоил того, чтобы потратить время на посещение «Серебряной башни». А завтра пересказать старогвардейцам всю сцену. В лицах.
В лицах – это непременно, потому что иначе не передать, с каким надутым и напыщенным видом, с какой степенной важностью светлый князь Мелецкий выходил из машины. Выходил, а не выпрыгивал.
Оно понятно – с приступочкой-то.
Да по сравнению с князем Лонгвиец – свой в доску парень.
Тир сжал зубы и не стал смеяться вслух. Светлый князь Мелецкий подал руку своей даме. Та выбралась наружу, подняла вуаль.
– Опа! – сказал Тир.
Казимир просиял. Под руку с ним шла улыбающаяся Дара. Их давнишняя попутчица. Шесть лет назад они вместе улетали из Эрниди после убийства Моюма Назара. В смысле, Дара, естественно, никого не убивала, она просто оказалась с ними на одном шлиссдарке.
– Знакомить вас, надеюсь, не надо? – Казимир поглядел на Дару. – Ты ведь помнишь этого недомерка?
– Я помню, что господин Тир спас нас от пиратов.
– А я, – сообщил Казимир, – спас от пиратов его самого.
Дверь перед ними широко распахнули. Внутрь пропустили с поклоном.
Цирк, похоже, продолжался.
В зале, стоило им войти, на несколько секунд воцарилась тишина. Только музыканты продолжали играть что-то тихое и ненавязчивое. А потом по залу побежал неразборчивый, но взволнованный шепоток.
– Вот, – сказал Казимир вполголоса, – вывел тебя в свет. Свет шокирован. Надеюсь, ты не будешь здесь ругаться матом.
«Поня-ятно». – К веселью добавилась капелька задорной злости. Совсем-совсем капелька. Но Казимир впредь заречется так поступать.
Он что же себе решил, что может заявить себя на публике и перед Дарой как покровитель и благодетель дикого старогвардейца, неотесанного хама Тира фон Рауба, за свирепость и кровожадность удостоенного рыцарского звания?
На звание было наплевать. На статус Старой Гвардии – нет.
Казимир решил малость самоутвердиться за чужой счет? Блеснуть перед дамой и обществом? То, что старогвардейцы никогда не посещали заведений вроде «Серебряной башни», еще не значит, что старогвардейцев нельзя сюда пускать. А то, что старогвардейцы летают; как будто родились в небе, еще не означает, что они – что-то вроде цирковых уродцев, которых можно за деньги показывать на публике.
Ладно, ладно. На самом деле Казимир хотел как лучше. Упомянутой публике действительно страсть как интересно посмотреть на уродцев, с которыми последнее время носятся как с главным достоянием графства. До публики доходят только слухи: резня в Кунгейже, резня под Артой, резня в Оскланде, дайте же наконец людям вживую увидеть хоть одного из демонов фон Геллета.
Вот Казимир и дал. Привел. Да не какого-нибудь там демона, а самого известного.
Посмотрели? Довольны? Теперь ждете, что этот демон выкинет?
Облезете!
Уже через десять минут Тир с Дарой были на «ты», через пятнадцать – она начала забывать о Казимире, через полчаса выключила Казимира из сферы восприятия. Светлый князь напомнил о себе раз, напомнил другой, начал чувствовать себя идиотом. Тир подарил ему злорадную ухмылку и снова переключился на Дару. Что ему Казимир Мелецкий, в конце-то концов? Работать с дамой гораздо естественней. Даже для демона.
Тем более что дама была красивая. И неглупая.
Все эти годы она прожила в Арксвеме, столице кертского царства. Работала сначала на одного из кертских князей, потом – на самого царя. Сельское хозяйство, новые растительные красители, специалистов традиционно мало, потому что образование достаточно высокого уровня можно получить только в Лонгви, а выпускники лонгвийской сельскохозяйственной академии нужны, в первую очередь, в самом баронстве. Многие там и остаются: кому же не захочется жить в Лонгви? Даре не захотелось – потянуло в путешествия. Да, сначала Альбия, потом – Измит. Потом Акигардам. Ну а сейчас, в преддверии войны с Вальденом, людям в Акигардаме лучше не оставаться. Нет, никаких проблем, никто не угрожает, но война есть война. Случись что, и керты не будут разбирать, кто прав, кто виноват. Точно так же, как люди не утруждают себя этим. Хорнские орки, когда закончилась последняя война с Орочьим царством, еще долго опасались появляться в других городах.
Дара навела справки, выяснила, что для нее есть работа в Геллете, и прилетела сюда. Кстати, керты уже наслышаны про Старую Гвардию. И она сама, когда услышала снова имя «Тир» – еще там, в Арксвеме, – предположила, что это тот самый чудо-пилот, который в одиночку вел бой с восемнадцатью болидами.
– Не бой, – поправил Тир, – мы от них просто убегали.
– И ты сбил двоих, – напомнила Дара. – Когда я услышала про Арту, а потом – про Оскланд и твое имя, я почти не сомневалась. И оказалась права.
– Ну конечно, – не удержался Казимир, – где резня, там наверняка не обошлось без Суслика.
– Странно, – Дара соизволила вновь обратить на него внимание, – ты уже год служишь в армии, даже в гвардии, а до сих пор не отличаешь резню от военных действий? Наверное, это потому, что ты до сих пор по-настоящему не воевал. Тир, при случае объясни Казимиру разницу.
Тир заступился за светлого князя, напомнив, что тот тоже воевал под Артой. И с удовольствием услышал ожидаемое:
– Может, и так, но о нем я ничего не слышала. Только о тебе.
Победа была чистой и абсолютной.
«Серебряную башню» они покинули за полночь. И Казимир на спарке улетел домой, а Тир пешком пошел провожать Дару. Блудницу он вел рядом, придерживая за фюзеляж.
В разгаре был граткхар, последний весенний месяц; ночи из холодных стали прохладными, а деревья расцвели, и украшенный перед коронацией город был прекрасен и тих.
Романтика. Чуждая Тиру абсолютно. Дара не вызывала у него интереса сама по себе, только в приложении к Казимиру. И эта ночная прогулка была всего лишь контрольным выстрелом в голову светлого князя. Чтобы знал впредь, что есть вещи, которые делать нельзя.
Чтобы запомнил.
О том, что он разрушил надолго, а может быть, навсегда зародившиеся между Казимиром и Дарой чувства, Тир не беспокоился. Ему не было дела ни до чужих чувств, ни до своих собственных. Он получал удовольствие от прогулки, от разговора, от мыслей о Казимире. И единственное, что слегка отравляло эту красивую, пахнущую цветами ночь, так это предстоящая война.
Дара права и не права одновременно: ни ему, ни Казимиру еще ни разу не пришлось воевать.
А вот Казимир прав: где будет резня, там без Суслика точно не обойдется.
На следующий день после полетов Казимир поймал его в ангаре. Без разговоров дал в зубы. Сбил с ног.
Тир ему не мешал. Казимиру нужно было выплеснуть эмоции, вот он и выплескивал.
Продолжить светлый князь все равно не смог. Рука не поднялась. Точнее – нога, потому что лежащих бьют ногами.
– Скотина ты, – сказал Казимир, – невероятная скотина. А я тебя даже пнуть не могу. Ну как это так?
– Да вот так. – Тир сел, похлопал по полу. – Садись, князь Мелецкий, не стой столбом.
И когда Казимир опустился рядом, спокойно и дружелюбно объяснил ему, в чем тот был не прав и чего больше никогда не надо делать.
Казимир взвился. Любой бы взвился, если бы его, пылающего праведной обидой, взялись учить жить и стали указывать на ошибки. Но был один нюанс, который Тир озвучил дополнительно:
– Дара мне не нужна, – сказал он, – я просто развлекся за твой счет, а ее использовал. Да, да, я уже слышал про скотину. Ну а чего ты хотел от Черного? Казимир, ты не забыл – я женщин не люблю.
Это увлекательно – всаживать в чужую душу рыболовный крючок. Работа тонкая. Казимир давно пойман, уловлен в сети, как сказал бы Падре, но вчера он был уязвлен, и сегодня язву нужно сделать незаживающей. Для того, чтобы была болевая точка, чтобы был под рукой дополнительный источник энергии. И чтобы при этом отрицательные эмоции вызывал у светлого князя не демон, которого князь любит и бережет, а женщина, которую князь должен полюбить.
И ревновать.
– Совсем не любишь? – уточнил Казимир.
– Совсем, – ответил Тир. – Я проводил ее до дома, пожелал спокойной ночи, и мы с Блудницей пошли к себе.
– Суслик, ты извращенец.
– Я как раз нормальный. Два раза в месяц посещаю бордель и знать не знаю всех этих ваших проблем, которые вы себе создаете по поводу женщин.
– А раз в неделю тебя посещает Шаграт, – ядовито вставил Казимир.
– Тоже вариант. – Тир кивнул. – Заметь, ни я, ни Шаграт этих слухов не опровергаем.
ГЛАВА 3
На лезвии неба кровавая стая.
Коронация оказалась действом торжественным и довольно-таки скучным для тех, на кого торжественность не производила должного впечатления. К некоторому своему удивлению, пробежавшись по эмоциям присутствующих, Тир понял, что впечатлены все, кроме него. Видать, сказалась советская закалка: торжественные мероприятия в Москве по поводу годовщины Великой Октябрьской революции или Дня Победы проходили на порядок внушительней и заслуживали гораздо большего уважения. И это не было проявлением ностальгии – вот уж кому-кому, а Олегу Зверю идеология родного государства была так же чужда, как миссионерская деятельность, – это было объективной констатацией факта. До настоящих, грамотно организованных торжеств, которые не стыдно транслировать на всю планету, новорожденной империи Вальден было еще расти и расти.
Он счел забавным тот факт, что Эрик стал императором, а не королем или кем там он мог стать, в соответствии с заведенным в Саэти табелем о рангах. В титулах Тир не разбирался абсолютно (не та информация, на которую стоит тратить время), но привык считать, что император – это тот, кто завоевал сколько-нибудь государств и навел порядок на всех завоеванных территориях.
Можно было бы задать вопросы, но опять-таки не все ли равно, как теперь титулуется его хозяин? Возможно, города в Альбии считаются подходящими к случаю завоеваниями. И вообще, император звучит гораздо лучше, чем король. Солиднее. Внушительнее.
А скучать особо не пришлось.
По случаю коронации в Вальден прибыли почетные гости: мать Эрика Марта Сернервилл – казначей Лонгви; отчим Эрика Исхар И’Слэх – главный архитектор Лонгви; единоутробный брат Эрика Грэй И’Слэх – кардинал Лонгви; и единоутробная сестра Эрика Клэр И’Слэх – самая красивая женщина в Лонгви, на всем западе материка, на всем материке, а может, и на всей планете.
По слухам, красоте Клэр завидовали даже эльфийки. В дни коронации Тир получил возможность лично увидеть легендарную красавицу и решил, что слухи достоверны. Гораздо сложнее оказалось поверить в то, что Клэр и Грэй – близнецы, настолько явственно каждый из них унаследовал черты только одного из родителей. Если Грэй выглядел чистокровным кертом, то Клэр с виду была чистокровным человеком.
Она не всякому показалась бы красивой; красота – понятие относительное, но любой, кто видел ее, склонялся перед ее очарованием. Или чарами? Нет, насколько знал Тир, в чародействе Клэр И’Слэх никогда замечена не была. Но даже ему пришлось приложить некоторое усилие, чтобы не поддаться очарованию госпожи И’Слэх, очарованию тем более действенному, что сама Клэр словно бы не прилагала ни малейших усилий к тому, чтобы мужчины – все до единого – не могли отвести от нее взгляда и не могли перестать о ней думать, когда ее не было в поле зрения.
А может, она действительно не прилагала таких усилий.
По крайней мере, Клэр одинаково мило и одинаково равнодушно уделяла каплю внимания каждому, кто был ей представлен, и ясно было, что в Рогере ей не интересно ничего, кроме коронации Эрика и общения с ним. Своего старшего брата оба младших И’Слэха не видели уже довольно давно, и вполне естественно, что все трое друг по другу соскучились.
А уж радость от встречи с Эриком двух летающих змеев – близнецов, как и Грэй с Клэр, – Озироки и Саути можно было сравнить только с искренней радостью дружелюбных щенков-подростков.
Таким образом, благодаря семье И’Слэхов Тир не только не заскучал за пять дней торжеств и праздников, но даже получил удовольствие. Отчасти причиной тому послужила Клэр, на которую было приятно смотреть и которая благодаря своей красоте иногда поднималась в небо. Отчасти причиной стал отец Грэй – святой, тут ни прибавить, ни убавить, а святые, они все летают, если они настоящие. Марта Сернервилл тоже оказалась не чужда полета… в своей, специфической области, но эта область – это небо – было Тиру близко и понятно. Очень умная, хищная, абсолютно безжалостная к конкурентам, немилосердная к неудачникам, Марта Сернервилл не зря носила прозвище Урзмель – Капкан. А Исхар И’Слэх – гораздо больше похожий на военного, чем на архитектора, широкоплечий блондин, с клыками, почти такими же страшными, как у шефанго, – был в своем небе настолько очевидно и давно, что даже неопытный наблюдатель распознал бы в нем того, кто умеет летать.
Об Эрике и говорить нечего.
Целая семья, состоящая из людей и нелюдей, поднявшихся в небо. Разве это не забавно? Ради того, чтобы взглянуть на них, стоило присутствовать на переломном для истории моменте.
По правде говоря, больше в этом растянувшемся на пять дней моменте Тир не нашел ничего интересного.
В начале тольнейха Акигардам, Оскланд и Альбия объявили войну империи Вальден.
Эрик отправил войска в Альбию и на границу с царством кертов. А Старая Гвардия осталась в Рогере. Вместе со всем гвардейским полком.
– Альбийские города мы потеряем, – объяснил Эрик, – так что там гвардии и делать нечего. Война с кертами – это другое дело. Но пока, господа старогвардейцы, занимайтесь тренировкой господ гвардейцев, а кертов и без вас удерживают.
Тира такой приказ полностью устраивал. Риттера – нет. Альбийцы и оскландцы били орден св. Реска и войска Вальдена, а Риттер сидел в Рогере и ничем не мог помочь своим. Надо сказать, правда, что ресканцы, как и Эрик, не слишком цеплялись за три города в Альбии. Орденское начальство было достаточно благоразумно, чтобы понять: они потеряют людей, а территории все равно не удержат. Поэтому и Вальден и орден Реска использовали Альбийскую кампанию как полигон для тренировки молодых бойцов.
Тир был не слишком доволен тем, что туда отправляют практически необученных армейских пилотов. Но необученными они были только с его точки зрения, а его точку зрения Эрик опроверг всего несколькими словами: «Ты не сможешь обучить всех».
Это была правда.
И неправда.
Тир не смог бы научить всех, это верно, но он действительно считал, что пилоты, отправляемые на фронт, недоучены. Точно так же, как год назад, когда Эрик предложил ему договор, считал, что недоучена его эскадрилья. Эрик тогда сказал, что сделанного достаточно. Но он ошибался…
А сейчас?
Тир не знал ответа.
– Нет ничего лучше, чем учеба в реальных боевых условиях, – сказал Эрик.
– Да они гибнут раньше, чем успевают научиться!
– Лучшие – выживают и учатся.
И как тут спорить? А главное, с кем спорить? С настоящим живым императором?
Машины было жалко. Машины гробились ни за что.
Но машины для Эрика вообще не были аргументом до тех пор, пока укладывались в процент допустимых потерь.
Итак, война шла своим чередом, а жизнь – своим.
К началу военных действий отношения Казимира и Дары вернулись в прежнее русло и продолжили развиваться. Тир подозревал, что развитию поспособствовала война и тот факт, что Казимира в любой момент могли отправить на фронт. Но глубоко в эти тонкости он не лез.
Светлый князь, пребывая в перманентно романтическом настроении, порывался учить его жизни и твердил, что любовь – это прекрасное чувство и что Тир – дурак, если не хочет испытать его хотя бы раз.
Тир не однажды слышал утверждения, что любовь – это прекрасное чувство. Он еще в молодые годы немало времени посвятил его изучению и анализу, научился имитировать разные виды любви и мог бы, если бы пришла в голову такая блажь, написать на эту тему полноценное исследование. Блажь такая прийти, конечно, не могла, поскольку Тир никогда не рисковал без необходимости, а за подобное исследование все влюбленные мира, объединившись, отправили бы его на костер. Это как минимум.
Так что Казимира он слушал только тогда, когда у того в отношениях с Дарой возникали проблемы, погружавшие светлого князя в пучины горя и терзаний. Горе и терзания нравились Тиру гораздо больше, чем любовь, потому что их можно было вытянуть и съесть.
А еще он продолжал время от времени встречаться с самой Дарой. Нечасто – только когда хотелось какого-то разнообразия в общении, – но довольно регулярно.
Чтобы язва в душе у жертвы не заживала, крючок нужно время от времени шевелить.
Рукою шаря, словно нищий,
Прожектор нас в тумане ищет.
Мы к вашим временным жилищам
Спешим из тьмы.
И у последнего порога
Нам командир внушает строго,
Что в небе нет ни звезд, ни Бога –
Есть только мы![11]
Территории в Альбии были потеряны. Ресканцы отошли в Вальден. А Ворон, император Альбии, и Оскил Моряк, правитель Оскланда, присоединились к кертам и потеснили вальденские и орденские войска.
Эрик усилил свои войска гвардейским полком, и они направились на юг. Но не на кертский фронт, как можно было ожидать. Нет. Шлиссдарки с болидами устремились над Галадским морем к Оскланду.
Его величество, говоря об учебе в реальных боевых условиях, имел в виду не совсем это. Но оскландскую войну Тир принял бы как аргумент. Здесь гвардейцы, те из них, кто не успел поучаствовать в двух предыдущих войнах, учились убивать. Не воевать, нет, и не летать – этому их могли научить инструкторы, командиры, Старая Гвардия, наконец. В Оскланде учились убивать. Учились в том числе и старогвардейцы.
Это была война авиации против людей. А убивать людей – живых людей из плоти и крови – это совсем не то, что убивать их же, сидящих в машинах. Война в воздухе и война воздуха с землей – это очень разные вещи. Болид создает иллюзию неуязвимости; воюя с пехотой, пилот делается неосторожным, а еще пилот начинает думать о том, что такая война бесчестна.
И это тоже иллюзия. Болид, каким бы он ни был вертким, могут достать зенитные орудия – на то они и рассчитаны. Если ты хочешь воевать с землей эффективно, летать придется на предельно малых высотах, а дюралевый корпус – не рыцарские латы, он не защитит ни от удара меча, ни от меткого выстрела. Преимущество пилотов в войне «воздух-земля» – скорость и маневр. Но этим преимуществом нужно еще уметь пользоваться.
Риттер знал это. Разумеется, это знал Тир. Остальным… пришлось учиться.
То небольшое количество пехоты, которое Эрик взял с собой, должно было только прикрывать стоянки шлиссдарков и защищать болиды на земле.
Вальденские пилоты прошлись над Оскландом, убивая людей, уничтожая военные части, склады, летные поля, машинерию, укрепленные районы и оборонительные сооружения. Они творили чудеса, смертельные, бесчеловечные чудеса. На хрупких машинах, уязвимые, но нереально быстрые, штурмовали и уничтожали защищенные крепости, истребляли непобедимую оскландскую пехоту и знаменитых на весь мир оскландских арбалетчиков.
Старую Гвардию Эрик посылал в бой только на самых сложных участках, только в ситуациях, которые казались безвыходными. Их неяркие болиды бросались в глаза сильнее самых грозно разукрашенных машин. Именно в Оскланде Старая Гвардия начала путь в легенду. Пятеро демонов и их император: шесть машин, которые можно увидеть в небе только вместе. Увидеть их значило умереть.
Они не воевали с мирным населением, но налетали на города, и горе было тем, кто не нашел себе убежища. Шрапнель не выбирает. Стенобитным копьям, выстреливающим из-под днища разогнавшихся до максимальной скорости машин, тоже все равно, что кроме стены или дверей окажется у них на пути. Оскландские города не разрушались, но подвергались безжалостному разграблению. Золото – кровь Оскланда, движущая сила войны. Эрик хотел обескровить Оскила, и ему это удалось.
Не прошло и нескольких дней, как тот повернул свои войска на юг.
Оскил Моряк заторопился домой.
А Эрик так же стремительно и легко, как налетел на Оскланд, отправился на север. В Вальден.
Оскил вышел из войны, вслед за ним это сделал Ворон, которому, строго говоря, уже нечего было делить ни с Эриком, ни тем более с Вальденом. Керты держались некоторое время, но только до того момента, пока Лонгвиец не начал какие-то подозрительные маневры.
Тир утвердился во мнении о том, что война – абсолютно бессмысленное занятие. Из четырех участвующих в этом начинании государств в выигрыше оказался только Ворон. Остальные… в лучшем случае остались при своих.
– И на хрена? – спросил Тир, как только старогвардейцы в мирной обстановке снова собрались в одном из облюбованных ими кабаков.
– На нас напали, – ответил Риттер.
– Такова человеческая природа, – сказал Падре.
– Мы же им наваляли! – напомнил Шаграт.
Мал пожал плечами, давая понять, что он поддерживает всех высказавшихся.
– Никогда мне вас не понять, – подытожил Тир с неискренней тоской, – и Эрика мне никогда не понять. И себя. Что я тут, вообще, делаю?
ГЛАВА 4
Служение войне – завидней доли нет.
Карусель крутилась от моря и до неба. Сотни болидов вели яростный и жестокий бой. Убивали, убивали, убивали.
Остров Ялед зачищали от пиратов. Одни пираты уничтожали других. Первые служили императору, вторые – только себе. Первых было больше. Вторые бились за свою жизнь, и каждый из них стоил двоих.
– Этот бой войдет в учебники, – серьезно пообещал Тир. – Столько интересных тактических решений… Охренеть, что только люди не выдумают, чтобы выжить.
– Ну, – поддержал Шаграт. Остальные от комментариев воздержались.
Старая Гвардия и Эрик наблюдали за каруселью над морем в бинокли с изрядного удаления, расположившись на борту шлиссдарка. В небе над Яледом им нечего было делать, а вот посмотреть стоило. Посмотреть, оценить, выбрать наиболее талантливых среди тех вальденских пилотов, кто переживет этот бой.
И сделать запись.
Гросивасы – видеозаписывающие устройства – по настоянию Тира вошли в Вальденской армии в повсеместное употребление. Машины комэсков оснащались ими в обязательном порядке, что сильно повысило эффективность разбора полетов.
А сейчас и здесь не нужно было обладать особым чутьем, чтобы понять: старогвардейцы вовсе не в восторге от сражения. Да, тактика. Да, молодежи будет чему поучиться на примере Яледской операции. Но не бой же, строго говоря. Бойня. У вальденцев был численный перевес, была лучшая подготовка. Была уверенность в том, что император видит их, что император рядом. А такая уверенность – половина победы.
У яледцев не было ничего, кроме серьезного боевого опыта.
Сейчас они изо всех сил пытались сделать невозможное, творили чудеса, демонстрируя великолепную слетанность и потрясающие тактические приемы, и перед их командирами стоило бы снять шляпу. Пилоты Старой Гвардии, однако, шляп не носили. А шлемы не снимали даже перед императором – была у них такая привилегия. Ну и, кроме того, слетанность слетанностью, умение воевать в группе – это прекрасно, однако единой силой яледцы не были. Да, сейчас можно было видеть, как блестяще, моментально ориентируясь в ситуации, разные группы начинали эффективно взаимодействовать друг с другом. Но, возвращаясь к численному преимуществу и опять-таки к подготовке пилотов Вальдена, шансов у яледцев не было.
Совсем.
Но те из них, кто понимал это и пытался сбежать, попадали под удар болидов оцепления. Никто не должен был уйти. Кому суждено погибнуть – погибнет. Те, кто попадет в плен, – будут служить Вальдену или пойдут на рынки рабов.
Бой продолжался шесть часов. За это время крылья, которые первыми пошли в атаку, успели отдохнуть и вновь отправиться в бой. Эрик берег своих людей.
А еще он берег мирное население Яледа. Поэтому задачу нельзя было решить, просто залив остров горючей смесью и обстреляв шрапнелью с десятка шлиссдарков. Там, внизу, были женщины. Там были дети. Император Вальденский предпочел подставить под удар своих пилотов, но не подвергать лишнему риску жизни детей.
Дело хозяйское.
Под вечер на Ялед высадилась пехота и, прикрываемая с воздуха, начала прочесывать остров частым гребнем. Операция завершалась полным и окончательным разгромом пиратов.
– И это тоже война, – сказал Риттер, прежде чем старогвардейцы разошлись по машинам. – Ты видишь разницу, Суслик?
– Вижу. Так и надо воевать.
– Нет.
– Да. Здесь мы почти не понесли потерь. Нас было больше, и мы были сильнее. Это тебе не с кертами биться.
– Но учить-то молодняк ты собираешься на примере яледцев.
– Не только. Что у яледцев? Тактика обреченных. Это мы и сами умеем. А вот использовать преимущества – этому нам еще учиться и учиться.
– У нас, – сказал Эрик, вроде бы не вслушивавшийся в дискуссию, – почти никогда не будет численного преимущества.
– Если бы вы дали мне возможность учить… – Тир поморщился. – Не только в численности дело, Эрик. Но ведь черта лысого вы это когда-нибудь поймете.
Он злился весь следующий месяц. Злился с разной степенью интенсивности, в зависимости от того, чем был занят. Слегка успокаивался, просматривая записи гросивасов и убеждаясь, что его молодежь уже не совершает типичных ошибок. Приходил в ярость, сводя записи и думая о том, что гордиться нечем… Они не совершают типичных ошибок. Они умеют думать и принимать нестандартные решения. Они неплохо справляются.
Неплохо.
Всего лишь.
По крайней мере, его величество не пожалел денег на то, чтобы оснастить машины гросивасами. Не пожалел, хотя маги содрали за них столько, что хватило бы на покупку запчастей и ШМГ для половины армии.
Учебный фильм ждали в Лонгви, на Анго и в Гилгате. Тир делал его для Вальдена и тихо, зло фыркал при мысли о том, что Лонгвийцу его работа принесет гораздо больше пользы, чем Эрику.
Он понимал, все понимал. Вот уже пять лет, как вспыхивают и затухают стремительные краткосрочные войны на границе с Акигардамом. И люди нужны на войне. И Эрик считает, что нет никакого резона задерживать в тылу опытных, умелых пилотов. Эрик не хочет признавать, что из людей, которых выбирал Тир, можно было сделать пилотов экстра-класса. Нет, не таких, как старогвардейцы, но…
Эрик говорил, что все, следующее за «но», в данный момент не представляет интереса.
Может быть, он был прав.
Старая Гвардия тоже не радовала. Они летали, да. Но не хотели и, кажется, не умели учить других. Блестяще разбирали бои по горячим следам, указывали на ошибки…
И говорили, как эти ошибки исправить. Вместо того чтобы заставить людей проделать самостоятельную работу.
О том же, чтобы обобщить свой и чужой опыт, о планомерном накоплении материала, последовательном обучении, и речи не шло. Это было не нужно.
– Кого мы готовим? – высказался за всех Падре. – Пилотов или теоретиков в академию?
Тир матерно обругал и Падре и всю Старую Гвардию в его лице. Падре не обиделся, только плечами пожал:
– Ты хочешь достичь идеала. Это – пожалуйста, но ты же не будешь спорить с тем, что нам самим пока есть куда расти? Не будешь. А с тем, что это более важно, чем учить тех, кому расти по большому счету некуда? Тоже не будешь, ведь так? И правильно. Странно только, что мне приходится объяснять такие вещи тому, кто заявляет себя образцом эгоиста. Нам есть на что тратить время, Суслик. И тебе – тоже. Так не трать его напрасно.
Тиру времени было не жалко: если не спать, то при самом напряженном расписании можно выкроить четыре-пять свободных часов. Тем более что Эрик полгода назад в очередной раз пошел навстречу и пополнил расписание Тира фон Рауба обязанностями инструктора. Какие-никакие, а полномочия.
А сейчас Тир сидел перед пятнадцатью призрачными мониторами, на каждом из которых воспроизводилась запись с одного из гросивасов, включал время от времени мнемограф и заканчивал очередной фильм. Третий по счету за время его службы в Вальдене. Первые два он сделал на основе приграничных боев, сделал для себя и своего молодняка, а оказалось, что учебные фильмы нужны не только ему.
Лонгви размножал кристаллы с записями и исправно платил Вальдену за каждую копию. Закон об авторском праве – с ума сойти! В Лонгви фильмы покупали многие. Показательно было, что все заинтересованные в этом государства были сателлитами Анго. То ли нелюди затеяли завоевания и начали массовую подготовку пилотов, то ли они просто соображают лучше, чем люди? Черт их поймет.
Завоевания – это вряд ли. Лонгвиец, правда, захватил Эстремаду. Но сделал это еще пять лет назад, заодно спугнув кертов. Те решили, что Лонгви ударит по ним, и отказались от мысли немедленно захватить Вальден. Да толку-то! Одни проблемы от окаянного шефанго. Так бы война хоть чем-то да закончилась, а тут – пять лет тягомотины, и конца-краю ей не видно.
Вальден время от времени дает кертам пинка, подрывая материальную базу, прореживая ряды обученных бойцов, отхватывая кусок территории. Керты ненадолго затихают, подписывают перемирие, платят контрибуцию за возвращение земли, но только для того, чтобы, восстановив силы, снова вгрызться в границу. Ни у Вальдена, ни у Акигардама нет сил, чтобы переломить ситуацию раз и навсегда.
Тир потерял счет подписанию перемирий, окончательно отчаялся понять, почему Эрик просто не отдаст царю тот кусок территорий, на который претендует Акигардам, и почти всерьез стал задумываться о том, что, может, люди и керты тоже нуждаются в убийствах, чтобы жить?
Никакого другого объяснения войне он уже не видел.
ГЛАВА 5
Ежели Стае твоей с чужой не разойтись никак,
Не горячись, в драку не рвись – жди, как решит Вожак.
В первый же случившийся после окончания работы над фильмом выходной в гости к Тиру заявился Шаграт.
За пять лет, которые Тир занимался его воспитанием, Шаграт слегка остепенился. Или, может, наконец-то наелся? Как бы там ни было, он перестал жрать все, что казалось ему съедобным, выучил несколько цензурных слов, которые, искусно чередуя, использовал в разговорах и даже приобрел у придворных дам репутацию «милого дикаря».
Все это не мешало ему по-прежнему приходить в гости всегда, когда выдавался выходной день.
Шаграт притащил с собой целый ворох газет, в каждой из которых, естественно, было его изображение – другими газетами он не интересовался. Сначала хвастался, показывая картинки, по слогам читая подписи под мнемографиями, а потом стал ныть, требуя, чтобы Тир прочел ему статьи и заметки целиком.
Учитывая, что Шаграт не заходил в гости целый месяц – у него-то были выходные, а у Тира их не было, – газет накопилось изрядно. Но Тир после долгого перерыва был настроен на сотрудничество. Он не оставлял надежды приохотить Шаграта к чтению, так что от завтрака до обеда с грехом пополам они одолели примерно две трети пачки.
После обеда Шаграт стал ерзать, но идти гулять не захотел, и видно было, что никакие другие занятия ему тоже не в радость. Он даже шкодил как-то без души, явно для того лишь, чтобы занять время.
– Что у тебя нынче вечером? – не выдержал наконец Тир. – Свидание, что ли?
– Дурак, что ли?! – обалдел Шаграт. – Я же, как ты, – только за деньги. Суслик, а тебе Дара как?
– В смысле?
– Без смысла! Че тупой-то такой? Вокруг тебя других баб не видно, Дара только.
Договаривать он не стал, навострил оба уха и уставился выжидающе: мол, и так ясно, о чем речь.
– Дара умная, – сказал Тир. – С ней иногда бывает интересно поговорить. Это все.
– А кто ей подарки дарит?
– А кто не дарит? – парировал Тир.
И это была чистая правда.
Дара уже четыре года была замужем за Казимиром. Она приняла вальденское подданство, а Эрик подарил на свадьбу землю и баронский титул. Ничего такой подарочек, если уметь им правильно пользоваться. Дара сумела. Впервые в жизни она делала что-то для себя и на своей земле, и получалось у нее, надо сказать, отлично. Тир не раз бывал у них с Казимиром в гостях и при каждом визите с удовольствием наблюдал, как меняется баронство Гаар, превращаясь в сельскохозяйственный НИИ.
Изыскания Дары, правда, требовали денег и до сих пор окупались не полностью, так что Тир уже давно взял за правило при любой возможности дарить баронессе фон Гаар что-нибудь нужное, полезное и дорогое. Магическое оборудование для ее плантаций, климатические установки, модифицированных насекомых… Жутко много всего, оказывается, нужно на ферме нового образца.
Старогвардейцы на это смотрели-смотрели, так ничего во взаимоотношениях Тира и Казимировой супруги не поняли, но дарить подарки им неожиданно понравилось. Это было интереснее, чем дань, взимаемая их женщинами. Женщинам что нужно? Драгоценности, деньги, цветы… ну и замуж, но до такой крайности никто из Старой Гвардии еще не дошел. А Даре? Ох, сколько разного, непонятного и интересного нужно было Даре!
Она, ничуть не смущаясь, выслушивала вопрос: «Что тебе в следующий раз привезти?» И точно так же, не чинясь, выдавала список необходимого. Тиру эта черта характера весьма импонировала. Ему вообще нравились люди, которые твердо знают, чего хотят, и стоят выше предрассудков. А тут еще и ситуация была восхитительно двусмысленной: у Казимира на все, что требовалось Даре, банально не хватало денег.
Зато он ее любил. А Дара любила его. Их сыну Себастьяну было уже три года. А свое самолюбие князь Мелецкий утешал комментариями к чужим подаркам. Никогда не забывая упомянуть, что куплены они на деньги, заработанные на очередной резне. Тир давно уже заметил, что для операций, проводимых Старой Гвардией, других определений у Казимира не осталось. Только резня.
Это было плохо, поскольку создавало старогвардейцам нежелательную репутацию. К словам Казимира Мелецкого прислушивались многие, не только Дара и Себастьян. Князь был знатен, князь был влиятелен, князь был обаятелен, и в довершение всего князь лучше, чем кто бы то ни было, знал Старую Гвардию. К сожалению, попросить Казимира не болтать ерунды не было повода. Примерно в одном случае из трех он оказывался прав: деньги были заработаны на резне.
В задачу вальденских пилотов, помимо обороны своих границ и налетов на Акигардам, входил еще и контроль торговых путей над кертским царством. Точно так же, как в обязанности акигардамских пилотов входил контроль торговых путей над Вальденом. Попросту говоря, пилоты обоих государств из благородных пиратов, охотящихся в основном за чужими болидами, превратились в корсаров, выслеживающих и грабящих шлиссдарки в цветах противника.
И Казимир, кстати сказать, этой деятельностью тоже не брезговал. Разница была в том, что Старую Гвардию, обязанную всегда быть при Эрике, выпускали на охоту как породистых соколов: редко и только по особым случаям. Их целью были царские конвои, транспорты с пехотой и машинерией, поиск и уничтожение замаскированных летных полей и, конечно, купцы в цветах любых других государств, о которых стало известно, что они заключили контракт с царем кертов.
Керты в отношении Вальдена делали то же самое, но у кертского царя не было Старой Гвардии.
А за боевые вылеты, редкие, зато неизменно эффективные, император платил. Платил ровно столько, сколько старогвардейцы зарабатывали. Чья же, спрашивается, вина, что гвардии лейтенант Казимир Мелецкий зарабатывает меньше? Он проводит на границе гораздо больше времени и боевые вылеты совершает гораздо чаще. Ах, на Казимира не работает вся разведка империи? Так и на Старую Гвардию работает не вся, Старой Гвардии столько не надо, им достаточно их куратора и собственных связей среди купцов и контрабандистов.
Тир не раз советовал Казимиру задуматься над этим. Предлагал свести с полезными людьми. Только зря тратил время.
– Ты сам-то понимаешь, что несешь? – отмахивался светлый князь. – Выслушивать бред от торгашей и бандитов разной степени адекватности, а потом еще и искать в этом бреду зерно истины? Уволь, Суслик, для этого должны быть специальные люди. И не говори мне, что вы сами этим занимаетесь. У вас есть Клендерт, а у Клендерта – вся разведка империи…
Как только разговор выходил на круг, Тир его заканчивал. Это повторялось не однажды – Тир был терпелив и умел учить. Но в конце концов он убедился, что некоторые вещи Казимир то ли не может, то ли не желает понимать. Ну нет так нет. Князь – сам себе хозяин.
А Клендерт – Майр Клендерт – был всего лишь куратором. Вообще-то он не столько снабжал Старую Гвардию информацией, сколько обеспечивал Старой Гвардии безопасность. В мирное время. За прошедшие годы старогвардейцы стали слишком ценными кадрами и стали привлекать к себе слишком много внимания. Уже не только Тир фон Рауб – личный демон его величества – провоцировал немотивированную агрессию, остальные так или иначе столкнулись с попытками перекупить их, искалечить или убить – в зависимости от того, что было проще.
Клендерт за ними присматривал. Клендерт предотвращал покушения либо предупреждал о них: Тира, скажем, всегда предупреждал, чтобы не лишать законной добычи. Клендерт же в свое время подкатился к Тиру с просьбой поработать на разведку.
Мотивировка была разумная: у Старой Гвардии сложились обширные и интересные связи с купечеством, а у Тира были «определенные способности», позволяющие ему добывать информацию даже там, где ее, казалось бы, никогда и не было. Совокупность этих двух факторов, по мнению Клендерта и тех, кто направил его к Тиру с интересным предложением, должна была пойти на пользу Службе розыска и охраны. По мнению Тира, Служба розыска и охраны могла пойти сама. Не на пользу, а гораздо дальше.
Эрик, каким-то образом узнавший о состоявшемся разговоре, спросил, улучив подходящий момент:
– Почему ты отказался? Я не давлю на тебя, но мне интересно, что такого непристойного ты усмотрел в предложении послужить Вальдену?
– Я служу вам, – ответил Тир.
– Это не ответ, – серьезно заметил Эрик, – есть у тебя, Суслик, дурная привычка уходить от вопросов.
– Это ответ. – Тир улыбнулся своему императору. – Подумайте сами, ваше величество, и поймете, что это – ответ.
Эрик понял? Хотелось думать, что да, понял и больше не будет задавать подобных вопросов. Он умный человек – Эрик фон Геллет, сильный человек, он умеет летать. Он хозяин, но он не хочет считать себя хозяином.
Боится?
Нет!
…Дверной звонок еще не успел затихнуть, а Шаграт уже сорвался с места и понесся открывать.
Тир глянул на часы, пожал плечами. Вроде самое время кому-нибудь из старогвардейцев забрать Шаграта, но никогда раньше зеленый не демонстрировал такого отчаянного нетерпения. Что ж с ним сегодня-то стряслось?
– Добрый вечер, Суслик, – сказал Риттер, входя в гостиную спиной вперед.
– Мир тебе, сын мой, – поддержал Риттера Падре.
Он был к Тиру лицом и придерживал за противоположный от Риттера край нечто… громоздкое, что Риттер держал со своей стороны.
Шаграт подпрыгивал сзади, пытаясь проскользнуть в двустворчатую дверь, но даже в двустворчатую дверь никому еще не удавалось проскользнуть мимо Падре, если тот этого не хотел.
– Та-ак, – протянул Тир, надеясь, что получилось угрожающе, – что за гадость вы сюда притащили?
– Да не бойся, – поверх голов утешил его Мал, – это Шаграт тебе картину нарисовал.
– О боги, – пробормотал Тир, отступая к полуоткрытому окну, – за что мне это?
– За то, что ты одинокий, красивый и никого не любишь, – выдал Шаграт и раздулся, гордясь к месту приведенной цитатой.
В том, что это была цитата, никто не сомневался. Равно как и в том, к сожалению, что цитировались пересуды о Тире.
– Наслушался, пьянь, – констатировал Риттер, поставив «картину» в чехле у ближайшей стены, – веришь ли, Суслик, это зеленое скоро станет заправским сердцеедом. Всего месяц без тебя прожил, а уже дамский любимец.
– Суслик тоже – любимец, – Падре повел плечами, – романтичный, загадочный, красивый…
– Падший, – вставил Риттер.
– Это само собой.
– Печальный демон, – сказал Тир с сарказмом.
– Вот-вот, – Падре покивал, – ты как будто тоже за нашими дамами повторяешь. Дух изгнанья. Летаешь, знаешь ли, над грешною землей…
Он поглядел на обалдевшего Тира и довольно заржал.
– Оцени лучше подарочек!
Нормальная картина не должна была быть такой тяжелой. Но Шаграт, конечно, не мог сделать ничего нормального. Поэтому тяжести и громоздкости подарка Тир не удивился. А вот когда Падре стянул с картины чехол, не удержался от удивленного возгласа.
Такого он точно не ожидал.
Это была Блудница. Его Блудница, такая, какой она стала за прошедшие пять лет. Уже не девочка – молодая женщина, познавшая вкус крови и экстатический восторг убийства. По-прежнему не ведающая греха, по-прежнему – живое воплощение греховности.
Она полулежала, опираясь на локоть, и улыбалась поверх золотого кубка. Улыбка была тихой и загадочной, а глаза пылали безумным весельем недавнего боя.
– Ему нравится, – сказал Мал.
Тир дернул плечом, давая понять, что комментарии неуместны.
– Гляди, выделывается еще, – недовольно заметил Шаграт, – типа мы тут быдло все, а он – экстракт.
– Эстет, – терпеливо поправил Тир, отвлекаясь от созерцания Блудницы. – Спасибо, Шаграт. У тебя получилось. С кого ты рисовал?
– С Блудницы. А это всякое, – Шаграт обвел руками в воздухе выразительные и пышные формы, – это Дара. Я ж думал, ты с ней – того… Я ж не знал, что вы ничего.
– Но это не значит, что Дара мне не нравится, хм… во многих смыслах. Так что не расстраивайся… стоп! А Казимир в курсе?
Четверо старогвардейцев расплылись в абсолютно одинаковых злорадных ухмылках. Их одинаковость на четырех совершенно разных физиономиях вызывала легкую оторопь.
Совершенно очевидно, что Казимир был в курсе. И не возражал.
Шаграт написал Блудницу не на холсте, а на специальном, толстом стекле, производимом все в том же Вотаншилльском институте. Естественно, какая же магия без Вотаншилла? Сколько стоило стекло такого размера, Тир не знал даже приблизительно. Понятно, что дорого – в Вотаншилле все дорого.
Но в данном случае дороговизна себя, кажется, оправдывала. Стекло позволяло задавать любой режим освещения, любое время суток, любой угол и изнутри – превратив картину в витраж, и снаружи. А можно было просто выставить таймер, и вешай тогда эту красоту хоть в подвал – будет тебе витражное окно, за которым пройдет свой дневной круг невидимое солнце.
Тир считал такие стекла баловством… но вот убедился, что в качестве подарка баловство нечувствительно превращается в предмет роскоши.
Странно было то, что Шаграт не пожадничал. Если только не грабанул втихую какой-нибудь конвой с грузом вотаншилльской продукции. Но даже и в этом случае мог ведь продать, а вместо этого нарисовал Блудницу и подарил.
– Ладно, – Тир повернулся на пятках и оглядел всех четверых, – по какому поводу подарок?
– По такому, что сегодня ты идешь с нами, – ответил за всех Риттер.
– Тебя нужно выгуливать, – объяснил Падре, – и мы тоже хотим причаститься романтичности и загадочности. Глядишь, увидят нас в твоей компании и тоже что-нибудь этакое придумают.
Никаких, разумеется, «Серебряных башен» и прочих респектабельных заведений. Никакой светской публики. «Черепица», второсортный кабак. Двери в честь теплого вечера нараспашку – шумит пьяная толпа. Половина – пилоты, половина – не пойми кто… Нет, гляди-ка, пехотинцы. «Грифоны». Чего их сюда занесло? Кабак традиционно пилотский…
Тир, уже заходящий на посадку, резко дернулся вверх. Остальные машинально рванули за ним.
Падре покрутил пальцем у виска.
Тир кивнул и вновь направился вниз. Уже спокойно.
На всякий случай, закрыв воздухозаборник ШМГ.
Неладно было внизу. И пилоты не гулеванили, как полагалось бы к вечеру-то выходного дня. И «Грифоны» собрались там не просто так. И именно на общий эмоциональный настрой – на пьяное от крови бешенство – Тир отреагировал, начав «горку» – маневр, позволяющий в кратчайший срок разогнать ШМГ до максимальной скорости.
Хорошо еще, что вовремя остановился.
Когда пять машин Старой Гвардии одновременно, синхронно приземлились каждый на своем пятачке посадочной площадки, шум драки в «Черепице» затих.
А Тир несколько секунд приходил в себя: столько агрессии единовременно раньше забирать не приходилось.
…Идя во главе старогвардейцев сквозь расступающуюся толпу, он ощущал острую нехватку барабана.
На котором можно сидеть.
Сразу из болида – на публику. С корабля на бал… никакой подходящей личины, добавляющей ему роста и солидности, он надеть не успел, и выглядел таким, каким был на самом деле, прекрасно зная, как это смотрится со стороны: наглый недомерок, окруженный тремя здоровенными лбами.
И зеленая человекообразная обезьянка-фамильяр.
«Авторитет», лично явившийся на разборку. Тьфу, смотреть противно.
Зал был основательно погромлен. Столы перевернуты, некоторые – сломаны. Пол заляпан образцами незамысловатой здешней кухни и обильно полит спиртными напитками. Красотища!
Пройдя в центр зала, Тир приглядел уцелевший и ничем не испачканный стул. И сел, чтобы не смущать публику нормальным для пилота, но не подобающим старогвардейцу ростом.
Шаграт недолго думая тоже притащил себе стул и уселся рядом.
В кабак в форме не ходят, но всех собравшихся здесь пилотов Тир знал поименно и по званиям. Так что, немедленно выделив в толпе лейтенанта, командира крыла, выжидающе на него взглянул:
– Габиг? Что здесь произошло?
Лейтенант в должности комкрыла, строго говоря, был выше по рангу, чем рядовой гвардеец. Даже старогвардеец. И вовсе не обязан был отвечать на вопросы. Но кто в Вальдене об этом помнил?
– Бардак тут произошел, – ответил он, – Жареному два пальца сломали…
– Твою мать! – вырвалось у Риттера. – Когда успели?! Он же только сегодня с границы…
– Часа полтора назад. – Габиг не понял, был ли вопрос риторическим, и предпочел ответить. – Они еще и гулять не начали, а уже подрались.
Пальцы берегли. Руки берегли. Поэтому дрались, когда приходилось драться, непременно с кастетами. Казимир, тот вообще так обходился – ногами бил, – но то Казимир, не о нем сейчас речь.
В «Черепице», как и в паре других заведений того же уровня, облюбованных пилотами, на видном месте висели грозные предупреждения: «За сломанные пальцы проламывают голову».
Напиться, поссориться, начать выяснять отношения при помощи подручных предметов – это сколько угодно. Калечить руки – не сметь. Известное дело: оторви пилоту башку – он не сможет материться, отруби пальцы – умрет.
И вот, пожалуйста. Сразу два пальца. Не бог весть какая проблема, безусловно. Чинятся эти пальцы за десять минут, если маг возьмется, или за пару недель, если обычный медик. Но один раз починят, второй… а сбои-то накапливаются. Рано или поздно скажутся переломы, и скажутся в бою, при максимальных перегрузках, и человек погибнет из-за того, что несколько лет назад, по дурости, позволил себя искалечить.
– Жареный где? – спросил Тир.
– В госпиталь пошел, магов упрашивать.
– Кто его и почему?
– Так вон, – Габиг зыркнул в сторону недовольных пехотинцев, – стоят.
«Стояло» шестнадцать человек, и вряд ли они все вместе ломали Жареному пальцы. С «Грифонами», кстати, был их собственный лейтенант в должности командира роты. Чин на чин – все правильно. Если уж дошло до разборок на высоком уровне, но без привлечения стражи, с обеих сторон должны быть равные звания.
– Спровоцировали наши, конечно, – признался Габиг. – Вели себя вызывающе, мол, они с границы, а пехтура по тылам землю ест. Фронтовики, шило у них в заду колется. За ними в первые дни как за детьми смотреть надо, так ведь не дети уже… Подрались. Да, понимаешь, какое дело, Суслик, не в том беда, что подрались, а в том, что по пальцам специально ударили.
О как… Габиг уверен, что говорит правду. Вон аж при посторонней пехоте об официозе позабыл.
Дальше все было ясно и без объяснений. Что Падре и дал понять задумчивым:
– М-да-а…
Жареному сломали пальцы, специально или нет, пока неясно, но свидетели утверждают, что его руку прижали к столешнице и ударили по пальцам ножкой от стула. Свидетели в такой драке – штука ненадежная, они что не увидят, то додумают. Ну а в тот момент и на додумывание время не тратили: в соответствии с предупреждением на плакате той же ножкой треснули виновника по голове. Череп, конечно, не проломили – куда тем стульям против хорошего-то черепа, – но оглушили и содрали кусок скальпа. В результате – кровища, вопли: «наших убивают» и безобразное месилово, в которое вмешались, в конце концов, два лейтенанта. Причем лейтенант «Грифонов» явно привел подкрепление. Решать дело миром, по крайней мере, на первых порах, он точно не собирался.
Габиг тоже хорош: не смог прекратить драку. И это – боевой командир!
Командует, кстати, неплохо. А вот в мирной жизни оплошал.
– Что здесь делали ваши люди? – теперь Тир смотрел на «Грифона».
– А вы кто такой? – резонно поинтересовался тот.
– Тир фон Рауб. – Тир встал со стула. Рост там или не рост… не в линейных размерах счастье. – Пилот Старой Гвардии.
Он сделал паузу, ожидая, что собеседник представится. Он не давил – не та была ситуация, чтобы давить. Незачем пока… кажется.
– Рядовой гвардеец, – «Грифон» пожал плечами, – еще и лезете не в свое дело. Мы тут и без вас разберемся.
– С чем, позвольте узнать? Пилоту сломали пальцы, пехотинцу устроили сотрясение мозга. Инцидент исчерпан. Вы-то сюда зачем явились?
– Исчерпан? Два паршивых пальца за целую голову?! – Опомнившись, «Грифон» прокатил на скулах желваки и сказал ледяным тоном: – Я здесь, чтобы прекратить драку в общественном месте. Раз уж стража не рискует соваться в эту клоаку.
– Прекратить драку вам не удалось, – вежливо напомнил Тир, – ее прекратили мы. На этом я предлагаю разойтись. Вы, лейтенант, простите, не знаю вашего имени, пойдете пить в свою клоаку, а мы останемся в своей.
Это было скользкое место. И Тир знал, что оно скользкое. «Черепица» традиционно считалась кабаком пилотов, но никто не мог запретить приходить сюда кому угодно, хоть гражданским лицам, хоть пехоте, хоть даже кавалеристам. Ну и, конечно, рядовой гвардеец против командира роты… детский сад, блин.
«Грифон» открыл рот, но только затем, чтобы сказать гадость… здесь это называется: нанести оскорбление. Один черт.
Тир успел раньше.
Поймал взгляд лейтенанта и негромко, но отчетливо приказал:
– Уходи отсюда. И забери своих людей.
Он старался говорить как можно тише, но понятно было, что услышал его не только «Грифон», и вот это уж точно называется «нанести оскорбление». Решив, что семь бед – один ответ, Тир добавил. Для всех:
– Еще раз говорю: инцидент исчерпан. Чтоб больше никто к этой теме не возвращался! «Грифоны» – на выход.
– Ну все, Суслик, – пробормотал Риттер, глядя в спину уходящим пехотинцам, – ты доигрался. Эрик порвет тебя на тряпочки.
– А мы его Эрику отдадим? – удивился Мал.
– Все будет хорошо. – Падре фамильярно приобнял Тира за плечи. – Пойдем-ка к тебе в гости, Суслик, здесь все равно не прибрано. Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, и не стоит на пути грешных – и не сидит в собрании развратителей[12]… Господа старогвардейцы, у меня появилась интересная мысль, и мне еще интереснее, не появилось ли и у вас такой же мысли. Говорят, что в умные головы Господь посылает идеи одновременно.
– Суслика вычеркиваем. – Риттер осклабился. – Если окажется, что у нас с ним одинаковые мысли, значит, эти мысли точно не от Господа.
Мысль все-таки была не одинаковая. Хотя бы потому, что думали все на разных языках. И если Падре оперировал библейскими цитатами, то Шаграт рассуждал о «чтоб никакая сука не влезла», а остальные заняли промежуточные позиции.
Сводилось все к одному: нужно что-то принадлежащее пилотам, финансируемое пилотами и открытое только для пилотов и их гостей.
– И деньги, – дополнил Мал. – В том смысле, чтоб без процентов. Кому надо, те скидываются, а когда им надо – берут сколько надо.
– Касса взаимопомощи, – перевел Тир. – А зачем? Мал, тебе что, деньги нужны?
– Да деньги-то всем нужны. – Мал был, как обычно, рассудителен. – Нет, прямо сейчас мне не надо. Я так, вообще. Опять же Казимиру, сами знаете, всегда не хватает.
– Пенсионный фонд. – Риттер сказал, как гвоздь забил. – Вот что по-настоящему нужно. По порядку, господа. Сначала… Суслик, как ты назвал? Да, клуб. Сначала делаем клуб. А на его базе, имея соответствующее обеспечение, все, что сочтем нужным. Есть у нас деньги?
– Прямо сейчас? – слегка улыбнувшись, уточнил Тир.
Его поняли и ответили улыбками. Равно легкомысленными и предвкушающими.
Деньги? Да ради всех богов, деньги – не проблема. Добыть их гораздо проще, чем надолго сохранить.
– Э, э, – Шаграт постучал по столу бокалом, – а название?
– А как ты думаешь, зеленый? – насмешливо спросил Риттер.
– «Антиграв», ясное дело!
– Ну вот видишь. Ты сам догадался.
ГЛАВА 6
И в жилой решили зоне
строить дом по всем статьям.
«Антиграв». Отличное название. Говорящее.
Землю купили на окраине столицы, еще не в пригородах, но уже не в городе. Выбирали максимально удаленную точку из тех соображений, что для пилотов и двести километров – не расстояние, что уж говорить о двадцати пяти?
Неожиданно загорелся энтузиазмом Казимир и тоже решил поучаствовать. Старогвардейцы, за исключением Шаграта, относились к Казимиру дружелюбно. Хороший пилот, хороший командир, опять же Тир многим ему обязан – чего к такому человеку плохо относиться? Казимир Старую Гвардию терпеть не мог, всю, за исключением Тира. Но кто об этом знал, кроме него самого?
Хм, Тир знал.
Но молчал. Он действительно считал, что многим Казимиру обязан.
А в реализации их затеи с «Антигравом» светлый князь проявил себя толковым организатором, администратором и юристом. Обязанности финансиста легли на плечи Риттера. Менеджером по кадрам стал, естественно, Тир, кому же больше-то? Кадры, сообразив, с кем имеют дело, становились аж шелковыми от послушания и усердия.
Эрик, который был в курсе даже незаконных делишек Старой Гвардии, а про законные знал вообще все и всегда, отметил с завистью, что «Антиграв» будет единственным на землях империи предприятием, строительство и работа которого будут протекать без воровства.
– А вы назначьте Суслика министром, – посоветовал Мал, – главным по ворью… то есть наоборот… ну чтоб их не было, в общем.
– Чтоб их не было? – Тир возрадовался. – Эрик, а это мысль. Отдавайте их мне, в самом деле. А хотите, я еще и искать их сам буду? Вот увидите, мигом переведутся и воры, и взяточники, и… кто там еще вам мешает? Конкуренты какие-нибудь?
– Какие конкуренты у императора? – удивился Мал.
Эрик нахмурился и погрозил Тиру пальцем:
– Отставить инициативу! Наши законы суровы, но не бесчеловечны. Летаешь, вот и летай, с ворами я как-нибудь сам разберусь.
Вот они и летали. То на границе, где при одном только слухе об их появлении противник, кажется, выполнял команду «нишкни». То в столице, где теперь всем хватало дел и даже Шаграт перестал бедокурить и больше не пугал мирных жителей полетами на максимальной скорости в двадцати сантиметрах над мостовой.
Через три месяца, к концу набаха, «Антиграв» открылся. При большом стечении народа. Пилоты собрались не только со всей столицы, но и из всех крупных вальденских городов… Определенно новости здесь расходились слишком быстро.
С кертами началась очередная война, поэтому отпускников, которые могли себе позволить потратить время на полет до Рогера, набралось меньше, чем было бы в мирное время. И все же, глядя на заполняющую залы «Антиграва» толпу, Падре пробормотал с легкой угрозой:
– Вот сейчас бы всем вместе на казармы «Грифонов», да, Суслик? А то и на Железяк!
– Обострение конфронтации, – вздохнул Тир.
Он не против был подраться и никогда не избегал конфликтов, но он – это он, а другие – это другие. Пилоты только в небе – бойцы, а на земле… эх, да что там говорить. Земля вообще неподходящее для пилота место.
О разговоре с Эриком, последовавшем сразу после событий в «Черепице», не знал никто. А Эрик мог бы не узнать о роли Тира в этих событиях, поскольку и пилоты и «Грифоны» были уверены, что дело разрешилось к обоюдному удовлетворению обеих сторон. Но Тир обязан был рассказать о том, что воздействовал на императорских солдат. И он рассказал.
А куда было деваться?
Эрик, выслушав его, стал мрачен и спокоен. Дурной знак: чем сильнее его недовольство, тем он спокойнее с виду. В душу к императору Тир не лез – ну его, и так ясно, что сейчас накажет.
– Ну раз уж сами пришли, господин фон Рауб, – сказал Эрик, – значит, понимаете, что сделали?
– Так точно, ваше величество. – Тир даже не пытался изобразить раскаяние. Ему не следовало вмешиваться, это правда. Но, вмешавшись, он сделал то, что должен был. И это тоже правда. А еще правда то, что ни в каких обстоятельствах нельзя применять свои способности к людям, которые служат Эрику.
Да. Тир все это понимал.
– Мне следовало бы отправить вас под арест, – холодно сообщил его величество, – но делать это с мотивировкой «за черное воздействие» – значит, снова отбиваться от советчиков, рекомендующих убить вас и решить таким образом массу проблем.
– У вашего величества из-за меня масса проблем? – уточнил Тир.
– Не перебивайте, – приказал Эрик все так же ровно. – Я приказываю вам, господин фон Рауб, с этого дня избегать конфронтации с полком «Грифонов» и с любыми другими пехотинцами. Даже если на вас попытаются напасть. Как вы будете выполнять приказ – дело ваше. Отступайте, убегайте, зовите на помощь… действуйте в меру своей фантазии. Но чтобы никакого воздействия на моих людей, ни физического, ни тем более сатанинского, или кто там у вас в хозяевах.
– У меня в хозяевах – ваше величество.
– Тарсграе, Суслик… – Эрик сжал зубы. Потом глубоко вздохнул и покачал головой: – Ты даже камень выведешь из терпения. Я заключил договор с демоном, но это не делает меня хозяином демона. Избегай конфликтов. Просто – избегай. Потому что иначе ты когда-нибудь втянешь в серьезные неприятности и себя и меня. Это понятно?
– Так точно, ваше величество.
– Надеюсь, что понятно, – пробормотал его величество без особого доверия в голосе. – Иди, пилот.
Что ж, «Антиграв» был отличным способом избегать конфликтов. Любых. Кроме тех, что возникали в самом «Антиграве», но разрешать внутренние проблемы входило в обязанности персонала.
А еще «Антиграв» был по-настоящему хорошим местом. Бар, ресторан, гостиница, игральный и танцевальный залы, собранные под одной гигантской крышей, каким-то образом сохраняли и поддерживали на своей территории атмосферу летного поля. По извечной причуде человеческой психики пилоты на поле говорили о женщинах, а в «Антиграве», в обществе женщин, – о работе. Может быть, дело было в этом. Может быть, в том, что здесь были только свои. Может быть, в чем-то еще.
Тир обнаружил, что ему нравится то, что они сделали.
Им всем нравилось.
И не было никакого специального распоряжения, однако очень скоро их стол в темном и дальнем уголке бара перестали занимать даже те, кто прилетал издалека и знать не знал о местных традициях.
Там, за этим столом, Старая Гвардия собиралась в основном под вечер выходного дня. Но кто мог заранее сказать, какой день у них окажется выходным?
– Уважают, – сказал Шаграт. – Хе, то-то же!
ГЛАВА 7
Сила есть, только сильный в беде.
В двадцатых числах рефраса весь цивилизованный и не очень мир потрясла новость: Эльрик де Фокс отрекся от эстремадского престола.
Лонгвиец!
Добровольно…
Быть этого не могло, однако случилось. В Эстремаде по этому поводу проводились праздники и массовые зачистки недовольных. Одновременно. А почему бы нет? Кому праздник – тем праздник, а кто недоволен, те праздника не заслужили. Логично?
– Не так страшен черт, как вы о нем думаете. – Тир, окажись он в Эстремаде, был бы, пожалуй, в числе тех, кто веселился. Несмотря на идиосинкразию на любое массовое веселье.
– Гораздо страшнее, – возразил Риттер.
Риттер был необъективен: орден святого Реска добился богатства и власти в немалой степени благодаря Лонгвийцу. Понятно, что Риттер, как правоверный ресканец, готов был защищать барона де Лонгви от любых нападок. Но сейчас это было глупо, потому что факт оставался фактом. Лонгвиец отрекся от престола, сделал это на условиях эстремадцев, устроивших из отречения целое шоу. Тир даже пожалел о том, что не был в это время в Перенне, столице Эстремады, и не видел своими глазами… хм, чего не видел? По слухам, действо было глумливым и унизительным. Не много радости видеть такое. Каким бы ни был барон де Лонгви гордецом и самодовольным ублюдком, как бы Тир к нему ни относился – все равно радости немного.
Вообще нисколько.
Не имея ни капли собственной гордости, знать не зная, что такое чувство собственного достоинства, Тир не любил, когда в унизительных ситуациях оказывались люди, для которых и гордость и достоинство – не просто слова. И сам со своими жертвами никогда так не поступал: его работой было причинять физическую боль, любым способом, хоть словами, но только физическую.
В общем, он подумал-подумал, решил, что Лонгвийцу поделом, но эстремадцы перестарались.
– Если бы они вышибли его с боем, – согласился Падре, – это было бы нормально. Пусть даже переворот, но переворот со шпагами в руках, а не с кинжалом из-за угла. И уж тем более не с удавкой… а тут без удавки не обошлось. Задумали свергнуть его с высоты, прибегли ко лжи; устами благословляют, а в сердце своем клянут[13]. Заговорщики хреновы… За пять-то лет он уже столько успел там сделать, что стоило бы спасибо сказать. Я, дети мои, всей душой за короля одной со мной крови, но добиваться этого нужно было войной.
Новость обсуждали несколько дней. И на летном поле и в «Антиграве». Поговорить людям больше не о чем?
Выяснилось, что Лонгвиец дал слово никогда больше не завоевывать Эстремаду.
И вот тут перемкнуло Падре.
Старогвардейца Хоналена Монье никто не назвал бы спокойным и хладнокровным, он был рассудительным и умным, но его рассудительность и его ум были густо замешены на эмоциональности, чувстве юмора и горячей, эстремадской крови. В тот день, когда в газетах и в пересудах появилась информация о том, что Лонгвиец дал обещание, и о том, что в обещании было слово «никогда», рассудительность и ум взяли отгул.
Падре прокомментировал новость чудовищно грязными ругательствами. Отвратительно грязными. Он обругал нового эстремадского короля, его двор и вообще всех организаторов переворота.
Ругался он весь день. До вечера. Досталось уже не только его землякам, но и техникам, и гвардии, и старогвардейцам, и Эрику. Последнему, правда, сразу после учебного боя, а в это время ругательства – это еще не ругательства, а родной язык.
Тем же вечером Падре встретился с Клендертом. А Клендерт после этой встречи нанес визит Тиру. Пришел узнать, не стал ли Падре в Старой Гвардии неофициальным – а может, уже и официальным? – ведущим пилотом? Потому что такой требовательности и напора, с какими столкнулся в беседе с ним Клендерт, можно было ожидать от человека, привыкшего к беспрекословному подчинению.
– От тебя, например, – добавил он в качестве иллюстрации. – Ты, Суслик, так удивляешься, когда твои распоряжения не бегут выполнять сию секунду, что их таки бегут и выполняют сию секунду. Вот и Падре сегодня… Ты мне скажи: давать ему информацию, которую он требует, или врать, что я не могу ее добыть?
– Не ври, Майр. Ты лучше никому из нас никогда не ври.
– Так это-то ясно. – Куратор отмахнулся. – Я же не о том, чтобы вас обманывать, Суслик, я о том, что для Падре лучше будет. Не у его величества же мне спрашивать, верно? А после Эрика кто за вас за всех отвечает? Ты отвечаешь. Ну, я понял, понял, будет ему все, что он хочет.
И стало. Уже через два дня. Падре больше не ругался – больше, чем всегда, не ругался, – сказал только, что новый король втянул Эстремаду в большую беду.
Попросив объяснений, старогвардейцы услышали, что объяснять что-то Падре готов только под выпивку, а в этом ангаре он способен решать судьбу Вальдена, но не способен хоронить свою Родину. Фразу насчет похорон Тир счел преувеличением. Да, раньше Падре не склонен был к аффектации, но бывают в жизни случаи, когда излишний драматизм начинает казаться наиболее естественным поведением.
Забавно то, что пять лет назад, когда Эстремада была захвачена, Падре переживал гораздо меньше. Обругал Лонгвийца последними словами и на этом успокоился. А сейчас, когда Эстремада освободилась, психует четвертый день.
Люди – странные создания. Даже лучшие из них бывают непоследовательны.
Объяснения Падре давал в «Антиграве». Ввиду серьезности разговора Старая Гвардия и Казимир собрались не в баре, за своим столом, а в одном из кабинетов ресторана. Тир убедился, что «глушилки» включены, Шаграт убедился, что сырое мясо в меню наличествует, остальные убедились в том, что рашадского хватит.
Рашадским – «рашадским зельем», если полностью, – в Саэти называлась водка. По месту изобретения. И в Саэти, как и на Земле, считалось, что под тяжелые думы и необходимость принимать сложные решения рашадское идет лучше любого другого напитка. Разумеется, Тир этой точки зрения не разделял. И, разумеется, здесь и сейчас он обходился водой. И, разумеется, его обозвали отщепенцем. Словом, все было как всегда.
А потом Падре сказал, что информация, полученная от Клендерта не должна выйти за пределы собравшейся за столом компании. Падре был уверен во всех, кроме Казимира, но Казимир дал слово, что забудет обо всем, что услышит сегодня вечером.
Услышав про «слово», Падре помрачнел и предложил выпить по второй.
История же в Эстремаде действительно вышла мерзкая. Не шпаги, какие уж там шпаги, а именно что удавка. Заговорщикам удалось захватить кого-то из людей Лонгвийца, после чего барона просто и пошло шантажировали. Дело грязное, с этим был согласен даже Тир, не умеющий почувствовать, что такое эта самая грязь, но знающий, что именно люди так называют. И дело до обидного нелепое.
Чтобы де Фокс, с его-то репутацией, с его-то возможностями, повелся на банальный шантаж? Да кто он после этого?
– Эльрик де Фокс он после этого, – сказал Риттер, – Эльрик Осэнрэх, по-вальденски – чудовище. Суслик, скажешь хоть слово про рациональность, и я тебя в стол вобью.
Тир, чуждый воспеванию чудовищ, пожал плечами и промолчал. Риттер подождал, убедился, что угроза принята всерьез, и объяснил:
Объяснил, что Эльрик Лонгвиец, Эльрик Чудовище, Эльрик Неистовый, и прочая, и прочая никогда не бросает своих людей. Их немного – своих. Кто они для Лонгвийца, сказать трудно: друзья, или единомышленники, или верные слуги. Пожалуй, правильным будет каждое из определений. И не надо думать (тут Риттер одарил Тира взглядом, от которого Тиру захотелось самому побиться головой об стол), не надо думать, что Лонгвиец – мягкосердечный дурак и им можно манипулировать, попросту вылавливая его людей. Там такие люди… связываться с ними себе дороже. Даже если на кону стоит целая страна. Но правда остается правдой, ради них де Фокс готов на все.
– И они это знают, – добавил Риттер, – те, кто служит ему, знают, насколько они ценны. Его никогда не предавали. Ни разу за пятьсот лет.
– Есть поговорка, – Мал разлил еще по одной, – что не бывает «бывших» людей де Фокса.
Казимир пренебрежительно фыркнул. Но тоже обошелся без комментариев. Риттер, когда хотел, умел смотреть очень выразительно.
– Даже те, кто ушел от него к другим господам… – Падре выпил и пренебрег закуской, – даже они, Суслик, считают, что служат Лонгвийцу. И заметь, это такие люди, такие ценные… что новые господа это терпят.
– А Лонгвиец за этих ценных людей впишется, если что? – поинтересовался Тир.
– Да, – кивнул Риттер.
– Тогда он просто дурак.
– А ты думаешь, – спросил Риттер очень серьезно, – Эрик не сделает для любого из нас то же самое?
– Когда мы перестанем служить ему?
– И тогда тоже.
– Для вас, пожалуй, сделает. По крайней мере, я не удивлюсь. Но разве я когда-нибудь говорил, что Эрик – светоч мысли?
– А себя ты вычеркиваешь сразу? Суслик, это ты дурак, а не де Фокс. Худший вид – дурак, который кажется умным.
– Мстить он будет, – сказал Падре горько. – Те, кто в этом участвовал, содрали с него обещание не убивать их… суки трусливые, скоты, у меня слов для них нет. Лонгвиец их не убьет. Их – нет. Он все сделает для того, чтобы их убили сами эстремадцы, или… я не знаю, чтоб они сами себя порешили. За удаль в бою де Фокс не судит, а вот за подлость… Как бы от его суда нам всем, всей стране, кровью не захлебнуться.
– Расскажи Суслику, – посоветовал Риттер, – про ваш орден.
– Орден Юцио, – Падре уставился в пустую рюмку, – да, это была страшная история. Мне повезло, что я стал юцианцем уже после того, как все закончилось.
«Все» закончилось давно. Лет пятьдесят назад. А до этого, в течение столетия, Лонгвиец убивал юцианских монахов. Убивал, под настроение, когда пачками, когда по одному, мог годами не вспоминать о них, и орден вздыхал, вознося Богу благодарственные молитвы, но потом все начиналось снова.
В приступах особо дурного настроения Лонгвиец вырезал монастыри целиком. Полсотни человек – с легкостью. Не трогал только детей. Шефанго вообще не обижают детей.
Он требовал извинений. Но если первые, погибшие в начале кровавого столетия юцианские братья еще знали, за что должны извиниться перед ним, то новые поколения понятия не имели, в чем же они провинились. Орден, теряясь в догадках, теряя людей, тем не менее, держался. Соображения были простыми («И типичными для смертных», – не удержался от шпильки Тир), да, простыми и типичными: если предшественники, несмотря на убийства, считали, что извиняться не нужно, значит, извиняться не нужно.
Так оно и тянулось. Удивительно, что в этих условиях в орден еще шли новые люди. Хотя ситуация не оглашалась, и о том, насколько опасно быть юцианцем, знали лишь те, кто имел возможность получать больше сведений, чем простые смертные.
И только через сто лет начальство ордена не выдержало террора и склонилось перед сумасшедшим шефанго. Магистр попросил аудиенции, и де Фокс согласился встретиться с ним и с главами орденских служб.
– Ваша милость, – заговорил магистр, убедившись, что его не убьют сию же секунду, – соблаговолите ответить, за что мы должны извиниться?
Де Фокс долго смотрел на них, на братьев в бело-голубых рясах, смиренно стоящих у дверей его приемного зала. А потом рассмеялся. Юцианцы, наслышанные о характере Неистового, решили, что теперь они точно погибнут. Оказалось, нет. Оказалось, что им просто удалось развеселить его милость.
– Так вы, бедолаги, – сказал барон, – даже не знали, за что я вас убиваю? А ведь и правда, сто лет прошло. Что-то я не подумал… вы ж короткоживущие. Да все просто, святые отцы, ваш орден когда-то убил двух человек, которых я приказал не трогать.
– Сто лет назад? – уточнил магистр.
– Нет… – де Фокс задумался, – сто семь. Несколько лет я вам дал, чтоб одумались, а потом начал убивать.
– Мы, – сказал магистр, – приносим свои извинения от имени ордена, от имени наших почивших братьев, и каждый – от себя лично. Самые искренние извинения, ваша милость. Самые покаянные.
– Извинения приняты, – просто ответил де Фокс. – Можете идти. Больше я вас убивать не буду.
– Он такой, блин, справедливый, – прокомментировал Тир, когда прошел первоначальный шок, – аж страшно делается. Но все равно, Падре, это – история, это – в прошлом. Что он может сейчас? Не будет же убивать одного за другим всех эстремадцев. Это все-таки не орденских монахов резать. Прости, конечно, но сколько-то там монахов и население целого государства – вещи несопоставимые.
– Орки, – Падре только досадливо помотал головой, – орки, Суслик, могли бы с тобой поспорить. Они сказали бы совсем другое. Совсем. Для Лонгвийца нет разницы, скольких убить. Было бы за что. И наверняка он уверен в том, что Эстремада заслужила неограниченное количество смертей. Мать его… это такое кровожадное чудовище, Суслик, это такая жуткая тварь, что ты по сравнению с ним – дитя, отрывающее крылышки у мух.
– А что орки? – Тир посмотрел на Шаграта.
– Красноглазый – убийца, – сказал Шаграт.
Это прозвучало пугающе. В устах орка – пугающе. На памяти Тира Шаграт никого еще не называл убийцей, для него убийства были в порядке вещей, были так же естественны, как для самого Тира.
– Эльрик де Фокс убивал их сотнями, – прозвучал спокойный голос Риттера.
– Он на них охотился, – добавил Мал. – У нас все это знают.
– Да. – Риттер кивнул. – Орки были дичью, де Фокс – охотником, орочьи земли – его охотничьими угодьями. Это продолжалось год. И даже церковь, хоть орки и не христиане, и вообще не люди, но даже церковь взывала к нему, настаивая на прекращении кровопролития.
– У него ожерелье, – проворчал Шаграт и подвинул к себе тарелку Падре.
– С орочьими клыками, – подтвердил Мал. – Клыки он брал только правые и выбирал самые крупные. И нанизывал ожерелье. Там две тысячи клыков.
– Правых? – повторил Тир с легким восхищением. – И только самых крупных?.. Если это правда, то ваше пугало начинает мне нравиться.
– Урод ты, – безнадежно сказал Падре, – демон паршивый. Пошел бы, купил у Лонгвийца душу, что ли. Я б тогда, по знакомству, попросил, чтоб ты ему запретил Эстремаде мстить.
– Да не будет ничего. – Тир никак не мог подобрать слова, чтобы они поняли то, что он чувствовал. – Все изменилось. Лонгвиец, он… если уж вы тут вспомнили о клыках, так вот его клыки кто-то вырвал, а может, они выпали. От старости. Осталась только репутация. Которую поддерживают разные паникеры, вроде тебя, Падре. Уверен, в Эстремаде таких тоже предостаточно, пугают друг друга шефангской местью и срутся от страха.
– Пятьдесят лет, – напомнил Падре. – Пятьдесят лет назад его клыки еще были на месте.
– Пятьдесят лет – это много. Вы все воспитаны на своей истории, для вас Лонгвиец – нечто вечное, неизменное и страшное, но это особенности восприятия, не больше. Падре, я же видел его, я с ним, можно сказать, поговорил, нахамил даже. Он – памятник. Железяка, каменюка, что угодно. Вы же не боитесь статуй на площадях? Лонгвиец – такая же статуя. Символ эпохи, причем, ушедшей. Его вышибли из Эстремады, его заставили дать разные обещания, и он ничего не сможет с этим сделать. Он ничего не будет делать. Черт… только я понятия не имею, как донести до вас эту простую мысль, чтоб вы мне поверили.
Они не поверили. Они думали, что знают Лонгвийца, хотя знание это было почерпнуто из книг и страшных историй. А Тир – он тоже не мог сказать, что знает Лонгвийца. Но он видел, что времена изменились. Он, в конце концов, разбирался в людях как настоящий демон, и то, что Лонгвиец – не человек, ничего не меняло.
…Отсыпались и трезвели уже на борту летящего на юг шлиссдарка. Эрик был с ними, точнее – это они были с Эриком. Шесть походных коек на почти пустой палубе, четверо пилотов, спящих крепким, безмятежным сном запойных пьяниц.
Эрик не спал, сидел на палубе, рядом со своим болидом, курил и смотрел на восток. Увидеть рассвет, будучи в небе, – хорошая примета.
Тир, разумеется, тоже не спал. И бодрствовали четверо «Стальных», охраняя императора Вальденского.
– Война заканчивается, Суслик, – сказал Эрик, когда небо на востоке начало окрашиваться в разные оттенки красного, а земля стала непроглядно, бездонно-черной, – война без победителей… ты доволен?
– Все войны бессмысленны, – откликнулся Тир. – Керты помогли вам сделать Вальден империей. Да. Я доволен.
– Вы будете сопровождать меня на переговорах.
– Почему мы?
– Потому что заслужили, Суслик, – его величество усмехнулся сквозь завесу табачного дыма, – потому что вас все еще недостаточно хорошо знают. И потому, что искусство может и должно приносить пользу. Ты согласен?
– Со всем, кроме последнего тезиса.
– Неужели?
– Я понимаю, ваше величество, что проел вам мозги рациональностью, пользой и целесообразностью вещей. Но искусство – не вещь. Искусство – явление. Какая от него польза? Никакой. Оно не для того.
– Для чего же?
– Не знаю, – Тир пожал плечами, – честно, не знаю. Оно просто есть, необъяснимое и бессмысленное, но если бы его не было, люди остались бы животными, а демонов вообще не появилось.
– А искусство убивать?
– А такого нет, ваше величество. Убийство – это или ремесло, или способ выжить.
В полдень царь Акигардамский и император Вальденский подписали договор о полном прекращении военных действий. Но так и не заключили мира.
ГЛАВА 8
Кто здесь оспорит, что право оправдано правдой?
Двухгодичной давности разговор об искусстве вспомнился под Новый год.
В предпоследний день месяца рейхэ в вэсст-залах больших городов на всех трех материках состоялся показ фильма «Яледская бойня». Никакого отношения к учебным фильмам Тира фон Рауба эта картина не имела, но к Яледской операции имела отношение самое прямое.
Создатели (если можно называть создателями людей, которые просто смонтировали вырезанные из множества записей куски) выбрали не самые зрелищные моменты боя, они выбрали самое страшное, что бывает в бою. Кровь, волной захлестывающую разбитый колпак кабины. Болиды, на бешеной скорости врезающиеся в землю. Людей, осознавших, что они уже мертвы, но еще не успевших умереть. Агонию тел в потерявших управление машинах. И самое жуткое – лица пилотов, только что сбивших – убивших – врага.
Святую одержимость боем, жизнь, поделенную пополам: на своих и врагов, и дикий восторг победы фильм превратил в людоедское, бесчеловечное уродство, в кровожадную прихоть летающих нелюдей.
Фильм продержался в показе одиннадцать часов.
Потом его уже нельзя было ни увидеть, ни даже купить кристалл у контрабандистов. Потому что погибли все до одного создатели фильма, владельцы вэсст-залов, люди, продавшие исходные записи, и люди, попытавшиеся продавать копии «Яледской бойни».
В течение какого-нибудь часа погибло больше тысячи человек. На разных материках, в разных городах, но по одной и той же причине.
Причину равнодушно и холодно изложил Эльрик де Фокс барон де Лонгви:
– Мне не понравилось то, что они сделали. Без этих людей Новый год будет лучше.
Эти слова с точностью до запятой попали во все, без исключения, газеты Саэти. Произнесенные в последний день года, в последний вечер года, их повторяли почти в каждом доме. Повторяли кто с ужасом, кто с восхищением, кто – искренне недоумевая, как может живое, разумное существо говорить или даже думать такие дикие вещи.
Предпраздничная ночь для многих оказалась омрачена усилением воздушного оцепления и увеличением числа разведгрупп. Эрик ожидал нападения кертов. Договор о ненападении был подписан два года назад и с тех пор не нарушался ни в одном пункте. Но этим вечером с акигардамских летных полей стали уходили грузовые шлиссдарки, неся боеприпасы и снаряды с зажигательной смесью, и никто не мог сказать, кому предназначен груз и где садятся эти корабли. Они словно растворились в небе.
Шлиссдарк, конечно, не иголка, а сотня шлиссдарков и вовсе бросается в глаза. Однако корабли взлетали с разных полей, по одному, редко – по два, и в разных направлениях. И тот факт, что никто из старогвардейцев не решил, будто император перестраховывается, говорил лишь о том, что старогвардейцы верили в императора абсолютно и без рассуждений.
Впрочем, их в боевое дежурство никто не отправлял. Наоборот, Эрик сделал им роскошный подарок: разрешил не присутствовать на празднике в замке.
В первый раз за семь лет, между прочим.
Раньше его величество делал исключения только для Тира. С тех самых пор, как запретил ему конфликтовать со «Стальными». Но в отношении Тира послабление объяснялось не особым расположением императора, а обычным здравым смыслом.
Лейб-гвардия Эрика Вальденского – рыцари далеко не в первом поколении – и раньше-то не упускала случая сцепиться со старогвардейцами во внеслужебное время. А уж когда «Стальные» поняли, что единственный представитель Старой Гвардии, который мог за себя постоять, стал тих и безответен и всеми силами избегает встреч и на людных улицах, и в темных переулках, и – особенно – в замке, «охота на Суслика» стала регулярной лейб-гвардейской забавой.
Так что Эрик, с одной стороны, осложнив Тиру жизнь, с другой, сильно ее облегчил, разрешив пропускать официальные мероприятия и появляться в замке только по специальному приглашению. На время нынешнего праздника монаршья милость распространилась на всю Старую Гвардию.
Ошалев от такой радости, старогвардейцы отправились в переполненный «Антиграв», где и встретили Новый год в абсолютно неофициальной обстановке.
– Весна пришла, – сказал Мал, когда колокола в далекой столице пробили первый час, а над храмом Тарсе встало зарево, яркое, как полуденное весеннее солнце.
– Аминь, – подытожил Падре. – Выпьем.
Часа через полтора в компанию влился Казимир, сбежавший из замка под благовидным предлогом, а с Казимиром, разумеется, Дара. Баронесса фон Гаар была не слишком довольна тем, что ее супруг предпочел социально опасных алкоголиков блестящему обществу аристократов, собравшихся в императорском замке, но Тир, которого уже подташнивало от общего веселья, обрадовался ее недовольству настолько, что вытянул его сразу и до донышка.
Дара ненадолго потеряла интерес к происходящему, однако атмосфера праздника довольно быстро заполнила эмоциональную пустоту. Тем более что красивая женщина в исключительно мужской компании автоматически оказывается в центре внимания, а будучи в центре внимания, трудно оставаться апатичной и равнодушной.
Никто из старогвардейцев своих женщин в «Антиграв» не привел.
Это была какая-то неписаная традиция: если они собирались здесь всей компанией, пусть даже на праздник, то встречи проходили без женщин. Бог весть почему. Тир спросил однажды, Падре в ответ покрутил пальцем у виска и сказал:
– Ты, Суслик, дурак. Сказано мудрыми: горе миру от соблазнов[14]. Бабам же одинокий красавчик, как мухам… мед. А вас тут аж двое: ты и Шаграт.
– Оба красавчики, – согласился Тир и больше вопросов не задавал.
Это было полтора года назад – спустя несколько месяцев после открытия «Антиграва». И ничего с тех пор не изменилось.
Когда обильные возлияния сделали свое дело и всю компанию потянуло на философские темы и беседы «за жизнь», разговор вывернул на «Яледскую бойню» и, естественно, на Лонгвийца.
– Умеет же, – признал Тир, – выбрать время, чтоб сказать что-нибудь эпохальное. Эти убийства, что, действительно его работа?
– Не только его, я думаю. – Риттер огляделся, понизил голос: – Вы когда-нибудь слышали о Мечниках?
– Памятник в Лонгви, – вспомнил Казимир.
– В том числе. Те двое погибли, но есть и другие. Бойцы, которые убивают так же, как мы летаем. Как Казимир сражается. Только еще лучше. Они маги, все до одного. И ходят слухи, никем не подтвержденные, но никем и не опровергнутые, что именно Мечники правят миром.
– О боги! – Тир чуть не подавился от смеха листом салата.
– Жуй, травоядное! – рявкнул на него Падре. – Не встревай! Я про них тоже слышал.
– Да, – кивнул Мал. – Князь наш, Лонгвиец-то, как раз из этих.
– Они бывают в Лонгви. – Дара благодарно кивнула Риттеру, наполнившему ее бокал. – Их немного, и все они – очень необычные люди. Принц Эртугул, Оскил Моряк, Бакр Галадский, Енги-хан… Об этих четверых я знаю, о них все в Лонгви знают. Это друзья барона. Все четверо, заметьте, правители. Наверняка есть и другие…
– Хелед Рыжая, – вставил Падре с непонятной ухмылкой, – Светлая Госпожа, Императрица Айнодорская, стало быть. Над всеми эльфами хозяйка. Так она Лонгвийцу вообще жена. Причем аж два раза уже. Правда, они уже лет сорок, как опять разбежались: Хелед замужем за каким-то эльфом. А де Фокс так – по разным бабам.
– Хелед замужем за Эльнаром из Замка Звездопада, командиром Всадников Ветра. – Риттер произнес это внушительно и с уважением. – Эльнар не какой-то эльф, это глава силового ведомства Айнодора. А без помощи сына Хелед и Эльнара эстремадцам не удалось бы вынудить Лонгвийца отказаться от престола. Эта семейка… их сынок уж точно еще устроит нам всем неприятностей.
– Женщина – Мечник? – переспросил Казимир, чтоб сменить тему.
– А ты думал?
– У Эртугула жена – Мечник, – вспомнила Дара, – тоже эльфийка. Зовут ее Тари, а насчет прозвища я не знаю.
– Представляю себе, – пробормотал Казимир, – что у них будут за детишки.
– Не представляешь, – отрезал Риттер. – Одна их детишка – супруга Торанго, а второй командует таким воздушным флотом, какой Вальдену и не снился. Теперь понимаешь, что вырезать жалкую тысячу человек, пусть даже в разных концах света, для такой компании – на десять минут работы.
– Что ж они целый час делали? – поинтересовался Казимир.
Тир улыбнулся…
Он никого не хотел напугать – честное слово, никого – просто представил себе, что можно сделать за пятьдесят оставшихся минут.
– Вселенское зло, – неуверенно усмехнулся Казимир, прерывая тягостную тишину и пытаясь сгладить напряжение. – Этот ваш Лонгвиец, в смысле. Мировая закулиса.
– Сионский мудрец, – прошелестел Тир, опасаясь привлекать к себе лишнее внимание, но не в силах удержаться от шпильки.
– Если он такой страшный, – продолжил светлый князь, – почему вы его до сих пор терпите? Не вы лично, а вообще. Давно бы убили. У нас вот, на Земле, с тиранами всякими разговор короткий, верно, Суслик?
– Он бессмертный, – объяснил Падре. – Его убивали раза три вроде. А толку? Живехонек.
– Он не зло, – добавил Риттер. – Он просто шефанго. Они не виноваты, что так выглядят.
– Шефанго не зло, – подтвердил Падре. – Они для этого слишком страшные. А настоящее зло… Нет, дети мои, вы не знаете, каково настоящее зло. – Жестикуляция Падре уже была не слишком сдержанной, но речь оставалась ясной. – Зло привлекательно. Притягательно. Да что там, оно прекрасно… Вот, посмотрите, – рука с рюмкой махнула в сторону Тира, – разве он не красив? Да он, храни нас Господи, почти совершенен. И мы прощаем ему – все. Знаем, что он творит, но прощаем, потому что видим его и не верим, что это – воплощенное зло. А даже если и верим? Кто из нас сможет? У кого достанет сил? – Падре обвел изумленную компанию налитыми глазами и мрачно добавил: – Вот то-то же.
Тир скорчил рожу, достаточно ужасную, чтобы шарахнулся даже Шаграт.
– Я непривлекательная личность, – сказал он противным голосом, – я вообще отвратительная личность. Значит, я никакое не зло.
Падре зареготал и отвесил ему легкий, покровительственный подзатыльник:
– Я ж так, Суслик, для примера. Все мы про тебя знаем, и все равно мы тебя любим. Так что не бойся.
– Не обидим, – серьезно добавил Мал.
Сейчас они говорили правду, и Тир им верил, и Падре действительно не имел в виду, что Тир – зло, подлежащее обязательному уничтожению. Он просто противопоставил его Лонгвийцу. Всего лишь.
Но это пройдет, это всегда проходит. Сначала тебе говорят, что не убьют, обещают, что не убьют, а потом обстоятельства меняются, и тебя отправляют в огонь.
Рано или поздно так и случится.
Не сейчас. Еще не скоро. Так что не нужно думать об этом.
– Ничего вы не знаете о настоящем зле, – глухо проговорил Казимир, – даже не представляете, что это.
Шаграт сыто икнул.
– Цыпа, – Падре тяжело опустил на стол ладонь, – ты только что подтвердил мой тезис о привлекательности зла. По-твоему, это очень романтично… Молчи, не перебивай! Ты у нас круче Суслика по всем меркам, но в небе и… вот в этом, в том, что он… – не находя слов, Падре выдохнул и мотнул головой, как конь, – в этом, Цыпа, даже не пробуй с ним тягаться. Потому что Суслик – безгрешен. Улавливаешь, нет? Он проклят, но на нем нет греха. А ты – обычный грешник. Ты б лучше в храм сходил, покаялся, а то сам ведь не помнишь, когда в последний раз причащался.
Пожав плечами, Казимир проигнорировал призыв. На лице его были написаны скука и легкая брезгливость.
На секунду Тир возненавидел Казимира, возненавидел от острой, пронзительной зависти. Как много бы он отдал за то, чтобы его назвали обыкновенным грешником! За то, чтобы не казаться, а быть таким же, как все. И не бояться смерти.
И не бояться жизни.
Тир подумал, что, если бы он был человеком, он бы вообще ничего не боялся.
ГЛАВА 9
Торжество с печалью следом – пламя и зола.
Черно-алая победа дымный плащ взвила.
В первый день года весь цивилизованный мир гулял и праздновал начало новой весны. В первую ночь года весь цивилизованный мир отдыхал после празднований.
Тир на рассвете услышал отдаленный грохот, и ему почудилось, что он снова на границе, в ожидании вылета, а где-то в небе идут бои…
И почти сразу он понял, что бои действительно идут. И не где-то, а в небе над Рогером. Он вылетел из спальни, позабыв открыть окно, – осколки стекла и куски рамы еще осыпались с фюзеляжа, а Блудница уже неслась над Гвардейской улицей, высаживая стекла в спальнях спящих старогвардейцев.
Другого способа поднять тревогу не было.
Сигнальные колокола ударили чуть позже.
Первый кертский шлиссдарк, окруженный стаей болидов, старогвардейцы встретили уже над центром города. Смахнули кертов с неба, почти не задержавшись, и, по боевому расписанию, понеслись к летному полю. Куда смотрела воздушная охрана, что делали бойцы оцепления, как керты прорвали заслон? Ответы на все вопросы дала армада, закрывшая, кажется, половину неба.
Чудовищное количество шлиссдарков и боевых болидов.
Безразмерная грозовая туча.
Тиру показалось, что они – пять хрупких машин – оказались перед полчищами кертов в полном и жутком одиночестве.
Пять машин против нескольких сотен.
Керты атаковали сверху, с таких высот, на которых люди летать просто не могли. Внезапность – одно из важнейших преимуществ воздушного боя, оказалась на стороне нелюдей, и его использовали в полной мере. Оцепление смели одним слаженным ударом. И атаковали оставшийся беззащитным город.
Старогвардейцы пронеслись над летным полем. Над развалинами командного пункта…
Тир выругался, увидев догорающий ангар с полусотней машин. Оставалось надеяться, что пилоты, по расписанию находившиеся на поле, успели поднять свои болиды в воздух.
Оставалось надеяться, что они не погибли.
На дымящейся, изрытой земле еще угадывались выложенные диспетчером числа, означающие какой-то из штатных приказов, и стрелка, указывающая направление полета.
Чисел было уже не разобрать, отчасти они сгорели, отчасти их забросало ошметками диспетчера. Но направление…
В замок Рогер.
Эрик там.
Старая Гвардия мчалась над городом. Привычный маршрут, но сегодня они летели высоко, так высоко, как только могли. А за ними, лишь чуть медленнее, надвигались на Рогер враги.
Эрик не дал старогвардейцам сесть, взлетел навстречу.
Теперь их было шестеро.
Столичные авиаполки поднимались по тревоге. Действовали, наверное, быстро и слаженно, должны были действовать быстро и слаженно – два года прошло после периода малых войн, еще никто не разучился взлетать по тревоге и сразу, едва разогнав ШМГ, вступать в бой.
Но пока их было шестеро.
Первые группы истребителей поднялись в небо, когда император и его Старая Гвардия атаковали флагманские шлиссдарки.
Ударная группа: Тир, Шаграт и Мал.
Группа прикрытия: Эрик, Риттер и Падре.
Они игнорировали болиды, пронизывая их ряды, как игла редкую ткань. На встречных курсах влетали на палубу шлиссдарка, выщелкнув лезвия, проносились над ней юзом, разрубая в щепу и кровавые ошметки все неживое и живое. Емкости с горючей смесью и зажигательные снаряды взрывались от контакта с воздухом, но болиды ускользали от пламени и мчались дальше, оставляя пылающий корабль лететь по инерции.
Захлебываясь десятками посмертных даров, Тир, озверев от злости, пьяный от крови, орал, чередуя русские слова с вальденским матом:
– Любимый город… может… спать спокойно…
Когда он мельком видел рядом Шаграта, то по яростной артикуляции понимал, что тот орет «Лимпопо!», и было бы смешно, если бы не зашкаливающая за предельные отметки дикая злоба.
Посмертные дары – это не магия, это непонятно что, и если в военных действиях можно использовать демона, значит, можно использовать и шестерых демонов. Тир брал и отдавал, жизнь и смерть в нем скрутились в узел, в два непрерывных потока, и Старая Гвардия была неуязвима, и их император – хозяин! – был неподвластен смерти.
Керты, не понимая, что происходит с флагманами, видя, что старогвардейцы каким-то образом поджигают имеющийся на шлиссдарках боезапас, стали сбрасывать снаряды с напалмом, спеша избавиться от опасного груза.
Внизу были пригороды.
Еще не город…
Внизу была Гвардейская улица.
И уже подоспели поднявшиеся по тревоге войска. И гвардия – мелькнула в мешанине боя машина Казимира с черным драконом на фюзеляже – атаковала кертские шлиссдарки. Армаду почти удалось остановить.
Тут с неба, уже по-дневному светлого, безоблачного неба вывалилось нечто.
Огромное.
Жуткое.
Оно летело. Махина размером с дом, целиком окованная сталью. Неуязвимая для ШМГ. Неуязвимая… да просто – неуязвимая. Летающий утюг, узкие смотровые щели которого были меньше, чем диаметр раскаленных стальных шариков.
В этом убедились сразу трое: Шаграт, Мал и Тир – одновременно прицельно выстрелив по трем смотровым щелям.
Орудия утюга время от времени выплевывали в пространство вокруг тучи шрапнели. Неповоротливое, чудовищно тяжелое, стрелять прицельно это чудовище не могло, но зато лишенное уязвимых мест, оно спокойно оставило позади приостановленную вальденскими пилотами армаду и понеслось к центру.
В днище открылось два ряда люков, выронив круглые снаряды с зажигательной смесью.
Шаграт и Мал выстрелили по снарядам, Тир – в ближайший люк.
Почти каждый из шариков попал в цель. Ухнуло и взорвалось так, что болиды вздрогнули.
Утюг даже не качнуло.
В очередной раз плюнув шрапнелью, он пошел на снижение.
Мог себе позволить: эта глыба способна была таранить каменные дома, проходить их насквозь, не получив даже царапины. И у него должны были, обязаны были найтись слабые места! Не бывает идеального оружия!
«Низкая маневренность… Инерция… – Тир мотался вокруг броненосца, доверившись Малу с Шагратом – своему живому щиту. – И что со всем этим делать?!»
Эрик приказал: «Делай, как я!» и придавил своим болидом нос идущего к земле чудовища.
Тир возликовал!
Через секунду пять машин как осы опустились на фюзеляж утюга. И всей своей массой, дорабатывая двигателями, подкорректировали его курс. В последний миг Тир в одиночку от всей дури врезал броненосцу под зад… то есть под хвостовую часть днища. И огромная туша утюга проломила камни мостовой, почти на треть длины уйдя в землю.
Блудница не пострадала, и стоило это всего двух или трех посмертных даров.
Тир ударил снова.
Утюг уже дергался, пытаясь выбраться из ловушки.
За стальными листами днища были бомбовые люки. Значит, где-то там же хранился боезапас. Закрепленный, разумеется, и закрепленный хорошо, если утюг действительно собирался проламывать стены домов. Но нет ничего, что не смог бы раздолбать разъяренный дятел.
Блудницу отбросило от утюга один раз, отбросило второй, третий… потом рядом ударил Шаграт, аккуратнее и с меньшей силой: он-то не мог защитить свою машину, а за Шагратом – все вместе, утюг атаковали остальные. И этого удара крепления снарядов, наверняка и так расшатавшиеся от страшного удара о землю, не выдержали.
Болиды старогвардейцев прыснули от броненосца следом за Тиром: его чутью на огонь верили безоговорочно. Чудовищной силы взрыв разворотил утюг изнутри, над улицей прошелся вихрь из шрапнели, заклепок брони, черепицы и стекол. С деревьев сорвало ветви.
Тир с Блудницей сплясали победный танец, Шаграт крутился от восторга волчком, а Падре с Риттером кувыркались в небе, как резвящиеся щенки. Они все, даже Эрик, вроде бы сохранявший спокойствие, даже Мал, не привыкший демонстрировать эмоции, чувствовали себя сейчас охотниками на мамонтов, завалившими тираннозавра. Это был абсолютный и дикий восторг! Первозданное чувство победы! Яростное, как пламя, и не признающее милосердия.
Оставив улицу пожарной команде, Старая Гвардия помчалась туда, где все еще шел бой с основными силами кертов.
– Коссар – это точно не июнь, – сказал Тир, глядя на Рогер с крыши императорского замка, – но как похоже.
Крыша была назначена временным командным пунктом: отсюда открывался прекрасный обзор, и сюда, не мешая друг другу, садились болиды, доставляя его величеству и офицерам штаба сведения об обстановке в городе, пригородах, на границе и по всей империи.
Вообще-то личного вмешательства императора уже почти не требовалось. Ситуация в столице была штатной, и люди на местах действовали по готовым схемам. Остатки кертской армады гнали с боями обычные авиаполки. А уж стратегический план на случай кертского вторжения был готов давным-давно, еще до начала малых войн.
Присутствие Эрика здесь, откуда он мог видеть весь город, а все в городе знали, что император с ними, требовалось исключительно для поднятия боевого духа.
Ну а Старая Гвардия была при императоре в готовности номер два – рядом с болидами, висящими над крышей, – чтобы сопровождать Эрика, когда он решит куда-то отправиться.
Они победили в сражении, если можно назвать победой то, что кертам не удалось в полной мере реализовать задуманное. Южная часть города была уничтожена, сейчас там горела даже земля, и маги-стихийщики уже содрали с Эрика немалую сумму за то, чтобы погасить пожар.
Тир запомнил каждого из них. Что там запоминать-то: магов всего четверо.
От Гвардейской улицы осталось лишь несколько домов. "Большая часть ее гражданских обитателей успела укрыться в убежище, когда Старая Гвардия подняла тревогу, но вход в убежище еще предстояло расчистить от обломков. Дела – на полчаса, если возьмутся маги. Но маги из госпиталя едва успевали спасать смертельно раненных, а наемные вотаншилльцы – эти ж сволочи пока возьмутся…
– Они взялись, – возразил Эрик, – зря ты так, Суслик. Когда речь идет о спасении людей, маги работают бесплатно. Там, на юге, просто уже некого спасать. Даже из убежищ.
– Снова война, – Тир отвернулся от города, – и куда смотрела разведка?
– Я давно заподозрил, что, если ты соблюдаешь субординацию, значит, нацепил очередную личину. Мне отчитаться перед тобой за действия моих разведчиков?
– Простите, ваше величество.
– Полагаю, это последствия того, что ты вырос в бесклассовом обществе. Прощаю. И отчитываюсь. Хотя о том, почему нападение оказалось внезапным, вы ведь и сами догадались?
– Так точно. Во-первых, грузовые шлиссдарки везли боеприпасы не для того, чтобы вооружить боевые машины, вот их и не увидели больше нигде – только над Рогером. Во-вторых, запредельная высота. Керты настолько выносливее людей?
– Настолько. Разреженный воздух им не помеха, и холод не так опасен. А насчет этой бронированной дуры… Она, кстати, называется «Тгореж» – «Несокрушимый», – о том, как мы проглядели ее изготовление, пока остается только догадываться. Впрочем, у кертов, в отличие от нас, есть собственные маги, которые плевать хотели на Вотаншилл, и если это они обеспечивали секретность, то сам понимаешь. – Эрик развел руками. – Разведка не всесильна.
– Но почему атаковали столицу? Что, других целей нет? Такой армадой, действуя неожиданно, они в несколько заходов могли накрыть половину наших летных полей.
– Разбившись на малые группы и потеряв численное преимущество.
– Эрик, – укоризненно произнес Тир.
– Что? Император имеет право потешить свое самолюбие. Объясняю, Суслик: столица – сердце империи. Потеряв Рогер, мы сразу проиграли бы войну.
– Это еще почему?
На языке, конечно, вертелся вовсе не вопрос, а вполне уместный в такой ситуации комментарий насчет бессмысленного бреда, но… лучше задать вопрос и услышать ответ, чем прокомментировать и получить по мозгам. Субординация – это иногда так сложно.
– Суслик, – сказал Эрик серьезно, – «сердце империи» – не метафора.
– Охренеть. – Тир пожал плечами, уселся на парапет, повернувшись к императору спиной и свесив ноги наружу.
Черный дым пожарища поглотил его внимание целиком, для Эрика места не осталось. Услышанное нужно было хорошо обдумать.
На краю восприятия он уловил вспышку веселья в эмоциях его величества. Видимо, опять сделал что-то не так. Потом императора отвлекли: на крышу села очередная машина. А потом Тир решил, что обдумал все достаточно хорошо, чтобы задать следующий вопрос:
– Что же получается, керты ранили нас в самое сердце?
– Ты б хоть лицом ко мне повернулся, Суслик!
– Черт!
Тир крутнулся, соскочил с парапета и преданно уставился на его величество.
– Если бы Рогер уничтожили, – объяснил Эрик, сдержав улыбку, – Вальден перестал бы существовать как империя. Но Рогер победил, и это сплотит нас еще сильнее. Да, город частично разрушен, однако, если говорить о его значении для нас, как некоего, не географического, а… мм…
– Сакрального, – подсказал Тир, сделав абсолютно серьезное лицо.
– Да, спасибо. Так вот, как сакральный объект Рогер стал сильнее. И мы тоже.
– Для того чтобы уничтожить империю, достаточно разрушить столицу?
– Да. Но если это не удалось – горе побежденным.
– Это везде так? Во всем мире? Или это только ваши, кхм… только вы так думаете?
– Я не понимаю, что тебя удивляет, – облокотившись на парапет, Эрик достал кисет и трубку, – разве в мире, откуда ты пришел, нет столиц?
– Есть. Москва вообще – сердце Родины и надежда пролетариев всех стран. Но там-то каждому ясно, что это метафора. Хотя… блин, – Тир задумался, – там Мавзолей. Тоже – сакральный объект. Нет, лучше не спрашивайте, а то я сейчас такого себе придумаю, что испугаюсь.
– Когда-нибудь все-таки я расспрошу тебя о твоем мире в подробностях, – предупредил Эрик, – по редким твоим обмолвкам он производит очень странное впечатление. Отвечая же на твой вопрос: в Саэти в разных землях по-разному. У нас, у радзимов, у стран-сателлитов Анго, символ могущества и процветания – столица. У кертов – Орсий. Орсий – это имя бога и человека, в которого воплощается бог. У орков – царь… но с орками вообще все довольно сложно. Шефанго и халха можно считать непобедимыми: у одних – море, у других – степь. Но стоит им завоевать что-то, как ситуация изменится. В случае, например, с Эльриком де Фоксом так и получилось.
– Лонгви, – кивнул Тир.
– Да.
– Совершенно беззащитный город.
– Идеально защищенный. Он настолько красив, что никто и никогда не осмелится его разрушить. А если такие времена все-таки наступят, то мир, в котором Лонгви разрушат, уже не будет Саэти. Это будет какое-то другое, крайне неприятное место.
– А измитскому сейду вы подарили?..
– Верно мыслишь. Коран Тухфата – символ Измита и Хадана. И раз они не передрались в клочья за семь лет, значит, рано или поздно договорятся и сумеют каким-то чудом объединиться без войны. Я же говорил: хулиганы стали играть большую роль в мировой политике.
Следующим пунктом программы был удар по кертам. Стремительный бросок, осуществленный в нереально короткие сроки. Вальден был готов к войне, но готов не настолько, чтобы за какие-нибудь три часа перейти от обороны даже не к нападению – к завоеваниям.
Однако не прошло и упомянутых трех часов, как Эрик подозвал к себе Старую Гвардию и спросил:
– Отдохнули?
– Так точно, ваше величество, – ответили старогвардейцы вразнобой.
– По машинам! – распорядился Эрик.
Городским телепортом они отправились в Хорн. А из Хорна, не задерживаясь, на лету строясь в боевой порядок, помчались на юго-восток. По пути, как сухая трава к перекати-полю, к их шести болидам прилепились два авианесущих шлиссдарка, десять десантных кораблей и два авиаполка, базировавшихся под Хорном.
От Хорна было два часа полета до Сезны – самого северного из больших кертских городов. Сто пятьдесят болидов, двести человек пехоты и пятеро старогвардейцев во главе с императором взяли Сезну на копье через пять часов после налета кертов на Рогер.
Взяли. И удержали.
Это была преисподняя, ад на земле – в том виде, в каком ад представляют люди, никогда там не бывавшие. Задачей пилотов было удерживать господство в воздухе и защищать пехоту. На деле это означало, что в небе не должно было остаться ни одной кертской машины. Задачей пехоты было зачистить город под прикрытием авиации. Задачей Старой Гвардии было полностью деморализовать противника.
Такого количества трупов Тир не видел никогда. И никогда раньше не доводилось устраивать таких обширных разрушений. С учетом ничтожно малого количества пехотинцев здания, где находились кертские солдаты, и здания, где предположительно находились кертские солдаты, улицы, где закрепились кертские солдаты, и улицы, где сопротивление пытались оказать мирные жители, сочувствующие кертским солдатам, – все это просто выжигалось с воздуха.
Эрик берег людей.
И не щадил кертов.
А потом подошли основные силы, и император вновь повел старогвардейцев в телепорт. На сей раз они вылетели из портала в Рогере.
ГЛАВА 10
Смолкли звуки сладостных песен,
Сдохли в кущах все соловьи.
И снова война была где-то далеко, касалась всего, что происходит в Вальдене, но касалась не напрямую. Тир ощущал ее, как рассеянный взгляд в спину. Нервничал и злился, и не понимал, чего же хочет: отправиться на фронт и убивать или оставаться в тылу?
У него снова забирали людей. Ладно, на сей раз не все из них были недоучками: за два мирных года они многое успели, его талантливые мальчики, и сейчас, на фронте, делали стремительную карьеру… И так же регулярно, как своим матерям и девушкам, писали письма «господину фон Раубу».
Это было странно… Тиру никто никогда не писал писем, если не считать приказов, которые отдавал прежний хозяин.
Но доучились не все. И без споров с Эриком, конечно, не обходилось. Стоило выбирать самых талантливых пилотов, чтобы половина из них погибла на фронте, не реализовав своего потенциала?
Правда, самую большую свинью подложил Тиру не Эрик, а как раз один из его лучших учеников. Алекс фон Ольтан. Парень, имевший все задатки для того, чтобы научиться летать.
Он был первым подающим надежды пилотом за семь лет, прошедших с создания Старой Гвардии. И, в отличие от старогвардейцев, пришедших в армию Геллета, уже умея летать, Ольтан еще только учился. Тир наблюдал за ним с огромным интересом и некоторым недоверием. Важно было не только (и не столько, если уж говорить честно) научить Алекса летать, сколько понять – как же он, Тир фон Рауб, узнал, что вот из этого человека выйдет толк? Найти характерные черты, вычислить знаки, печать на челе, отличающие одних пилотов от других.
В том, что он не ошибся, Тир был уверен. В том, что он и впредь не ошибется, Тир был почти уверен. Но мало уметь определять пилотов самому, этому требовалось научить других.
Кого?
Да никого пока!
Передавать инструкторский опыт было некому.
Но Алекс мог бы остаться в тылу и продолжать учиться. Эрик, когда Тир указал ему на фон Ольтана, даже не стал уточнять, действительно ли из парня можно будет сделать старогвардейца. Алекс уже научился летать быстрее, чем обычные пилоты, и успешно осваивал безынерционный полет. И об отправке его на фронт не шло и речи. Речь зашла было о его переводе в гвардию…
Но тут он сам попросился на передовую.
Ему отказали один раз. Отказали второй. Алекс уперся с истинно вальденским упрямством и с наглостью прямого наследника барона фон Ольтана.
– Какого черта?! – рявкнул на него Тир, застав за написанием очередного рапорта, уже непосредственно на имя его величества. – Какого черта ты так рвешься сдохнуть? Да я тебя лучше сам убью, чтоб добро не пропало!
– Тебе нельзя, – парировал Алекс, – а если меня убьют на фронте, значит, ты плохо учил.
И, воспользовавшись тем, что Тир дар речи потерял от такой наглости, объяснил:
– Я хочу стать генералом, Суслик. В гвардии мне это не светит. А в Старой Гвардии – тем более. Ты же должен понимать, что нельзя насильно сделать из человека Мастера.
– Попался бы ты мне лет десять назад…
– Ты сделал бы из меня что угодно. Не сомневаюсь. Лучшего учителя у меня за всю жизнь не было. Ты еще будешь мной гордиться, вот увидишь, – он злорадно усмехнулся, – особенно когда тебе придется обращаться ко мне «господин генерал».
– Помечтай, – буркнул Тир.
Одной из привилегий Старой Гвардии – одной из множества привилегий было разрешение обращаться к высшим чинам без званий, просто по имени.
– Хоть помечтать, – согласился Алекс. – Может, лет через десять вас этой привилегии уже лишат.
– Ты за десять лет собрался дослужиться до генерала?
– Нет, что ты. Лет за пять.
Алекса отправили на фронт через неделю после этого разговора.
Тир уже не злился. Действительно, человека нельзя заставить летать и нельзя научить, если он этого не хочет. Было чертовски обидно, что ценный материал будет израсходован на бирюльки вроде служебного роста, но не убивать же, в самом деле, наследника одного из самых больших и сильных баронств империи.
С одной стороны, убийство было разумным решением, поскольку в этом случае не пропал бы зазря хоть посмертный дар. Но с другой стороны, не факт, что посмертный дар получится забрать: для этого пришлось бы сойтись с Алексом в бою, а такая выходка могла создать ненужный ажиотаж и вызвать недовольство Эрика.
И как всегда, когда Тир не мог с ходу решить, какой же из поступков будет более разумным, он погрузился в долгие размышления, время от времени отвязываясь на окружающих. Под раздачу не по разу попали каждый из старогвардейцев – они привыкли и не обижались – однажды влетело и Эрику, имевшему неосторожность сказать, что место всех лучших пилотов сейчас на фронте.
– Какого хрена тогда мы торчим в столице? – угрюмо поинтересовался Тир.
– Потому что вы охраняете меня, – ответил Эрик. – А императору есть чем заняться, кроме непосредственного участия в боевых действиях.
– Знаете что, – сердито заявил Тир, – либо пилот, либо император, нужно выбрать что-то одно. А то получается как… цветок в проруби.
К его удивлению, Эрик не рассердился, а наоборот, развеселился. Впрочем, его величество все реже указывал Тиру на нарушение субординации, видно, смирился за столько-то лет.
– Ты максималист, Суслик, – сказал он весело, – демон-максималист. Ты, наверное, плохо учился в вашей демонской школе и не знаешь, что должен любить двусмысленности и неопределенность.
– Кого должен любить черт? – пробормотал Тир себе под нос. – Если вы и дальше не определитесь, вас ждет судьба фон Ольтана.
– Я стану бароном? – удивился Эрик.
Тир плюнул и прекратил разговор за полной его бессмысленностью.
То ли желая сгладить его разочарование, то ли от внезапно случившегося просветления рассудка Эрик распорядился установить на их машины лонгвийские шонээ. Приборы связи. Магические, естественно, так что использовать их в бою было нельзя. Зато можно было использовать вне боя.
– Это взятка, – сказал его величество, последнее время пребывавший в хорошем настроении, поскольку вальденские войска успешно захватывали север Акигардама. – Не желаю больше видеть немой укор во взгляде. Изволь радоваться и благодарить мое величество.
– Благодарю, ваше величество. – Тир сам чувствовал, как немой укор в его взгляде сдает позиции радостному предвкушению новых возможностей. – Я-то умею пользоваться шонээ, еще Риттер умеет, а кто научит остальных?
– Ты научишь. Еще вопросы?
– Никак нет, ваше величество… – Тир подумал-подумал, понял, что сейчас самое время быть честным, и добавил: – Спасибо.
– Так-то лучше, – по-шефангски ухмыльнулся Эрик. – На здоровье, Суслик.
А Мал женился. То ли война так подействовала, то ли просто время подошло, кто поймет, но все вели себя странно. Падре расстался с большинством любовниц, оставив при себе только одну. Риттер уже полгода не заводил новых романов. А Мал, видимо, с ума сошел.
Избранницу свою, Золанку фон Лагодны, баронессу из старой геллетской знати, Мал представил старогвардейцам за месяц до свадьбы. Представил так торжественно, как будто они были его семьей и как будто им было какое-то дело до того, что там у Мала за женщина завелась.
Ясно стало, что для Мала эта женщина – особенная. И Старой Гвардии она, разумеется, сразу стала небезразлична. В хорошем смысле.
Но сколь бы хорошим этот смысл ни был, а Тира общим советом отрядили вести наблюдение, делать выводы и принять решение: можно ли доверить боевого товарища этой тихой даме, родословная которой уходила корнями чуть не к Первородным Людям? Тиру было смешно – особая авиагруппа, личные небесные телохранители императора Вальденского, как-то незаметно для себя самих действительно стали считать друг друга семьей, пусть и очень странной. Ситуация, если вдуматься, жалкая и довольно нелепая.
Мал, еще когда только получил от Эрика землю, пытался уговорить родителей переехать в Вальден. Но все его братья и сестры устроили свою жизнь в Радзиме, и выбор родителей был очевиден: они предпочли остаться в родном селе, поближе к остальным детям.
Падре привез в Вальден свою матушку, но вот уже три года, как она умерла.
Шаграт о родственниках если и вспоминал, то только гадости. А Риттер и Тир – оба были круглыми сиротами.
Да. Ситуация жалкая и нелепая. Но что же делать, раз так сложилось.
Тир одобрил выбор Мала.
Вопреки распространенному мнению, Малу вовсе не нужна была женщина, которая на земле брала бы его на поводок и указывала, что и как делать. Малу нужна была женщина, которой он стал бы защитником и кормильцем, рядом с которой он на земле, как в небе, чувствовал бы себя всемогущим. Золанка подходила по всем пунктам, что Тир и огласил на тайном старогвардейском совете, собравшемся в его доме под насмешливым взглядом Блудницы с портрета.
Но ему было очень интересно, а скажи он, что Золанка не пара Малу, и что бы делали эти орлы? Запретили жениться? Так Мал не мальчик уже – двадцать восемь лет.
Хотя конечно, женщина, в смысле, жена – это выбор, который нужно делать обдуманно и учитывать не только свои желания, но и то, как скажется твой выбор на тех, с кем вместе ты воюешь. Ведь неурядицы в семье могут привести к неадекватному поведению в небе. И раз влюбленный человек обдуманного решения принять не в состоянии по причине умственной атрофии, кто-то должен решать за него. Так что теоретически старогвардейцы действовали верно. Практически же никакой пользы от их действий не было и быть не могло. Что ж за жизнь такая, а?! Почему у людей никогда не бывает так, чтоб все просто и понятно? Почему правильное на поверку выходит нереализуемым, а чувства всегда бегут впереди разума?
И, главное, как при этом люди умудряются доживать хотя бы до тридцати лет?
Загадка!
Тиру было тридцать пять. Примерно. Он так и не определился, какой день года считать своим днем рождения. Старогвардейцы решили, что это день, когда Шаграт подарил ему свою картину. Выбор не хуже прочих, так что он не спорил.
Непонятным и настораживающим фактом было то, что в свои примерно тридцать пять он все еще выглядел так же, как в двадцать восемь. А в двадцать восемь он выглядел на двадцать с небольшим. И никаких перемен во внешности до сих пор не наблюдалось. Это становилось просто-таки неприличным. Падре, Риттер, Мал, начавшие службу мальчишками, повзрослели и возмужали. Они не скоро состарятся – посмертные дары замедляют старение, хоть и не останавливают совсем – но, по крайней мере, эти трое достигли расцвета сил. А он мало того, что с самого начала был мельче их, теперь казался еще и моложе.
Как и почему при таких раскладах Старая Гвардия продолжала к нему прислушиваться, было загадкой. Но куда большей загадкой было то, что с ним происходило? Или не происходило? И почему?
Казимир тоже не старел и не менялся, но Казимир и был нестареющим. Дракон все-таки нелюдь, вроде эльфов или шефанго. А Тиру пообещали смерть от старости.
Он не помнил, когда и где происходил разговор с… существом?.. Да, с существом, называвшим себя его создателем, но твердо знал, что разговор этот был, и помнил все, что тогда услышал. Он должен был состариться и умереть – это в том случае, если не погибнет в бою. Старение, однако, откладывалось на неопределенный срок, и черт бы с ним, со старением, но повзрослеть хоть немного точно не помешало бы.
– Осиротели мы, – загрустил Падре, когда закончилась громкая развеселая свадьба, на которой гуляла вся Гвардейская улица. – Что ж теперь начнется-то? Мы в «Антиграв», а Мал – домой. Мал домой, а мы – в «Антиграв». Одни!
– Минус один – плюс один, – изрек Риттер, старательно казавшийся лишь слегка пьяным, – надо Суслика пить учить. Тогда все сойдется.
– Ни хрена себе арифметика, – опасливо прокомментировал Тир и отступил к Блуднице, – отставить учить Суслика! Лучше подумайте, как мы без Мала неделю летать будем. Ему же отпуск дали.
– Не женись! – хором сказали друг другу Риттер и Падре.
И оба изумленно примолкли.
История пятая
ФОРМУЛА ЛЮБВИ
ГЛАВА 1
А бабы – последнее дело!
На фоне общего повышения романтичности, которое (повышение) Тир считал тихим помешательством, он и не уследил за Шагратом.
Тот некоторое время назад стал пользоваться успехом у человеческих женщин. Осознав сей вопиющий факт, Тир чуть было не поставил крест на своей способности понимать людей. Однако, поразмыслив, пришел к выводу, что некоторых женщин просто-напросто тянет на экзотику, а дикий лесной парень Шаграт, хоть и зеленый и страшный, в делах амурных, по слухам, отличался, во-первых, выносливостью, во-вторых, первобытной звероватой непосредственностью.
Тир с некоторым страхом ждал, что Шаграт заведет долгосрочный роман, потому что не представлял, как будет объяснять себе этот случай. Но пока что обходилось. Даже самые страстные любительницы экзотики не способны были выдержать орка дольше месяца.
Еще Шаграт выучился читать про себя, почти не шевеля губами, и малость на это дело подсел. Он как и прежде на первое место ставил полеты, на второе – кабак, а на третье, питая страстную любовь к фильмам, – записи передачи «В гостях у сказки», специально для него сделанные Тиром на мнемографе, но где-то месте на пятом или седьмом, почти сразу вслед за женщинами, расположил книги. Читал преимущественно сказки, верил в них безоговорочно и иногда озадачивал вопросами, на которые просто не существовало ответов.
После свадьбы Мала прошел примерно месяц, когда Шаграт подкатился с вопросом:
– Суслик, а зачем люди женятся?
– А орки зачем? – машинально среагировал Тир.
На что надеялся? На то, что зеленый шовинист примет предложенную аналогию? Дурак наивный.
– Орки, – сказал Шаграт, – это орки. Ты нас с людьми не равняй. У нас все по уму. Если красивая, если кормить можешь, пошел к ее матери, сказал: хочу, чтобы моя была. Мать у нее спросит, согласная, нет? Если согласная – в свой дом берешь. Другую красивую увидел, кормить можешь – опять к матери идешь. Теперь две жены – обе твои. Ты их кормишь, они по хозяйству, ну и красивые, ясен хрен, всем завидно.
– И так N раз? – предположил Тир.
– Сколько получается, столько и раз, – отрезал Шаграт.
Тир заподозрил, что говорят они о разном, но уточнять не стал.
Орочьих женщин он видел в Хорне и знал, что у своей среднестатистической соотечественницы Шаграт легко пройдет под грудью. С учетом этого рассуждения о красавицах и их количестве превращались в чистой воды теорию.
Пожав плечами, Тир сообщил, что у людей примерно так же, только по обычаям Вальдена или Радзимы в жены можно взять лишь одну женщину.
За это разумное и терпеливое объяснение он удостоился взгляда, полного глубокой жалости.
– Суслик, – протянул Шаграт, – ты загнался. Ты сам посчитай, раз математику любишь, насколько все больше, чем одна?
Честно попытавшись вникнуть в вопрос, Тир надолго задумался. Неопределенность величины «все» сбивала с толку. Впрочем, если речь шла только о человеческих женщинах, величина становилась определенней, а если отбросить тех, кто был для Мала слишком экзотичен, то потратив некоторое время на сбор информации, на вопрос Шаграта можно было бы ответить… На этом этапе размышлений Тир понял, что Шаграту не нужен был точный ответ. Шаграт всего лишь имел в виду, что Мал променял возможность поиметь всех женщин в пределах досягаемости на одну-единственную, которой обязался хранить верность.
– А еще, – добавил орк, подумав, – прикинь, заболеет она и откинется? Мал наш тоже тогда помрет. Или наоборот – собьют Мала. Тогда бабе его кранты.
– Подожди, – попросил Тир, – подожди, не объясняй, я сам догадаюсь. «Жили счастливо и умерли в один день», точно?
– Ну. Если несчастливо, то, может, не в один, но на кой оно тогда надо?
– Не все в сказках – правда. И не знаю я, зачем люди женятся. Я же не человек и жениться не собираюсь. Вот что, – Тир сам себе пообещал конфету за сообразительность, – спроси у Падре, – еще одна конфета – за грамотную подставу ближнего, – он наверняка в курсе. Священник же.
На том разговор и закончился. Но у Шаграта была хорошая память и похвальное стремление докапываться до истины. Он выбрал время и обратился с вопросом к Падре. Неизвестно, что тот рассказал, и неизвестно, какие мыслительные процессы включились в Шагратовой голове, однако недели полторы спустя Шаграт озадачил Старую Гвардию сумасшедшей идеей:
– Нам надо женить Эрика.
Хорошая память, стремление докапываться до истины плюс отличные способности доставать окружающих. Отмахнуться от Шаграта было сложно, игнорировать его – невозможно, а в острых случаях было безопаснее и разумнее дать ему то, что он хочет, а не объяснять, почему нельзя.
В течение пары следующих дней выяснилось, что этот случай – особо острый.
– Падре перестарался, – озвучил Тир общую мысль.
С этим даже Риттер не стал спорить. Обычно два христианина поддерживали друг друга перед лицом язычников и демона, но не в этот раз. Нет, не в этот. Что бы там ни наплел Падре Шаграту о преимуществах семьи, брака и супружеской верности, это получилось слишком убедительно. Чересчур. Особенно имея перед глазами счастливого Мала в качестве живой рекламы семейной жизни.
– Я его наставлял, – сказал Падре печально. – Он же, в сущности, дитя, выросшее во тьме шаманизма. Я же не знал, что он в практических целях.
– У Шаграта других целей не бывает.
– Ты сам его ко мне отправил!
– М-да.
Тир задумался. Остальные тоже.
– Если подумать, – произнес Мал с осторожностью человека, не привыкшего высказываться первым, – то зеленый дело говорит. Жена не жена, но кто-то Эрику нужен. Чтобы любовь, и чтобы в доме хозяйка, и чтобы поговорить было с кем. Я теперь знаю. Вечером придешь домой, руки-ноги отваливаются, в глазах от перегрузок темно, а дома… – Мал, засмущался и скомканно закончил: – Словом, надо, чтоб любовь и чтоб дом не пустой.
Тир презрительно фыркнул и тут же получил отповедь Риттера:
– А ты лучше молчи. Сам-то хорошо устроился, у тебя Блудница есть. А у нас кто?
– Любовницы? – предположил Тир.
Возникла недоуменная пауза.
– Кхм, Суслик, – аккуратно заговорил Падре, – так в каких, говоришь, ты отношениях со своей машиной?
– Чушь, – шипел Тир, глядя, как Риттер накладывает на карту Вальдена сетку, делящую империю на пять равных частей, – сумасшедший дом. Вы заразились от Шаграта.
Они действительно заразились. Может, не от Шаграта, может, это как раз Шаграт от кого-то подхватил заразу? В любом случае Старая Гвардия сошла с ума всем коллективом. За исключением Тира, разумеется.
Они решили, что Эрику нужна жена.
Это была какая-то дикая, совершенно человеческая нелепость, для обоснования которой использовалась дикая, совершенно человеческая аргументация. «Потребность в близкой душе», «плохо, когда тебя никто не ждет», «каждый хочет любить и знать, что его любят», «Эрику нужен кто-то родной и понимающий»…
Чушь! Никому, вообще никому, в том числе и Эрику, не нужен никто. Это человеческая выдумка, искусственно созданные представления о правильной жизни, механизм выживания. Люди создают семьи, чтобы им комфортнее было плодиться и размножаться и поддерживать численность популяции.
Человек – животное общественное, но потребности в ком-то особенно близком в человеческих инстинктах нет. Отсутствует такая потребность. Лучше всего человек функционирует, когда никто и ничто не отвлекает его от выполнения основных обязанностей. Лучше всего человек живет, когда в его жизни нет никаких расслабляющих факторов. Семья – расслабляющий фактор, снижающий эффективность функционирования. Семья требует внимания, времени и сил. Эрику и так-то не хватает времени на то, чтобы летать и заниматься государственными обязанностями, и нагружать его сверх того не то что бесполезно, а просто-напросто вредно!
Эти мысли, не сложные даже для понимания Шаграта, Тир изложил в максимально доступной форме.
Последний аргумент, поначалу казавшийся ему неотразимым, но по мере того, как не находили адекватного отклика предыдущие доводы, постепенно терявший убойную силу, гласил:
– Любовь – это на девяносто процентов физиология. Если бы организм Эрика испытывал потребность в любви, Эрик давно бы влюбился.
Они снова примолкли, бравые старогвардейцы, не искушенные в вопросах человеческой психики.
А потом Риттер покачал головой, то ли недоверчиво, то ли удивленно:
– И на это Цыпа хочет стать похожим?
– Риттер, – сказал Падре, – будь милосерднее. Он же не виноват, его таким создали.
– Да знаю я. Мне его жалко, вот я и злюсь.
– Идиоты, – буркнул Тир. – Романтичные придурки.
Это было похоже на стену.
На прозрачную глухую стену. Она время от времени появлялась из ничего, отделяя его от остальных старогвардейцев. Нормальное явление, никогда раньше он не удивлялся и не беспокоился по этому поводу. Но никогда раньше не приходилось спорить по настолько принципиальному вопросу. Разумеется, Тир понимал, что ни Старая Гвардия, ни даже вся королевская конница и вся королевская рать не добьются результатов в таком тонком и неоднозначном деле. Придумали тоже: найти женщину, которая гарантированно полюбит Эрика, и главное, в которую гарантированно влюбится сам Эрик. Любовь – это штука такая, очень случайная.
Хотя… ее ведь можно рассчитать. Зная Эрика, зная его вкусы и предпочтения, зная, пусть и поверхностно, что у него за душой, можно вычислить параметры наиболее подходящего объекта и превратить, таким образом, случайность в закономерность.
Тир ненавидел случайности. Тир не понимал любви. Найти для Эрика женщину, которую тот полюбит, – взаимно или нет, это уже другой вопрос, – значило бы одержать частичную победу над случайностями и доказать, что нет никакого возвышенного и одухотворенного чувства, а есть лишь набор подходящих друг к другу параметров двух мыслящих организмов. Задача, поставленная таким образом, выглядела… увлекательно.
Эрик, в его-то годы, уж, конечно, и сам мог бы найти себе жену. Он и нашел однажды, еще в молодости. Где-то в промежутке между захватом альбийских городов и завоеванием Геллета выбрал время и влюбился.
Влюбился ни много ни мало в министра финансов империи Анго, Ильву Тойе, шефанго лонгвийского происхождения. Эрик, несмотря на то, что Лонгвиец так и не признал его отца, считался шефанго со стороны матери – Марты Сернервилл, министра финансов Лонгви. Роман с Ильвой длился больше года, за красивой парой с удовольствием наблюдали и лонгвийцы и жители Шенга – столицы Ям Собаки. Но когда зашла речь о свадьбе, вмешался Священный Хирт и выяснилось, что семьи Тойе и Сернервилл состоят в близком родстве.
Чудовищный бред! Родство это было близким только с точки зрения шефанго по крови, знать не знающих, что такое человеческие родственные связи. Но Священный Хирт, в чью задачу входил контроль за развитием крайне малочисленной популяции кровных шефанго, не делал разницы между ними и людьми, получившими этот статус.
Эрик и Ильва попытались апеллировать к Торанго. Тот рассмотрел дело и согласился с постановлением Священного Хирта.
Тогда Эрик отказался от подданства Ям Собаки, отказался от своего статуса шефанго и заявил, что теперь Священный Хирт ему не указ. Если бы Ильва сделала то же самое, они могли бы пожениться. Но она осталась шефанго. И это понятно, для нее отказ от статуса был бы слишком большой жертвой.
Большей, чем любовь.
Ильву Тир понимал и ее выбор одобрил.
Эрика… не понимал абсолютно. Каким образом одна неудачная любовь мешала влюбиться еще раз или еще много раз, было неясно.
– Ну и? – Он снова посмотрел на карту, поделенную на равные куски. – Вы собираетесь летать по всему Вальдену и искать благородных девиц на выданье?
– Мы, – уточнил Падре, – «мы» – это значит и ты тоже. Встанем, пойдем по городу, по улицам и площадям, и будем искать[15]… Да не боись, Суслик, перепись недавно была. На девиц надо просто смотреть, и если не смертельно страшные, приглашать в Рогер на Рождество. У нас тут у всех вкусы разные, так что будет из чего выбрать.
– Смертельно тупые подходят?
– Ну если уж Эрик терпит смертельно тупого демона, то стерпит, наверное, и девицу. Не делай такую унылую морду, в твоем квадрате усадеб с дочками почти нет.
– Только с сыновьями, – вставил Риттер.
– Сыновей смотреть?
– Разве что для собственного употребления. Эрику их не привози, не надо.
– У меня Шаграт есть.
– Ага, я здесь, – сказал Шаграт, не особо вникая, – а как быть, если девка для Эрика, а западет на нее Падре? Или Риттер?
Все посмотрели на Падре. Этические проблемы были по его части.
Падре задумчиво оглядел Риттера и пожал плечами:
– С одной стороны, такая ситуация возможна. И тогда нам следовало бы доверить выполнение задания Малу и Суслику… м-да, или одному только Суслику. Извини, Мал, но он единственный, в ком можно быть уверенным. С другой… не убудет же от Эрика, если в списке окажется на одну-двух девиц меньше.
– Все это – полная чушь, – сказал Тир еще раз.
Его, естественно, не послушали.
Он снова оказался перед дилеммой. С одной стороны, велик был соблазн посрамить судьбу, сделав случайность закономерностью. С другой, посрамление означало, что Эрик влюбится и на какое-то время станет недееспособен. Хуже того, даже когда первоначальное помрачение ума пройдет, женщина все равно будет отнимать слишком много времени и внимания.
Невозможно жить, когда неопределенность становится нормой. Вот, казалось бы, все они – Старая Гвардия – желают своему императору только хорошего. Но представления об этом хорошем разнятся до полной противоположности. Что на самом деле будет для Эрика лучше? Естественно, отсутствие женщин и любви. Значит, никого искать не надо. Но как тогда быть с доказательством собственных утверждений о том, что любовь сводится к набору простых механических операций? Без практического подтверждения грош им цена.
Тир размышлял над дилеммой довольно долго: весь вечер, пока Старая Гвардия была у него в гостях и обсуждала перспективы поиска подходящих девиц. Размышления привели к печальному выводу – оказалось, что проще всего положиться-таки на случайность. И если попадется в отведенном ему районе поисков девушка, укладывающаяся в заданные параметры, эту девушку надо будет пригласить на Рождество в столицу. А если не попадется… тем лучше для Эрика, а заодно и для остальных старогвардейцев и для всей империи.
ГЛАВА 2
А ты – как и здесь – золотая пчела,
Ты навстречу, и мне светлей,
И вот только клочок твоего крыла
На моем лобовом стекле…
В его квадрате усадеб с дочками на выданье действительно оказалось немного. Риттер расстарался, молодец. Если Суслику женский пол не интересен, так и незачем Суслика отправлять в малинники. Малинники – это Мал так выражается, не то от скромности, не то от образности мышления. Хотя Мал и образное мышление… нет, наверное, все-таки от скромности.
Малинники. Ну да. Пустили козлов в огород. Сколько девиц найдут старогвардейцы для его величества – это еще вилами на воде, а вот то, что среди отбракованных ни одной девицы не останется, за это Тир голову мог прозакладывать. Он не сомневался даже в женатом Мале. Никто, впрочем, намерений и не скрывал. Шаграт, плотоядно облизываясь, расписывал предстоящие испытания в таких красках, что поневоле зависть брала. Но завидовал Тир скорее машинально. Ему не было разницы, с кем заниматься сексом – с прекрасной пейзанкой в скромной девичьей спальне или со шлюхой – в борделе. Все женщины одинаковы, а с точки зрения экономии времени и нервов шлюхи однозначно предпочтительнее.
Диагноз «безнадежен» ему вынесли давно. Зато и работы досталось меньше всех. Двадцать две усадьбы – это от силы на месяц. Ну или, если попадется среди пейзанок подходящая для Эрика, так не на месяц, а – на полтора. Пока то-се, портные, куаферы, ювелиры…
Вряд ли.
Тир не интересовался женщинами, но зато он прекрасно знал, что именно нужно искать. И очень мала была вероятность, что он найдет в деревенской глуши девицу подходящей внешности, характера, с достаточным уровнем интеллекта и соответствующим образованием. Образование не было обязательным условием для того, чтобы запустилась программа «влюбленность», но Тир считал его желательным. Если девица будет образованна, Эрику не придется тратить время еще и на то, чтобы дотянуть ее до своего уровня.
И первой же недели поисков хватило ему по самое «не хочу». Барышень он, как и было запланировано старогвардейцами, изучал в неформальной обстановке, в отсутствие родителей, нянек, прислуги, а также молодых конюхов и садовников. Собственно, наличие молодых конюхов и садовников сразу переводило объект исследования в разряд не представляющих интереса. Слишком велика была вероятность того, что девица никакая уже не девица.
Пронаблюдав за неделю пять объектов, Тир озверел. Результаты поисков удобства ради обсуждались не в «Антиграве», а у него дома. Здесь были под рукой карты местности, результаты переписи, мнемограф, в памяти которого хранилась пополняемая картотека. Вот единственный минус монашеской жизни: больше ни к кому Старая Гвардия в полном составе завалиться не решалась, опасаясь доброго и незлобивого нрава любовниц как чужих, так и собственных. Впрочем, Тир никогда не возражал против гостей.
В этот раз, однако, обрычал всю компанию с порога. Заявил, что с него хватит. И ушел в мастерскую, демонстративно хлопнув дверью. Друзья-однополчане остались в гостиной… Ненадолго. Через минуту всей толпой ввалились в двери, полюбовались на разбросанные по столу эскизы, и Падре вздохнул:
– Да-а, Суслик, несдержанный ты человек. Ну разве так с женщиной можно?
– А женщина где? – не понял Мал.
– Да вот же, – Падре обвел рукой рисунки, – это женщина. Просто – по частям и изнутри.
– Ну ничего себе! – Мал повертел так и эдак один из эскизов, обернулся к Тиру: – Суслик, а ты кем в детстве хотел стать? Хирургом?
– Дрессировщиком. – Тир забулькал от злости. – Что вы приперлись? Я вас сюда не звал. Валите в гостиную!
– Ну в гостиную так в гостиную. – Падре кивнул Риттеру. – Взяли?
И взяли. Один – справа, другой – слева, подняли под локти и понесли. Тир попробовал брыкаться, но Мал пресек.
– Идиотки! – сообщил Тир, когда его отпустили.
Взял стул и уселся верхом посреди гостиной:
– Идиотки! Кретинки! Де-ге-не-рат-ки! И уродины. Все!
– Преувеличение, – спокойно заметил Риттер, разливая водку.
– Вальденские женщины, – продолжил ресканец, когда обстоятельно и со вкусом выпили по первой, – умны и красивы. Правда, в разной степени. Наша задача найти лучших. И твоя, Суслик, тоже. Ты из всех нас судья самый беспристрастный, так что стыдно тебе должно быть за попытку остаться в стороне от общего дела.
– Да и кроме того, – рассудительно сказал Падре, – мы же вместе это начали.
– Семеро одного козлят. – Тир был грустен, но уже не злился. – Вам-то хорошо, вы привычные.
– Че хорошо-то? – вылез до того молчавший Шаграт. – Сам-то понял, что сказал? Нам же еще и употреблять приходится тех, кто для дела не годится.
Этот аргумент оказался самым убедительным.
До усадьбы Сегель очередь дошла к середине третьей недели. Тир не халтурил, но работал быстро и, ознакомившись за день с представительницами сразу двух семей, подумал, что где две, там и три – на завтра меньше будет работы. Не столь уж большой крюк на запад, в конце концов. Поместья здешних дворян были обширны, но не настолько, чтобы создать проблемы для пилотов.
Он вел Блудницу к башенкам маленького замка, наверняка изрядно запущенного, но с неба смотревшегося довольно мило. Внизу были деревни, вокруг них поля, на полях вовсю трудились крестьяне, а дети на улицах поднимали головы и махали вслед болиду.
Пастораль! В этой глуши любой пилот сойдет за Чкалова.
Между деревнями и замком была роща, негустая, чистенькая. Тир от скуки бросил машину вниз, не снижая скорости помчался между стволами, распугивая обалдевших от такого дела птиц. И, наверное, это смешно смотрелось, когда взбесившийся болид вдруг замер в воздухе, повисел, и – хвостом вперед – аккуратненько полез обратно. На полянку. Мимо которой только что промчался, со свистом взрезая воздух.
Во всяком случае, девушка смеялась. Обычная вальденская девушка: волосы светло-русые, глаза серые, подбородок округлый, лоб средней высоты, широкий, нос прямой, слегка вздернут, губы полные. Возле правого уха две родинки… Словесный портрет Тир составил машинально, пока выпрыгивал из машины. Возраст он мог назвать точно: девятнадцать лет. Хм, значит, никакая не девушка, а уже пару лет как замужем. Не формат. Но информацию об обитателях Сегеля у нее получить можно.
Незнакомка уже перестала хохотать, но глаза еще насмешливо щурились.
– Добрый вечер, – сказал Тир, – не темно читать?
– Надо же, – сказала она без всякого пиетета, – живой старогвардеец! – Она закрыла книгу. – А летать не темно, господин фон Рауб?
– Нет. Я вас не знаю.
– Я Хильда фон Сегель, дочь барона фон Сегеля.
О как! Значит, формат. Ну да, все правильно, фон Сегель – старая дева. Бесприданница. Так, теперь надо определить, как у нее обстоят дела со всем остальным: грудь, бедра, ноги, талия, общая привлекательность.
Пока такой возможности не было, поскольку девица сидела, закутавшись в плащ.
Она даже встать не потрудилась и руки не протянула, наблюдала за Тиром с любопытством и так и не исчезнувшей смешинкой в глазах. Он принял вызов. Сел на фюзеляж опустившейся к самой земле Блудницы, скрестил ноги и сообщил, почти не улыбаясь:
– Вы знаете, в столице совершенно не с кем поговорить о философии Рогэ из Дирфиса. Но, строго между нами, он ведь всего лишь изложил своим языком взгляды альбийских язычников.
Он попал в точку! Фон Сегель, только что готовая уязвить залетного гостя прекращающей разговор насмешкой, прижала к груди свою книжку и сверкнула глазами:
– Рогэ Дирфисский – христианин! Мыслитель! Настоящий ученый. Где вы увидели язычество?
– Ну как же? – Тир покусал губу, чтобы не рассмеяться, так быстро дамочка схватила наживку. – Как же? А рассуждения о датах христианских праздников, якобы одобренных непосредственно Вестником?
– Он был первым, кто сказал, что люди праздновали в эти дни, потому что, не зная о Боге осознанно, знали о Нем в глубине души. Даже если он и почерпнул даты из языческих книг, что с того? Вы хоть знаете, какая смелость нужна была в те времена, чтобы открыто написать такое? Это вам не шишки с сосен сшибать.
– А я ни одной и не сшиб. Вы его «Хвалу огню, рассеивающему Тьму» читали?
– И что? – Хильда гневно нахмурила брови. – Хотите сказать, что он был не прав? Если строго придерживаться логики, в построениях Дирфисца насчет огня верно все до последнего слова.
– Логики, – согласился Тир, – но не догм.
– А тогда догмы были другие. И вообще, не вам бы судить. Вы и вовсе сатанист.
Тир от удивления чуть не съехал с фюзеляжа на землю:
– Откуда вы знаете?
– Старогвардейцев – пять человек на всю империю, – ядовито сообщила Хильда, – или вы думаете, что Сегель такая глушь, что сюда и газеты не ходят?
– А мы – ничем мы не блестим… – озадаченно пробормотал Тир, – однако смело с вашей стороны вступать в разговоры с незнакомыми сатанистами.
– Разговор начали вы, – напомнила девица, – кстати, вы что, и вправду читали Дирфисца?
– И даже источники, на которые он опирался.
– В библиотеке его величества, – кивнула она. – Да, там много такого, о чем я лишь слышала. Только вот не думала, что Старая Гвардия интересуется старыми книгами. Слушайте, господин фон Рауб, вы что, в самом деле прилетели в Сегель, чтобы поболтать о философии?
– Вообще-то нет, – признался Тир, – я здесь гуляю.
– Хмм? – Хильда выразительно подняла бровь. – Звучит пугающе. И давно?
– Первый вечер.
– Ах, вот почему я еще не слышала о пожарах и разрушениях.
– Помилуйте! – Тир сделал взгляд трогательным и печальным. – В Рогере Старая Гвардия живет постоянно, а разрушен он был всего один раз. Да и то не весь.
– Ну Рогер и побольше. У вас красивые глаза, господин фон Рауб. Выразительные. Тренируйтесь, может, когда-нибудь научитесь вызывать жалость и сочувствие.
Хильда сделала движение, собираясь встать, и Тир, спрыгнув с фюзеляжа, протянул ей руку. Она снисходительно приняла помощь:
– Надеюсь, вы не побрезгуете гостеприимством фон Сегелей, господин пилот? Не ночевать же вам в гостинице, раз уж вы свели знакомство с хозяйской дочерью.
Тир проводил ее до калитки, ведущей в сад. И откланялся:
– Меня ждут. Простите великодушно, но вы наверняка слышали, что вежливость у Старой Гвардии в достоинствах, увы, не числится.
– Конечно, слышала. – Хильда одарила его очередным насмешливым взглядом. – И еще я думала, что вы повыше ростом. Приятно было познакомиться, господин фон Рауб.
Тир забрался в машину и стартовал, презрев перегрузки, с места на максимальной скорости. Скрутил «мертвую петлю» над самыми кронами деревьев, успел заметить, что Хильда, уходя по тропинке к замку, оглянулась, и лег на курс северо-северо-восток – к столице. У него было не так уж много времени, а сделать предстояло ой-ой сколько.
К вечеру следующего дня Блудница спикировала на ту же самую поляну, в роще у замка Сегель. Хильда сидела там же, под деревом, с книгой в руках. Словно вернулся вчерашний день.
– А я ждала вас, – сказала она в ответ на поклон Тира, – ясно было, что снова явитесь. Как погуляли?
– Спасибо, неплохо.
…Он за три часа добрался до Рогера. Пользуясь полученными от Эрика полномочиями, поднял на ноги ночных служителей библиотеки, и до вечера они копировали для него книги. Древние, редкие книги, каких не было больше нигде. Разве что в библиотеке Лонгвийца, но пошел бы тот со своей библиотекой…
До середины дня он отрабатывал с новыми учениками полеты строем: в составе пары, четверки и шестерки. Потом смотался к границам Радзимы и истребил сдуру налетевших на него патрульных. Сами напали – сами виноваты. Чужие жизни как обычно заменили и отдых и еду, так что к вечеру он был бодр и полон сил. Забрал у переписчиков книги, расплатился и помчался обратно в Сегель.
Зачем?
А почему нет?
Хильда – интересная девушка. Умная и смелая. В конце-то концов, не все же Тиру со Старой Гвардией водку пить, надо и поговорить иногда с образованным человеком.
Ночная гонка, библиотекари, убийства, кровь, перегруженная машина… Чтобы, когда глаза Хильды распахнутся при виде книг, пожать плечами:
– Это было нетрудно.
Глупо?
Вовсе нет. Не так уж много времени у старогвардейца, чтобы тратить его на каждую встречную девицу. А тут удалось обернуться меньше чем за сутки. Завтра можно лететь дальше: неизученных усадеб еще шесть штук осталось, а облететь надо все.
– Ну что, как у тебя дела? – поинтересовался Риттер, связавшись с ним к середине даркаша. – Закончил?
– Да.
На летном поле операцию «Невеста» не обсуждали – слишком много лишних ушей. Времени на то, чтобы принимать гостей, у Тира уже не было – он встречался с Хильдой. Оставалось поддерживать связь по шонээ, благо прибор позволял устанавливать разные уровни доступа, и не все переговоры старогвардейцев между собой мог услышать их император.
– Нашел что-нибудь?
– А ты?
– Три штуки, – сообщил Риттер с достоинством. – Все трое очень милы. И это, заметь, в первые полтора месяца. Ну так что там у тебя?
– Еще не знаю. – Тир пожал плечами, как будто собеседник мог его видеть. – Посмотрим.
– Ты, Суслик, привереда, – снисходительно сообщил Риттер, – ладно, чистого неба. Отбой.
– Отбой.
Блудница уже садилась во двор замка Сегель.
…Хильда подходила Эрику. Отвечала требованиям не полностью, не на сто процентов, но больше чем наполовину. Искать кого-то еще было уже не нужно. Тир для порядка облетел оставшиеся усадьбы, убедился, что тамошние девицы удовлетворят разве что таких же, как они сами, непрезентабельных деревенских рыцарей, и окончательно определился с выбором. Хильда фон Сегель устраивала даже его… в смысле, даже он смог бы некоторое время терпеть ее в своем доме, несмотря на глубочайшую мизантропию и привычку есть людей, а не жить с ними. Тем более Хильда фон Сегель имела все шансы стать избранницей императора Вальденского.
Хотя могла и не стать. Все бывает.
Поймав себя на мысли о том, что в этом случае он ничуть не расстроится, Тир слегка напрягся. Однако вовремя вспомнил обо всех неприятностях, которыми грозит Эрику женитьба, и понял, что напрягаться нет повода. Он до сих пор выбирал между максимально эффективной деятельностью императора и доказательством собственной теории любви. И, несмотря на то, что действовал в пользу второго, не собирался окончательно отказываться от первого.
– Добрый вечер, – сказала Хильда. Она увидела, как он садится, и вышла во двор, встречать. Ждала его и даже не скрывала, что ждет. – Ты сегодня позже, чем обычно. Дела?
– Добрый вечер. Да. Я попрощаться заглянул.
Волна мгновенно сменяющих друг друга эмоций: недоумение, легкий испуг, укол боли – сопровождается соответствующим мимическим рядом: приподнятые брови, легкая бледность, расширившиеся зрачки.
– Тебя отправляют на фронт?
Приятно иметь дело с сообразительной женщиной.
– Нас всех отправляют на фронт. Давно пора.
Давно было пора. И хорошо, что уже завтра они вылетят на юг. Хорошо, потому что сколько же можно торчать в тылу, так и запас посмертных даров растратить можно.
Не слишком хорошо, потому что…
– Суслик, – сказал Эрик почти торжественно, – у меня для тебя приятное известие.
Он велел Тиру явиться после полетов на командный пункт гвардейского летного поля. И вот, пожалуйста. В приятные известия Тир не верил. Его представления о том, что это такое, сильно отличались от общепринятых.
– Надеюсь, – пробормотал он, – это не аморально и не ведет к ожирению.
– Нет, но это довольно опасно. Теперь ты – легат Старой Гвардии. Командуй.
– Но я не… – Тир заткнулся, вовремя вспомнив о том, что не принято говорить «нет» в ответ на приятные известия, полученные в форме приказа. – Вашему величеству нравится дразнить собак?
– У собак случится очередное обострение. Думаю, я это как-нибудь переживу.
– Риттер лучше, – сказал Тир, решив, что нашел способ сказать «нет» достаточно деликатно.
– Суслик, – Эрик вздохнул, – за столько лет уже можно было выучить хотя бы основы субординации. Скажи мне, только честно, что такое, по-твоему, Старая Гвардия?
– Банда отморозков, – сказал Тир.
– Гениальных отморозков, – уточнил Эрик, – гениальных, но лишенных инстинкта самосохранения. К Риттеру это тоже относится. А у тебя этот инстинкт есть и прекрасно развит. Кроме того, ты способен позаботиться не только о себе. Ты доказал это, и не раз. Послезавтра вы отправитесь на фронт, задачи ваши ты знаешь, командуй, я посмотрю, как ты будешь справляться. Хотя по чести-то сказать, ты замещаешь меня в должности командира еще с тех дней, когда вы называли себя Стаей. Так что для тебя ничего не изменится, разве что новое звание даст больше полномочий.
– Слушаюсь, ваше величество. – Тир был так расстроен, что ему не требовалось даже притворяться, чтоб вызвать жалость. – Но почему именно «легат»? Это же звание командира Желез… «Стальных».
– Командира лейб-гвардии. Древняя традиция. Но видишь ли, в чем дело, до создания Старой Гвардии у меня было одно лейб-гвардейское подразделение, а теперь их два: земное и небесное. Справедливо, если оба командира будут в одном звании.
– Это надолго? – спросила Хильда.
– Понятия не имею.
Она была расстроена. Неявно – вальденские правила приличия не рекомендовали проявлять эмоции, – но Тир, разумеется, чувствовал даже самые тонкие оттенки ее настроения.
Господин фон Сегель, наоборот, искренне поздравил его с предстоящей отправкой на фронт. Митлоф фон Сегель был отставным майором, когда-то командовал пехотным полком, сейчас в армии служили все трое его сыновей, и старик был убежден, что воевать – единственное занятие, достойное мужчины.
Тир ничего не знал о достоинстве, зато знал, что хочет убивать.
Хильда ничего не знала об убийствах, зато знала, что хочет видеть его в Сегеле каждый вечер.
Каждому свое.
Хильда была влюблена ни к чему не обязывающей и ничего не требующей, легкой, для нее самой неуловимой влюбленностью. Момент, когда это чувство появилось, Тир упустил, – он, в конце концов, был не всемогущ и не мог контролировать все до единой эмоциональные нити, – но развиваться влюбленности не позволил. Ему самому Хильда нравилась. Она отличалась от большинства других женщин. Она была… нет, он затруднялся подобрать подходящее определение. Хильда просто была, и этот факт делал его жизнь чуть интереснее.
И заставлял задуматься.
Чем объяснялось его желание видеть Хильду? Чем объяснялось его к ней расположение? Не влюбленностью – эта функция была ему недоступна. Тогда чем? Что давало ему общение с Хильдой такого, что не могло дать общение со Старой Гвардией? Вопрос кажется идиотским, но только для того, кто по-разному относится к мужчинам и женщинам. Тир и к тем и к другим относился одинаково безразлично, выделяя из общего количества мужчин – Эрика и пятерых старогвардейцев, а из общества женщин – Хильду. Почему?
– К Солнцевороту я вернусь в любом случае, – пообещал он. – На официальных мероприятиях наше место рядом с Эриком, а рождественский бал – официальное мероприятие.
– Тебе же можно не присутствовать на торжествах, совпадающих с христианскими праздниками.
– Можно, но не в этот раз.
– А что будет в этот раз?
– Что-то будет.
Он вдруг всерьез, действительно всерьез задумался над тем, а хочет ли он, чтобы Хильда оказалась на этом балу? Если бы вместо «хочу – не хочу» было «надо или не надо», Тир, может, и додумал бы мысль. А так – выбросил ее. И пожал плечами:
– Пойдешь туда со мной?
Он знал, что так не приглашают даже на бал в каком-нибудь деревенском танцевальном зале. Тем более так не приглашают на рождественский бал в замке императора Вальденского. Но он ведь не был влюбленным рыцарем, волнующимся о том, примет дама приглашение или откажется, разбив ему сердце. Он должен был добыть Эрику женщину, он ее почти добыл, какая тут, к черту, романтика? Романтикой потом пусть сам Эрик и занимается. Если захочет.
А может, он и не захочет.
А может, Хильда сама не захочет на этот бал…
– Ничего себе! – Она определенно была не готова к такому повороту. – Вот так предложение. Для меня, между прочим, это Событие. С заглавной буквы. А ты вот так, походя, как будто я каждый день на императорские балы выезжаю. Нет уж, господин пилот, или приглашайте торжественно, или отправляйтесь туда в одиночестве.
– Хорошо, – Тир кивнул, улыбаясь, – будет торжественное приглашение, все будет, обещаю. Но ты вот что мне скажи: у тебя есть в чем туда идти? И если нет, то что тебе понадобится?
Это, пожалуй, ярче всего характеризовало их отношения – возможность задать подобный вопрос и получить ответ, а не отказ от дома. Отсутствие условностей, необходимых между чужими людьми… Значило ли это, что они не были друг другу чужими? Да, пожалуй. За полтора месяца Тир, не прилагая к этому никаких специальных усилий, не только приручил человеческую женщину, но и позволил ей приручить себя.
Может быть, они были друзьями. В тех пределах, в каких он был способен на дружбу. Может быть. Но ему нравилось смотреть на Хильду, нравилось слышать ее голос, нравилось чувствовать запах ее кожи и волос. Красивая, здоровая женщина, вызывающая у мужчины естественную реакцию. Все это до странности гармонично сочеталось между собой: взаимная теплота отношений, легкость общения и эта самая «естественная реакция».
Все это должно было закончиться, если Хильда понравится Эрику.
Тир уже не знал, хочет ли он, чтобы это закончилось…
Но он точно знал, что не хочет, чтобы это, получив развитие, превратилось во что-то более сложное и обременительное. Он просто не мог этого хотеть, не должен был. Он – разумное существо, куда более разумное, чем люди, и он способен оценить последствия развития их с Хильдой отношений.
Значит, никакого развития не будет.
ГЛАВА 3
Но не смей убивать, чтобы злобу унять,
И – НЕ СМЕЙ УБИВАТЬ ЛЮДЕЙ!
У кертов по-прежнему было преимущество: они могли летать на предельно больших высотах, и вальденцам приходилось тщательнейшим образом маскировать летные поля и укрепленные пункты, хаотично перебрасывать авиационные и пехотные части и молиться на свою разведку, одновременно посылая проклятия разведке кертов.
Старая Гвардия оказалась на фронте вовремя и к месту. Причем к месту они были на любом участке фронта, хоть разорвись. И… да, Эрик не ошибся, Тир обнаружил в себе неизвестную доселе способность правильно выбирать точку приложения сил.
Керты были более выносливыми. Вальденцы – более умелыми. Керты изготавливали собственные болиды. У Вальдена было больше профессиональных пилотов. Керты верили в Орсия и его меч. Вальденцы – в своего императора и его Старую Гвардию. Кертский царь так и не смог вернуть себе Сезну, но сумел остановить продвижение вальденских войск на юг, к Арксвему. После этого было подписано очередное перемирие.
Из трех небольших северных городов, захваченных незадолго после Сезны, Эрик отдал один в обмен на соответствующий выкуп. Два других городка и Сезна остались у Вальдена, обозначив границы оккупированной территории.
Эпоха малых войн вернулась, как будто и не было двухлетнего перерыва.
Эрик пришел в Акигардам не для того, чтобы остаться, а для того, чтобы найти хоть какую-то управу на слишком беспокойных соседей. Выматывать кертов короткими войнами можно было до бесконечности – эта тактика оправдывала себя лишь на короткое время. Керты быстро оправлялись от удара, и Вальден снова вынужден был уделять своей южной границе самое пристальное внимание.
Эрик решил, что ему нужен Арксвем – кертская столица. С точки зрения Тира, это было желанием поудобнее устроиться на пороховой бочке.
Свою точку зрения Тир держал при себе.
Керты были монотеистами. Почитая духов, как старших братьев, молились они Орсию, чей меч в доисторические времена спас их от полного истребления драконами. Спас настолько эффективно, что драконов в Саэти с тех пор не встречали. Тот же Орсий, став первым кертским царем, научил кертов жить как единый народ и совершил некоторое количество подвигов, больше приставших культурному герою, нежели богу. Тем не менее, он был богом и раз в поколение воплощался в произвольно выбранном новорожденном керте, который получал имя Орсий и, продолжая дело бога, защищал Акигардам от врагов.
Защищал неплохо: вальденцам трудно давалось продвижение по кертской земле. Не настолько трудно, чтобы Эрик отступился от захвата Арксвема, но мнение о том, что без нынешнего воплощения Орсия дело пошло бы легче, бытовало в войсках и разделялось его величеством.
Старогвардейцы стали острием нацеленного на Арксвем копья, и сейчас это острие медленно, но неуклонно пробивало путь сквозь обороняющие столицу войска.
Никакой магии. Шонээ демонтированы. Оставлены в Рогере до лучших времен. Но пять болидов, способных развить скорость в полтора раза выше, чем все другие; пять болидов, игнорирующих инерцию и способных благодаря этому нести гораздо большее количество боеприпасов; пять болидов, которым не страшны перегрузки, – это еще не магия, но уже решающая сила в любом бою.
Тир предполагал, что к Солнцевороту Арксвем будет взят.
Как его удерживать – другой вопрос. Это уже проблема Эрика… для решения которой тот, конечно, может использовать Старую Гвардию, но вообще-то это будет использование не по назначению.
На Солнцеворот в Саэти приходилось Рождество.
А пока – пока от Хильды приходили письма.
Найти старогвардейцев, которые в один день могли оказаться на десятке разных участков фронта, почтальонам удавалось далеко не всегда. Письма накапливались – Тир получал по целой пачке запечатанных конвертов, но читал каждый день по одному письму. Так же, как Хильда их писала.
Отвечал не сразу. Не оставлял без ответа ни одного письма, но отвечал не сразу – Хильда заставляла его думать. Она и раньше заставляла его думать, в те дни, когда Тир прилетал в гости в Сегель, однако тогда это было как-то проще.
Тогда Хильда меньше говорила о нем самом, а если заговаривала, Тир уводил разговор на какую-нибудь другую тему. В письмах Хильда этого сделать не позволяла, зато Тир начал наконец разбираться в том, что происходит.
Хильда пыталась его понять. Используя все доступные ей инструменты, прямо и бесхитростно, она пыталась понять, что же он такое, почему он таков, каков есть, и как к нему следует относиться. Причем она никогда и не скрывала этого своего желания. Тир просто не рассматривал такую возможность, поскольку знал, что ни для кого в Саэти его личность не представляет интереса.
Те люди, которые занимались истреблением демонов, знали о нем все, что им было нужно, а именно – знали, что его нужно уничтожить. Те люди, с которыми он сосуществовал, знали о нем все, что им было нужно, а именно – знали, что он прост в использовании, полезен и глубоко извращен. Более пристальный интерес к демонам считался в Саэти явлением непристойным и вызывающим брезгливость.
Отец Грэй мог бы поспорить с таким подходом, но отец Грэй был единственным в своем роде.
И вот – Хильда. Множество вопросов. Желание получить ответы. Интерес к тому, что же у него за душой и есть ли у него душа. Стремление понять его, понять не для того, чтобы изучить, а для того, чтобы настроиться с ним на одну волну… Словом, множество лишних, ненужных и опасных моментов общения, сведенных в итоге к одной ошибочной цели: увидеть в нем человека.
На Земле он был бы глубоко разочарован, обнаружив в неординарной женщине такой предсказуемый интерес. В Саэти этот интерес делал Хильду еще ярче, еще больше отличал от большинства других людей.
Очередное отличие одного мира от другого.
Тир нередко сравнивал Саэти с Землей, поскольку считал, что иногда сравнения помогают сориентироваться, однако жил-то он в Саэти и мыслил здешними категориями. Так что нет, он ни в коем случае не разочаровался. Хильда – умная девушка, рано или поздно она поймет, что Тир – это именно то, что она видит, и ничего больше. Ничего глубже.
Демоны, они ребята до того простые, что аж примитивные.
Летные поля в условиях войны только назывались полями. Болиды размещались в диком лесу, там, где не было густого подлеска, маскировались сеткой. Люди посреди того же леса находили места, чтобы собрать из щитов домики-времянки. При обнаружении, в том случае, если реальной становилась угроза уничтожения машин, летное поле переносилось на другое место за два-три часа, почти не оставив следов.
Холодно было, зорвальд – это уже зима, что бы там ни говорили шефанго, считающие этот месяц только предвестником зимних морозов. Тир давно уже оставил надежду придумать, как утеплить болиды, не нарушив при этом закона о неиспользовании магии. В бою еще ничего – когда дерешься, и время летит неощутимо, и холода не чувствуешь от злости и азарта. А вот во время разведки замерзал иногда даже он.
Старая Гвардия много потеряла, не повоевав над кертским царством в летнее или осеннее время. Сейчас, пролетая над голыми, зябкими лесами, которым не видно было ни начала, ни конца, оставалось только воображать себе, какими великолепными красками переливалось все это осенью, где-нибудь в начале даркаша. Тир как наяву видел густые мазки цвета, все оттенки красного и желтого, в самых невероятных, но неизменно гармоничных сочетаниях.
Вся центральная часть Вальдена, от северной границы Ведуца, до центра Арты, тоже была покрыта лесами. Но в Вальдене преобладали хвойные деревья, прямые, светлокорые сосны, с редкими вкраплениями березняка и осин. А вот Ведуц и север Акигардама утопали в кленовых и буковых рощах, в неоглядных даже с птичьего полета дубравах. Вязы, тисы, ясени, сейчас голые и от этого кажущиеся мертвыми, летом и осенью сверху должны были выглядеть фантастически красиво.
Акигардамские леса были одним из проявлений кертской магии, основанной на почитании природных духов, не стихийных элементалей, а одушевленных, кертоморфных представителей лесов, рек, полей и неба, а также каждого отдельного дерева, ручья, травинки и малейшего ветерка.
Духи на уважение, выражаемое кертами в регулярных обрядах и жертвоприношениях, отвечали признательностью. Природа процветала, вздымалась, колосилась и… что она там еще могла делать? В общем, с кертскими лесами не выдерживали сравнения никакие другие леса тех же широт и климатического пояса, но война – не самое удачное время пожалеть о том, что в мирное время не воспользовался ни одной из многих возможностей полетать над Акигардамом. В мирное время находятся другие дела, заниматься которыми нужнее и полезнее, чем любоваться удивительными здешними лесами.
Нужнее – для людей. Полезнее – для людей. От этих людей зависит его выживание, а значит, приносить им пользу – вопрос жизни и смерти. Впрочем, одним из самых важных дел было обучение молодняка, и, как ни странно, это занятие до сих пор не утратило привлекательности и новизны. Путь к идеалу, он и впрямь бесконечен, на нем можно умереть, но заскучать, похоже, не удастся. И даже не жаль, что больше нет возможности жить так, как жил на Земле.
Хотя наверное, стоило бы пожалеть. И проблема не только в недостатке свободного времени.
Раньше, на Земле, он, насытившись, прятался от людей, оставался наедине с небом, книгами и собой. Теперь, в Саэти, ему позволили убивать столько, сколько захочется. И как будто отказали тормоза – чувство насыщения не наступало. Голода Тир тоже не чувствовал: он не успевал израсходовать то, что забирал, но не видел причин останавливаться. Не чувствовал желания остановиться.
И он убивал. Забирал посмертные дары. А когда возможности убить кого-нибудь в бою не было, улетал в Радзиму и убивал просто так. Без всякого смысла. Просто чтобы получить удовольствие.
Собственная ненасытность сначала слегка пугала. Потом стала привычной. Если можно убивать, если это почти ничем не грозит, значит, убивать нужно. Зачем?.. Плохой вопрос. Тир не знал – зачем. Нет, не знал. Ему просто нравилось. Он просто не мог остановиться.
Может быть, вернувшись к прежнему режиму, удалось бы порвать бесконечную цепь убийств? Может быть, перестав постоянно видеть рядом людей, он перестал бы испытывать желание убивать их просто потому, что может это делать? Может быть…
Все может быть, но ведь не проверишь. Эрику не нужен пилот, контактирующий с людьми четыре раза в год, а остальное время скрывающийся от мира в компании зверья и болида. И Эрик не хочет признавать, что гораздо разумнее было бы использовать этого пилота по прямому назначению – для убийства или порабощения других людей.
Эрик идеалист. Он не лучший хозяин, но… ему и не обязательно быть хозяином.
ГЛАВА 4
И изучение ратной науки —
Есть наше первое главное дело.
Казимир похвастался полученным от Эрика одобрением на создание специальной авиагруппы, чьей задачей должно было стать проведение диверсий. Подойдя к делу с похвальной предусмотрительностью, прежде чем подать идею на рассмотрение императору, Казимир нашел подходящих людей. Среди которых не было ни одного пилота, кроме, собственно, Казимира.
– Авиагруппа? – не понял Тир.
Старая Гвардия только что вернулась с десятого – очень хотелось верить, что последнего на сегодня – вылета. Так что соображал он не очень хорошо. Не потому что устал: кто же устает от убийств? Просто ни о чем, кроме схемы маневра, позволяющей с минимальными затратами вывести болид на цель, думать уже не получалось.
Весь день старогвардейцы и приданное им в поддержку крыло вели бои с одним из гвардейских авиаполков, прикрывающих подступы к столице. Керты упирались, не уступали неба. Их машины в тяжелой броне, проигрывая вальденским болидам в маневренности, были зато гораздо прочнее, и приходилось, как во времена охоты за трофеями, убивать пилотов, не тратя боезапас на попытки пробить мощную стальную броню. Средний керт был настолько крупнее и тяжелее среднего человека, что облегчить свои машины так, чтобы тягаться с людьми, они даже не пытались. Сделали ставку на броню и не ошиблись.
В итоге получалось так на так. Попытка убить пилота легкого болида была чрезмерным риском и требовала высокого пилотажного мастерства – гораздо проще было вдребезги разнести машину, а выводить из строя кертов единственным верным попаданием в колпак кабины было не сложнее, чем сбивать легкий болид, оставляя пилоту шанс выжить. Однако кертские гвардейцы искупали недостаток маневренности виртуозной техникой. И создавали проблемы.
Старогвардейцы проблемы решали… но медленно. Готовясь к седьмому вылету, пока обслуга снаряжала Блудницу копьями и обоймами к ШМГ, Тир даже подумывал, не попросить ли поддержки у гвардейцев. Но у гвардейцев были свои задачи, которые тоже требовали решения.
В общем, справились и своими силами.
Однако последствия долгого дня – вот они, в недовольном лице Казимира, который удивляется, что в его словах непонятного и зачем нужно переспрашивать.
– Авиагруппа, состоящая из пехотинцев? – Тир попробовал сделать свой вопрос более развернутым. – Ты, э-э-э… уверен в формулировке?
– Кто угодно может научиться водить болиды, – объяснил князь Мелецкий, – на это нужно от силы пару месяцев. Моей группе машины понадобятся только для того, чтобы быстро и не привлекая внимания добраться до цели. Основные задачи мы будем выполнять на земле. А вот действовать на земле, Суслик ты наш летучий, за пару месяцев не научишься. И за пару лет – не всякий справится.
– То есть вы будете сами себе транспортом, и сами себе десантом? Ну-ну. Добираться до цели незаметно вообще-то тоже надо уметь. Некоторым гораздо проще сделать это по земле, чем по воздуху.
– Некоторые давно пешком не ходили, – парировал Казимир. – Забыли, с какой скоростью перемещаются пешеходы. Видишь ли, шлиссдарки любой модели слишком велики, в достаточной степени их не скрывает даже самая искусная маскировка. Болиды – оптимальный вариант. Эрик не одобрил бы плохую идею.
– Эрик создал Старую Гвардию, – пробормотал Тир, – хуже этой идеи, по-моему, только идея заключить договор с демоном, но Эрик и здесь отличился. Ладно-ладно, я же не спорю. Ты набрал в группу мастеров рукопашного боя или кого там… ниндзей, «голубых беретов»? Ты считаешь, что они способны наиболее качественно осуществлять диверсионные операции. В этом ты прав. Ты хочешь научить их водить болиды… вот тут есть загвоздка, Казимир, болиды – не автобусы, им нужны не водители, а пилоты.
– Суслик, гордыня – это грех, – Казимир слегка улыбнулся, – не разгибай пальцы, они у тебя на вес золота, так что побереги. «Драконы» докажут свою эффективность максимум через полгода, вот тогда мы поговорим еще раз.
– «Драконы»?
– Ты сегодня туго соображаешь. Это для тебя гордыня грех, а для меня – состояние души, так как же еще, по-твоему, я мог назвать собственное подразделение? Кстати, болиды мы будем заказывать специальные, сделанные по кертской схеме – с мощной броней.
– И с шипами? – ядовито предположил Тир.
– Откуда ты знаешь?
– Черт. Извини, я думал, что глупо шучу.
Его пальцы ценились не на вес золота, а несколько дороже. По два килограмма золота – каждый. Кисть руки оценивалась в десять килограммов золота, пять тысяч олов, или пять боевых болидов, – по выбору продавца. Такую цену назначил Оскил Моряк. Не только за Тира – за любого из старогвардейцев.
Эрик, сообщая о расценках, объяснил, что Оскил – тоже Мастер, один из Мечников, и он не склонен без крайней необходимости убивать других Мастеров. А вот искалечить – это пожалуйста. Император Вальденский, по всему видно, не очень понимал, как относиться к тому, что за его небесных телохранителей обещана награда: то ли гордиться этим, как немедленно возгордились Шаграт и Риттер, то ли расстроиться, как расстроился Тир.
Мала и Падре новость нисколько не задела. Падре, правда, обмолвился, что Оскил, хоть и христианин, повел себя не по-христиански, но замечание это было продиктовано отнюдь не беспокойством о сохранности своих пальцев, а единственно заботой о душе самого Оскландского правителя.
Ближе к утру, болтаясь в патруле с парой своих учеников, Тир обдумал все, сказанное Казимиром, и решил, что затея действительно небезнадежная. Казимир взял за основу тезис о том, что любой может научиться управлять болидом, имея в виду конечно же пилотаж, а не вождение. И Тир зря прицепился к словам. Дальше рассуждения Казимира становились шаткими, поскольку он хотел доказать, что умение вести бой на земле можно перенести в небо. Тир, если бы захотел опровергнуть доводы князя, начал бы с того, что тот сам до сих пор не поднялся в небо, но это снова были бы придирки к словам и терминологическая путаница. Казимир хотел попытаться вести воздушный бой по правилам боя земного. Бред! Но если не воспринимать все слова буквально, а попробовать понять, что же он на самом деле имел в виду, бред становится не таким уж бредовым. Болиды кертов и впрямь как будто созданы для ведения ближнего боя, а если их усилить, дополнительно вооружить и посадить в кабину пехотных профи…
Ладно, все равно бред.
Но – чем бы дитя ни тешилось. В конце концов, даже машины, изготовляемые в Вотаншилле, оснащены таранами, и тараны эти нужны не только для того, чтобы насаживать на них людей. И Тир с Блудницей когда заканчивался боезапас, бывало, вступали в ближний бой, пробивая тараном фюзеляж вражеских болидов в том единственном месте, где в бронированном контейнере прятался антиграв.
Там тонкость была в том, чтобы вовремя стряхнуть чужую машину с тарана и не попасть под выстрел пилота, специально для такого случая держащего в кабине заряженный заговоренным шариком легкий арбалет.
– Лучшей проверкой затеи, – сказал Тир Блуднице, – будет выполнение боевой задачи. А знаешь, на что Казимир замахнулся?
Блудница знала Казимира: это имя связывалось для нее с образом одного из многих медленных болидов, лишенных своего человека. Образ не имел индивидуальных черт и отличался от остальных только местом, которое машина Казимира занимала на летном поле, однако и этого было достаточно, чтобы понять, о ком идет речь.
Блудница внимательно слушала, одновременно, и так же внимательно, наблюдая вместе с Тиром за звездным небом и белой землей.
– Он хочет убить Орсия.
Убивать – это хорошо. Блудница любила убивать и считала, что все другие машины и все другие люди тоже любят убивать. Она не понимала, что такого особенного в том, что Казимир хочет убить Орсия. Разве Тир не хочет?
Тир подумал и решил, что, пожалуй, нет. Убивать Орсия он не хочет. Это, во-первых, бесполезно, поскольку Орсий рано или поздно снова воплотится, а во-вторых, опасно – по той же причине.
Потом он объяснял Блуднице, что такое Орсий. А потом они засекли на изрядной высоте кертский шлиссдарк в сопровождении эскадрильи болидов, и им нашлось чем заняться, кроме обсуждения Казимировой затеи.
Арксвем был взят в двадцатых числах тнойгрэ.
Старая Гвардия преследовала отступающего из столицы царя. Тот благоразумно предпочел опасному небу надежную землю, уходил верхом, в сопровождении десятка телохранителей, и поначалу за ним гнались два крыла – на такое дело каждый из командиров полков, участвующих в захвате Арксвема, выделил кто по звену, а кто и по эскадрилье – но постепенно все, кроме старогвардейцев отсеялись. По разным причинам не смогли продолжать полет.
Акигардамским духам наплевать было, отступает царь или атакует, они в любой ситуации поддерживали кертов и помогали по мере сил.
Так что погоня стала еще тем развлечением.
Казалось, вот она, верховая эскадрилья – или как там называется группа кавалеристов? – еле плетется по заснеженной целине. Да, на самом деле не плетется, а летит во весь опор. Да, лошади не проваливаются в снег, идут, как по белому, плотному грунту. Но догнать их – дело нескольких минут. Болиды в четыре раза быстрее самой быстрой лошади. К тому же болиды не устают.
«Горка». Пике. Разогнавшиеся ШМГ. Шарики взбивают снег в белые буруны, шипят, остывая. А всадники – совсем в другой стороне. И непонятно, за кем гнались-то? Что за мороки? То ли солнце слепит глаза, то ли тени деревьев – черные на сияюще-белом – играют в дурацкие игры. Миражи бывают не только в пустыне…
Старая Гвардия поддалась на обманку раз, поддалась – другой. А потом сориентировались. Шаграт разобрался, где духи шалят, а где настоящая цель. Легли на верный курс – на десять градусов вправо от всадников, до которых, казалось, уже рукой подать.
Риттер дал очередь. На нетронутый снег брызнула невесть откуда взявшаяся кровь. Возникла из пустоты, забилась в судорогах смертельно раненная лошадь.
И больше – ничего.
Группа всадников, уходящая все дальше влево, изменилась: рассыпалась веером, одна из лошадей теперь несла двух седоков.
Старогвардейцы, припав к земле так, что днища машин заскользили по снегу, выстрелили все вместе. Целились низко, так, чтоб не попасть в кертов. Царя нужно было взять живым, да и телохранители его были слишком ценной добычей, чтобы убивать их за здорово живешь. Лейб-гвардейцы стоят денег – все они рыцари, за любого можно взять приличный выкуп.
Кровь. Грязь. Комья снега, летящие во все стороны из-под беспорядочно бьющихся копыт.
Вот они – спешенные всадники. Наверное, отличные наездники. Тир, чье детство прошло среди цирковых артистов, помнил, что спрыгнуть с неожиданно упавшей на скаку лошади и ничего себе при этом не повредить – это уметь надо. Он бы не взялся.
Дружный залп из арбалетов…
Если уж запретили магию в войне, так стоило бы запретить и заговоренные боеприпасы. Не дело это, когда арбалеты размером с пистолет и взводятся почти так же легко и быстро.
Любой нормальный пилот уходил бы от выстрела вверх и в сторону. Керты знали это – целились чуть выше атакующих машин. Старогвардейцы, как мышкующие лисы, нырнули вниз, пронеслись под снегом, вырвались на поверхность вплотную к кертам. Сбили с ног. На такой скорости незащищенного человека достаточно походя задеть, чтобы искалечить. Царские защитники разлетелись, как живые кегли.
Собирать их не стали. Следующая цель – сам царь.
Болиды снова набрали высоту, снова ринулись вниз…
И тут их, будто пригоршню леденцов, сгребла огромная, появившаяся из воздуха ладонь.
Отчаянно матерясь, Тир набирал высоту, сделав «стойку на нос» – держа под прицелом стремительно удаляющуюся землю.
Они успели – все пятеро выскользнули из ловушки. Но Тир видел… пять двухцветных болидов остались там, где только что были их машины. Он видел даже, как смялся фюзеляж, когда чудовищные пальцы сжались, превращая машины в груду залитого кровью, смешанного с плотью металла.
Секунду спустя огромная рука – другая, правая, судя по расположению пальцев, – едва не сбила его с неба обратно на землю.
С трудом увернувшись, Тир выстрелил по пятерне. Шарики прошли насквозь, не причинив вреда.
«Отступаем», – приказал Тир, зная, что остальные видят его, а кто не видит, тот чует.
Машины Старой Гвардии, прежде не знавшие, что такое отступление, понеслись вверх, петляя, рыская, уворачиваясь от ладоней – теперь уже двух, – пытавшихся прихлопнуть их как каких-нибудь комаров.
Старогвардейцы вернулись на летное поле без царя, без добычи и хорошо еще, что на неповрежденных машинах.
– Что. Это. Было. – Тир забыл даже о вопросительной интонации, настолько возмутительным оказался сам факт столкновения с чем-то абсолютно непонятным и сверхъестественным.
– Орсий, я полагаю, – ответил Падре. – Пойдем в дом, Суслик, холодно.
Жили они все вместе, впятером, на всех пятерых держали одного денщика – рядового, Ивора Бальдена. Вообще-то каждому полагался свой расторопный парень на побегушках, но Тир сказал, что никаких посторонних под одной крышей с собой не потерпит, Шаграт вообще не понимал, что может денщик, чего они не могли бы сами, и Мал его поддерживал. Падре с Риттером имели свой взгляд на проблему, однако, оставшись в меньшинстве, особо спорить не стали. Выговорили себе Бальдена, как наиболее сообразительного, а главное, мечтающего дослужиться до техника, тем спор и разрешился.
Сейчас парень, уже растопивший печь, поглядел на пятерых своих господ и исчез с глаз, чем лишний раз подтвердил свою сообразительность.
– Это, мать ее, по-любому магия, гребись она вперегреб. – Тир, взрыкнув, обвел комнату взглядом, ища, на чем бы сорвать злость. – Почему кертам можно, а нам нельзя?
– Это такая же магия, как та, которой пользуется Эрик. – Падре высыпал на стол пригоршню мади – мелких медных монет, и Тир бездумно принялся ломать их пальцами, мрачно глядя в украшенную картинками стену.
Картинки были мастерскими по исполнению – работа Шаграта. И абсолютно непристойными по содержанию – идеи Падре.
– Эрик не пользуется магией.
– Пользуется. Эрик пользуется тобой. И нами. Кертский царь пользуется Орсием. Это не считается магией… до тех пор, пока мы не делаем ничего магического.
– Ни хрена себе! Не помню, чтобы мы хоть раз превратились в мегамухобойку.
– Суслик, это неважно. Это то же самое, что делаем мы, когда летаем быстрее других или когда ты отдаешь нам посмертные дары. Просто Орсий действует более, мм… зрелищно.
– Это не то же самое!
– Дитятко, – вздохнул Падре.
– Кстати, – подал голос Риттер, уже улегшийся на койку, – мы из-под удара ушли, а наши призраки остались. Я их видел.
– Я тоже видел, – заговорил Мал, – та рука раздавила машины, по-моему, наши, хотя мы были уже далеко.
– Массовые галлюцинации, – проворчал Тир. – Все сошли с ума.
Он задумался.
– В этом что-то… есть что-то… только я не пойму пока, что и зачем. Черт, царя упустили, добычу не взяли, может, хоть тут какая польза будет, а?
– А может, это самообман и самоутешение, – ободряюще заметил Падре. – Но ты, Суслик, думай, думай, ты у нас самый умный. И мы тоже подумаем.
– А Орсием, – Тир наконец оставил несчастные монетки в покое, – пусть Цыпа займется, со своими цыплятами.
– Он их «Драконами» назвал, – напомнил Мал.
– Значит, будут «Дрозды», – заявил Шаграт, принюхиваясь к тянущей из-под двери полоске холодного воздуха. – Зашибись, нам пожрать несут.
ГЛАВА 5
Я запретил себе глагол «люблю»,
чтоб часом не издохнуть от любви.
Тир фон Рауб отвернулся от зеркала. Ордена и медали негромко звякнули. Прошипев сквозь зубы ругательство, Тир в миллионный раз задумался над введением в повсеместное употребление специальных наградных чехольчиков, в смысле, чехольчиков для наград. Что-нибудь такое… мягкое, типа замши. Чтобы можно было бесшумно передвигаться, не прилагая к этому специальных усилий. Да. И не сиять при этом, как надраенный иконостас.
В обычные дни на парадную форму разрешалось надевать только орденские колодки. Но на праздники в замок положено было являться во всем блеске, являя пример офицерской доблести и блестящей военной карьеры.
Ладно, несколько раз в год можно пережить и это. Ему же не нужно на этих праздниках ни к кому подкрадываться и не нужно никого убивать, а незаметно смыться можно, не только бряцая наградами, но даже включив сигнальную сирену. Надо только правильно выбрать время.
Одиннадцать девиц из семей благородных, но не представленных ко двору, впервые в жизни получили официальные приглашения на рождественский бал у императора. Троих нашел Риттер, двоих – Шаграт, одну – Мал, четверых – Падре. Итого десятеро.
Плюс Хильда.
Девушки должны были прибыть в замок в сопровождении кого-то из своих родственников. И Тир, заходя на посадку во дворе замка, уже почти поверил в то, что среди десяти соискательниц Хильда не будет бросаться в глаза. В конце концов, именно у него дома хранилась вся база данных на найденных девиц, он видел, что они собой представляют, и видел, что многим из них Хильда проигрывает в яркости. А ярко окрашенные особи привлекают гораздо больше внимания.
А еще больше внимания привлекают особи, за которыми дают хоть сколько-нибудь приличное приданое.
Хильда давно призналась ему, что замуж выйти не рассчитывает и, более того, не собирается этого делать. Правда, ни оставаться в родном замке, ни уходить в монастырь, куда, казалось, была прямая дорога девушке ее вероисповедания и происхождения, она тоже не собиралась. Пока жила с отцом и занималась самообразованием. Позже, когда во владение поместьем вступит старший брат, Хильда намеревалась уехать в Лонгви.
Она знала, что брат позволит ей уехать, знала также, что он будет рад, если она останется.
– Но всю жизнь провести в родной деревне, воспитывать племянников и так и умереть, не повидав мира… нет уж, нет уж, это не в духе фон Сегелей. Отец побывал когда-то даже на Хиту, братья поездили по всему Западу, и я не хуже. Выучусь в Лонгви на историка… Источниковедение. Буду изучать древние книги – ездить везде, может, даже, на Южный материк. Там людоеды живут. Сатанисты. Некроманты.
– Вот уж радости… съедят тебя там, и вся недолга.
– А я сейчас учусь, как с людоедами обращаться. Если уж ты не съешь, то они и подавно не станут.
…Входя вместе со Старой Гвардией в зал, где ожидали уже только появления Эрика, Тир пробежал взглядом по разбившейся на небольшие кучки нарядной публике. Увидел Хильду.
Она хорошо держалась. Уверенно, с достоинством. Дочь рыцаря в естественной для себя среде обитания – все тот же принцип всеобщего дворянского равенства. Теперь он не казался Тиру дурацким. Благодаря этому принципу Хильда чувствовала себя в императорском замке так же комфортно, так же спокойно, как в гостях у любого из соседей. И на глазах у Тира сказала молодому рыцарю, попытавшемуся начать беседу с банального комплимента, нечто такое, от чего парень пару раз ошалело моргнул, неуверенно улыбнулся, поклонился и исчез в толпе.
Тир не разобрал, что именно было сказано, поскольку Хильда стояла к нему вполоборота. Но мог предположить, что рыцарь впредь заречется подходить к девицам, не заготовив предварительно какой-нибудь остроумной реплики.
У него самого, правда, не было в заготовках вообще ничего. Даже банальностей. Хильда прекрасно выглядела, но он знал, как она будет одета, как будет причесана, знал, какие будут на ней украшения, знал, что она об этом знает, а в такой ситуации комплименты не слишком уместны.
Она развернулась к нему раньше, чем он успел подойти. Сама сделала два шага навстречу.
– Живой. – Склонила голову, критически оглядела и одобрительно кивнула: – Живой, и не ранен, и при новых наградах, и не сообщил о себе, когда вернулся в столицу. Видимо, только для того, чтобы я тут с ума сошла с этой подготовкой к балу, не зная, не придется ли мне на этом же балу услышать, что ты погиб под Арксвемом. Ты же это любишь, верно?
– Что именно? Чтобы девушки сходили из-за меня с ума? Добрый вечер, госпожа фон Сегель.
– О, конечно же добрый вечер, господин фон Рауб. Скажу тебе по секрету, – она подошла совсем близко и понизила голос, насмешливо сверкнув глазами, – по большому секрету… с ума из-за тебя сходит в этом зале каждая вторая дама, независимо от возраста. Остальные поделили между собой четверых других старогвардейцев. И все же каждая первая, включая тех, что сходят с ума по вам пятерым, вздыхает по его величеству. Право, я здесь всего минут двадцать, а уже сомневаюсь, неужели в империи всего шестеро достойных внимания рыцарей?
Тир нашел взглядом получившего афронт молодого рыцаря.
– Тот мальчик… даже не знает, как ему повезло.
– Правда? – насторожилась Хильда. – И в чем везение?
– Основной удар достался не ему. А как ты за двадцать минут умудрилась выяснить, кто тут по кому сходит с ума?
– Это легко. – Хильда снисходительно улыбнулась. – Вы появлялись в зале по очереди, достаточно было понаблюдать, кто как реагирует. А сейчас все с единодушным трепетом ожидают императора. Кстати, Тир, почему я до сих пор не слышу о том, что прекрасно выгляжу?
– Ты прекрасно выглядишь.
– Спасибо, ты тоже.
Появления в зале Эрика Тир почти не заметил. Какой там Эрик? До него ли, когда весь вечер рядом женщина, от которой успел отвыкнуть. Красивая женщина, умная, хоть разговор с ней и превращается иногда в настоящий поединок. Она была рада, что он жив, и она за него волновалась – действительно волновалась. А он ведь без всякого злого умысла не сообщил ей, что вернулся в столицу – знал, что не погибнет, и почему-то был уверен, что Хильда это знает. Кстати, она знала. Но надо было сделать поправку на особенности женского мышления, которое некоторые факты отвергает до тех пор, пока не уткнется в них носом (а уткнувшись – продолжает отвергать), а некоторые принимает как абсолютную истину, даже если это очевидный и невероятный бред.
Да бог с ним со всем. Хильда не первая и не последняя, кто ценит его жизнь. Многим в Вальдене нужен Тир фон Рауб – и не всем он нужен в корыстных целях. Просто… вечер удался. Старогвардейцы ведут себя достаточно деликатно, чтобы не таращиться во все глаза на Суслика, который – мыслимое ли дело – общается с дамой, вместо того чтобы сбежать от нее, а заодно и вообще с праздника. Остальные присутствующие выражают недоумение, но делают это ненавязчиво, скромно так, не бросаясь в глаза.
Невдомек им, что удивляться следует особому расположению дамы, которая до сих пор остается в компании Суслика, вместо того чтобы вбить его в пол каким-нибудь остроумным и убийственным замечанием и уделить время другим кавалерам.
Экие, однако, все вежливые. Пересуды начнутся потом… если начнутся. Если кто-нибудь рискнет начать первым.
Тир улыбнулся, вспомнив вотаншилльских магов, которые торговались с Эриком тем утром, когда керты атаковали Рогер. Через три месяца, в конце граткхара всех четверых стихийщиков нашли размазанными тонким слоем по относительно ровным поверхностям. Двоих – по мостовым двух разных городов Ниторэй, одного – по деревянному полу гостиничного номера, а еще одного – по мраморной полке огромного камина в замке богатого айнодорского вельможи.
Незадолго до смерти маги перевели в наличные большую часть своих счетов. Ради этих денег, которые впоследствии пополнили пенсионный фонд «Антиграва», Тир их и выслеживал, а размазывание было просто приятным дополнением к полезному делу. Вишенка в мороженом.
– Легат, – Хильда пальцами похлопала по обшлагу его мундира, – никогда больше не делайте так там, где вас могут увидеть.
Решив на мгновение, что она имеет в виду убитых магов, Тир стал лихорадочно соображать, как и откуда Хильда могла узнать об этом. Понял, что никак и ниоткуда – о том, кто убийца, знал только он сам.
– Как не делать?
– Не улыбайся так, словно смакуешь воспоминания об убийстве или предвкушаешь его. – Хильда с очаровательной наивностью взмахнула ресницами. – Это невежливо. Люди пугаются.
Люди пугались. Но не задумчивая улыбка демона-недомерка была тому причиной.
Тир ошибся, ожидая, что Хильда не будет привлекать внимания. Не учел в расчетах себя самого и то, насколько его дама отличается от своих ровесниц. Легат Старой Гвардии, известный своим равнодушием к женщинам и к большинству мужчин, в течение целого вечера безраздельно поглощен провинциалкой, с которой – как уже стало ясно – можно не только потанцевать, но и поговорить. Понятно, что провинциалка вызывала все больший интерес, и Тир, устав представлять Хильде многочисленных, набивающихся на знакомство неженатых рыцарей и малочисленных, но не менее заинтересованных молодых баронских детей, начал, в конце концов, любого мужчину, пересекшего невидимую границу, мерить взглядом, от которого только безрассудно смелый человек не повернул бы обратно.
Безрассудно смелых в залах и кулуарах замка не нашлось. Н-ну… то есть, может, были и такие, но если присовокуплять к взгляду еще и ле-егонькое, практически никакое, и уж точно незаметное со стороны воздействие на психику, даже безрассудная смелость берет кратковременный отпуск.
В третьем часу утра на бал традиционно прибыла семья Эрика. И уже скоро к Тиру и Хильде целеустремленно направился отец Грэй. Отгонять живого святого сатанинским воздействием показалось Тиру неприличным, так что он позволил кардиналу приблизиться. А тот, после взаимных приветствий, попросил без обиняков:
– Господин фон Рауб, хотя бы на этом балу воздержитесь от своих чар, сделайте одолжение. Никто, конечно, не понимает, что происходит, но все что-то чувствуют, вы же половину мужчин в замке запугали, а половину разозлили, и это в светлую ночь Рождества Христова. Совестно должно быть.
– Мне? – удивился Тир.
– Конечно. Если бы я явился на шабаш и повел себя неподобающе, мне было бы совестно.
– Неподобающе с чьей точки зрения? – Тиру действительно стало интересно. Излишне богатое воображение немедленно нарисовало картину, на которой святой предавался оргии со всем пылом совестливого человека.
– Просто. Неподобающе. – Отец Грэй обезоруживающе улыбнулся и поклонился Хильде: – Вы уже обещали легату все танцы или уделите толику своего времени служителю церкви?
– Если вы объясните мне, о каких чарах идет речь.
– Непременно.
Тир моргнуть не успел, а зловредный кардинал уже уводил Хильду.
– Только один танец, – пообещал он обернувшись.
– Почем опиум для народа? – пробормотал Тир, покачав головой. – Ну, блин, служитель культа…
А через минуту праздничная толпа расступилась, пропуская к нему Эрика Вальденского.
– Суслик, – серьезно спросил Эрик, – это твоя женщина?
Похоже, затрагивать неудобные темы без предисловий и экивоков было фирменным стилем этой семейки.
– Вы о госпоже фон Сегель? – Тир поднял голову и посмотрел в глаза своему императору. – Представить вас?
Он постарался вложить в голос максимум яда и насмешливости. У него получилось. Разумеется! Уж что-что, а врать всегда умел.
– А разве она меня не знает? – Эрик не уловил ни того ни другого.
Он был не по-хорошему рассеян, точнее, он был нехорошо сосредоточен на выполнении одной задачи. И Тир знал, что это за задача, какую цель выбрал себе пилот Эрик фон Геллет… какое новое завоевание запланировал император Вальдена.
– Она вас знает, – сказал Тир. – И она не моя женщина.
– Это хорошо. Я помню, ты у нас не интересуешься женщинами. Но нужно было спросить. На всякий случай.
– Спросили, – Тир пожал плечами. – Вопрос бессмысленный, но я не удивлен.
– Суслик, – взмолился Эрик, возвращаясь из грез в несовершенный мир, – хотя бы в праздник сделай поблажку, не требуй от меня строгой рациональности.
– Рациональность, в моем понимании, не признает никаких праздников, – отрезал Тир.
С этой минуты он стал особенно пристально следить за всеми эмоциями Хильды: требовалось улавливать перемены настолько тонкие и неявные, что давно установившегося эмоционального контакта могло не хватить. И Тир оставался с «не своей женщиной» – развлекаясь соперничеством с настоящим императором – ровно до того момента, пока не почуял, что еще немного, и Хильду начнет смущать его присутствие.
Тогда он ушел, решив, что сделал все что должно.
Он дал Хильде иллюзию выбора, Хильда полагает, будто она сделала выбор, а остальное – в руках Эрика.
Просто исчезнуть из замка ему, правда, не дали. Падре поймал уже на подходах к ангару. Всего десяток шагов оставался до Блудницы, но если Падре кого поймал, вырваться ой как непросто. Тир попробовал – в конце концов, в том, что он смывается с праздника, едва перевалившего за середину, не было ничего необычного. Но нет, в этот раз ничего не вышло, и напоминание о том, что именно таков установленный порядок вещей, Падре не счел за аргумент.
– Суслик, ты сдурел, – сказал он, утащив Тира от желанного входа в ангар и вообще от выходов из замка, – какого… зачем?!
– Не понимаю, что тебя беспокоит, – произнес Тир со всем возможным достоинством.
Непросто, между прочим, сохранять достоинство, когда здоровенный рыжий мужик тащит тебя куда-то под мышкой на глазах у изумленной публики.
– Зачем ты отдал фон Сегель Эрику? – Падре наконец-то выпустил его, просто уронил на что-то мягкое в каком-то безлюдном закутке. Тир даже не сразу разобрался, в какой именно части замка они находятся.
– Падре, ты сам сдурел, – сказал он, оглядываясь и пытаясь сориентироваться, – что значит отдал? Я ее для Эрика сюда привез.
– Суслик, – сказал Падре с укоризной.
– Отвали.
Тир вскочил на ноги, выглянул в окно, увидел далеко внизу Рогер, над которым взлетали огненные фонтаны фейерверков. Понятно. Падре приволок его в жилую часть замка, куда приличные гости не заходят без приглашения. Но разве старогвардейцы могут быть приличными гостями?
– Ты отдал Эрику женщину, которую предпочел бы забрать себе.
– Идиот, – с сожалением констатировал Тир. – Я всегда делаю то, что хочу. И уж точно я не могу захотеть женщину.
Падре только вздохнул в ответ. Сел на диванчик, с которого только что вскочил Тир, и достал припрятанную между подушками фляжку.
– Мы же не слепые, Суслик, – сказал он, медленно скручивая крышку, – а я – тем более не слепой. В кои-то веки в тебе проснулись человеческие чувства, и ты тут же спешишь заглушить их или придушить. А зачем?
Тир невольно представил их обоих со стороны. Взрослый человек, большой, уверенный в себе, разговаривает с пацаном, которому едва перевалило за двадцать. Нелепость какая-то! На самом деле он старше. Падре по сравнению с ним… а кто Падре по сравнению с ним? Взрослый, большой, уверенный в себе. Так и есть. Так Падре себя чувствует. И пытается сейчас помочь, а помощь не нужна, а Падре этого не понимает… тьфу, до чего же все-таки эти люди сложные создания.
Он уселся напротив Падре на такой же диванчик.
– Ничего человеческого во мне не просыпалось. Ничего нового. Я умею чувствовать, я ценю эту способность и не собираюсь ничего глушить или душить. Хильду я привез сюда для Эрика. Она мне нравится, но мне и Дара нравится, и Клэр, а если повспоминать, то, может, еще пара женщин наберется. Ты напрасно придал такое большое значение самой обыденной ситуации.
– Тебе нравится не Дара, а реакция Цыпы на то, что ты ухаживаешь за его женой. С Эриковой сестрицей ты развлекаешься, наблюдая, как она пытается затащить тебя в постель. Но Хильда-то – особенная.
– Чушь!
Падре ничего не сказал. Молча смотрел – так смотрит взрослый на заупрямившегося ребенка.
– Чушь, – повторил Тир.
И тоже замолчал.
– Я не смог бы, – сказал он, глядя на пальцы Падре, раскручивающие и закручивающие крышку бесполезной фляжки. – Я думал об этом. Я ее убью.
– Зачем?
– Падре, тебе оно надо?
Он не особо надеялся, что Падре отвяжется, но попробовать-то стоило. Нет, не удалась попытка. Падре продолжал глядеть на него выжидающе и отступать не собирался.
– Я убил бы ее, потому что это принесло бы пользу, – сердито объяснил Тир. – Я пытался понять, в чем смысл жизни под одной крышей с чужим человеком, и не нашел смысла. Такая жизнь неудобна, она накладывает массу ограничений, заставляет постоянно искать компромиссы, и все это ничем не компенсируется. Вообще ничем. Если бы я не задумался об этом заранее, если бы Хильда… – Он поискал слова, не нашел, и подытожил: – Я бы ее убил просто для того, чтобы возместить все неудобства и придать происходящему хоть какой-то смысл. Хоть каплю рациональности.
– Суслик, ты сам-то понимаешь, что говоришь? Любовь – это самое прекрасное, что дал человеку Господь, она, как вера, непостижима разумом, а ты получил шанс узнать, что это, и отказался. И ты после этого смеешь думать, что поступил правильно?
– Ох, я тебя умоляю, – фыркнул Тир, – рассказывай про любовь Шаграту. Он ведется. Это ваше непостижимое чувство прекрасно постигается, раскладывается на составляющие и применяется по назначению. Ты что думаешь, я Хильду наугад выбирал? Да она – наглядный пример того, что нет никакой романтики, а есть лишь подсознание и гормоны.
– Да, – Падре задумчиво кивнул, – действительно. Никакой романтики. Подсознание, гормоны… прости, не знаю, что это такое. И ты, конечно, можешь объяснить себе, что же происходит с тобой и почему ты вообще обдумывал возможность не отдавать Хильду никому и никогда. Так?
– Отгребись, – мягко посоветовал Тир. – Пока не могу, не до того было. Подумаю – найду объяснения.
– Ты так и останешься навсегда с одной Блудницей…
– Меня устраивает.
– Может, это и правильно, – пожал Падре плечами, – и люди тебе не нужны, ты же не человек. Блудница тебя любит, и ты ее любишь, думать над этим нет смысла, все равно нам вас не понять. Вообще ни в чем смысла нет, – подытожил он совершенно неожиданно. – Только ты как-то умудряешься его отыскивать и каждый раз ошибаешься.
Падре отправил флягу обратно в ее диванное укрытие, достал кисет и, набивая трубку, пошел к окну.
– Надо просто жить, пока есть такая возможность. Иди сюда, Суслик, поглядим на фейерверки. Красиво.
– Не люблю огонь.
– Да перестань. Этот огонь далеко.
История шестая
НОВАЯ КРОВЬ
После праздника наступило затишье. Вполне объяснимое, но не слишком приятное. Эрик был занят. Он не летал со старогвардейцами, но и не отпускал их от себя. Максимум, что было им позволено, – охотиться на контрабандистов да на кертские болиды, залетающие в небо над Вальденом. Небо, оно общее, государственные границы на него не распространяются, ну так и пиратство – общее занятие.
– Создадим организацию «Пираты без границ»? – предложил Тир.
– Хрена, – возразил Шаграт, – не создадим. Делиться придется.
Риттер поддержал Шаграта. У Риттера был свой интерес: внегосударственный пенсионный фонд, он же касса взаимопомощи, созданный почти одновременно с «Антигравом». Понятно было, что если уж делиться, так с фондом, а остальных пиратов лучше вообще поистребить, чтобы ни одного не осталось.
В представлении Риттера, характерном, как понял Тир, для большинства ресканцев, слово «конкуренция» было ругательством, а словосочетание «здоровая конкуренция» – противоестественным и невозможным.
После захвата столицы наступило очередное перемирие. Вальденцы удерживали Арксвем, потеряв, правда, один из двух городков на севере, а авиация занималась разведкой, выискивая разбросанные в непроглядных лесах, скрытые магией цеха, где производили болиды и оружие. Старогвардейцам нашлось бы там дело, Тиру уж точно нашлось бы. Кому искать такое, как не ему? Но Эрик сказал, что, во-первых, не настолько сложная это задача, чтобы подключать к ее решению Старую Гвардию, а, во-вторых, если он сейчас ушлет старогвардейцев на оккупированные территории, это будет выглядеть некрасиво. Вызовет пересуды, которые ему, Эрику, абсолютно ни к чему, да и Тиру наверняка радости не доставят.
Тир на пересуды плевать хотел, но признал правоту императора. Определенно от женщин слишком много проблем и почти никакой пользы.
От Хильды польза была: с ней по-прежнему было интересно, с ней по-прежнему было комфортно. Она нашла Тира, когда закончились праздники – когда он спустился с неба на землю.
Почти все то время, пока Вальден отмечал Рождество и Солнцеворот, Тир летал, иногда один, иногда в компании Шаграта, пытаясь повторить трюки, которые они проделали, столкнувшись с Орсием. Ну а когда праздники закончились, началась работа.
И снова появилась Хильда.
Счастливая. Слегка недоумевающая – она никак не могла поверить в то, что все – на самом деле, все по-настоящему. Девочка влюбилась впервые в жизни. О да, Тир понимал ее. Он сам не влюблялся никогда, но мог себе представить, какой это должен быть шок с непривычки.
Хильда была счастлива настолько, что даже не задумывалась над тем, что любовь может закончиться, что счастье недолговечно, что она оказалась в зависимости от человека, которого несколько дней назад даже не знала и который властен был над жизнью и смертью миллионов других людей. Любовь лишает людей способности мыслить здраво, зато дарит способность не задумываться о будущем и не лишать себя настоящего. Возможно, одно другого стоило. Тир смотрел на Хильду, слушал ее и размышлял, действительно ли способность мыслить и способность жить сегодняшним днем взаимозаменяемы? Он всегда думал, что первое гораздо важнее, но Хильда… хм, она заставляла пересмотреть оценки.
Впрочем, все это было не так уж важно. Чужая жизнь, чужое счастье… взаимоотношения с Хильдой могли сказаться на поведении Эрика, и в этом смысле касались всей Старой Гвардии, но – только в этом.
ГЛАВА 1
Здесь будет город-сад.
Между Вотаншиллом и Лонгви происходило какое-то шевеление. Лонгвиец магов то ли шантажировал, то ли запугивал, то ли сочетал оба метода воздействия.
– Оклемался, зараза, после Эстремады, – беззлобно рассуждал Падре. – Снова что-то затеял.
О том, что затеял легендарный барон, первым стало известно Риттеру. Орден св. Реска поддерживал с Лонгвийцем какие-то специфические контакты. Не такие, как с Эриком, – взаимовыгодные, к вящей славе ордена и Вальденской империи и к огорчению сопредельных государств, а замысловато и настораживающе безобидные, неочевидные, очень-очень давние.
– Лонгвийцу нужны новые болиды! – сообщил Риттер, когда после праздничных дней в череде дней рабочих, под завязку наполненных делами и полетами, старогвардейцы урвали часок и собрались в ангаре, в окружении своих машин.
– Всем нужны новые болиды, – пренебрежительно сказал Падре, – подумаешь, новость! От магов-то он что хочет? Или у Лонгви деньги закончились?
Последнее предположение было настолько невероятным, что даже Тир улыбнулся, хотя обычно при разговорах о бароне де Лонгви ему делалось скучно.
– Он хочет, чтобы в Вотаншилле начали выпуск новых машин, – объяснил Риттер. – С другими двигателями. Болиды, способные развивать скорость до трех хирршахов.
– Не может такого быть, – покачал головой серьезный Мал. – Они на ходу рассыпаться начнут.
– Зато вы, ребята, узнали бы, что такое перегрузки, – сказал Тир мечтательно, – семьсот пятьдесят километров в час – не хрен собачий. Машины не развалятся, но Мал прав, быть такого не может, чтобы маги на это пошли и цены до небес не задрали. Разве что специально для Лонгви партию изготовят: лонгвийцы могут себе позволить.
– Ты думаешь, такие машины возможны? – уточнил Падре.
– Там, откуда я родом, такие машины давно устарели. Здесь – не знаю. Я понятия не имею, почему болиды не развивают скорость выше двухсот пятидесяти, прихоть это магов или предел возможностей…
– Прихоть, – зло произнес Риттер. – Лонгвиец знает о машинах все, и еще немного, если ему что-то нужно, значит, это возможно… хм…
Он замолчал.
– Вот-вот, – подтвердил Падре. – Сам понял, что сказал? Это же Лонгвиец, он между возможно и невозможно просто разницы не делает. Суслик, двухсот пятидесяти чего?
– В смысле? А! Километров в час. Один хирршах в час, если по-шефангски.
– Не согласятся маги, – сказал Мал.
– Нипочем не согласятся, – поддакнул Шаграт, – знаете, че я хочу?
– Боюсь предполагать, – осторожно сообщил Падре. – Выпить?
– Зенки разуй, рыжий, мы ж в ангаре, а не в «Антиграве»!
– Человечины? – предположил Тир.
– Нельзя же! Дураки все. – Шаграт напыжился: – Я хочу новый Рогер.
В ангаре повисла тишина. То есть в ангаре никогда не бывает тихо – летают-то круглосуточно, и суета здесь царит круглые сутки, – но в маленьком кружке из старогвардейцев и их болидов замолчали все. Мысль Шаграта была слишком сложной для моментального осмысления.
Тир отреагировал первым.
– Нет, – сказал он. – Нет, нет и нет. Ни слова больше! Шаграт, иди погуляй, проветрись и забудь.
На него уставились четыре пары удивленных глаз.
– А что не так, Суслик? – уточнил Мал. – Гонишь парня на улицу, там же холодно.
– Новый Рогер? – медленно повторил за Шагратом Риттер. – Это как?
– Никак, – отрезал Тир. – Забудьте. Это очередная чушь, в которой Шаграт вас в очередной раз убедит, а я из-за вас в очередной раз встряну в неприятности. Шаграт, пошел вон! Ты лишен расположения.
Вместо того чтобы разинуть пасть и поднять крик на тему того, кому и куда тут нужно идти, Шаграт обалдело моргнул. Потом встал и неуверенно вышел за кольцо машин. Он потоптался снаружи, явно не зная, что ему делать, – старогвардейцы с огромным интересом наблюдали за его эволюциями. Через минуту Шаграт вернулся и с сомнением уставился на Тира.
– Сходил «вон», – прокомментировал Падре. – Суслик, ты забыл правила общения с Шагратом. Ему надо говорить: пошел на хрен, урод зеленый!
– Сам ты урод! – немедленно взвился Шаграт, на глазах обретая почву под ногами. – Гнида жирная, вшиварь эстремадский! Суслик, че он на меня?!
– Перерыв окончен, – решил Тир, – остальные полчаса вечером догуляете. Все, мальчики, по машинам!
Он надеялся, что Шаграт до вечера забудет, а вечером напьется и уже не вспомнит о «новом Рогере». Надежда была так себе – Шаграт редко что-то забывал. Но сегодня Тир не был готов обсуждать бредовые идеи и объяснять, в чем их бредовость. Честно говоря, он не был готов к обсуждению чего бы то ни было с самого Солнцеворота.
Хотелось на войну. Хотелось убраться из столицы. Хотелось чего-нибудь привычного и обыденного. Ежедневные полеты были привычным и обыденным занятием – то, что надо. Идиотские идеи Шаграта привычным и обыденным явлением еще не стали – хвала богам! – и выбивали из колеи.
Через неделю Тир с Падре проявляли чудеса эпистолярной дипломатии, составляя письмо в Лонгви. А еще неделю спустя – собрались в «Антиграве», где была назначена встреча с высоким гостем, архитектором Лонгви Исхаром И’Слэхом.
Тир всю эту неделю пребывал в убеждении, что затея – идиотская. Но его снова никто не желал слушать.
Исхар И’Слэх смотрелся в «Антиграве» великолепно. Единственный керт среди людей, регулярно воюющих с кертами, он держался настолько уверенно, как будто и не подозревал о войне. Старогвардейцы не сразу отыскали лонгвийского архитектора: вместо того чтобы последовать за распорядителем к столу, за которым его ожидали, И’Слэх примерно на полпути отстал и отправился бродить по залам «Антиграва». Затеряться ему не удалось – он и среди кертов считался высоким, а уж по сравнению с большинством пилотов был просто огромным – но он и не ставил перед собой такой задачи. Просто заинтересовался тем, как в «Антиграве» реализовали идею размещения под одной крышей множества заведений разной тематики, начиная с библиотеки и заканчивая борделем, и решил увидеть все своими глазами.
Искать архитектора отправили Тира как самого обаятельного, а нашел его Шаграт. И за те пять минут, пока вел гостя в бар, успел наговорить ему чего-то настолько удивительного, что с нордически-звероватого лица И’Слэха еще с полчаса не сходило выражение легкого потрясения. Абсолютно ему не подходящее. Вот лучеметы в висящих низко на бедрах кобурах ему подходили, а такое выражение лица – ну никак.
– Он стрелять-то хоть умеет? – улучив момент, вполголоса поинтересовался Падре у Тира.
– Он убил то ли десять, то ли пятнадцать стражников, когда сматывался из Арксвема. На каждого – по одному выстрелу. В глаз стрелял.
– Чтобы шкуру не попортить? – Падре взглянул на архитектора с новым интересом.
– С вашего позволения, господин фон Рауб, – И’Слэх чуть поклонился Тиру, – с вашего позволения, господин Монье… стражники – не белки. Просто они были в шлемах.
Падре притворился смущенным тем, что его поймали на обсуждении собеседника за глаза, а Тир не стал утруждать себя – какой спрос с демона.
– А хрена ли сматывался? – светски поинтересовался Шаграт.
– Облыжное обвинение в убийстве. – Архитектор изящно махнул рукой, давая понять, что история давняя и уже не представляет интереса. – Была дуэль, но злые языки донесли, будто бы я прикончил соперника заговоренной пулей. Пришлось срочно покинуть столицу.
– И страну, – невинным тоном продолжил Тир, – поскольку погибший был царским племянником. А от стражников господин И’Слэх отстреливался из дуэльного оружия, дуэльными пулями, без всяких там заговоров. У кого-то еще есть сомнения в том, что судьба Рогера в надежных руках?
– Суслик, – удивленно проблеял Шаграт, – это ж ты всю дорогу базлал, что тебя от интнел… ител… тьфу! короче… что тебя от таких, как Исхар, блевать тянет.
Тир подумал, не пора ли уже и демону изображать смущение, но решил, что имеет право еще на пяток идиотских проколов.
– Это было до того, как я в подробностях выяснил, с кем мы связались.
– Стойкая неприязнь к тем, кто занимается творчеством, естественна для военных, – понимающе кивнул И’Слэх. – Мы неорганизованны, рассеянны и настолько безобидны, что в лучшем случае вызываем у представителей более мужественных профессий недоумение. Каждому свое. Ну а теперь, господа старогвардейцы, расскажите мне подробнее, чего же вы все-таки хотите?
– Безобиден, как девяностолетняя старушка, – пробормотал Риттер. И объяснил: – Надо и мне внести свою лепту в атмосферу сложившегося за нашим столом радушия и гостеприимства. Мал, не желаешь высказаться?
– Так это… – Мал двинул плечами. – Господин И’Слэх, вы на них не сердитесь, они не со зла, а просто… ну как дети малые.
– Натурально, зверинец, – подтвердил Риттер. – Нам, господин И’Слэх, нужен план перестройки южной части Рогера. И нужна смета. А поскольку в перспективе мы собираемся отстроить заново весь город, хотелось бы иметь примерное представление еще и о том, сколько будет стоить работа такого масштаба.
Архитектор задумался. Обвел взглядом всех пятерых, хмыкнул. И спросил:
– Вы пригласили меня, потому что я – отчим Эрика или потому что я – Исхар И’Слэх?
– Потому что вы – Исхар И’Слэх, – за всех ответил Тир. – Керт, создавший Лонгви.
– Лонгви создал Эльрик де Фокс. Я лишь сделал зримой его душу.
– Его – это чью? – уточнил Падре. – Де Фокса?
И’Слэх покачал головой:
– Нет. Душу Лонгви. И вот что, господа старогвардейцы, до тех пор пока вы будете считать мои слова просто метафорой, мы с вами не сработаемся. Проблема с Рогером, – он побарабанил пальцами по краю своего стакана, – точнее, отличие Рогера от Лонгви в том, что здесь нет стержня. Нет одного на всех сердца, в унисон с которым бились бы сердца всех горожан. Вы знаете, что такое для Лонгви его барон?
– Все, – сказал Риттер.
– Да. Равно как и Лонгви для барона. А вот Эрик не стал для Рогера, мм… скажем так, Эрик не готов жить только для Рогера. Хвала Тарсе, у мальчика есть настоящая жизнь. И никто из его людей не готов жить только для Рогера. Значит, Рогер – это нечто другое. Мне потребуется время, чтобы понять, что именно и как это будет выглядеть, воплощенное в камень.
ГЛАВА 2
Волк чужого не ищет,
Волк довольствуется своим!
Как это уже случилось однажды, в предновогодний день барон Лонгвийский ошеломил всю мировую общественность, заявив, что с нового года в продажу поступят болиды с новыми двигателями.
Тир угадал: Вотаншилл запросил за эти машины цену в десять раз большую, чем за болиды старой модели. Поначалу на волне общей радости и предвкушения новых, неслыханных возможностей на повышение цен и внимания особо не обратили. Но скоро задумались.
Десять дэрцуров золота за каждый болид… Двадцать килограммов. Маги не принимали олы, им не нужны были монеты, изображающие золото, им нужны были золотые слитки. Драгоценный металл был необходим для многих заклинаний.
– Две руки, – грустно напомнил Мал.
Да. Две старогвардейские руки как раз столько и стоили. Кто мог позволить себе такие машины? Только Лонгви.
– Купим, – пообещал Эрик, – вам купим.
Теплая компания – Старая Гвардия и их император – собралась в замке, в жилой части, куда кому попало хода не было… Куда, кроме старогвардейцев, вообще никого не приглашали.
– Шесть машин, – фыркнул Шаграт, – херня это, Эрик.
– Гвардейцев тоже пересадим на новые болиды, если вы поможете. Риттер, Суслик, что там, в вашей кассе найдутся деньги на займ императору?
– А я ни при чем, – поспешно сообщил Тир, – кассой Риттер ведает. Но сразу всем новые машины ни к чему – чтобы на них летать, нужно заново учиться. Будет лучше, если мы купим эти болиды для училища.
– Нет, – сказал Эрик.
– Да, – сказал Тир. – Я выберу дюжину курсантов, которые еще никогда не садились в машину, за полгода научу их летать так, что вы сразу сможете зачислить их в гвардию, вместе с их болидами. Потом займусь следующей дюжиной. А гвардейцы пусть переучиваются постепенно. Куда им спешить? Старые болиды будут основой армии еще лет двадцать – ни у кого, кроме Лонгви, нет денег на полное перевооружение. Кстати, могу поспорить, что Лонгвиец первым делом закупит машины в академию.
– У тебя есть другие задачи, – строго напомнил Эрик.
– Да какого черта, Эрик! Вам нужны пилоты, умеющие летать на высоких скоростях, или вы хотите угробить своих гвардейцев?
– Мне нужны люди, имеющие большой опыт ведения воздушных боев. Настоящих боев, Суслик, а не тактических задачек, которые задают в училище. Ты выберешь среди гвардейцев тех, кто сможет быстро освоить новые машины, и будешь учить их, а не курсантов.
– А потом мы будем так же переучивать нынешних курсантов, да? Только к тому времени они уже станут ветеранами, и на обучение придется затратить вдвое больше времени. Эрик, это нерац…
– Заткнись! – рявкнули в унисон четыре голоса.
Только Риттер промолчал. Занят был Риттер. Он серьезно что-то подсчитывал в уме, прозрачные арийские глаза стали пустыми, как у зомби: полеты и деньги были единственным, что поглощало ресканца целиком, не оставляя места для посторонних мыслей. В данном случае речь шла о полетах, напрямую зависящих от денег…
– Шестьсот шестьдесят дэрцуров золота, – заговорил он наконец, – это минимум, необходимый для перевооружения гвардии. Без запасных машин, без запчастей. И эту сумму мы сможем собрать только в том случае, если не отдавать в учебные полки болиды старых моделей, а продать их. Мы сможем обновить гвардейский парк машин, но касса опустеет. Эрик, вы доверите мне реализацию старых болидов?
– Мать вашу, – буркнул Тир. – Почему меня никто никогда не слушает?
– Потому что ты слишком правильный, – объяснил Падре. – Ты стремишься к идеалу, а он несовместим с реальностью…
– Ребятки… – Тир аж привстал, настолько неожиданно осенила его идея, – в смысле, господа старогвардейцы, я знаю, где нам взять деньги! В том числе и на Рогер.
– На Рогер? – Эрик недоуменно поднял бровь.
– Где?! – хором спросили остальные, и императорское недоумение затерялось на этом фоне.
– Фрейстин!
– Су-услик, – протянул Мал, – что ты выдумываешь? Если бы их конвои можно было ограбить, мы бы давно их ограбили.
– К черту конвои! Нам не нужны их конвои, нам нужен сам город. Мы совершим набег. Больше никто не сможет – там защита такая, что даже шефанго зубы обломают… – Тир ухмыльнулся, увидев, что остальные начали понимать.
О да. На слово «защита» у старогвардейцев и у Эрика уже выработалась устойчивая реакция: «защита» – это открытые двери для Суслика.
– Рискованно, – пробормотал его величество, – вы не знаете фрейстинцев. Они бешеные.
– Хуже раиминов? – уточнил Риттер.
– Если загнать их в угол, да, пожалуй, хуже. Они непредсказуемы.
– Да нам золото нужно, а не горожане! Основная задача – выяснить, когда они снаряжают караван в Вотаншилл, и захватить город непосредственно перед загрузкой. – Тир сцапал со стола свой бокал с соком и отодвинулся вместе с креслом. – Так, тихо все, я думать буду.
Эрик только головой покачал.
Вольный город Фрейстин располагался на восточном побережье Мессара. Точнехонько на границе между конунгатом Тарсхолль и Ничьей землей. С этой самой Ничьей землей не все было ясно… то есть с ней все было неясно. Обширная область, сплошь покрытая прекрасным корабельным лесом, оставалась бесхозной на протяжении трех с лишним веков. По неведомым причинам никто на нее не претендовал, по еще менее ведомым причинам неудачливые претенденты, чьи имена сохранила история, завещали детям, внукам и правнукам даже близко не соваться в заповедную область.
Дети, внуки и правнуки не совались. Остальные, на всякий случай, тоже. Только основатели Фрейстина умудрились как-то втиснуться на самой границе, аккурат на месте золотого месторождения.
Месторождение было не единственным в Саэти и не самым богатым. Зато оно было ничьим, потому что Фрейстин был не самым богатым городом в Саэти, зато самым вольным. Стало быть, у Фрейстина не было защитников.
Золото свое фрейстинцы продавали Вотаншилльскому институту, а уж маги распоряжались им по своему усмотрению. Золотодобытчиков они не обижали и никогда не обманывали, сосуществовали к взаимному удовольствию уже не первый десяток лет, а все охотники до фрейстинского золотишка могли только скалить зубы издалека да глотать голодную слюну.
Добыча хранилась в самом Фрейстине, в крепости Тигул, куда не было доступа никому, кроме коменданта и охраны. Раз в год, когда совокупный вес слитков достигал раз и навсегда определенной границы в восемьсот хадэрцуров (Тир пересчитал в килограммах, просто чтобы не терять навыка, – килограммов получилось больше полутора тысяч), в Тигуле появлялись маги-ментальщики и телепортировали золото в Вотаншилльский институт. Вот так и выглядели фрейстинские конвои, которые никто никогда не мог захватить.
Как захватывать телепортируемый товар? Его можно взять до телепортации, но себе дороже налетать на золотохранилище. Его можно взять после телепортации, но налетать на Вотаншилльский институт – верное самоубийство. Там уж проблема не в защитах, там проблема в обитателях: тысяча магов в порошок сотрет любое количество нападающих.
Войну по всем правилам институту не объявишь – несмотря на его экстерриториальность, конунг Вотаншилла непременно обидится, а мало того, что конунг Вотаншилла – это Лонгвиец, так за него, обиженного, заступится вся империя Анго. А в необъявленной войне, сиречь – в целях защиты от бандитского нападения – магам никто не мешал защищаться магическими средствами.
Нет уж. С институтом связываться было нельзя.
А с фрейстинской золотой крепостью – можно. Да, себе дороже налетать на золотохранилище. Но… налетать-то можно по-разному.
ГЛАВА 3
К тебе придет твой эльф и разорвет тебе грудь.
Самой сложной задачей было узнать точные сроки отправки золотого конвоя. К моменту прибытия Тира во Фрейстин в хранилищах Тигула уже скопился немалый запас слитков, но ясно же, что к тому дню, когда в крепость явятся маги, золота будет еще больше. А Эрику дорог был каждый цур драгоценного металла.
На то, чтобы освоиться на новом месте, в новом городе, среди людей, говоривших на исковерканном, почти неузнаваемом зароллаше, Тиру потребовалось полторы недели. За этот срок он стал во Фрейстине своим. В буквальном смысле. Безымянное существо в текучей, нечеловеческой личине превратилось в человека по имени Хонт Вейсер – одного из Тигульских Стражей.
Вейсера знали немногие, а по-настоящему не знал никто, кроме непосредственного командира. Он был не один такой – глубоко одинокий человек, на очень важной, очень ответственной службе – большинство Тигульских Стражей, охранников золотой крепости, не имели ни семей, ни близких родственников и считались неуязвимыми для шантажа, расплачиваясь за неуязвимость одиночеством и неприкаянностью. У них была работа, были друзья – такие же хранители золота, залога процветания и жизни всего города – были командиры, а больше не было ничего.
Вроде бы похоже на старогвардейцев, но на деле, решил Тир, ничего общего. Старогвардейцы летали, вольные птицы, у них было небо, в первую очередь – небо, а уж потом работа, друзья и командир. У Стражей вместо неба было золото. Да и то – чужое.
Хотя во Фрейстине считали, что хранящееся в Тигуле золото принадлежит всему городу. Или всем горожанам?
С тех пор как открыли месторождение, деятельность Фрейстина сосредоточилась на его разработке. Тир не стал бы называть Фрейстин городом, по его мнению, это был обычный шахтерский поселок с обогатительной фабрикой и хорошо развитой инфраструктурой.
Здесь действовали демократия и социализм. Демократия – в самом несложном виде: горожане выбирали мэра, выбирали людей на ключевые посты и выбирали своих представителей в городской совет. Социализм… тоже простенький: весь город – одно акционерное общество, в котором каждый из акционеров имеет равную долю, а контрольный пакет не принадлежит никому. Ничего особенного. Фрейстин был единственным на всю планету городом, в котором не первый век сохранялся подобный строй.
Эрик отзывался о горожанах с недоумением, опаской и легкой брезгливостью, причины которых Тиру были неясны. Все фрейстинцы свободны и равны в правах – что в этом плохого? То, что все они живут примерно одинаково и один не может стать богаче другого, конечно, сомнительное достоинство, но силой-то в городе никого не держат. То, что почти каждый горожанин умеет держать в руках оружие, и при необходимости фрейстинцы выставят против любого захватчика небольшую, но отлично обученную армию – городу только в плюс. Ну нет у них хозяина… а разве хозяин обязательно нужен?
Кому-то, конечно, нужен. Обязательно.
Хонт Вейсер был счастлив целую неделю. С самого первого дня, как увидел это существо в своем доме. Он вернулся со службы, отпер дверь и увидел, что его ждут. В доме, всегда пустом – Хонт не держал ни собаки, ни прислуги, – появился… кто-то. Не человек, не зверь… Лесной дух, заблудившийся в городе. В тот первый вечер, когда увидел его, Хонт, конечно, не знал о том, что гость принесет ему счастье. В тот первый миг был только внимательно-доверчивый взгляд раскосых кошачьих глаз и улыбка, на которую нельзя было не ответить.
Существо, которое так улыбалось, не могло быть врагом. Существо с таким взглядом очень легко могло попасть в беду. Но это наивное создание даже не подозревало о том, в каком неподходящем городе его угораздило оказаться. Фрейстин был очень плохим местом для всех чистых и вольных существ, не ведающих человеческой природы. И, на свою беду, такие существа иногда попадались в руки людей.
Вообще-то Хонт любил свой город и людей, которые в нем живут. Он служил Фрейстину и фрейстинцам, гордился оказанным ему доверием, но, как любой из Тигульских Стражей, знал, что люди далеко не ангелы. Еще бы не знать – на такой-то работе!
Словом, Хонт был объективен в оценках, а кроме того, хоть на его памяти в город и не забредало ни одно создание с Ничьей земли, множество подобных случаев было занесено в городские и крепостные архивы. Любопытные духи, вольготно живущие на территории, где не было ни одного человека, интересовались человеческой жизнью. Морские обитатели могли появиться на набережной или в порту. Лесные – приходили на городские улицы, заглядывали в дома. Неизменно дружелюбные и доверчивые, они позволяли поймать себя, и горожане продавали их магам. В Вотаншилльском институте на разумных духов был большой спрос.
Вроде бы их там не обижали… но поручиться за это Хонт не мог. Он знал, что маги каким-то образом заставляют духов служить им, а уж как это делалось, уговорами, взаимовыгодными сделками или принуждением, кто знает? Хонт всегда был против этой практики, которая слишком уж походила на работорговлю. И в тот вечер подумал, что его гостю здорово повезло прийти именно в тот дом, где ему ничего не грозило.
Но это тоже было потом. После того как он улыбнулся в ответ на улыбку, после того, как что-то в нем как будто перевернулось под взглядом вертикальных зрачков.
– Добрый вечер, – сказал он. Остановился в дверях, стараясь говорить мягко, а двигаться плавно, чтобы не спугнуть неожиданного гостя. Когда Хонт вошел, тот сидел на ступеньках лестницы и изучал резьбу на дубовых перилах.
– Добрый вечер, – ответил дух, вставая.
Он, несомненно, пришел из леса. Морские обитатели были белокожими, широкоплечими и высокими, а лесные – вот такими: смуглыми, тонкими и маленькими. Все они, приходя в город, старались стать похожими на людей, копировали одежду, прически, манеры. Копировали – насколько хватало их разумения, не задумываясь о том, что все равно оставались нелюдями.
Вот и этот, со своими вертикальными зрачками, серебряными волосами и светлой, как сама невинность, улыбкой, наверное, воображал, будто может сойти за человека. Поздоровался, слово в слово повторив за Хонтом приветствие, и даже встал, как и положено гостю, когда входит хозяин дома. А невдомек ему, что наметанный глаз Стража сразу отметил кошачью плавность движений, гибкость тела, схожую с гибкостью молодых, тонких веточек, и нечеловеческую силу… Да, Хонт мог поклясться, что это невысокое хрупкое создание при желании оторвет ему любую конечность на выбор. Несмотря на разницу в росте и весе. Несмотря даже на то, что Хонт был вооружен, а дух, разумеется, безоружен.
В том-то и дело, что они не знали, что такое оружие. И никогда не нападали первыми. А защищались только в том случае, если не удавалось убежать. Этому малышу бежать было некуда, но Хонт старался не напугать его не потому, что опасался за себя, а потому, что не хотел, чтоб дух оказался на улице, где его мог кто-нибудь увидеть. Дальше-то схема накатанная: поймать и продать магам. Кстати, Хонт и сам обязан был это сделать – поймать и отвести в Тигул, где добычу придержат до тех пор, пока маги не придут за золотом. Духи – такая же собственность города, как золотые копи, и деньги от их продажи идут в городскую казну.
Ни ловить, ни продавать своего гостя Страж не собирался.
– Я Хонт, – сказал он медленно, – а как мне называть тебя?
– О, – удивленно произнес дух, – вот как, значит?
И снова улыбнулся. Задумчиво.
– У меня много имен, Хонт. Маугли подойдет?
– Подойдет, – кивнул Страж. – Рад видеть тебя в моем доме, Маугли. Оставайся, сколько захочешь, и ничего не бойся. Кроме других людей. Люди для тебя опасны.
– Это правда, – напевно протянул Маугли, глядя, как хозяин дома идет к нему через холл, – люди опасны. Вы такие странные, наверное, я никогда не смогу вас понять.
Так началась эта неделя – семь дней, на которые в размеренную жизнь Хонта Вейсера пришло настоящее, непознаваемое чудо.
Он и раньше-то был нелюдим и свободное от службы время предпочитал проводить в одиночестве, редко соглашаясь на уговоры товарищей посидеть в кабаке за бутылкой эльфийского винца, а уж теперь и подавно спешил домой сразу, как только заканчивалась смена. Никто этому не удивлялся, никто не задавал вопросов – все привыкли к тому, что Хонт не любит компании. А сам он, понятное дело, не рассказал бы о Маугли, даже если б спросили. Еще чего! Серебряная клетка в подземельях Тигула – надежная тюрьма для любого духа – всегда готова была принять очередного пленника. А до появления магов оставалось меньше месяца.
Нет уж, рисковать безопасностью Маугли Хонт не собирался, да и собственной репутацией дорожил: кто же оставит его в Стражах, если выяснится, что он безответственно подрывал финансовое благополучие города?
Зато дома… Впервые за много лет, впервые с тех пор, как Хонт схоронил родителей, его ждали дома.
Маугли, дитя деревьев и трав, не нуждался ни во сне, ни в пище и пил только воду. Он называл огонь «красным цветком» и боялся его, как боятся все лесные духи. Хонт перестал разжигать камин и реже стал топить печи. Маугли не мерз, и Страж Тигула тоже забывал про холод, пробирающийся в его большой дом, потому что дом этот больше не был пустым.
С вечера и до утра Хонт говорил, а Маугли слушал его. Слушал так жадно, как будто и пищу, и сон, и даже воду заменяли ему рассказы человека о своей человеческой жизни. Хонт говорил обо всем. О работе и о родителях. О друзьях и об одиночестве. О Тигуле и о соседях. О Фрейстине. О магах. Обо всем… а получалось, что говорил о себе. Даже странно было, насколько, оказывается, врос он, Хонт Вейсер, в городскую жизнь. А может, не врос, а просто видел ее, эту жизнь, только с одной стороны – со своей. Вот и получалось, что какую тему не затронь, везде речь пойдет о Хонте Вейсере, Тигульском Страже.
Маугли подражал ему. Хонта это и смешило и умиляло. Лесной гость копировал его походку, его жесты, интонации. Как скворец, повторял любимые Хонтовы словечки. Страж Тигула не понимал, чем его, человеческая, манера двигаться лучше первозданной, чистой, как дикий лес, гибкости и силы. Не понимал, чем его улыбка лучше, искренней детской улыбки Маугли. Но догадывался, что для духа все это – просто интересная игра, дань тому самому неуемному любопытству, которое привело Маугли в город. Пусть себе играется, лишь бы только на глаза никому не показывался. Хотя бы до тех пор, пока не научится быть как человек.
Пока не станет как Хонт Вейсер. Или, о господи…
…пока не станет Хонтом Вейсером?!
Понимание пришло сразу. Навалилось, как упавший на голову камень. Вот только что был ни о чем не подозревающий Хонт, который посмеивался, глядя на Маугли. Хонт, который сказал, улыбаясь:
– Ростом ты маловат, чтоб меня передразнивать.
И вот уже Хонт, изумленно замолкший: у него на глазах Маугли встал со стула, потянулся… и вырос. Вырос не меньше, чем на ладонь. Почти догнал ростом.
– Думаю, достаточно, – сказал он. – Что скажешь?
На Хонта смотрели Хонтовы глаза на Хонтовом лице под ежиком серебряных волос.
Наверное, он побледнел. Или что-то сказал. Словом, как-то позволил лесному хищнику почувствовать свой страх. Маугли рассмеялся, поднял руку – рука менялась, ладони то истончались в смуглые птичьи лапы, то делались неотличимы от мощных ладоней Хонта, привыкших к мечу и огненному самострелу, – и погрозил пальцем:
– Никуда не уходи, человечек. Молчи. Жди меня.
Примерно через полчаса в комнату, где Хонт восковой статуей застыл на стуле, вошел… Хонт. Русоволосый, сероглазый, как всегда – серьезный настолько, что серьезность казалась недовольством. Такой обыденный, такой настоящий, что тот Хонт, который сидел на стуле, почувствовал, как страх сменяется ужасом, а ужас – глубокой, бездонной тоской.
– Ну что ты, человечек, – произнес новый Хонт, сверху вниз глядя на Хонта прежнего, – не надо, не плачь. Ты еще поживешь. Я с тобой пока не закончил.
Наивный дурак, Хонт Вейсер принял демона за духа. Решил, что Тир – дикая тварь из дикого леса. Это было смешно, но это было удобно, так что Тир не возражал и получил немало радости, играя в Маугли, от души дурачась и резвясь в свое удовольствие.
Следующие три дня, после того как Вейсер разоблачил его, Тир провел, осваиваясь в новой личине и проверяя ее на достоверность. Он ходил на службу. Один раз провел время с сослуживцами в неформальной обстановке – в кабаке в центре города. Он попадался на глаза соседям, детям и знакомым торговцам. Он возвращался домой… а дома его ждал человек, лишенный имени, лишенный внешности и постепенно лишающийся жизни.
Особым и изысканным удовольствием было то, что человек этот продолжал надеяться на спасение. Каждый раз, когда Тир уходил, в человеке вспыхивала надежда, что обман откроется. Каждый раз, когда открывалась дверь, человек воображал, будто его пришли спасти.
И каждый раз он испытывал такое восхитительное разочарование, что оно даже пересиливало боль.
У человека уже не было лица: Тир решил, что два одинаковых лица в городе, и без того не блещущем разнообразием, – это многовато. Не было и скальпа – такой банальный цвет волос просто не имел права на существование. Недоставало еще нескольких разных, несущественных деталей организма.
Тир никуда не спешил, собираясь растянуть удовольствие до появления во Фрейстине старогвардейцев. Точные сроки отправки золота он сообщил. С защитами Тигула потихоньку разбирался. Эрик слегка подкорректировал его задание, намекнув, что неплохо было бы захватить не только крепость, но и весь город. Черт его поймет, зачем его величеству город на другом материке, отделенный тысячами километров океана, но надо так надо. Оборонительные системы Тигула при желании легко превращались в атакующие. Захватить город, пожалуй, получится, несмотря на отличную военную подготовку обитателей. А удержать его – это как обычно проблема Эрика, а не Тира. Эрика и его пехоты. Да-да.
Тир был очень доволен. Для полного счастья не хватало только полетов, но в личине много не налетаешь, а без личины во Фрейстине долго не проживешь.
Блудница ждала его в лесу на Ничьей земле. Ничего. Осталось недолго. Через две с половиной недели Эрик Вальденский и его Старая Гвардия будут на этом берегу океана.
Да. И к этому моменту то, что останется от Вейсера, нужно будет убить и хорошо спрятать.
ГЛАВА 4
И путь ложится коридором смерти.
И перекресток точен, как прицел.
Остановите, кто-нибудь – посмейте!
Ну кто из вас еще остался цел?
Император Вальденский прибыл с дружественным визитом к конунгу Тарсхоллю. Тарсхолль поддерживал теплые отношения с Эриком фон Геллетом еще с тех пор, когда тот носил фамилию Сернервилл, так что в визите не было ничего необычного. Ну а то, что Эрика сопровождали его «Стальные» и Старая Гвардия, так ведь император же, не кто-нибудь, да и в гости прибыл к конунгу, а конунги, как известно, без полусотни хиртазов даже до ветра не ходят. Традиции – основа благополучия.
Вроде бы Эрик и Александр обсуждали близящийся день рождения Эльрика де Фокса. Александр Тарсхолль – Мечник, ученик Лонгвийца, а Эрик, понятное дело, – внук. Кому как не этим двоим какой-нибудь радостный сюрприз на день рождения учителю и деду готовить?
Вот и подготовили. Сюрприз. Вроде для де Фокса, а оказалось – для Фрейстина.
Из крепости Тарсхолль до вольного города на границе было меньше часа полета. Сам конунг в набеге не участвовал, но дал Эрику своих военных холлей, как пехотинцев, так и пилотов, и захотел взамен всего-то лишь, чтобы им заплатили как наемникам. А себе и вовсе ничего не попросил.
Город взяли в неповторимом стиле Эрика Вальденского – стремительно и неотвратимо.
Начали с захвата Тигула, и там обошлось почти без крови. Защитные поля, призванные не впускать в крепость никого чужого, перестали выпускать из нее Стражей. Магическое оружие и ловушки, которыми Тигул был напичкан, как хлеб дырками, обернулись против защитников крепости. У Стражей хватило бы доблести вступить в бой с захватчиками, но хватило ума не связываться со спятившим магическим оборудованием. «Стальные» разоружили их, заперли в казематах и под прикрытием авиации отправились на штурм города.
Вот тут пришлось потрудиться. Эрик был прав, когда говорил, что фрейстинцев опасно зажимать в угол. Горожане бились за свою свободу, как крысы – за жизнь. Сражались даже женщины, что, надо сказать, усложняло задачу и «Стальным» и пехотинцам Тарсхолля. Однако до того немыслимого кровопролития, которое случилось год назад на улицах Сезны, все-таки не дошло. Вальденцы не испытывали по отношению к вольному городу той ненависти, которую питали к кертам, разрушившим их столицу. Фрейстинцы же, как ни хорошо они были натасканы, не ожидали нападения. Да еще по охваченному боями городу очень быстро разбежался слух, что император Вальденский пришел за золотом и Фрейстин ему совершенно не нужен.
Это была чистая правда. Даже вольнолюбивые и подверженные на этой почве паранойе граждане Фрейстина довольно быстро сообразили, что это так.
Не прошло и трех часов с начала штурма, как они сложили оружие. Верное решение. Лучше сохранить себя и город, чем погибнуть, защищаясь от захватчика, который все равно собирается уйти.
– Добрый день, барон!
– Действительно, это добрый день. Я слышал, ваше величество можно поздравить с очередной победой.
– Мне нужно было золото. Барон, почему вы столько лет терпели этот, город?
– Они не давали мне повода. Да и основатели Фрейстина были смелые люди. А их потомки… ну не всем везет с потомками.
– Я решил, что город будет, хорошим подарком на ваш день рождения. Примете?
– Я напомню, что до моего дня рождения еще довольно далеко.
– А это имеет значение?
– Эрик, если я приму подарок, месторождение перестанет существовать.
– Вместе с городом?
– Да.
– Фрейстин ваш. Ваше дело, как с ним поступать. С днем рождения, Эльрик.
– Благодарю.
Оружие, отнятое у горожан, сложили в арсеналах Тигула. А когда захватчики, погрузив добычу на шлиссдарки, убрались из города, фрейстинцы обнаружили, что хода в крепость им по-прежнему нет. Мэр и двое командиров стражи – тигульский и общегородской – решили отправить гонца к магам: пусть пришлют кого-нибудь, кто разберется с защитами – сами же ставили. Платить магам было пока что нечем, вальденцы не грабили горожан, зато городскую казну и, разумеется, хранилища Тигула опустошили вчистую.
Мэр как раз мрачно думал о том, что, если бы у граждан было побольше личной собственности, город, глядишь, понес бы меньший ущерб, когда в его кабинет ворвался без стука командир стражи Южной стены.
– Лонгвиец! – выдохнул он.
– Что Лонгвиец? – мрачно уточнил мэр. – Ворвался в город?
– Никак нет, – командир вытер пот со лба, – не ворвался. Просто так приехал. Сквозь стену. Там же, с юга-то, Ничья земля, ворот нет… не было. Теперь есть.
Во Фрейстине не было оружия, зато был Лонгвиец. Ситуацию хуже трудно было представить. По сравнению с этим налет сумасшедшего Вальденца – яблочко от яблони, черт бы их всех побрал! – казался уже не таким значительным событием. Ну налетел, ну увез золото, невелика потеря. А вот Лонгвиец… этот не за золотом явился.
Ненависть барона де Лонгви к идеалам свободы и демократии была известна во Фрейстине даже малым детям. Разумеется, барон ненавидел и Фрейстин, как воплощение этих идеалов. Правда, со времен основания города бешеный шефанго жил себе по соседству-в замке на Ничьей земле – и к Фрейстину даже близко не подходил. Но каждому ясно было, что рано или поздно ситуация переменится.
Сто пятьдесят лет назад отцы-основатели Фрейстина – группа отважных людей, бывших рабов, бежавших от своих хозяев из империи Грата – дошли до восточного побережья материка, до самого океана. И поняли, что бежать дальше некуда.
Решено было разбить на берегу поселение и жить как получится. Возможно, наладить контакты с конунгом Тарсхоллем – шефанго не выдавали беглых рабов и вообще не интересовались человеческими делами. Идти на службу к конунгу основатели Фрейстина не захотели, они раз и навсегда решили, что служить не будут никогда и никому, им нужна была только свобода. Свобода и общее равенство. Но не прошло и недели после того, как поселенцы начали рыть временные землянки, а к ним уже заглянул другой конунг. Гораздо более опасный, чем Тарсхолль. Давний враг империи Грата – Эльрик де Фокс.
Оказывается, земля, на которой остановились беглецы, принадлежала ему. И сейчас конунг выразил справедливое недоумение тем фактом, что на его земле поселились какие-то люди, не потрудившиеся спросить его разрешения.
Землю, которая впоследствии стала называться Ничьей, Эльрик де Фокс считал заповедником, в котором не должно было быть ни людей, ни нелюдей. Только лес, скалы и море. Понятно, что несколько десятков грязных, уставших, злобных и, главное, способных плодиться и размножаться смертных отнюдь его не порадовали.
– Вот наши деньги, шефанго, – сказали бывшие рабы и высыпали к копытам Эльрикова коня пригоршню медяков: все, что было у них с собой, все их богатство. – А вот наши арбалеты, – добавили бывшие рабы и подняли не взведенные (пока не взведенные) гратские арбалеты, заряжавшиеся болтами, а не заговоренными шариками. – Выбирай, шефанго. Мир или война, но мы останемся тут.
Эльрик де Фокс не взглянул на деньги. И не взглянул на арбалетчиков. Он усмехнулся и сказал:
– А вы смелые ребята. Оставайтесь, я выделю вам землю. Но не вздумайте вылезать за ее пределы. Не мешайте мне, и я не буду мешать вам.
Так возник Фрейстин.
Неизвестно, на каком этапе своего существования горожане стали позволять себе посмеиваться над этой старинной историей, рассуждать насчет того, как продешевил шефанго, по недомыслию отдав им землю с богатым золотым месторождением, и вообще комментировать дела дней хоть и давно минувших, а не совсем стершихся из памяти. Шефанго-то, вот он, никуда не делся, живет рядом и все помнит. И все слышит. И не любит, когда его соседи ведут себя слишком уж нагло. Слишком нагло фрейстинцы себя не вели, так, поговаривали изредка о том, что неплохо было бы расширить городские владения, но дальше разговоров дело не заходило. А грозный сосед не любил их не за разговоры, а за раз и навсегда выбранные идеалы. Свобода и равенство – оба этих слова Эльрик де Фокс, похоже, считал ругательствами. И Фрейстин, единственный оплот демократии в огромном, враждебном к нему мире, упиваясь собственной смелостью, продолжал смеяться над конунгом, потому что смех – это признак истинно свободного человека. А еще – потому что де Фокс не обращал на насмешки внимания.
До поры до времени.
И вот это время пришло.
Мэр – безоружный, как и все горожане, – вышел на крыльцо, с которого в праздничные дни обращался к гражданам Фрейстина.
Крыльцо выходило на площадь. И по этой же площади, сопровождаемый гулом возмущенных голосов, держащихся поодаль горожан, ехал сейчас Эльрик де Фокс. Впервые за полтора века шефанго ступил на землю Фрейстина… да и то не сам. Сам он был в седле, а по брусчатке Фрейстина выстукивал подковами его вороной жеребец.
На правом плече у конунга сидел ворон. На предплечье левой руки – огромный орел. Обе птицы посмотрели на мэра с нескрываемым отвращением.
– Добрый день, господин де Фокс, – громко сказал мэр.
– Недобрый для вас, – любезно ответил шефанго. – Вы подписали с императором Вальденским договор, по которому Фрейстин на три дня становится частью его империи. А его величество подарил Фрейстин мне. Бессрочно.
Мэр открыл было рот, но де Фокс предупреждающе поднял руку:
– Не перебивайте меня, это невежливо. Вы – свободные люди, и на вас моя власть не распространяется. Мне принадлежит лишь эта земля. Поэтому я настоятельно рекомендую вам, господин мэр, и вашим поддан… хм, и всем остальным покинуть город в течение суток. Можете взять с собой все, что пожелаете, хоть дома разобрать и унести. Телепорт – к вашим услугам. С учетом сложного финансового положения, в котором вы оказались, воспользоваться им можно бесплатно. Женщины и дети до двенадцати лет должны уйти в обязательном порядке, это не рекомендация, это приказ. Если не уйдут, я сам вышвырну их из города. Для тех мужчин, которые не пожелают уйти, я открою арсенал Тигула, они смогут забрать свое оружие. Это все. Вопросы? Пожелания? Комментарии?
– Куда нам идти? – спросил мэр, проглотив рвущиеся на язык пожелания и комментарии.
– Да хоть ко мне в Радзиму. Работать вы умеете, воевать тоже, я приму вас под свою руку. А не хотите – просите подданства у любого из государей, дело ваше. Еще что-нибудь?
– Мы не уйдем!
Де Фокс пожал плечами:
– Да пожалуйста, я ведь не неволю. Завтра в это же время я проверю, выполнили ли мой приказ дети и женщины, а потом все оставшиеся в городе мужчины погибнут. Время пошло, господин мэр. Надеюсь, завтра мы не увидимся.
Женщины ушли почти все. Большинство из них уговорило уйти мужей. Остались молодые и отчаянные, но де Фокс, вернувшись на следующий день, отправил своих птиц полетать над городом, и в течение получаса все молодые и отчаянные гражданки Фрейстина обнаружили себя не в родных домах или на баррикадах, а на площади незнакомого города. Как выяснилось чуть позже – это был Вежаград, радзимская столица.
Молодым и отчаянным мужчинам, равно как и отчаянным мужчинам в возрасте, повезло значительно меньше.
Все понимали, что открытые арсеналы Тигула были приглашением умереть. Де Фокс хотел, чтобы граждане Фрейстина, которые выберут смерть, встретили ее с оружием в руках, хотел, чтобы у него был повод убить их. Но точно так же все понимали, что один-единственный шефанго, даже маг, не выстоит в бою против тысячи.
Во Фрейстине осталось тысяча тридцать вооруженных мужчин, весь магический арсенал Тигула был в их распоряжении, и были целые сутки, чтобы продумать план обороны. Конунг не успел еще отправить в небо птиц, а его уже расстреливали из огнеметов, опутали искрящейся сетью молний, обрушили на него груду камней и ледяных глыб…
– Как же вы мне надоели, – только и сказал шефанго, глядя на оставшуюся от камней пыль.
И больше уже не обращал внимания на атаки. Заметил только тех, кто кинулся врукопашную. Этих он расстрелял на подходах из двух игольников, деловито перезарядил оружие, убрал в кобуры, спешился и спросил в пустоту:
– Еще кто-нибудь?
Ему не ответили.
– Время вышло, – сообщил де Фокс.
И вынул из ножен мечи.
Над Фрейстином сияло солнце, а в Степи была ночь. И в ночной темноте проснулся, приподнялся на войлочном ложе, прислушиваясь, Мечник Узман.
«Толга, – позвал он, – ты слышишь это?»
«Слышу, – ответил Мечник, не спящий сейчас в кочевье за десятки переходов от Узмана. – Что это? Ты знаешь?»
«Ильрис, – отозвался Узман и лег обратно на ложе, – Ильрис танцует смерть».
«Да, вижу», – произнес Толга после паузы.
«Давно пора было уничтожить этот город», – решительно заявил Енги-хан.
«Какой? Какой город? – живо вмешался в разговор, то ли тоже проснувшийся, то ли до сих пор не спящий Бакр, правитель Галадского побережья. – Уж не Перенну ли? Не могу поверить, наш Эльрик вернулся и снова взялся все уничтожать! Или это временное просветление?»
«Эльрик танцует смерть Фрейстину, – отозвался с побережья Эстрейского моря Оскил Моряк, – он никуда и не девался, Бакр, затихарился просто, притворяется милым и добродушным шефангой».
«Да сколько же можно это терпеть? – не выдержал Гальпер Бурш. – Это чудовище убивает невинных людей, когда ему заблагорассудится, а вы все одобряете его выходки! Узман, ты же имеешь на него влияние, сделай что-нибудь!»
«Мне нравится то, что он делает, – спокойно, с улыбкой отозвался Узман, – и то, что делаешь ты, Гальпер, мне тоже нравится. Вы все – хорошие дети. Не ссорьтесь, что вам делить?»
Все новые и новые голоса вплетались в разговор. Роланд, командор ордена св. Реска, отозвался из столицы Вальдена. С земли Хиту, прервав медитацию, вступил с Толгой в оживленную беседу Таили Тан, телохранитель Сына Восьми Стихий. Степан Батпыртау, глава службы разведки княжества Саронт, поздоровался со всеми и по своему обыкновению примолк, наблюдая, но не вступая в разговоры. Светлая Госпожа Хелед, правительница эльфийской земли, спорила с Вуригом, отстаивая право своего бывшего мужа уничтожать что угодно, когда угодно и в любом настроении, и уже начинала злиться. Принц Эртугул и его супруга Тари от души веселились, вставляя в этот спор едкие комментарии. А Александр Тарсхолль (Мечники, по примеру Эльрика, все как один называли его Сашенькой) со своей женой Ферике, тоже ученицей де Фокса, наотрез отказывались пойти и поглядеть на танец вживую, несмотря на уговоры остальных любопытствующих и игнорируя аргумент: «Вам же там совсем близко!»
А свободные фрейстинцы понятия не имели, что такое танец смерти, они вообще не знали, что это такое – танцы Мечников. Они видели, как Эльрик де Фокс обнажил клинки, они были готовы напасть, но то, что произошло потом, заворожило их настолько, что люди забыли обо всем, кроме действа, разворачивающегося на широкой улице, в раме проломленной стены.
Воздух свистнул, а потом загудел под ожившими клинками, и раскрылся диковинный, ощетинившийся вращающимися, сверкающими лезвиями цветок.
Эльрик де Фокс танцевал смерть. В стальной завесе, в смертоносных выпадах, в окружении рукотворных молний. Он не двинулся с места, выплясывал на пятачке чистой мостовой, в кольце, образованном каменной пылью, а защитники Фрейстина, застывшие на баррикаде, умирали один за другим. Сталь входила им в горло, сталь пробивала сердца, сталь смахивала головы с плеч. Те, кто выжил, кто видел, как умирают товарищи, на кого обрушивались фонтаны горячей, еще живой крови, не успевали даже испугаться. Не понимали, что происходит. И не могли отвести глаз от неистового, страшного танца.
У фрейстинцев были шонээ, все командиры подразделений, засевших на баррикадах, могли при необходимости связаться друг с другом. И могли бы сейчас сказать, что один и тот же шефанго вел один и тот же танец на разных улицах города. При взгляде сверху стало бы видно, что танец смерти заключил город в неровное кольцо. Но посмотреть сверху было некому: все болиды и все шлиссдарки Фрейстина забрали те, кто ушел из города. А воспользоваться шонээ фрейстинцы не могли, потому что оцепенели не в силах ни говорить, ни двигаться, не в силах защищаться от неизбежной смерти.
Сначала погибли люди.
Потом, как карточные домики, сложились, ссыпались внутрь себя дома – одинаковые фрейстинские дома, отличающиеся лишь украшениями фасадов.
Потом вспыхнуло все, что могло гореть. А крупные камни искрошились в острую, сверкающую гранями щебенку.
И Эльрик остановился.
Он оглядел одинаковые, ровные, дымящиеся развалины, убрал мечи в ножны и недовольно пробормотал:
– Цирк вам тут, что ли? Они ж меня чуть не убили.
«Да тебя лопатой не убьешь!» – тут же откликнулся Бакр.
«Это точно, – подтвердил Эртугул, – я пробовал».
«Урроды, – беззлобно ругнулся де Фокс, – я тут, можно сказать, грех на душу беру, демократию искореняю, а им хиханьки».
«Да у тебя и души-то нет», – развеселился Бакр.
«И то правда. Ладно, посмеялись, и хорош. Надо предупреждать, что место проклято и сюда лучше не соваться?»
«Зажал золотишко», – констатировал Эртугул.
«Мы поняли, Ильрис, – веско произнес Узман, – ты сделал хорошее дело. Спасибо».
ГЛОССАРИЙ
Авондер. Герцогство на Старом материке, расположенное к западу от хребта Варигбаг, к северу от Ниторэй, между северной частью хребта и океаном. Примерно за четыреста лет до описываемого времени был захвачен Эльриком де Фоксом для Ям Собаки. С тех пор Авондером правит эрте (наследный конунг) де Морк. Столица – Хабел.
Религия: преимущественно эльфийско-шефангский пантеон.
Айнодор. Большой остров-государство, населенный исключительно эльфами и находящийся под покровительством богов эльфийского пантеона. Правители: Светлый Господин и Светлая Госпожа. На описываемый момент Айнодором правит Светлая Госпожа Хелед. Столица – Лассэдэлл.
Религия: эльфы поклоняются Каири Нуру (Светлому Владыке), Урани Нуру (Темному Владыке), Дэйлэ (Двуликой богине Любви и Смерти) и некоторому количеству богов, подчиненных Каири и Урани Нурам.
Акигардам. Царство, расположенное на Старом материке. Земли кертов, находящиеся под покровительством кертского бога и могущественных духов природы. Расположено к югу от Вальдена. Правит, естественно, царь. У кертов, так же как и у шефанго, и у орков, получив титул, правитель лишается имени. Столица – Арксвем.
Религия: керты поклоняются богу Орсию, который, в свою очередь, время от времени во плоти приходит к своему народу и оказывает царю помощь и содействие.
Аллакултак. Полуостров на юге Старого материка. Почти целиком занят Измитским сейдитом.
Альбия. Империя на Старом материке, расположенная к юго-западу от Великой Степи, к северу от Измита. Альбия отделяет земли людей и гуманоидных нелюдей от странных мест, где обитают разумные и агрессивные ящеры. Населена преимущественно людьми. Последние несколько столетий Альбией правит нестареющий человек по имени Ворои. Столица – Немесри.
Религия: христианство.
Анго (Ямы Собаки). Тоже остров, тоже большой. Часть империи Ямы Собаки, ее «головной офис». Населен преимущественно шефанго. Правитель: Торанго (это имя и титул одновременно). Столица Шенг.
Религия: за редким исключением шефанго чтят Тарсе, он же Урани Hyp, он же Темный Владыка; также шефанго отдают дань уважения брату-близнецу Тарсе, эльфийскому богу Каири Нуру, и очень любят и уважают Дэйлэ.
Арта. Одно из баронств, входящих в состав империи Вальден. Расположено на северо-западе Вальдена, на границе с Варигбагом.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон и христианство.
Архон. Баронство Вальдена, сохранившее независимость, даже когда все остальные баронства были объединены под рукой Эрика фон Геллета. Архон расположен на границе между Вальденом и Акигардамом. Правитель – Николас фон Ведуц, барон фон Архон, ведущий политолог Саэти.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон, христианство.
Бурза. Одно из княжеств Великого Княжества Радзимы, расположенное на юго-восточной границе с Вальденом. Столица – город Бурза.
Вальден. Земли, лежащие к западу от Радзимы и Галадского моря, к востоку от хребта Варигбаг. С юга Вальден граничит с Акигардамом, с севера омывается океаном. Империя, в состав которой вошли почти все государства, расположенные на территории под тем же названием. Исключение – Архон и Лонгви. Первым правителем и создателем империи был Эрик фон Геллет, сейчас Вальденом правит его сын – Эльрик фон Геллет. Столица – Рогер.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон, радзимское язычество, христианство.
Варигбаг. Горный хребет на Старом материке. Северная часть Варигбага разделяет Вальден и Авондер, южная – отделяет княжество Галкан от королевства Ниторэй. Царство гномов. Расположено в хребте Варигбаг, на хребте Варигбаг, под хребтом Варигбаг и бог знает где еще – от гномов всего можно ждать. Правит царь.
Религия: гномы поклоняются своему создателю, Мастеру-Руднику, кроме него чтят Каири Нура и Урани Нура как создателей мира. Всех других богов принципиально считают не богами, а духами, которые слишком много о себе возомнили. Впрочем, поскольку гномы традиционно дружны с самыми разнообразными духами, к богам они тоже относятся неплохо. Стараются не обижать.
Ведуц. Одно из баронств империи Вальден, расположенное на южной границе Вальдена. Нынешний барон фон Ведуц находится в дальнем родстве с представителями одной из знатных кертских семей и с Николасом фон Ведуцем, бароном фон Архон. Ходят слухи, что, пользуясь родством, барон фон Ведуц довольно часто обращается к знаменитому родственнику за полезными советами, благодаря чему имеет репутацию человека, который никогда не ошибается и всегда делает правильный выбор.
Религия: поклонение духам природы, христианство.
Великая Степь. Многонациональное государство, расположенное на востоке Старого материка, южнее Радзимы и Орочьего царства. Традиционно Великой Степью правят представители народа халха. Последние сто лет правитель Великой Степи – Енги-хан, нестареющий человек, Мечник.
Религия: сибирский шаманизм.
Великое Княжество Радзима. Государство на севере Старого материка, к западу от Орочьего царства. Великое Княжество Радзима состоит из восьми княжеств, разделенных по территориальному и национальному признаку. Правители подчинены великому князю, но обладают весьма широкими полномочиями. Не совсем «каждый конунг сам себе конунг», но где-то близко к этому. Правит Радзимой Эльрик де Фокс.
Религия: каждая народность радзимов поклоняется своим богам и чтит богов других народностей, но свои проблемы предпочитают решать самостоятельно и не очень-то на богов и духов рассчитывают.
Вотаншилл. Один из конунгатов Мессара. Населен преимущественно людьми. Правитель – Эльрик де Фокс. Часть территорий Вотаншилла конунг отдал институту магии. Пожалуй, зря отдал. Маги совсем распоясались, а прижать их нечем.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон.
Галадское Побережье. Государство Старого материка, расположенное к западу от Великой Степи, занимающее все восточное побережье Галадского моря. Со времен создания государства правит им Бакр, нестареющий человек, Мечник.
Религия: в основном шаманизм, заимствованный у степняков, но претерпевший изрядную трансформацию.
Галкан. Княжество Старого материка, расположенное в Эстрее, к югу от Лонгви, к северу от Ниторэй. Галкан отделяет Ниторэй от Акигардама. Княжество считается независимым, но традиционно им правят наследные принцы Ниторэй перед тем, как взойти на королевский престол. Тяжело в ученье – легко в бою: несколько лет управления землями на границе с агрессивными и могущественными соседями дают будущим королям Ниторэй опыт, какой они не получили бы ни в одной королевской школе.
Религия: христианство и шефангско-эльфийский пантеон.
Геллет. Самое северное графство Вальдена.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон, радзимское язычество, щепотка христианства.
Гинсафад – горы на Старом материке, отделяющие Измит от Великой Степи.
Граничный Кряж. Княжество, южная территория царства гномов, занимающая немалую часть хребта Гинсафад. Княжество населено исключительно гномами. Правит князь, высшая власть – царь.
Измитский сейдит. Многонациональное, объединяющее несколько государств, образование на юге Старого материка, на полуострове Аллакултак. Населено преимущественно людьми. Столица – Салбыкта, плюс города-столицы каждого из семи государств, образующих сейдит. Правитель – сейд, он единственный, кто совмещает функции светского и духовного лидера. Правители остальных семи государств имеют только светскую власть.
Религия: мусульманство.
Ирвин. Герцогство на Старом материке, расположенное к западу от Варигбага, севернее Авондера. Правитель – конунг Арсайг. Столица – Ирвин.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон.
Иойкуш. Хребет на южном побережье Эстрейского моря.
Кодер. Одно из баронств Вальдена, часть империи Вальден. Расположено на берегу Галадского моря, на юге граничит с баронством Монсут.
Ледена. Город-государство в Эстрее на Старом материке. Сердце христианского мира. В Ледене живут и работают главы церкви Саэти. В 2428 году шефанго уничтожили Ледену, обезглавили церковь и наконец-то сумели найти с христианами общий язык. За прошедшие десятилетия Ледена, конечно, восстановилась, но с тех пор христиане и язычники живут между собой в относительном мире и согласии.
Лонгви. Лонгви – это Лонгви.
Мессар. Западный материк. Мессар почти целиком принадлежит Ямам Собаки, за исключением эльфийского княжества Наллия на северо-западе и формально независимого государства Хелонр на юго-западе. До открытия Мессара большая его часть принадлежала империи Грата, но когда материк открыли, империи не понравилось то, что у них появились соседи. А кому без подготовки понравятся соседи шефанго?
Сейчас на территории империи Грата расположены конунгаты: Фотштессе, Фоштессе и Моркштессе.
Миатьерра. Герцогство в Эстрее, на клочке земли между Эстрейским морем и юго-западной частью Ниторэй. Миатьерра имеет давнюю и славную историю противостояния самым разнообразным захватчикам, в том числе гораздо более сильным, чем она сама.
Религия: христианство.
Монсут. Одно из баронств Вальдена, часть империи Вальден. Расположено на берегу Галадского моря, на юге граничит с Акигардамом. Баронство примечательно тем, что на его территории расположен город Хорн, почти целиком населенный орками, принявшими христианство.
Наллия. Эльфийское княжество на северо-западе Мессара. Тот факт, что официально название столицы произносится и пишется на зароллаше, смущает умы, но ни шефанго, ни эльфы не утруждают себя объяснениями. Княжество населено людьми и эльфами. Столица – Шат'рисса (Звездное Острие).
Религия: шефангско-эльфийский пантеон.
Нермесс. Конунгат в центре Мессара, севернее Хелонра. Населен преимущественно людьми. Правит конунг Ресс.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон.
Ниторэй. Королевство на Старом материке, огибающее южную оконечность хребта Варигбаг. С запада Ниторэй омывается океаном, с юга – Эстрейским морем. Правит король Реннарекс VI. Столица – Орен.
Религия: христианство и шефангско-эльфийский пантеон почти в равной пропорции.
Ничья земля. Территория на западе Мессара, между конунгатами Тарсхолль и Нермесс. Ничья земля принадлежит Эльрику де Фоксу, не населена никем, обходится без правителя и без религии.
Ольтан. Одно из самых больших и могущественных баронств империи Вальден. Расположено в центре империи, южнее Арты, севернее Ведуца. Семья фон Ольтан ведет свое происхождение аж от Перпенто Длинной Бороды – основателя Эстремады. Казалось бы, где Ольтан и где Эстремада, а вот, поди ж ты. К сожалению, последний барон Алекс фон Ольтан был убит вместе со всей семьей. Скорее всего, теперь фамилия Ольтан будет добавлена к фамилии какого-нибудь другого баронского рода Вальдена, к которому перейдет также и власть над баронством.
Религия: в основном христианство.
Оскланд. Государство Старого материка, расположенное в Эстрее на северном побережье Эстрейского моря, на узкой полоске между морем и Акигардамом. Населено преимущественно людьми. Правит Оскландом с незапамятных времен основатель государства Оскил Моряк, нестареющий человек, Мечник. Оскилу помогают в управлении мениры – высшее оскландское дворянство. Один из мениров – Гальпер Вуриг, нестареющий человек, Мечник, ученик Оскила. Столица – Зеестер.
Религия: христианство.
Саронт. Герцогство в Эстрее, на западном берегу Галадского моря, южнее Монсута, восточнее Акигардама. Населено людьми самых разных национальностей. Со времен основания Саронтом правит халха Джанибек, нестареющий человек. Столица – Идел.
Религия: любая, кроме сатанизма.
Тарсхолль. Один из конунгатов Мессара. Расположен на востоке материка, к югу от Наллии, к северу от Ничьей земли. Населен преимущественно людьми. Правит конунгатом Александр Тарсхолль, шефанго человеческого происхождения, нестареющий, Мечник.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон.
Фрейстин. Вольный город на границе Тарсхолля и Ничьей земли. Был уничтожен Эльриком де Фоксом.
Хадан. Государство на юге Старого материка. Хадан находится восточнее Измита, отделен от Измита заливом Язык Лжеца. Правитель Хадана носит титул «шарид». До 2556 года Хадан и Измит относились друг к другу весьма холодно, и даже потихоньку, вяло и лениво, между собой воевали. Но с тех пор как Измит обрел священную для обоих государств книгу Коран Тухфата, взаимоотношения значительно улучшились, а недавно наследник шарида побратался с наследником сейда. Столица – Рашада.
Религия: мусульманство.
Хелонр. Княжество на юго-западе Мессара. Некогда было колонией Эстремады, сейчас считается независимым, но находится под покровительством империи Ямы Собаки. Правитель – князь Таруни. Столица – Минадо.
Религия: в основном христианство, но без эльфийско-шефангского пантеона тоже не обошлось.
Хиту. Остров-государство к юго-востоку от Старого материка. Даже сейчас, когда в мире неплохо развиты коммуникации, про Хиту все равно известно гораздо больше сказок, чем правды. Остров населен людьми, но многие из них путем самосовершенствования достигли сверхчеловеческих способностей. А шедевры, выходящие из рук хитусских мастеров, известны на всех трех материках. Правит Хиту Сын Восьми Стихий – существо, похожее на человека. Сын Восьми Стихий появляется в священном зале одного из храмов Хиту в тот же день, когда умирает его предшественник, проживает около столетия и умирает, чтобы ему на смену пришел другой такой же. Так было, и так будет, и хитуссцы очень довольны тем, что в их стране никогда не случится проблем из-за престолонаследования.
Религия: на Хиту поклоняются стихиям и восьми великим духам, которые их олицетворяют.
Цепь Следов Бога. Объединение четырех государств: Дарды, Зерина, Урджияса и Хашхара. Государства расположены к востоку от Хадана, считаются сателлитами Хадана, но в действительности находятся с соседом в очень неровных отношениях. Цепь Следов Бога – плодородная, холмистая местность, с хорошим климатом, но чрезвычайно воинственным населением. Потомки хитуссцев, народа абшада, населяющего Хадан и степняков-халха, обитатели Цепи Следов Бога готовы воевать всегда и со всеми. Они надежно защищают Хадан от хитусской экспансии и хитусских пиратов, они всегда готовы оказать Хадану поддержку в непрерывной войне с Великой Степью, но при этом они не пускают Хадан к своим природным богатствам и никогда не пускали к побережью Восточного океана.
Религия: шаманизм, поклонение духам стихий, мусульманство, христианство.
Эстрейское море. Море, на южном берегу которого расположена Эстремада, на северном – Миатьерра, Ниторэй и Оскланд.
Эстремада. Королевство на Старом материке, на южном берегу Эстрейского моря. В 2555 году Эстремада была захвачена Эльриком де Фоксом, но уже в 2560 году группа заговорщиков, прибегнув к шантажу, вынудила Эльрика де Фокса отречься от престола. С тех пор для Эстремады начались трудные времена, и в результате серии войн она потеряла и независимость, и право называться королевством.
Религия: христианство.
Эстрея. Область, включающая в себя юг Акигардама, Оскланд, юг Ниторэй, Галкан и Саронт.
Примечания
1
Я живой (нем.).
2
Зверь (нем.).
3
Шлиссдарк – летающий корабль (заролл.).
4
Стихи Ленара Рахматуллина.
5
Группа «Адриан и Александр».
6
Рисаи: здесь – вершина (заролл.).
7
Стихи Бориса Ковынева.
8
См.: Еф 1:8.
9
Проклят всяк, кто не исполняет постоянно всего, что записано в Книге Закона (Втор. 27:26, Гал. 3:10).
10
См.: Послание ап. Иакова. 1,17.
11
Стихи Александра Городницкого.
12
См.: Пс. 1:1.
13
См.: Псалт. 61:5.
14
См.: Матф. 18:7.
15
См.: Песн. 1:2.









Наталья Владимировна Игнатова


Волчья верность


У мира под названием Саэти есть два смертельных врага: драконы и демоны. И тех, и других принято убивать без раздумий, без предварительных переговоров. Не подозревающий об этом дракон включил Саэти в список пунктов своей увеселительной прогулки. А ничего не знающий о других мирах демон вообще не думал о том, куда попадет, – он просто искал выход из преисподней.
Их пути пересеклись во враждебном им мире, перед ними встала задача выжить. А перед обитателями Саэти встал вопрос гораздо более сложный: может ли гениальность послужить оправданием беспросветному злу? Имеют ли право на жизнь враги всего живого, одаренные уникальными талантами? И если нет, кто возьмет на себя ответственность их уничтожить?




Bashka__7 для Spaces.ru

ПРОЛОГ
Обманув смерть, пройдя через преисподнюю, вырвавшись из адского пламени в человеческий мир, досадно обнаружить, что тебя снова пытаются убить. Досадно, но приемлемо для Зверя, убийцы и людоеда, который относится к людям гораздо хуже, чем люди к нему. А что демоном называют или Черным, так Зверь и сам не знает, кто он. Эти определения не хуже любых других, ведь надо же как-то себя называть. Имя – Тир. Порода – демон. Род занятий – убийца. По крайней мере, понятно.
Он сбежал из родного мира, чтобы в мире чужом оказаться в той же самой ситуации: под угрозой смерти. Но нельзя убегать все время, значит, нужно устраиваться на новом месте. Осмотреться, найти себе хозяина, который будет защищать и которому в обмен на защиту Тир будет оказывать услуги. Разнообразные услуги. Ведь он – мастер на все руки. Убийца, гипнотизер, врач, художник, психолог, инженер, музыкант, актер – что угодно для души? А самое главное: он может дарить бессмертие, до бесконечности продлять жизнь хозяина. Он очень ценен, демон по имени Тир.
Но его хозяином стал граф Эрик фон Геллет, человек, которому наплевать на демонические способности, на сверхъестественные возможности, на талант убийцы. Графу Эрику фон Геллету нужны были талантливые пилоты. А для демона Тира небо – родная стихия, земля же – лишь пересадочная станция.
Их, таких, набралось шестеро. Демон Тир фон Рауб по прозвищу Суслик, бывший священник Хонален Монье по прозвищу Падре, рыцарь духовного ордена Гейрманд по прозвищу Риттер, уроженец Великого Княжества Радзима Мал фон Лагодны, чистокровный лесной орк Нромагрыш Взиббмерет по прозвищу Шаграт, и человек по крови, шефанго по происхождению, талантливый полководец граф Эрик фон Геллет.
Тир поступил на службу к графу фон Геллету в 2554 году. В 2556 году Эрик фон Геллет стал императором, объединив под своей рукой весь Вальден.
В 2562 году южные соседи Вальдена, керты, совершили воздушный налет на столицу империи, что стало началом серии войн между Вальденом и Акигардамом – царством кертов. И в этом же году, на празднике Солнцеворота, Эрик фон Геллет встретил свою любовь, Хильду фон Сегель. Но вот беда, первым Хильду нашел Тир. И хотя он без колебаний отдал ее хозяину, все равно, первые камни легли в основание стены между императором и его демоном.
В 2563-м благодаря помощи Тира фон Рауба Вальден с целью грабежа захватил заокеанский город Фрейстин. Эта операция позволила начать перевооружение воздушной армии. Фрейстин же был подарен Эльрику де Фоксу, жуткому существу, больше известному под прозвищем Лонгвиец. У того были к городу свои, давние счеты.
История первая
УРОКИ СМИРЕНИЯ
ГЛАВА 1
Ступает по дюнам, железом бренча,
наш сумрачный конунг, апостол меча.
Ступает, как зверь, -
кровожадно, красиво и гордо.
Тир был занят. Он всегда был чем-нибудь занят – это нормальное состояние любого разумного существа. Поправка: любого разумного существа, осознающего себя разумным. Редкий вид, если судить по поведению окружающих.
Последние несколько дней Тир был занят тем, что переосмысливал свои взгляды на Лонгвийца. Он по-прежнему терпеть его не мог, но обстоятельства вынуждали признать, что он его еще и недооценивал.
Обстоятельствами был уничтоженный – в буквальном смысле уничтоженный, даже руин не осталось, – вольный город Фрейстин.
Слухи о количестве погибших разнились – от тысячи убитых до всего населения поголовно. Достоверную информацию Тир получил совсем недавно, сведения принес Клендерт, верный и всеведущий куратор старогвардейцев. Интересы Старой Гвардии вроде бы не распространялись на судьбы уничтоженных городов, но до набега на Фрейстин считалось, что эти интересы и на заокеанские дела не распространяются, а оно вон как повернулось. Так что Клендерт, не задавая лишних вопросов, выяснил все, что требовалось.
Молодец.
Теперь Тир знал: Лонгвиец убил тысячу тридцать человек.
Примерно за полчаса.
Вот это размах! Есть чему поучиться. Непонятно только, зачем все эти убийства.
– Напряженная работа мысли, – усмехнулся Эрик, в кои-то веки появившийся на поле и даже отлетавший со Старой Гвардией несколько часов. – Суслик, ты судьбу империи решаешь или креститься надумал? О чем размышляешь весь день?
– Неделю уже, – моментально накляузничал Шаграт.
– А Хильда сказала, что четыре дня. – Эрик поглядел на Шаграта: – Кто-то из вас ошибается.
– Где четыре, там и семь, – пробормотал Шаграт и тихо сдулся.
– Не понимаю, зачем он их поубивал, – сказал Тир. – Какая от этого польза?
– И над этим ты думаешь уже почти неделю?!
– Четыре дня.
– Где четыре, там и… кхм… – Эрик грозно огляделся в поисках Шаграта. – Оно того стоит?
– Да.
– Ладно, тогда объясню, а то изведешься. Лонгвиец – шефанго, шефанго очень любят убивать, вот он и убил всех, кто дал ему повод. Для удовольствия. Исключительно для собственного удовольствия. И еще кое-что тебе может быть интересно: он закрыл доступ к месторождению. Для всех закрыл, включая самого себя. Знаешь зачем?
– Для удовольствия? – безнадежно предположил Тир.
– Верно.
– Не понимаю.
– Он живет там, поблизости. И не хочет, чтобы его беспокоили. За столько лет ему осточертело копошение людей на куче золота. Суслик, неужели Лонгвиец заинтересовал тебя только потому, что убил тысячу человек за полчаса?
– Только поэтому. Да. В нем не было ничего интересного. Или не было ничего интересного для меня. – Тир пожал плечами. – Это одно и то же. А что, вы тоже думаете, что Лонгвиец особенный?
– Загляни вечером в библиотеку, я прикажу отложить для тебя кое-что забавное.
Это действительно было забавно. Красочно оформленная брошюра, отпечатанная на дорогой бумаге. Журнал «Высший свет», тираж тридцать экземпляров. И скромное предисловие вместо колонки редактора:
«Высший свет» – закрытый журнал, издаваемый Его Королевским Величеством Реннарексом VI, милостью Божьей, королем Ниторэй.
В журнале была одна-единственная статья. Которую Эрик – видимо, не особо надеясь на сообразительность Тира, – еще и отчеркнул, мол, вот это читай, Суслик, а больше ничего не читай. С учетом того, что больше ничего и не было, предупредительность его величества Тиру сильно польстила.
Статью он прочел. Проглотил.
Но не отложил журнал, как поступал обычно, увидев и запомнив текст, а остался сидеть в кресле под пригашенной лампой, медленно перелистывая жалкие три странички.
ИМПЕРИЯ ТРАДИЦИЙ, ИЛИ ИМПЕРИЯ ЛИЧНОСТЕЙ
На Ямы Собаки в мире существуют два совершенно разных взгляда. Первый взгляд был сформирован в Оренском университете (Ниторэй). Если коротко, он заключается в следующем: Ямы Собаки – это монолит, сформировавшийся невообразимое количество тысячелетий назад, и такие мелочи, как увеличение его территорий и количества смертных подданных (даже скачкообразное увеличение) в десятки и сотни раз, не могут поколебать его устои. В немного трансформированном (поменьше расизма, побольше благости) виде это сейчас является официальной доктриной Шенга.
Вторая точка зрения была сформирована в Рогерском университете (Вальден) (частично она поддерживается и лонгвийскими учеными). По мнению вальденцев, Ямы Собаки последние двести лет сотрясает жесточайший структурный кризис. И этот кризис нарастает.
Забавно то, что обе политологические школы в качестве доказательства своих теорий приводят один и тот же факт: конфликт Ям Собаки и Ледены (2415–2429). Ниторэйцы утверждают, что именно тогда проявилась истинная мощь Ям Собаки. А вальденцы твердо уверены, что леденская резня (2428) была последним жестом отчаяния Анго, и только после уничтожения церковной верхушки, в котором принимали участие только шефанго по крови, люди, подданные Торраша, раскачались на серьезную войну.
Главная ошибка обеих школ заключается в том, что они рассматривают империю Анго как единое целое – пусть даже и разваливающееся (вальденцы).
Давайте немного повспоминаем.
2046 год – корабли Эльрика де Фокса[1] открывают новый материк (будущий Мессар). Вскоре Эльрик основывает там конунгат. Фактически уже через пять лет Анго контролирует треть будущего Мессара. Примерно к тому же времени относится основание Тарсхолля. В 2189 году хиртазы Эльрика де Фокса врываются в Авондер, и де Фокс очень быстро устанавливает там свои порядки. В 2192 году, при прямом участии Эльрика де Фокса, Хелонр плюет на своих сеньоров (Эстремаду и Ниторэй) и присягает на верность Шенгу. В конце двадцать третьего – начале двадцать четвертого века Авондер медленно расширяется за счет Арты и Лонгви. Именно тогда человеческие купцы впервые почувствовали на себе, что такое экономическая агрессия Олльсона де Морка при полной государственной поддержке Эльрика де Фокса. В 2304 году Эльрик де Фокс основывает Наллию. В 2308 году в Ниторэй в результате династической войны к власти временно приходит Эльрик де Фокс. Всего лишь на шесть лет. Но с тех пор Ниторэй всегда выступает как верный союзник Ям Собаки. В это же время некоего Ильриса-баатура поднимают на белой кошме. С тех пор в Степи правят Ильрисиды. В 2319 году авондерская армия с ходу берет Бурзу. В 2338 году никому не известный Лик де ля Руж в клочья разносит империю Грата. Войска и деньги на войну были предоставлены владетельным конунгом Эльриком де Фоксом. В результате весь Мессар становится провинцией Анго.
Потом Эльрик умирает (впоследствии это будет случаться с ним неоднократно), и его империю сотрясает кризис. В 2344 году захвачен Вежаград. В том же году Арта поднимает мятеж против Морка. Только утопив ее в крови, Морк сумел восстановить контроль. В 2375 году убивают ля Ружа, и Ямы Собаки теряют Западный Мессар (две трети материка, между прочим).
А в 2381 году Неистовый де Фокс снова появляется на сцене. Он ничего не предпринимает поначалу. Сидит в Лонгви и копит силы. Но в первые годы следующего века начинает действовать с прежним размахом. В 2404 году при прямой поддержке барона де Лонгви на Айнодоре в результате дворцового переворота меняется власть. В 2407-м Эльрик де Фокс становится генералом ордена св. Реска. В 2408-м – Торанго. В 2409-м при прямом участии его спецслужб на трон Айнодора восходит его жена, и эльфийское государство, по сути, становится еще одной провинцией Ям Собаки (с очень широкими полномочиями, правда, ну так покажите мне, где это не так). К 2413 году две трети территории Западного Мессара возвращены под руку Ям Собаки, треть – истощена экономически и материально. Войсками командовал сам Торанго.
В 2421 году Эльрик снова умирает. Но на этот раз все готовы и никакого кризиса не случается. А в 2428 году Анго уничтожает Ледену, разом разрешив все разногласия с христианской церковью.
Потом больше чем на столетие наступило затишье, обманувшее многих, в том числе орочьего царя. И в 2542 году Эльрик де Фокс одним ударом выбивает орков из Вальдена и захватывает Радзиму. Пока все.
А теперь вспомните еще какое-нибудь владение Анго. Про Южный материк можете не вспоминать – судя по почерку, Эльрик постарался и там. Да и не играют пока тамошние государства активной роли в политике.
Вот и получается, что Анго делится на две неравные части: собственно Ямы Собаки с тысячелетними традициями и людские земли, захваченные Эльриком Осэнрэх.
А сейчас вспомните, что во всех своих землях Эльрик де Фокс создавал всевозможные учебные заведения с единой системой обучения. И именно выпускники этих школ, академий и университетов фактически возглавляют все новые земли. Они воспитаны в том духе, который хотел видеть Эльрик в своих администраторах и экономистах. И они уже не уповают на вечность и неизменность власти шефанго. Они твердо уверены, что эту вечность и неизменность создают они сами своими руками.
Кто-то хочет повоевать, господа?
– Что же это за штука такая? – пробормотал Тир, сам не зная, досадует он или боится.
Почуял знакомый запах и поднял голову, принюхиваясь. Bashka__7 для Spaces.ru
– Ты как волк, – весело сказала Хильда, – если меня украдут, ты найдешь меня по запаху?
Тир встал, поклонился:
– Если тебя украдут, я просто подожду. Часа через два тебя привезут обратно, еще и приплатят его величеству, чтобы забрал.
– Я же не все время язва!
– Все время.
Прошуршав юбками, обдав легким запахом духов, Хильда уселась в его кресло, взяла со столика «Высший свет». Полистала и отложила:
– Понятно. Эрик решил дать тебе новую пищу для размышлений, как будто мало того, что ты и так все время думаешь о Лонгвийце.
– Не все время.
– Все время! – Хильда мстительно ухмыльнулась.
– Как скажешь. – Тир сел на пол у ее ног. – Между прочим, третий час утра. По-моему, не самое подходящее время для того, чтобы бродить по замку.
– А я изображаю родовое привидение фон Геллетов. – Хильда посерьезнела: – Тир, если Эрик верит мне, то он верит мне в любое время суток. Логично?
– Эрик нелогичен.
– Ох, перестань! Ты сам-то, конечно, образец здравомыслия. Читаешь среди ночи всякие ужасы.
– Эти ужасы не противоречат учебникам истории. Но такая интересная получается штука… с учетом ужасов, выходит, что учебники все-таки врут. По крайней мере, привирают.
– В них гораздо меньше Эльрика де Фокса?
– Да. Хильда, ты ведь разбираешься в этом. Скажи, мне мерещится, или все эти события – из статьи – все до одного становились переломными моментами в истории?
– Они изменяли мир. – Хильда заглянула ему в лицо. – Эти события изменяли мир и людей в мире. Зачем тебе де Фокс?
– Хочу понять, нужно ли его бояться.
– И как?
– Судя по этой статье, Лонгвиец не разменивается на мелочи. Следовательно, мне достаточно быть мелочью, чтобы чувствовать себя спокойно. С другой стороны, не уделяя внимания мелочам, хрен бы он чего добился… извини. Так что уже можно начинать бояться. Чего он хочет сейчас?
– Эстремаду, – не задумываясь, ответила Хильда. – Это всем понятно, даже тем, кто не имеет возможности читать «Высший свет».
– Я сейчас думаю, кто же из нас прогадал, когда я пообещал, что ноги моей не будет в его городе. Всегда был уверен, что я остался в выигрыше.
– А теперь?
– А теперь не уверен. Пойдем гулять, Хильда. Весна на дворе, а мы в библиотеке сидим.
Да. В Вальдене заканчивалась весна, и днем припекало солнце, а ночи становились все теплее. Тир виделся с Хильдой почти каждую неделю, и порой они целыми ночами до утра бродили по городу, по безлюдным улицам, избегая встреч с патрулями ночной стражи. Тир отдавал Хильде посмертные дары, чтобы она не чувствовала себя уставшей после этих прогулок. Раньше он не делился посмертными дарами с женщинами, раньше он не думал, что их можно отдавать не для дела, не для того, чтобы спасти жизнь нужного человека, а просто так. Ни для чего.
Его расписание стало слишком плотным даже с учетом круглосуточного бодрствования. Часов пятнадцать уходило на еженощную охоту за кертами, оставшееся время – на занятия с гвардейцами. Параллельно с этим приходилось заниматься еще целой кучей разных дел. И уже несколько раз Тир ловил себя на неприятном и опасном состоянии неуверенности – он стал бояться ошибки. Неизвестно какой, неизвестно в чем… просто стал сомневаться в том, что все и всегда делает правильно. Стал чуть дольше – со стороны и незаметно, но самого-то себя на таких моментах всегда поймаешь – размышлять, перед тем как принять решение.
Впрочем, на новых скоростях эти доли секунды не имели значения. И не будут иметь до тех пор, пока Старая Гвардия будет сохранять за собой преимущество в скорости.
А в Лонгви купили партию новых болидов. Купили для Летной академии. И сейчас эти машины осваивали первокурсники. Они уже научились управлять старыми болидами, но умение еще не превратилось в инстинкт, и их легче было переучить. По слухам, обучением занимались сам Лонгвиец и еще один парень по имени Фой де Трие.
С этим де Трие стоило бы познакомиться, глянуть, кто же это настолько талантливый, что выучился летать на новых машинах так же быстро, как старогвардейцы.
Кертский царь купил у Вотаншилла пару скоростных болидов, кертские маги разобрали машины по винтику, первую загубили зря, но на основе второй поняли принцип работы нового двигателя. Никакой он был, как выяснилось, не новый. Всего-то и отличий, что духам, обитающим в этих двигателях, дали чуть больше свободы.
Керты взялись лепить скоростные болиды как куличики. Да, эти машины были дороже в производстве – большая свобода подразумевает более комфортные условия существования духов, – но не в десять раз. И для вальденцев, воюющих с кертами на кертской территории, очень важно было не упустить момент и истребить как можно больше пилотов, осваивающих новые болиды. Этим сейчас старогвардейцы и занимались.
Старая Гвардия получала сведения о расположении учебных летных полей, прибывала на место, уничтожала воздушные патрули на их медлительных болидах, истребляла зенитные расчеты, а потом – кертских пилотов, которые учились летать на скоростных машинах. Последние были пока беспомощны как младенцы, только-только начинающие ходить.
Честно говоря, против новых машин, точнее, против пилотов, научившихся летать на новых машинах, воевать пока было некому. Для эффективной войны требовались принципиально иные зенитные орудия, принципиально иные системы наведения, возможно, принципиально другие зенитчики. Кертские пилоты пытались выманивать Старую Гвардию на малые высоты – разумная тактика, с учетом того, что прежние машины, даже утяжеленные акигардамские модели, были гораздо маневренней новых. Но дело в том, что старогвардейцы охотно выманивались на любые высоты. И на любых высотах воевали с убийственной эффективностью.
У них проблем с переучиванием не возникло. Ни у кого из них.
Тир, тот просто вспомнил, как летал на Земле, – новые болиды по-прежнему не могли потягаться в скорости с земными спортивными моделями. Остальные побарахтались какое-то время на максимальных высотах, привыкая к новым правилам, а дня через два пообвыклись. Не прошло и недели, как вся Старая Гвардия уже резвилась на предельно малых высотах, с детским восторгом демонстрируя Эрику, на что способны их новые замечательные машины.
У кого новые. А у кого все по-старому. Тир на новый болид не стал даже смотреть – сразу велел переставить двигатели и амортизационное кресло на Блудницу. Никто не удивился. Падре только признался чуть позже, что им всем было интересно поглядеть, как же он будет решать проблему выбора.
Даже Казимир не стал смеяться. Это показалось странным, потому что обычно светлый князь не упускал возможности пройтись на тему Блудницы и ее хозяина. Точнее, проходились-то многие: процесс был цикличным и повторялся примерно раз в полгода, но Казимир, в отличие от этих многих, не фантазировал на темы сексуальных перверсий, а, наоборот, различными способами пытался разубедить Тира в том, что Блудница – живое, разумное создание. Способы чаще всего сводились к высмеиванию, порой довольно изощренному, и напоминали Тиру вольное переложение «Настольной книги атеиста» – знаменитого «справочника, рассчитанного на пропагандистов, агитаторов, партийных и советских работников».
Тир ничего не имел против «Настольной книги атеиста».
Против княжеского чувства юмора тоже.
Во-первых, привык, во-вторых, иногда это бывало забавно. А вот против несвойственного Казимиру поведения у него было что сказать. Он не любил, когда люди (или нелюди, все равно) ведут себя необычно, потому что необычность слишком легко может превратиться в непредсказуемость.
И точно. Казимир оправдал худшие ожидания. В один прекрасный весенний вечер он заявился в гости и без экивоков попросил Тира вывести его на лонгвийских контрабандистов.
Светлому князю приспичило самому собрать себе скоростной болид.
…В принципе это было возможно. Только строго запрещено. Кертам, тем – пожалуйста, они никаких конвенций не подписывали. А Вальдену – нельзя.
– Тебе зачем? – спросил Тир.
– Машина, которую я соберу своими руками, будет живой, – уверенно сказал Казимир.
Тир не понял. Машины все живые, без разницы, кто и какими руками их собирает. Просто большинство машин спит.
– Суслик, – Казимир был недоволен, – у тебя свои методы, у меня свои. Ты же не думаешь, что знаешь объективную и абсолютную истину?
– Вода мокрая, – сказал Тир, – сажа черная, машины живые. На объективность не претендую.
– Это будет моя машина, – светлый князь сделал акцент на слове «моя», – и я оживлю ее по-своему. Ты поможешь мне купить детали?
– Помогу.
Тир подумал, не слупить ли с Казимира десять процентов комиссионных за посредничество, и решил, что лучше не надо. Казимир ведь поймет, что дело не в деньгах, а в принципе, и непременно вообразит себе, что Тир, таким образом, снова хочет чему-то его научить. Вообразит-то правильно, но обидится, а обиженный Казимир – это проблема. Он и так в последние пару лет обижается чаще, чем его обижают.
ГЛАВА 2
Я – пыль небес и небу господин.
Блудница пребывала от обновы в полном восторге. Каждый взлет для нее был как первый. Каждое возвращение домой – великое огорчение. А еще она полюбила танцевать.
Подчиняясь музыке, отдаваясь музыке, она забывала обо всем, кроме музыки и неба. Или, может быть, Тиру хотелось верить, что она забывает. Что Блудницей управляет не только он сам, но и ее собственная воля.
Без «может быть». Верить – хотелось, но, увы…
У Блудницы была воля, у Блудницы была душа, но Блудница оставалась машиной – существом, полностью зависящим от человека… от демона. Все равно. Сама она, даже если бы захотела, не могла перехватить управление. Прервись контакт пальцев с податливыми кнопками, и Блудница погасит двигатели, пролетит какое-то время по инерции, а потом просто повиснет между землей и небом. Она будет недовольна, она будет настаивать на продолжении полета или – как в последнее время – на продолжении танца, но вести в этом танце способен только Тир.
Жаль. Хотя жалеть об этом так же нелепо, как о том, например, что солнце не зеленое.
Он мог бы заставить Блудницу летать без него – это он умел. Подавить волю машины, подчинить ее душу, сделать частью себя. И не нужен будет физический контакт, не обязательно будет даже находиться в кабине. Болид, превращенный в придаток человека, станет игрушкой с дистанционным управлением. Крепко спящей, сломанной игрушкой.
Отвратительно. Вот так и теряют остатки способности любить.
А Тир любил свою машину. Когда речь шла о Блуднице, он без колебаний использовал слово «любовь» и не сомневался, что способен испытывать такие чувства, не сомневался, что имеет на них право. Блудница любила его. Чувствовала его сожаление несмотря на то, что Тир и сам-то не был уверен, действительно ли он сожалеет о невозможном. Она старалась, его любимая, прекрасная, отзывчивая машина, она очень старалась, но никак не могла понять, чего же он хочет.
Впрочем, это непонимание не портило их отношений.
Танцевать первым придумал Шаграт. Он выклянчил у И’Слэха-старшего дгирмиш (архитектор понятия не имел о том, что магические предметы, изготовляемые в Лонгви, запрещены к распространению за пределами баронства), потребовал у Тира записать на кристаллы разную музыку и однажды, напившись пьян, исполнил для благодарной публики «Шампусик» – дикарский танец, сочетающий все элементы высшего пилотажа, максимальную скорость, минимальную высоту и «Полет шмеля» в качестве музыкального сопровождения.
Тир смотрел, как бешено вращается над самой землей болид Шаграта, и думал, что точно так же беспокойно ведет себя сейчас в гробу Николай Андреевич Римский-Корсаков.
В Саэти хватало и собственной хорошей музыки, но здесь действовал закон об авторском праве, а Тир предпочитал не нарушать законы. Купить лицензионные кристаллы можно было только в Лонгви, – а путь туда был ему заказан, – либо в Вотаншилле – за такие деньги, что лучше уж нарушать законы.
В общем, в придачу к земным мультфильмам, земным книжкам и земному кино Тир стал поставщиком земной музыки. Он рад был бы переложить часть своих обязанностей на плечи Казимира, который тоже обзавелся мнемографом, но, к сожалению, для того чтобы пользоваться этим устройством, требовалась особым образом тренированная память. Любой мог запечатлеть на мнемографе картинку, которую видел в этот же момент времени, любой мог записать музыку, которую слышал в данный момент, или текст, который сейчас читал. Но использовать мнемографы по назначению, то есть записывать на них воспоминания, умели только маги – их учили. И Тир – он никогда ничего не забывал, если не прилагал к этому специальных усилий.
Казимир тоже заинтересовался танцами. Правда, со своей, специфической точки зрения. Он взялся разрабатывать формальные упражнения для своих летающих пехотинцев. С легкой руки Шаграта Казимировых «Драконов» называли в гвардии исключительно «Дроздами», что провоцировало столкновения и взаимное непонимание. «Дрозды» выходили из стычек победителями, поскольку летать еще толком не умели, зато драться были выучены так, что зависть брала, но остальные пилоты запоминать название «Драконы» категорически отказывались.
Старогвардейцев, естественно, никто даже пальцем не трогал. Все-таки «Дрозды» – это вам не «Стальные», нос у них не дорос на лейб-гвардию кидаться.
Тир слушал, как Казимир излагает ему свои идеи, думал, что князь-то тоже идеалист, еще думал о том, что он мог бы, пожалуй, научить людей Казимира чувствовать себя в воздухе так же уверенно, как на земле…
А еще завидовал.
Он не в первый раз завидовал Казимиру, хотя чаще всего относился к нему с легкой снисходительностью. Но этой весной зависть стала привычной и естественной, такой же привычной и естественной, как восхищение боевым мастерством светлого князя. Дело в том, что «Дрозды» научились летать на скоростных болидах.
Летать на старых они никогда не умели, им и переучиваться не пришлось.
«Дрозды» получили новые машины сразу после старогвардейцев. Тир сам обратился к Эрику с просьбой об этом и настаивал на ее выполнении, рискуя навсегда лишиться императорского расположения. Он ругался, он ныл, он обижался, он угрожал, он шантажировал, и он своего добился. Теперь у группы Казимира были новые болиды, и очень скоро – пожалуй, уже в конце лета – «Дрозды» могли присоединиться к старогвардейцам в охоте за пилотами Акигардама.
А легат Старой Гвардии разрывался между столицей, гвардией и охотой на кертов. И ломал голову, пытаясь придумать, как же пересадить на скоростные болиды драгоценных императорских ветеранов, не потеряв при этом половину из них убитыми, а другую половину – искалеченными. Отчеты о переучивании кертских пилотов не внушали оптимизма. Бились керты. Даже на максимально возможных для них высотах и то бились – размазывались о землю раньше, чем привыкали по-новому рассчитывать время на маневр.
И вальденские гвардейцы тоже бились. Правда, пока обходилось без смертей и даже без ранений – Эрик ничего не приказывал, но отчетливо дал понять, что его гвардия стоит посмертных даров. Тиру не жалко было посмертных даров… то есть жалко, но не настолько, чтобы разочаровать своего императора, к тому же сейчас в гвардейском полку служило немало его собственных учеников. Он не понимал, как относиться теперь к словам Эрика, сказанным в начале их знакомства, о том, что посмертные дары – это отвратительно, но думать на эту тему было слишком опасно. Эрик противоречил сам себе, а Тир меньше всего хотел бы поймать хозяина на противоречии. И он не думал. Но ему хватило одного взгляда на то, что остается от врезавшегося в землю скоростного болида, чтобы понять: посмертные дары посмертными дарами, а вот нервы – это нервы, и они не железные.
Машины-то за что калечатся? За какие такие имперские идеи?
– Что ты предлагаешь? – спросил Эрик с легким раздражением. – Раз явился с претензией, значит, что-то уже придумал, так?
– Так точно, ваше величество. Нам нужны либо летные тренажеры с максимальным уровнем достоверности, либо генераторы защитных полей.
– Нет, – сказал Эрик.
– Это выйдет дешевле, чем ремонт новых болидов.
– Суслик, ты не забыл, что мы не ремонтируем новые болиды? Или ты думаешь, что я об этом не помню?
Нет, Тир не забыл и не надеялся, что Эрик забудет. Старогвардейцы сами поставляли вальденским ВВС достаточное количество скоростных болидов. Трофеи, взятые у кертов, после минимальной переделки годились на роль тренировочных машин. А поскольку керты производили свои болиды быстро и дешево, недостатка в трофеях Вальден не ощущал. На всю воздушную армию не хватит, а на гвардейский полк – запросто.
Подумать только, еще в начале коссара Эрик переживал насчет дороговизны новых болидов, а теперь керты стали их поставлять иногда штук по десять за ночь. Конечно, в бой на трофеях не пойдешь, но привыкать на них к новым скоростям – самое то. И ведь не объяснишь его величеству, что разбившиеся машины долгие часы кричат от боли. Что машины не умирают сразу.
Не объяснишь его величеству, что этот крик сводит с ума днем, а память о нем мешает охотиться по ночам.
Чтобы Тир фон Рауб пожалел кого-то… да хоть бы и «что-то», без разницы! Это смешно. Тир и сам знал, что это смешно.
Силовые поля, способные защитить машину от страшного удара о землю, стоили слишком дорого, чтобы покупать их из-за чьей-то прихоти. Но дело было не в деньгах.
– Дело не в деньгах, Суслик, – словно прочтя его мысли, заговорил Эрик, – мы с тобой не раз спорили на эту тему и, видимо, будем спорить еще. Я категорически против тренажеров – на них учатся лонгвийцы, и что-то я пока не вижу среди них ни одного толкового пилота. Я категорически против защитных полей. Летать учатся только в бою. Только в настоящем, реальном деле. До тех пор пока пилот знает, что не может погибнуть, он не способен ничему научиться.
– Эрик…
– Пожалуйста, воздержись от спора. Ты знаешь мою точку зрения, я знаю – твою. Моя подтверждается, твоя – остается чистой воды теорией.
– Мне кажется, я подготовил для вас достаточно пилотов, чтобы претендовать на практические познания.
– Тарсграе, Суслик!.. Кто бы тебе, наконец, объяснил, как полагается разговаривать с императорами! Ты неплохой наставник, твоими стараниями все гвардейцы скоро пересядут на скоростные болиды, но твоя основная задача – воевать, а не учить. Вот и воюй.
– Неплохой? – недоверчиво переспросил Тир. – Всего лишь? Эрик, да я лучший! Черт, это же так просто, а вы никак не поймете…
Эрик не понимал. Ну и ладно, он все равно был отличным командиром и хорошим хозяином. На службе Эрику Тир давно забыл, что такое голод: он мог убивать, сколько захочется, мог летать, мог даже учить других, когда ему давали такую возможность.
Казимир тоже не понимал. Да и наплевать бы на Казимира, но тот собирал у себя в поместье новую машину и время от времени (когда у Тира появлялась свободная минута) обращался за консультациями. А что вы хотели? Это только на первый взгляд кажется, что здешние болиды устроены проще, чем земные. В смысле, они проще, конечно, причем настолько, что нельзя даже сравнивать, но, учитывая, что Казимир за свою жизнь собрал только парочку компьютеров, а вообще-то был по образованию и образу жизни программистом, понятно, что он столкнулся с непредвиденными сложностями.
Тир по образованию был кем попало, а по образу жизни, так просто страшно сказать кем, собрать мог что угодно из чего угодно, причем без доработки напильником – спасибо урокам труда в детдоме, – но к идее самостоятельной сборки болида относился неодобрительно. Считал нерациональным расходованием сил и времени. Если есть люди, специально обученные делать болиды, за каким чертом браться за сборку самому?
Подход этот распространялся не только на машины, а вообще на все сферы человеческой деятельности. «Беда, коль пироги начнет печи сапожник…» Ну, беда – не беда, многое зависит от того, из какого места у сапожника руки растут и способен ли он прочесть поваренную книгу, однако хорошего мало, это точно. Потому что такая ситуация либо означает отсутствие в социуме грамотных пирожников, либо приведет к проблемам на обувном рынке.
С князем Тир своими мыслями не делился. Казимиру не мысли были нужны, а консультации и практическая помощь.
В первый раз, увидев в его мастерской то, что должно было стать скоростным болидом, Тир не удержался от восхищенного возгласа:
– О, Ежик!
– Какой это тебе ежик?! – сердито отозвался Казимир. – Я назову его Моргенштерн.
– Ты б его еще Люцифером назвал, умник! Думаешь, если не по-здешнему, так никто и не поймет?
– Ты, Суслик, фатально необразован. Моргенштерн – это вид оружия, шар с шипами или шипастая палица.
– Понапридумали, – проворчал Тир. – Цепы – оружие трудового крестьянства. Окинавский крестьянин ударом ноги убивал всадника вместе с лошадью. Красные кхмеры забили мотыгами два миллиона интеллигентов. Кстати, у Пол Пота было европейское образование, но вот скажи мне, Казимир, откуда в Камбодже два миллиона интеллигентов?
Взгляд светлого князя малость остекленел. Такого подвоха, как вопрос в потоке сознания, Казимир явно не ожидал.
– Спать тебе надо чаще, – сказал он наконец.
Тир молча развел руками. Спать, может, и надо, но выходные случаются отнюдь не каждую неделю, и глупо тратить свободное время на всякую ерунду.
Ежик ерундой не был. Медленно, но верно набор деталей превращался в боевую машину. Казимир справлялся. Вот только то, что он делал, не собиралось просыпаться. И не проснулось бы без вмешательства Тира.
Имя угадано неверно. Проблема не только в имени, но и в нем тоже. Тир угадывал имена с ходу, сразу и безошибочно. Имя нельзя дать, оно есть с самого начала, единственно верное, его можно только произнести вслух, для подстраховки, если ты не уверен в том, что машина проснется без этого. Ну или для удовольствия – вот, например, Блудницу чертовски приятно звать по имени. А болид, оставшийся на Земле, предпочитал быть просто болидом.
Ежик был Ежиком. Утыканный шипами фюзеляж и таран, похожий на любопытный острый нос, не оставляли места для фантазии, как бы ни тянуло Казимира к красивым, грозным именам. Моргенштерн! Это ж надо, а! Еще бы алебардой машину назвал!
Однажды предложив свою помощь в пробуждении и получив отказ, больше Тир не навязывался. Он был уверен, что ничего у Казимира не выйдет, и не слишком об этом жалел, потому что разбудить свой болид Казимир хотел не для того, чтобы рядом было живое существо, а исключительно от лени…
Или как там называется стремление людей облегчать себе жизнь?
Стремление, кстати, полезное и почти всегда целесообразное, но не в случае Казимира Мелецкого.
Что ему было нужно? Да летать он хотел научиться!
Сначала Казимир носился с идеей почувствовать болид как собственное тело. Мысль здравая, по этому пути идет большинство пилотов, и почти все добиваются результата. Казимир тоже добился – не зря же в гвардию попал. Другой вопрос, что собственное тело, оно у всех разное, с разными возможностями. Поэтому кто-то летает похуже, кто-то получше, а кто-то служит в Старой Гвардии… Старогвардейцы, все, кроме Тира, именно так болиды и воспринимали – садясь в кабину, они как будто сами превращались в свои машины. Казимир остановился где-то рядом и продвинуться дальше не смог.
Что ж, он посмотрел на Блудницу и решил, что если его болид будет сам делать то, что нужно хозяину, это решит проблему и позволит ему сравняться со старогвардейцами. Чушь, конечно, но чушь безобидная. А разочарование от неудачи ненадолго, но отвлечет Казимира от мыслей о том, что до Старой Гвардии ему еще расти и расти.
Все равно ведь не дорастет.
ГЛАВА 3
Ты называл меня любимым псом, а я был волк.
Хорошо было влететь под крышу родного ангара. Игнорируя восхищенные взгляды, лихо развернуться и посадить машину точнехонько на козлы. Особый шик был в том, чтоб проделать это всем пятерым одновременно.
Раньше по их поводу заключались пари: пилоты и техники никак не могли поверить, что возможно вот так, всем вместе, абсолютно синхронно совершать взлет и посадку. Нарушая при этом, кстати, правила техники безопасности, потому что взлетать и садиться следовало на летном поле, а в ангар машину доставляли техники, и они же устанавливали ее на козлы.
Пари давно уже не заключались – нынче каждый первокурсник знал о том, на что способна Старая Гвардия, а чего не знал, то придумывал. Легенды рождались и множились, изменяясь при передаче из уст в уста и из газеты в газету настолько, что порой невозможно было понять, какой же из старогвардейских подвигов послужил исходным материалом.
– Су-услик… – протянул Падре странным голосом. – Тебя ждут.
Но Тир уже и сам увидел. Непонятно только, почему Падре вообразил, что ждут именно его… ох, ладно врать-то, Тир фон Рауб!
Хильда в амазонке и невероятных размеров шляпе сидела на раскладном походном креслице у крыльца командного пункта. Рядом паслась здоровенная лошадь, выщипывая выросшую на пригреве молодую траву. На лошади было дамское седло. Поодаль, держа под уздцы своих коней, стояли двое «Стальных».
Комитет по встрече, блин. И к чему это все?
– Здравствуй! – Хильда протянула ему руку, и Тир помог ей встать из кресла. – Ты помнишь, какой сегодня день?
– Какой?
Он задумался… Восьмую годовщину коронации Эрика старогвардейцы благополучно пропустили, занятые охотой на кертов. Больше вроде в этом месяце никаких событий не было.
– Считается, что сегодня твой день рождения, – сообщила Хильда, – господи, Тир, об этом знают все, кроме тебя. Я принесла подарок.
Откуда-то из сбивающих с толку волн переливающегося шелка она извлекла обитую бархатом шкатулку.
– Открой. Обещаю, что внутри не гадюка.
– Какая жалость, – пробормотал Тир, щелкнув золотым замочком.
Внутри действительно была не гадюка. По синему бархату извивалась тонкой работы золотая цепочка с медальоном, с которого улыбался обаятельнейший чертенок в летном шлеме со сдвинутыми на лоб очками.
Тир, даже если бы хотел, не смог сохранить серьезность, увидев эту улыбку.
Короткие чертячьи рожки торчали сквозь специальные вырезы в шлеме, а длинный чертячий хвост залихватски выгибался, демонстрируя гордость духа и силу характера. Н-ну, по крайней мере, Тир именно эти слова подобрал для определения выраженных изгибом хвоста эмоций, хотя, пожалуй, «имел я всех в виду» подошло бы гораздо лучше.
– Нравится, – с удовольствием констатировала Хильда.
– Спасибо, – сказал Тир.
И с изумлением понял, что утратил контроль над ситуацией и не может выстроить правильную схему слов и поступков. Хильда застала его врасплох… теперь, кроме «спасибо», в голову ничего не шло, а, главное, отстраниться, проанализировать свое поведение не получалось – мешала растерянность и, да, благодарность. Тир попытался собраться, придавить эмоции, но Хильда вынула чертенка из шкатулки и надела ему на шею.
– Носи, – велела она. – Не снимай. Он заговоренный.
И поцеловала.
Его целовали десятки разных женщин. Многие – гораздо красивее Хильды. Так что, по всем правилам, он не должен был испытать ничего нового. Уж точно не должен был испытать шок…
– Бог не хранит тебя, – прошептала Хильда уже без намека на веселье, – пусть хоть дьявол побережет. Обещай, что будешь всегда носить его, Тир, ладно?
– Ладно, – легко сказал Тир. – Обещаю.
Старогвардейцы вернулись из Акигардама в Вальден, в столицу, предвкушая аж семь выходных дней. Умотались все, как черти перед Рождеством. Паршивая работа доставалась им последние полтора месяца. Они уничтожали пилотов, едва-едва успевших встать на крыло, и Старая Гвардия медленно, но необратимо начала попадать в зависимость от посмертных даров.
Тир уже десять лет делился со старогвардейцами запасом жизней, но все эти годы он отдавал посмертные дары с тем, чтобы они сразу израсходовались: отвели неизбежный удар, залечили раны, сняли последствия перегрузок. Сейчас Старая Гвардия летала в условиях, где им не грозило ничего или почти ничего. Тир отнимал посмертные дары, делал запас, но – как и на Земле – он не мог забрать себе все до капли. Что-то, какие-то крохи, доставались тем, кто летал вместе с ним. Крохи чужих жизней, самого сильного и сладостного наркотика из всех, доступных людям или богам.
Тир не знал, как остановить процесс привыкания. Не забирать посмертные дары? Он попытался – честно попытался, благо успел приобрести изрядный навык бессмысленных, пустых убийств. Но получилось еще хуже. Поступаться собственными интересами ради непонятно даже чего – не то чужого душевного спокойствия, не то чужой совести – это было настолько противоестественно, что помешало летать.
В небо нужно подниматься с чистым сердцем и ясными мыслями. А уверенность в том, что люди, с которыми ты делишь небо, мешают тебе жить, уж точно не способствует ни ясности, ни чистоте.
Они не мешают!
После первого же опыта, после первой же попытки отказаться от посмертных даров ему пришлось вдалбливать себе эту мысль едва ли не насильно. Грань между привязанностью к старогвардейцам, привязанностью, очень похожей на дружбу, и инстинктивным желанием уничтожить их, как помеху, оказалась настолько тонка, что Тир сам себя испугался.
Он думал, что считает их, умеющих летать, поднявшихся в небо, ровней себе.
Он ошибся.
Не представляя, как сформулировать все это в докладе Эрику, Тир даже рассмотрел мысль о том, чтобы не говорить вообще ничего. Плохая была мысль. Негодная. Не сказать, в данном случае – то же самое, что соврать. А врать – это отвратительно.
– Не понимаю, что тебя беспокоит, – заметил Эрик, – у старогвардейцев появляется потребность в убийстве? Так это естественно для людей. В своей тяге к убийствам ты – не исключение.
– Им понравится убивать, – объяснил Тир.
– Насколько сильно?
– Так же, как мне. – Он подумал и добавил, глядя мимо Эрика: – Я не всегда могу с этим справляться.
– И, однако, ты не замечен в убийствах, кроме как на войне. Значит, справляешься.
– Не замечен…
…Смотрит мимо. Морда каменная. Руки по швам.
Сердится.
Легат Старой Гвардии сердится на своего императора так часто, что это, кажется, тоже начинает входить в привычку. У императора. И у легата.
Легат убежден, что император во всем должен быть лучше других людей, должен быть умнее и понятливее; как же иначе, ведь ему оказали честь и выбрали в хозяева…
А император ну никак не желает соответствовать!
Эрик постарался не улыбнуться. Нельзя давать себе волю, а то этот хмурый парень со смешным прозвищем быстро почует, что, с точки зрения Эрика фон Геллета, его злость выглядит забавно и почти трогательно. Демон, беспокоящийся о душевной чистоте вверенного ему подразделения… Абсурд.
Грэй прав, демон из Тира фон Рауба негодный. А вот командир – отличный.
– Если ты умеешь преодолевать тягу к убийствам, значит, и они смогут. Суслик, они не дети.
Взгляд меняется. Теперь смотрит в глаза.
– Ваше величество! Они могут стать такими же, как я.
– Это так плохо?
Судя по его лицу – это просто ужасно. Гораздо ужасней, чем непроходимая тупость императора, не способного понять, насколько велика предполагаемая опасность.
Эрик знает все, что рассказывают про его демона. И знает, что все, кто сочиняет и пересказывает слухи, понятия не имеют, что такое этот демон на самом деле. Больше того, демон и сам не знает, что он такое. Считает себя воплощенным злом, уверен, что все вокруг думают так же… Но чего за ним не водится, так это склонности к преувеличениям реально существующих проблем.
– Это плохо, ваше величество. Для людей это несовместимо с жизнью.
Интересно, почему же? Многие люди любят убивать. Есть и такие, которые нуждаются в убийствах. Однако те из них, кто умеет обуздывать свою кровожадность, живут и здравствуют.
– Те, кто нуждается в убийствах… – бормочет Тир, позабыв про «ваше величество», – это совсем другое. Эрик, я знаю, что все, попавшие в зависимость от посмертных даров, умерли раньше срока.
– Почему?
– Я убил их.
Вот так.
Тир фон Рауб, как всегда, только кажется предсказуемым.
– И что же ты предлагаешь?
Без вариантов решения этот парень о проблемах не заявляет. Правда, и о том, что решение есть, без приказа не сообщит. Никакой инициативы – он предупреждал об этом еще десять лет назад. Эрику давно уже было интересно, возможна ли ситуация, чтобы Тир явился с текущим докладом, в котором поднята проблема, не имеющая решения… Точнее, в котором нет предложений по решению неразрешимых проблем. Ну скажем, если они, проблемы, возникли за полчаса до того, как доклад должен быть сдан.
Нет, пожалуй, лучше – за десять минут. За полчаса Суслик способен предложить от пятнадцати до тридцати вариантов выхода из положения.
На сей раз, однако, предложений было всего два.
Первое – изменить условия договора. Больше никаких посмертных даров, отнятых в бою. Эту идею Эрик отверг сразу, несмотря на ее простоту и эффективность.
Их с Тиром сотрудничество началось с полного запрета отнимать чужие жизни, и если бы Эрик не отменил это условие, у него не было бы сейчас ни Тира, ни Старой Гвардии, ни, может статься, империи. Выяснилось, что присутствие при процедуре изъятия посмертных даров опасно для людей. Что ж, это не повод рисковать демоном, лишив его запаса жизненных сил. Понятно, к чему подводит этот маленький казуист – к мысли, которую Эрик должен озвучить сам, к разрешению компенсировать жизни, потерянные в бою, за счет мирного населения.
Но это невозможно.
– Это невозможно, – повторил Эрик вслух.
Тир улыбнулся уголком рта, и его императорское величество почувствовал себя так, будто успешно сдал какой-то важный экзамен. Чума на всех на свете демонов! И что же было бы, не отвергни он предложенный вариант?
– Я не знал бы, что о вас думать, ваше величество.
О да. Звучит угрожающе.
– Второй вариант лучше первого?
– Не намного. Я могу заменить зависимость отвращением.
– Каким образом?
– Основываясь на боевой задаче, которую мы решали в последние полтора месяца. Если не перебить кертских пилотов сейчас, пока они только учатся летать, то эти же пилоты, став постарше, перебьют в десять раз больше вальденцев – это правда, но я могу сделать так, что мы посмотрим на ситуацию другими глазами.
– Подробней.
– Пожалуйста. То, что мы делали, – это уже не война. Это планомерное и последовательное истребление. Занятие мало того что грязное, так еще и бесчестное. Оно сродни убийству детей. Вы ведь и сами это понимаете, правда, ваше величество?
Эрик не вздрогнул, но это стоило ему изрядного усилия.
Тир глядел в упор ледяными, злыми глазами. Кривоватая улыбка превратилась в ухмылку, полную яда. Но тут же взгляд потеплел, и легат Старой Гвардии опустил голову, исподлобья, чуть виновато взглянув на своего императора:
– Показать проще, чем объяснять.
– Убийство детей?
– Подход индивидуальный, – Тир пожал плечами, – для вас аргументом стало это сравнение. Но вы прочнее большинства старогвардейцев. Разумеется, сама по себе охота на кертов со временем выпадет из цепочки, останется связка: посмертный дар – отвращение. Если вы позволите мне действовать, я начну с Риттера и Мала, они – слабее других, Риттер в силу убеждений, Мал – потому что добрый. Падре покрепче, но когда в группе начнется цепная реакция, воздействовать на Падре станет легче. О Шаграте можно не беспокоиться, ему наплевать, кого, за что и как он убивает, но ему и на посмертные дары наплевать.
– А тебе?
– Вы же знаете.
– Я не о посмертных дарах.
– Я тоже.
– Бессмысленный вопрос, – произнес Эрик, скопировав не однажды слышанные, наизусть выученные, терпеливые и холодные интонации. – Ты клевещешь на себя, легат. И делаешь это с завидным упорством. Взгляни на ситуацию с этой стороны, тогда, может быть, поймешь, что мои вопросы не лишены смысла.
– Вы ошибаетесь. Ваше величество.
– И ты до сих пор не научился разговаривать с императорами. Ладно, поступай, как считаешь нужным. Я тебя больше не задерживаю.
ГЛАВА 4
Одинокой порой ночною
Осторожней твори желанья.
Что делать, Казимир не знал. Но просить помощи ему не хотелось. Он не считал зазорным обращаться за консультациями в тех вопросах, в которых не был специалистом, но совершенно невозможно было расписаться в своей некомпетентности сейчас, когда Моргенштерн был собран и испытан, а обещанного оживления так и не произошло.
В чем проблема, Казимир не понимал. Работая над машиной, он все сделал правильно, он вложил в болид душу. Не в буквальном смысле, конечно, но все равно этого должно было быть достаточно, отец говорил, что этого достаточно, а отец знал о живых машинах все, что только может знать изобретатель о своем детище.
Да, отец работал в другом мире и машины собирал не из стали и дерева. Светлому князю Себастьяну Мелецкому служила материалом чистая энергия, почерпнутая на разных мировых планах и искусно заключенная в материальную оболочку, однако сам он всегда говорил, что с энергией должны работать люди, а драконы способны вложить душу в любой объект. Главное, подойти к процессу с любовью, а в идеале – создать этот объект своими руками… Речь не шла именно о руках, смысл был в том, чтобы создать самому, а чем – неважно.
Казимир смотрел на свой болид, безучастно покоящийся на козлах. Черный, мощный, усеянный толстыми, прочными шипами… черт бы его побрал, он действительно походил на ежа. Это все Тир, язви его, сбил с толку дурацкими сравнениями. Не понимает он тяжелых машин, считает, что бой выигрывается маневром и скоростью, а между тем керты успешно доказывают преимущество бронированных болидов. И доказывали бы еще успешнее, если бы старогвардейцы не лупили их, используя свои сверхъестественные возможности.
– Ну Суслик!.. – Казимир сердито покачал головой и отвернулся от машины.
Называть Тира этим прозвищем он так и не привык, несмотря на то, что сам же прозвище и придумал.
Каждый раз приходилось делать усилие.
Хотел-то ведь выдумать что-нибудь обидное, сейчас уже и не вспомнить зачем и почему; потому, наверное, что сам, в свою очередь, обиделся на что-то. Хотел обидеть в ответ, а получилось, что насмешил. И прозвище прижилось.
Казимир знал силу слов. И знал, почему Тиру понравилась глупая, смешная и безобидная кличка.
Но что же делать с Еж… с Моргенштерном? Называть по имени, относиться как к живому существу с самого начала, еще с того момента, пока нет машины, а есть лишь набор деталей, любить… все это само собой разумеется, но, как выяснилось, этого недостаточно.
Неужели отец ошибался?
Нет, отец не мог ошибаться хотя бы потому, что никогда не озвучивал свои мысли до тех пор, пока не проверял их на практике. Отец работал только с компьютерами, но это не имеет значения, ведь сказано же: «Драконы способны вложить душу в любой объект…»
Значит?..
Казимир хмыкнул. Мысль, пришедшая в голову, вызывала сомнения, потому что форма не имела значения, потому что он оставался драконом в любом облике, хоть человеческом, хоть змеином. И все же, если предположить, что отец имел в виду истинный облик, если вспомнить, что только в истинном облике представителям их рода был доступен весь спектр возможностей и только в истинном облике драконы являлись людям, когда долг призывал к выполнению божественных функций, мысль становилась не такой уж глупой.
Во всяком случае, никто не мешал попробовать.
Вот если не получится, тогда придется просить помощи у Тира… Нет! Нет, пусть уж лучше машина останется неживой.
Казимир вытащил свой болид на просторный двор. Здесь места было достаточно. На всякий случай он огляделся, чтобы удостовериться в отсутствии наблюдателей – не хватало еще перепугать до смерти Дару, или Себастьяна, или кого-нибудь из слуг.
Вот так и развивается паранойя, ведь слуг он сам отпустил до завтрашнего утра, а Дара с сыном улетела на неделю к родителям в Лонгви.
Ну иногда лучше перестраховаться…
На этой разумной мысли Казимир и превратился в дракона.
…В первые секунды преображения он просто наслаждался забытыми ощущениями, наслаждался своим совершенством, своей силой и могуществом. Он расправил крылья, накрыв ими двор от края до края, он вытянулся, озирая окрестности поверх крыши собственного дома. Нет, дом принадлежал Даре. Но это неважно. Казимир улыбнулся. Не все ли равно, кому принадлежит игрушка?
Он с игривой нежностью обвился вокруг дома, прикусил свой хвост и задумчиво взглянул на крохотный болид во дворе. Потрогал машину кончиком когтя…
Тир ошибался – в болиде не было ни капли жизни, нечего там было будить, нельзя было дозваться до души – невозможно дозваться до того, чего нет. Зато отец не ошибался. «Вложить душу» означает нечто совсем другое, не то, о чем говорит Тир.
Дракон полуприкрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям, настраивая биение сердца в такт с биением мира, с импульсами жизни и смерти, неравномерно и беспорядочно сменявшими друг друга. Человек так не сможет. И дракон в человеческом облике тоже не способен раствориться в неосмыслимом, безостановочном беге волн мироздания. Только приняв истинное, змеиное обличье, ты можешь нырнуть в вечно волнующийся океан, и только в истинном, змеином обличье ты можешь вернуться оттуда с добычей.
С человеческой душой, пойманной в прицел узких змеиных зрачков.
Все случилось одновременно. Казимир вернулся к реальности, унося плененную душу. Увидел взблеск клинков, нацеленных в его сердце. С невыносимым для слуха звоном эти клинки столкнулись с двумя другими.
Казимир слышал не ушами – сердцем.
И звенела не сталь – дух, столкнувшийся с духом.
Воин, атаковавший его, скользнул в сторону и назад, текучим, мягким движением отступая от второго – того, который защитил. Первый был человеком – бледным, черноглазым брюнетом. Второй…
– Езус! – вырвалось у Казимира, непроизвольно вернувшегося в человеческий облик.
Вторым был Лонгвиец!
Казимир еще попытался не упустить пойманную душу, попытался заточить ее в свой болид, но при этой попытке болид взорвался, разлетевшись по двору тысячами маленьких осколков.
Оба… Мечника словно растеклись в воздухе, превратились в смазанные, призрачные силуэты. Осколки болида выщербили камень стен и ограды, вышибли стекла в доме, но ни один не попал ни в шефанго, ни в человека, ни в дракона. Первый Мечник, как будто забыв о том, что мгновение назад он пытался убить Казимира, сшиб его с ног и отбил свистящую по двору сталь своими клинками.
– Что? – спросил он сразу, как только смерч улегся.
– Роланд, он не знал, – ответил Лонгвиец.
– Он покусился на человеческую душу!
– По неведению.
– Знаешь что, Эльрик, – мечи исчезли из ладоней Роланда, – ты слишком любишь драконов. Когда-нибудь…
– …это меня погубит, – продолжил Лонгвиец. И оскалился в ответ на улыбку.
Наверное, это была старая шутка.
Казимир сел. Потом встал. Ему показалось, что про него забыли, и стало даже как-то обидно. Но нет – в него уперлись две пары глаз.
– Не делайте так больше, светлый князь, – сказал Лонгвиец. – Вообще не принимайте истинного облика. Здесь очень не любят драконов. Вам повезло, что вы христианин, иначе Роланд убил бы вас, не прислушиваясь к моему мнению.
– Ну что ты, Эльрик, – неубедительно возразил Роланд, – как же можно не прислушаться к твоему мнению?
– Весь вопрос в том, когда к нему прислушиваться. – Лонгвиец кивнул. – Запомните, князь, покушение на чужую душу – это преступление.
– Использование драконьей магии – это тоже преступление, – добавил Роланд.
– Надо же! – Казимир почти против воли вскинул подбородок. – А кто вы такие, позвольте узнать, чтобы диктовать мне условия и навязывать свои законы?
Он прекрасно понимал, что Роланд чуть не убил его, причем с помощью неведомого Казимиру оружия – эти их мечи, они только выглядели как мечи… Да, брюнет застал его врасплох, но Казимир понимал и то, что вдвоем Роланд и Лонгвиец могут убить его даже сейчас – когда он готов к бою.
Могут, впрочем, и не убить – еще неизвестно, кто кого. А обращаться с собой, как… как непонятно с кем, позволять нельзя никому. Ни под каким предлогом.
– Мы Мечники, – ответил Лонгвиец. – Тайная надгосударственная организация, контролирующая все, что контролируется, и убивающая все, что не контролируется.
Он произнес это настолько серьезно, что Казимир даже растерялся. И если бы не усмешка Роланда, он, пожалуй, надолго задумался бы над услышанным. Роланд, однако, тут же стал серьезным. Коротко и довольно высокомерно кивнул Казимиру и исчез. Следом за ним исчез Лонгвиец. Этот не потрудился хотя бы изобразить поклон.
Оставшись один, светлый князь Мелецкий обвел взглядом усыпанный осколками двор, выбитые стекла, щербины на стенах и тихо выругался. В болид было вложено много денег, очень много. Деньги превратились в стальной мусор, но это сейчас совершенно не беспокоило. Так же, как не беспокоили предстоящие объяснения с Дарой по поводу произведенных взрывом разрушений. Единственное, о чем думал сейчас Казимир, – это о том, что в Саэти нашлись люди, посмевшие ему что-то запретить. И что делать с этими людьми, он пока не знал.
А Тир не проявил ни малейшего сочувствия. Пожал плечами и сказал:
– Ничего ты с ними не сделаешь.
– Почему? – скептически поинтересовался Казимир.
– Они круче. – Тир, как всегда, был чужд тактичности.
– Я ни в чем им не уступаю, – напомнил Казимир с холодком, – уж кто-кто, а ты должен об этом помнить. И если Мечникам знакомо понятие «честь», то один на один…
Он замолчал, увидев ухмылку Тира, одновременно снисходительную и недоверчивую. Эта ухмылка взбесила сильнее любых возражений.
– Что я сказал смешного? – спросил Казимир ледяным тоном. Второй раз в жизни ему по-настоящему захотелось дать Тиру в зубы. Врезать так, чтоб хотя бы ненадолго вправить недомерку мозги!
– Цыпа, ты струсил. – Тир заглянул ему в лицо с такой искренностью, что ударить его просто не получилось. – Если бы ты не испугался – ты сцепился бы с этим Роландом. Не важно, защитил бы тебя Лонгвиец или нет, ты сам должен был что-то предпринять, а не смотреть, как двое посторонних парней решают твою судьбу. Но ты смотрел. Значит, позволил им решать за себя. Они и порешали. Так на что ты злишься?
– Ты еще будешь меня учить? – Казимир уже не злился, теперь ему стало смешно. Кто бы другой, но не Суслик рассуждал о трусости. – Ты сам-то даже от «Стальных» шарахаешься, а настоящих Мастеров, кроме меня, в глаза никогда не видел.
– Легат «Стальных» – Мастер, – непонятно к чему сообщил Тир. – Слушай, князь, я сейчас у тебя спрошу, что ты собираешься делать. А ты скажешь, что не желаешь оставаться в мире, где кто-то посмел тебе угрожать. Потом подведешь под свое решение облагораживающую его базу, так что в итоге будешь выглядеть не убегающим с поля боя солдатом, а возвращающимся домой путешественником. А я тебя послушаю и соглашусь, просто из жалости. Мы будем все это проделывать, или достаточно того, что я рассказал сценарий?
– Ты ни черта не понял!
– Естественно. Я нарушаю законы по-тихому, чтобы меня не поймали, а ты таким подходом брезгуешь, какое уж тут понимание. Ну что, ты попробуешь уйти?
– Из Саэти?
Тир в ответ только закатил глаза.
«А откуда же еще?» – отчетливо читалось в его взгляде.
– Ты хочешь, чтобы я ушел? – прямо спросил Казимир.
Ответ последовал мгновенно:
– Не хочу.
Тир сделал паузу, видимо, давая князю Мелецкому время на то, чтобы проникнуться благодарностью, и добавил:
– Но мне интересно посмотреть, как ты это сделаешь. Говорят, уйти из Саэти невозможно.
ГЛАВА 5
Ты человек, а я – держу дистанцию.
Я – сталь клинка, а ты – огонь свечи.
Казимир был из тех людей, кто, столкнувшись с неодолимой силой, с принуждением, которому не способны противостоять, предпочтет умереть или уйти, но не подчиниться. Многие люди считают себя такими, но когда доходит до дела, выясняется, что большинство предпочитает уступить, смириться с неодолимостью, склониться перед принуждением. Правильный, между прочим, подход.
А вот у Казимира – неправильный.
Но неужели Мечники действительно следят за всем в Саэти, что выбивается за рамки обыденности?
Хм, ну даже если и следят? Что с этим можно сделать? Ничего. Значит, не стоит и трепыхаться: не трогают – вот и ладно.
Настоящий урок смирения Тиру преподали не Мечники, а собственный император. После того как на фронт отправились на новых машинах «Дрозды», старогвардейцев отозвали в столицу. Дали целый месяц отпуска. И Тиру за этот месяц велено было найти себе женщину.
Любую!
Впрочем, желательно из рыцарского сословия.
Это условие было необязательным. Обязательным было наличие женщины.
Женщина требовалась для того, чтобы положить конец слухам, порочащим императора и его невесту. А слухи расползлись после того, как Хильда лично явилась на летное поле с подарком для Тира фон Рауба.
Процесс был неизбежным, неостановимым и, между прочим, необратимым. Наличие или отсутствие у вышеупомянутого фон Рауба хоть десятка любовниц ничего бы уже не изменило.
Все это было очень… нехорошо. И Тир малость запаниковал, когда, услышав от Эрика приказ, понял, что его запасы тактичности, деликатности и лживости то ли улетучились, то ли заперты на замок, а ключ куда-то потерялся.
– Вы думаете, если у меня будет женщина, Хильда потеряет ко мне интерес? – спросил он, тщетно пытаясь наскрести по сусекам хоть сколько-нибудь вежливости.
Не получалось.
– Я думаю, легат, что то, что я думаю, вас не касается, – спокойно и холодно сообщил Эрик. – Вы слышали приказ? У вас есть месяц на его выполнение.
– Так точно, ваше величество.
Тир прекратил бесплодные поиски. Все, что мог сказать неправильного, он уже сказал. Теперь оставалось найти для себя лживое, но хоть сколько-нибудь приемлемое объяснение нелепого приказа. Не можешь обмануть хозяина, обмани хотя бы себя. Иначе жизнь сильно усложнится.
Казимир вон выкрутился. Сообразил, что к нему, стоило лишь принять истинный облик – вроде так он это называет? – явились настоящие Мечники. Аж двое сразу. А к Суслику – каким бы он ни был демоном, каким бы он ни был Черным – Мечники интереса ни разу не проявили. Значит, что? Значит, Казимир круче, страшнее и опаснее.
На глазах человек приободрился. Самооценка повысилась – аж зашкалило. Странный он себе, конечно, объект для соперничества выбрал, потому что Тир давным-давно признал, что с князем Мелецким ему не тягаться, но, как бы там ни было, это работает, а больше ничего и не надо.
Придумывать ничего не пришлось. Хильда избавила от необходимости врать самому себе и вообще – от необходимости врать.
Хильда была подавлена и одновременно рассержена. Ей было грустно.
И, сама того не замечая, она попыталась возвести между ними стенку.
Тир не собирался позволять ей делать это. Никому не стало бы лучше, отдались они друг от друга, никому – даже Эрику. И даже ради Эрика Тир не собирался отказывать себе в близости с единственной женщиной, которая ему нравилась.
По крайней мере до тех пор, пока не получит соответствующего приказа.
– Я сказала, что не выйду за него. – Голос Хильды был ровным и спокойным, но со звенящим отзвуком стали. Выбирая между холодом металла и истерикой, Хильда выбрала металл. – Я не могу выйти за него замуж. Единственный человек, которого я люблю, и – вот так. Но знаешь что, только попробуй сказать, что это нелепо, я тогда… не знаю. Плакать буду.
– Плачь, – разрешил Тир, – я лучший в мире утешитель плачущих женщин. А почему не выйдешь?
– Эрик – язычник.
– Ради тебя он примет христианство. Это же обычная практика.
– Вот именно, – сказала Хильда. – Демон ты несчастный, тебе только на руку, чтобы это было обычной практикой, ну так не дождешься. Церковь не возражает, церковь никогда не возражает против того, чтобы языческие правители принимали христианскую веру. Важен первый шаг, а там уж будет проще, язычество в душе постепенно заглохнет, а христианство – цепкая лоза – зацветет и даст плоды. А я думаю, им наплевать. Нашим священникам. Им все равно, будет Эрик верить или не будет. Став христианином, он подаст пример всей правящей знати, а еще он начнет покровительствовать церкви и, может быть, станет бороться с язычеством. Только это все будет не по-настоящему, он же не верит и не поверит, а им нет до этого дела. А мне – есть. Знаешь, что это будет, если Эрик примет христианство?
– Жертва Дэйлэ?[2]
– Ну конечно, у кого я спрашиваю! – Хильда сердито отвернулась, вскинув голову. – Не удивлюсь, если ты на короткой ноге со всеми этими… богами. Отказаться от своей веры ради любви – значит, принести ей в жертву душу.
– Я ничего не понимаю в любви, – напомнил Тир, – но, насколько мне известно, в том и смысл, что душа любого человека хотя бы раз в жизни оказывается в ее распоряжении. Или нет?
– Если этот человек не христианин – да, Дэйлэ может завладеть его душой. И если Эрик примет христианство ради того, чтобы на мне жениться, – Дэйлэ получит его душу. Дэйлэ, а не Христос, потому что… – ненавижу демонов! – потому что Эрик не верит в Христа.
Хильда замолчала. Некоторое время тишину нарушал только стук ее каблуков по мостовой. Потом пальцы, лежащие на руке Тира, чуть сжались.
– Ему пришлось бы отказаться и от тебя тоже. Не знаю, думал ли он об этом. Наверное, нет, наверное, просто не пришло в голову, что, отрекаясь от демонов – отрекаешься от всех демонов, а не только от тех, кого считал богами.
– Уж эту проблему Эрик бы как-нибудь решил.
– От вас одни беды.
– Да?
– Ты тоже демон. Как было бы хорошо, не будь вас совсем. Зачем вам это, Тир? Ну объясни, зачем ты здесь, ведь тебе же не нужно ничего, кроме твоего неба, тебе дела нет до тех, кого ты совращаешь, губишь, улавливаешь в сети, ты хочешь только летать. Так летай, кто же тебе мешает? Оставь людей в покое!
Он молча улыбнулся. И Хильда тут же выдернула руку. Отступила на шаг, гневно смерила его взглядом сквозь короткую, негустую вуаль:
– Над чем ты смеешься?
– Над людьми.
– Ты способен чувствовать? Хоть что-нибудь? Или можешь только врать и притворяться?
Слова-лезвия. Три вопроса – три неглубокие, резаные раны. И Тир вновь улыбнулся, приветствуя знакомый стальной проблеск. Боги свидетели, Хильда была лучшей из известных ему женщин.
– Я снова буду чувствовать, когда ты снова начнешь говорить правду, – сказал он мягко.
– Ты издеваешься?
– Нет. Ну… может быть, немножко. Просто чтобы разрядить обстановку.
Смотрит и улыбается одной из своих улыбок, тех, которые могут видеть только избранные. И становится не по себе: что будет, если она потеряет право видеть эту его улыбку? Что будет, если ей, как большинству других, останутся только маски, череда сбивающих с толку образов, взглядов и усмешек? Если сделать ему больно – так и случится. Он отдернет руку, обжегшись, и никогда больше не подойдет близко.
Хорошо, что она не сделала больно. Попыталась. Не получилось.
– Потому что не хотела. – Он стоит напротив, усмехается, глядя прямо в глаза.
На пустой ночной улице – мужчина и женщина. А на самом деле в ночи – демон и человек. Два разных вида. Демонов не учат, что нельзя, невежливо, пугающе смотреть на людей вот так – глаза в глаза, зрачки в зрачки.
– Я способен чувствовать. Но чтобы сделать мне больно – нужно хотеть этого. А ты не хочешь.
– Правда? Тогда чего же я хочу?
– Чтобы я никогда не отдавал тебя.
– Что?
Она краснеет. Краснеет и понимает это, и от понимания заливается краской еще сильнее. О чем он говорит? Она любит Эрика, она принадлежит Эрику…
– И хочешь, чтобы я принадлежал тебе. Но это невозможно. Я не дрался за тебя – это правда. Я отдал тебя очень легко – это тоже правда. Я не люблю тебя, да, все так. Но тебе же это и не нужно. Тебе этого хочется, но желание и необходимость – разные вещи. Хильда, если твоя власть надо мной нуждается в проверках и требует доказательств, то разве такой должна быть проверка?
Она не думала об этом. О том, что у нее есть власть. То есть… думала и хотела знать наверняка, но никогда не превращала мысли в слова.
Но если не Эрик, то кто тогда или что?..
– А «зачем?» ты у себя не спрашивала? – Уже другая улыбка. И взгляд другой. – Зачем тебе доказательства? Сформулируешь – обращайся. Расшибусь для тебя в лепешку, или чего ты там захочешь. Хотя умереть я даже для Эрика не готов.
– Разве у Эрика есть право отдавать тебе такие приказы?
– Какие?
Такие! Он что, думал, будто она не знает? Думал, что Эрик не рассказал ей? Ну и дурак! Хильда не собирается ничего объяснять. Демоны, они умные. Слишком умные, чтобы люди могли их понять. И даже Эрик не понимает Тира фон Рауба. Может быть, Эрик тоже ищет пределы своей власти?
– Тир, даже рабам оставляют право строить личную жизнь на их усмотрение. Ты не раб ему, почему же ты позволяешь обращаться с тобой, как с вещью?
– Потому что Эрик знает, что делает.
– А если нет?
Ох… вот теперь у нее, кажется, получилось. Сделать что-то – сказать что-то… болезненное. В черных зрачках вспыхнуло алое пламя, а улыбка – заморозила кровь.
– Для всех будет лучше, если я продолжу думать, будто Эрик знает, что делает.
Он улыбался так лишь однажды на ее памяти – в бальном зале в рождественскую ночь. Его слова не похожи на угрозу. Но они пугают. А улыбка меняется снова, меняется взгляд, меняется голос:
– Ради всех богов, не надо ревновать меня к Эрику. Приоритеты расставлены, я не буду их менять, да и вообще, ты же знаешь, я не люблю женщин.
Чего она только что боялась? Кого? Вот этого наглого мальчишку?! Он клоун и лицедей, он демон, и он не опасен для тех, кого любит.
– Ты когда-нибудь бываешь серьезным? – Теперь Хильда сама не верит гневным ноткам в своем голосе.
– Время от времени.
И снова они идут рядом. Будто не было короткой стычки. Рука Хильды – на его руке. Улицы ярко освещены, но темны воротные арки, и тьма надежно скрывает от глаз ночные патрули. Императору не нравилось то, что его невеста встречается по ночам с его демоном. Императору тем более не понравится то, что Хильда встречается с его демоном, уже не будучи невестой.
Да нет, неправда это. Эрик умен. И уверен в своей силе. И в своей женщине – тоже уверен.
– Вы ничего не понимаете. – Хильда говорит тихо, но уже хотя бы без злости и без грусти. – Вы летаете, воюете, у вас какие-то свои законы, непохожие на те, что внизу. Тир, кто-нибудь из вас задумывался над тем, как высоко вы взлетели – здесь, в Вальдене, а не там, – она указала вверх, – не в небе.
Тир в ответ пожимает плечами. Какая разница, где их место в Вальдене, если они почти не бывают здесь? Не потому, что неделями остаются на границе, а потому, что, даже живя в Рогере, почти не спускаются на землю. Они – Старая Гвардия, что им делать на земле?
– Вы – лейб-гвардия. – Хильда смеется. – Ты хоть понимаешь, что это означает, а? В этом твоем бесклассовом обществе, из которого ты сюда явился, не было ничего подобного. На вашем месте мечтают оказаться люди с такими амбициями и деньгами, каких у вас никогда не будет. Люди такого происхождения, что по сравнению с ними даже эльфы и шефанго – выскочки из низов. Нет, они не хотят охранять Эрика – не в этом суть службы в лейб-гвардии. Они хотят иметь на него влияние. За это влияние ведется постоянная борьба, за это влияние убивают и умирают. А вы проходите по коврам, под которыми идет грызня за место у трона, и даже не смотрите вниз. Вы взлетаете в свое небо и не смотрите на землю. Вы оставляете Эрика наедине со всей этой сворой. И это он защищает вас. Хотя должно быть наоборот.
Тир помнит о каждой попытке убить их, искалечить или оклеветать, предотвращенной Клендертом. Тир знает, что сначала вальденская знать стояла за каждым третьим покушением, теперь – за каждым пятым. Ставки снижаются. Интерес падает. Азарт угасает.
Тир не говорит ничего. Он слушает Хильду. Он уже догадывается, о чем она скажет.
Влияние на Эрика… Кто вхож к императору в любое время дня и ночи? Кто называет его величество по имени, дерзит, нарушает все мыслимые правила этикета, забывает о субординации? К чьим советам Эрик прислушивается и даже если не принимает их, то обдумывает – обязательно.
Кто имеет возможность в любой момент убить его?
– Раньше ты был один, – говорит Хильда, – а теперь нас двое. Можешь себе представить? Ты неведомо где, нашел неведомо кого, привез неведомо откуда и отдал Эрику. Неведомо зачем. Как будто тебе мало было той власти, которой ты уже обладал. А сейчас, когда я уже не стану женой императора, навсегда останусь любовницей, все становится настолько двусмысленным и некрасивым, что надо придать хотя бы видимость… я не знаю… – Хильда замедляет шаги и, подняв голову, пытается найти слово. Как будто нужные слова написаны звездами по черному небу. – Вот поэтому, – подытоживает она. – Чтобы не было разговоров.
Тир молча кивает. Он ни черта не понял, если честно. Ситуацию уже не спасти, разговоры все равно будут, но объяснение, предложенное Хильдой, не хуже любого другого, в котором найдется хоть капля логики.
Он услышал главное: Хильда останется в Рогере. Останется в замке. Спасая душу Эрика, рискнет собственной. Она любит, поэтому будет грешить. Ради любви. Ради спасения любимого. Будет ждать, когда Эрик сам – по своей воле, повинуясь велению сердца, а не разума, – примет христианство.
Может быть, когда-нибудь это случится. И став христианином – настоящим христианином – Эрик поступит, как большинство христиан. Откажется от любых сделок с демонами. Но, во-первых, это случится еще не скоро. А во-вторых, нынешний демон умеет убегать и прятаться гораздо лучше, чем тринадцать лет назад, когда он только что появился в Саэти.
Что ж, получилось даже забавно. Вот она – та самая неодолимая сила, перед лицом которой сильные отступают в сторону, а умные – склоняются. Тир никогда не считал себя сильным. И если Казимира, по сути, вынудили отказаться от собственной природы, то Тиру всего лишь приказали завести любовницу. Кому пришлось хуже? Вот именно.
История вторая
КРЫСОЛОВ
ГЛАВА 1
И опять не верить ни во что, ну а если верить, то на сцене.
Считать дни до конца отпуска оказалось еще тем развлечением. Эрик, правда, не обещал после этого отправить старогвардейцев на границу, но и в столице оставить не грозил, так что Тир надеялся на лучшее. А пока со вкусом измывался над юной вдовой с вдребезги разбитым сердцем. Вдовой бедняжка стала в результате войны, а сердце ей разбил Тир фон Рауб. Измываться над женщиной, не причиняя ей физических повреждений, было занятием довольно однообразным, но уж всяко веселее, чем считать, сколько еще дней осталось до возвращения на службу.
А в середине элбаха, в шестнадцатый день месяца, случился прорыв в попытках повторить непонятный фокус с созданием своего фантома. Нет, сделать фантом так и не удалось, зато Тир с Блудницей умудрились мгновенно переместиться аж на сотню метров вперед.
При новых скоростях такое перемещение не играло особой роли, а со стороны было, наверное, вовсе незаметно, однако и Тир, и Блудница, и Шаграт, вместе с командиром проводивший в небе большую часть времени – все трое поняли сразу: это только начало.
Тир хотел бы продолжать полеты до тех пор, пока не выявит все открывшиеся перед ними возможности, но уже после заката понял, что нужно остановиться. Сделать передышку. Нельзя летать через силу, а «прыжок» – другого названия он пока не нашел – вызывал больше эмоций, чем рассудочного осмысления процесса. Эмоции же были утомительны.
И все равно в тот вечер Тир был доволен настолько, что даже решил осчастливить свою даму цветами и вспомнить ее имя.
Имя он вспомнил: Лата фон Лаун.
Хотя мог бы и не трудиться.
В цветочной лавке на Часовой площади его встретил не старик Зельц – один из тех немногих христиан, что соглашались вести торговлю с демоном, – а незнакомая девочка лет пятнадцати. По здешним меркам никакая не девочка, а девушка, достаточно взрослая для замужества.
– Добрый вечер, господин фон Рауб, – прощебетала она с непонятным весельем в голосе. – Что желаете купить?
Интересно, что можно купить в цветочной лавке, кроме цветов? Дурман-траву Зельц точно не продает, Тир бы знал.
– Цветы, – сказал он терпеливо. – Выбери что-нибудь.
– Для дамы или для рыцаря?
– Для дамы. – Тир сохранил невозмутимость.
Девчонка кивнула, сделала книксен и скрылась среди пышных букетов.
– Ах, – услышал Тир откуда-то из благоухающих зарослей пионов и гладиолусов, – вас считали несокрушимой твердыней, господин фон Рауб. Как жаль, что эта крепость пала.
– Девочка, – произнес он в пространство, разглядывая потолочные балки, – тебя не предупреждали, что смеяться над демонами – опасное занятие?
– А если я не смеюсь? – Ее личико выглянуло из-за корзины с маленькими, северными розами. – Если я и вправду сожалею. Может быть, я годами о вас мечтала.
– Годами? – протянул Тир. – Неужели?
– Представьте себе, – девчонка фыркнула, – не меньше четырех лет.
– Зельц тебе кем приходится?
– Отцом.
– Думаю, он не рассердится, если ты уйдешь, когда продашь все цветы.
– Не рассердится. Но продам я их не скоро.
– Уже продала. – Тир протянул ей расчетную карту «Антиграва». – Списывай, сколько нужно. Потом переоденься во что-нибудь… понаряднее. Пойдешь со мной.
– Куда?
– Куда я скажу. Все. Больше никаких вопросов.
Одна женщина, другая женщина, какая разница? Да никакой. Ту звали Лата, эту – Катрин. Имя с Земли, в Саэти такие были редкостью, но Тира привлекло не имя, а то, что Катрин показалась ему сильнее Латы.
Спросить, как ее зовут, он удосужился только утром.
Ночью он лишил девчонку невинности и задумался, хочет ли увидеть ее еще раз, или одного раза достаточно. Катрин была сильнее Латы – это точно. И у нее сердце перевернулось от боли, когда она поняла, что Тиру фон Раубу абсолютно наплевать, кто она, что она, зачем она. Тир фон Рауб трахнул ее и оставил в спальне, брезгливо бросив:
– Душ – за этой дверью.
Лата закатила бы истерику. Катрин фыркнула и отправилась в душ, не удосужившись даже завернуться в простыню.
Тир ушел к себе. Оценил послевкусие эмоций. Решил, что девчонка ему подходит. Перехватил ее уже у входной двери – малышка оказалась еще и гордячкой, решила смыться посреди ночи, вместе со своим разбитым сердцем. Кладовая, до краев наполненная изумительной болью и чудесным разочарованием, чуть было не сбежала от хозяина. Разумеется, Тир не мог упустить такого богатства. Он назвал ее дурой, велел возвращаться в спальню и до утра не высовывать оттуда носа.
Ну а утром спросил, как зовут нежданную добычу.
– Катрин Зельц, – ответила девочка с высокомерным достоинством.
– Недурно, – кивнул Тир, поставив перед ней чашку с чаем. – И куда же ты намеревалась отправиться нынче ночью? Топиться или в монастырь?
– Домой.
Катрин Зельц взвесила кружку в руке. Размышления о том, достаточно ли горяч чай, чтобы выплеснуть его в наглую морду легата Старой Гвардии, были написаны у нее на лице аршинными буквами.
Хорошая девочка.
– У меня трое старших братьев, – сообщила она, аккуратно опустив кружку на столешницу, – все трое служат в гвардейском пехотном полку. «Грифоны», может, слышал про таких?
– Что за чудесное место этот Вальден, – восхищенно прокомментировал Тир, – кого ни хватись, все где-нибудь служат! А что, «Грифоны» удостоились гвардейского звания?
– Знаешь, что я собиралась сказать братьям?
– Что я тебя изнасиловал.
– Да. А за изнасилование в Вальдене полагается смертная казнь.
– Ты совсем не дорожишь своей репутацией. Кроме того, меня бы оправдали.
– Но очень многие решили бы, что ты оправдан, потому что ты – любимчик императора. И, кстати, твоя драгоценная Хильда тоже могла так решить.
– Не Хильда, а госпожа фон Сегель. План никуда не годен, но я снисходительно сделаю поправку на твой юный возраст. А теперь объясни, что тебе на самом деле от меня нужно?
– Я тебя люблю, – произнесла Катрин, и прозвучало это с ледяной искренностью, как констатация неприятного, непоправимого события.
– И только-то? – хмыкнул Тир. – Ну ладно, раз любишь, увидимся через пару дней.
Остаток отпуска обещал стать незабываемым. С утра до ночи Тир летал, снова и снова испытывая возможности, свои и Блудницы, осваивая новый маневр, пытаясь понять, что это – магия? – или… или что? В магию он по-прежнему не верил, точнее, знал наверняка, что это не по его части.
Через неделю тренировок Тир сумел сформулировать основные принципы выполнения «прыжка», каковые изложил старогвардейцам, специально для этого собрав их всех в «Антиграве». На этом отпуск для Старой Гвардии закончился, поскольку, забыв дела земные, старогвардейцы полностью посвятили себя делам небесным, проводя в небе долгие-долгие часы и весьма плодотворно работая над освоением «прыжка».
Их жены, любовницы и прочие лица, заинтересованные в пребывании Старой Гвардии на земле, а не на небе, пытались отстоять свои права.
Безуспешно.
Катрин отстаивать права не пыталась. Она раз и навсегда усвоила, что прав у нее нет, зато есть полная свобода действий.
Девочка была влюблена глубоко и искренне, она не врала, когда сказала, что мечтала о нем последние четыре года. Тира это ничуть не трогало – в него постоянно кто-нибудь влюблялся. По разным причинам, с разными целями, а чаще всего без причин и без целей вообще. Женщины воображали вдруг, что именно Тир фон Рауб – герой их романа, и репутация человека, полностью к женщинам равнодушного, ситуацию не спасала, а только усугубляла.
По крайней мере, Эрику можно сказать спасибо за то, что по его приказу репутация оказалась развенчана.
А из Катрин получилась отличная батарейка. Неистощимый источник энергии. Тир развлекался, то приближая ее к себе, то отталкивая. Она не плакала – она приходила в бешенство. Он выгонял ее – Катрин уходила. Никогда не возвращалась сама. У девчонки была железная воля. Тир приказывал ей вернуться – она возвращалась. Так независимо, как будто у нее был выбор.
Между прочим, выбор действительно был. В отличие от Латы фон Лаун, которую Тир в самом начале их нелепой связи полностью подчинил себе и лишил свободы воли, волю Катрин он не подавлял. Так было интереснее. И гораздо… питательнее.
«Прыжок» вынуждал полностью изменить тактику ведения боя. Новые возможности надо было использовать на сто процентов. В те ночи, когда он не летал, Тир являлся в замок по приглашению Эрика, и они вдвоем формулировали в теории то, что днем старогвардейцы повторяли или пытались повторить на практике.
Бывало и наоборот: тактические находки, родившиеся днем, обдумывались ночью.
Тир почти не спорил с Эриком, и Эрик почти не спорил с ним, и то сказать, тактические вопросы, да еще касающиеся принципиально нового, доселе никем не использовавшегося маневра – это ведь не вопросы стратегии подготовки пилотов. О чем спорить-то? Эрик летал вместе с ними, вот и хорошо. Эрик не собирался отправлять их на границу в ближайшее время… ну, это его право. Тоже, в общем, неплохо. Дел и в тылу хватает.
Хильда присоединялась к ним в долгих ночных посиделках. Устраивалась с вышиванием в кресле. Стоило кому-то из них повысить голос, как Хильда поднимала взгляд, и желание рычать и нецензурно ругаться сразу пропадало. Тир заподозрил бы госпожу фон Сегель в том, что она забирает отрицательные эмоции, если бы не знал, что на самом деле она просто пользуется своим влиянием на них обоих. Положительным влиянием.
А фон Ольтан стал полковником. И года не прошло, как дослужился. Неплохая карьера для парня, который мог бы научиться летать.
– Твоя заслуга, Суслик, – сказал Эрик. – Пожалуйста, воздержись от комментариев, просто поверь мне на слово, что это хорошо.
Тир в ответ невнятно пошипел, вызвав у императора улыбку.
– Ты сам-то разве не на генеральской должности, а, легат? Тебе положение уже не позволяет утверждать, что армия не нуждается в высшем командном составе.
– Происки, – буркнул Тир. – И никогда я такой… такой…
– …ерунды, – невинно подсказала со своего места Хильда.
– Точно! Никогда я такой ерунды не говорил.
Впрочем, что уж там, он был рад за Алекса. Тот, правда, в письмах все еще угрожал своим будущим генеральством, но уже без прежнего пыла. Потому что, увы, не мог больше рассчитывать услышать от Тира «господин генерал».
Тир, в свою очередь, ждал, когда до мальчика дойдет, что дослужиться-то можно и до маршала.
В общем, жизнь была хороша настолько, что суеверному человеку стоило бы уже начать подозрительно оглядываться, ожидая подвоха. Старогвардейцы, в отличие от большинства пилотов, суеверны не были, в приметы не верили, летали себе и летали. От неба они не ждали никакой пакости. И правильно не ждали, потому что неприятности случились на земле.
В середине месяца рефрас в Вальден прибыл с неофициальным визитом барон де Лонгви. Визит продлился не дольше часа, но за этот час Лонгвиец успел посмотреть, что такое «прыжок». После полетов он переговорил с Эриком, да и убрался к себе в Лонгви.
А Эрик собрал старогвардейцев и огласил результаты переговоров. Две новости: хорошую и плохую.
Хорошая заключалась в том, что Старая Гвардия научилась танцевать. Слово было из терминологии Мечников, но, за отсутствием у пилотов собственного определения, приходилось пока пользоваться чужим.
– Это мы что, теперь такие же, как они? – обалдел Шаграт.
– Мы и были такими же. Просто они гораздо старше и больше умеют. Плохая новость, господа, заключается в том, что Танец считается магией, хоть и не является таковой. Применение его в военных действиях запрещено конвенцией. – Эрик поморщился. – Этого следовало ожидать. Конструктивные комментарии есть?
Его величество выждал некоторое время, не услышал ответа и кивнул:
– Тогда разрешаю высказываться неконструктивно.
Да уж какой там конструктивизм – одни сплошные эмоции. Впрочем, Эрик прав, если уж Мечникам нельзя танцевать, с чего бы вдруг это позволили пилотам?
– А в чем проблема-то? – спросил Тир, улучив момент. – Мы что, только для войны это сделали?
– А для чего еще? – удивился Риттер.
Тир пожал плечами:
– Не для чего, а почему. Сделали, потому что смогли. Просто еще один шаг вверх. Он что, обязательно должен быть целевым?
Он поймал сочувственный взгляд Падре. И задумчивую усмешку Эрика. Не понял ни того ни другого. А потом на него наскочил Шаграт, яростно доказывающий, что если уж делать, так чтобы воевать, а если не воевать, так зачем вообще что-то делать. Изложение было сумбурным и крайне эмоциональным, и Риттер с Малом поддержали Шаграта. Тир в кои-то веки услышал слово «рационально» не от себя самого.
И все равно он не понимал. С его точки зрения, глупо было сводить умение летать только и исключительно к войне и победам.
Его точку зрения сочли ошибочной.
– И, возможно, даже вредной, – добавил Эрик. – Жаль, что ты не в ладах с бароном де Лонгви, вам нашлось бы о чем поговорить.
– Не о чем нам разговаривать, – отрезал Тир. – А вы трое, – он обвел взглядом Риттера, Шаграта и Мала, – придурки. Куда вы денетесь? Будете вы использовать «прыжок» в бою или не будете, остановиться-то все равно не сможете. Вас сделали, чтобы вы летали.
– Тебя тоже, – напомнил Эрик.
Тир пренебрежительно хмыкнул и отвернулся. Чтобы столкнуться взглядом с усмехающимся Падре.
– Никаких «вы», Суслик, – сказал тот. – Только «мы». И даже не пытайся с этим спорить.
Беда, известное дело, одна не ходит. Да и не считал Тир запрет на использование «прыжка» такой уж бедой. А непонятные изменения, произошедшие с Катрин, насторожили его, но тоже не расстроили. Тир не стал разбираться, что послужило причиной изменений – ему было неинтересно. Он отметил, что Катрин стала пахнуть чуть иначе, отметил намеки на изменение характера… пока еще только намеки, незаметные ни для самой Катрин, ни для кого из окружающих. Выждав несколько дней, Тир убедился, что изменения никуда не деваются, предположил, что они будут прогрессировать, спросил себя, надо ли ему держать рядом с собой женщину, с которой непонятно что происходит?
Решил, что – нет. Не надо ему такую женщину. Она развлекала его два с половиной месяца, и этого более чем достаточно.
Расстаться с Катрин следовало по-хорошему – ни к чему обзаводиться в Рогере новыми недругами, тех, что есть, хватает, но никаких сложностей с этим Тир не предвидел. Влюбленность из девчонки, конечно, не вытянешь – не по его это части, а вот отрицательные эмоции изъять можно.
Он с легким сердцем сообщил Катрин, что больше она ему не нужна, и готов был вытянуть из нее все связанные с этой новостью переживания… а наткнулся на почти несъедобную смесь из легкой боли и несравнимой с этой болью радости.
– Ты больше не хочешь меня видеть? – уточнила Катрин. – Я… как-то изменилась, да?
Тир сам не понял, который из инстинктов заставил его отдать приказ замку на входной двери и генераторам защитных полей на окнах. А когда приказ был выполнен, он медленно кивнул:
– Ты изменилась. Ты что-то знаешь об этом?
– Я беременна! – торжествующе сказала Катрин. – Я беременна от тебя!
– С чего ты взяла?
В глубине души Тир облегченно вздохнул. Девчонка умудрилась спутаться с кем-то на стороне, так, что он об этом не узнал. Если она действительно забеременела, это все объясняет. Естественно, носить его ребенка Катрин не могла – его семя было нежизнеспособным. Такие уж твари демоны, что при желании легко убивают жизнь даже там, где ее еще и нет.
Объяснять это светящейся от счастья Катрин он не собирался. Ей он собирался указать на дверь – все еще запертую дверь.
– Ведьма сказала мне, – ответила Катрин, улыбаясь. – Обещала, что, когда я забеременею, ты поймешь, что я изменилась, испугаешься и прикажешь мне уходить. А еще знаешь что? Лонгвийца когда-то обманули в точности так же. Он тоже был уверен, что женщина не может понести от него, пока он сам этого не захочет, да только его тогдашняя любовница сама оказалась ведьмой.
Развернувшись на пятке, взмахнув широкой юбкой, Катрин направилась к дверям.
Тир не останавливал ее. Он думал…
Девчонка была уверена, что говорит правду. Означало ли это, что она говорит правду? Поверить в такое было невозможно, но точно так же невозможно было поверить и в то, что у нее был, кроме Тира, еще какой-то мужчина.
Не смогла бы Катрин скрывать этого. Ни одна женщина не смогла бы. От кого угодно, но не от демона, читающего в людях, как в книгах с крупным шрифтом.
Тир смотрел в окно и ожидал, пока Катрин, перепробовав в доме все замки и запоры, вернется в гостиную.
– Выпусти меня, – потребовала она, появляясь на пороге.
– Я тебя не держу, – сказал Тир. – Просто собираюсь кое-что уточнить. Присядь, – показал он на кресло.
Катрин взглянула на него с непонятным недоверием. Сейчас в ее эмоциональном фоне преобладала не радость, а тревога. Однако в кресло она села и позволила Тиру подойти к себе. Положив пальцы ей на виски, он сосредоточился на Катрин и на жизни, которую сейчас отчетливо чувствовал у нее внутри.
Сколько дней зародышу? Уже шестнадцать. А ты тормоз, Тир фон Рауб, это ж надо было две недели не замечать, что твоя женщина беременна!
Пока это был просто комочек живой плоти, неопределенное нечто, связанное с телом Катрин и лишь отчасти – с ее духом. На этом этапе Тир ничего не мог сказать о том, его ли это ребенок. Зато мог тщательно проанализировать ощущения Катрин. Да, у нее не было других мужчин. А значит, если отмести тезис о непорочном зачатии, остается признать, что ведьма ее не обманула.
Лонгвиец, выходит, так же когда-то влип? Если только это не байки… В любом случае, Тир не собирался повторять ошибку Лонгвийца, бездарно утратившего собственного сына.
– Все, – сказал он, опустив руки. – Теперь, если хочешь, можешь идти. Можешь остаться. Обстоятельства изменились, так что выгонять тебя я не собираюсь.
Он почувствовал, что ее тревога готова смениться паникой. Отступил на шаг, оставляя Катрин пространство для маневра.
– Объясни мне, ради всех богов, чего ты боишься?
– Тебя, – ответила она твердо. – Ты не хотел ребенка, если ты хочешь, чтобы я избавилась от него…
Тир тихо выругался:
– С ума сошла? Я, по-твоему, совсем нелюдь?
Вопрос был донельзя дурацкий, но он оказался очень к месту. Катрин усмехнулась со знакомой язвительностью:
– А по-твоему, не совсем?
– Туше, – признал он. – Я хочу, чтобы ты благополучно выносила его и благополучно родила.
– Зачем?
– Ну знаешь… – Тир растерялся, – инстинкт, наверное. Это ведь и мой ребенок тоже, не только твой. Что-то человеческое и мне не чуждо.
– И ты разрешаешь мне остаться, потому что здесь нам с ним будет лучше, чем у родителей?
– Потому что ты не вернешься к родителям. – Тир устало вздохнул. – Катрин, сколько тебе говорить: не пытайся меня обманывать. Родители отправили бы тебя в какую-нибудь глухую деревню, к диким родственникам, и если бы тебе в тех условиях удалось благополучно родить, сплавили бы ребенка в приют. Ты прекрасно это знаешь. Куда ты собиралась податься?
– В Лонгви, – ответила она. – Или в Авондер. Или в Радзиму. Куда угодно, где живут язычники. Ты давал мне столько денег, что хватило и на ведьму, и на то, чтоб отправиться хоть за океан, в конунгаты.
– Разумно. – Тир мысленно поаплодировал собственному идиотизму: выходит, он сам же еще и оплатил этот фокус с ребенком. – Но еще разумнее остаться у меня. Согласна?
– Согласна, – Катрин кивнула и слабо улыбнулась. – Ведьма говорила, что мы непременно расстанемся.
Тир в ответ лишь пожал плечами. С его точки зрения, ведьме не следовало выходить за рамки своей специализации. И если основной деятельностью этой ведьмы было обеспечение противоестественного зачатия, ей не стоило заниматься пророчествами. Впрочем, истолковать это «расстанемся» можно было как угодно. Тир точно знал, что как только Катрин закончит кормить ребенка, ноги ее не будет в этом доме. А если все сложится удачно, то девочка просто умрет, и никто не заподозрит в ее смерти Тира фон Рауба.
ГЛАВА 2
Кто прочертит по земле дорогу,
По которой ты ко мне вернешься?
Я же не вернусь к тебе вовеки -
Слишком хорошо тебя я знаю.
Осенью, по настоянию Тира и при поддержке Эрика и Лонгвийца, скоростные болиды оборудовали системами наведения. Самыми простыми – такие использовались на Земле перед началом Второй мировой войны. Чуть позже в повсеместное использование вошли пневматические противовоздушные баллисты, сродни тем, которые ставили лонгвийцы на своих боевых шлиссдарках. Чудовищные сооружения, стреляющие с высокой скоростью и оснащенные лонгвийскими системами наведения.
Снаряды, разумеется, были заговоренными.
Тир однажды наблюдал изготовление таких снарядов и поразился простоте и вульгарности процесса. Свинцовые и каменные болванки заговаривались конвейерным методом. Болванок было много – на транспортере помещалось не меньше сотни, а снарядный мастер произносил заговор всего один раз.
Пять минут невнятного бормотания, и готово – вся сотня переливается перламутровым сиянием.
Аж жуть брала. Тир наблюдал в действии мастерскую в пригороде Рогера, но ведь и у кертов были подобные. И вообще у всех. Из-за этих ПВО скоро летать будет невозможно.
Запас посмертных даров пора было пополнить. Он не знал точно, сколько у него осталось, но подозревал, что меньше, чем нужно, чтобы чувствовать себя комфортно. То есть, определенно, больше двух, но те времена, когда два посмертных дара в запасе он считал достаточным количеством, остались далеко в прошлом.
Сейчас посмертные дары нужны были не только ему.
Однако Старая Гвардия оставалась в столице, несмотря на то, что керты на новых болидах основательно потеснили вальденцев и вот-вот могли вернуть себе свою столицу. Эрик считал вмешательство старогвардейцев неоправданным, а старогвардейцы знали, что в таких вопросах Эрик не ошибается. Если он считает, что на фронте без них обойдутся, значит, так оно и есть.
Тиру от этого, правда, было не легче.
Им всем хотелось воевать. Не убивать – без убийств изнывал только легат, – просто делать что-нибудь более значимое, чем регулярное патрулирование неба над Рогером. Жить так, чтобы чувствовать каждый день. Слишком резким оказался контраст между напряженностью фронтовых будней, когда они почти не спускались с неба на землю, и затянувшимся, определенно, слишком затянувшимся отпуском.
Отпуск закончился, работа началась, но разве можно сравнивать?
С некоторых пор щитовой домик с изрисованными порнографией стенами казался старогвардейцам милее родных особняков на обновленной Гвардейской улице.
Тир понимал их. Он сам рад был бы возвращению в тот дом. Несмотря на то, что им впятером приходилось жить в одной тесной комнате. Несмотря на то, что каждый день и каждую ночь их могли убить. Несмотря даже на то, что в холодные дни слишком часто приходилось открывать печную дверцу, чтобы подбросить дров, и языки пламени плясали, угрожая вырваться и поймать.
Вообще-то, так было нельзя. Люди должны ценить мирную жизнь, а не рваться на войну. Даже с учетом того, что постоянно затевают все новые и новые войны.
– А мы все еще люди? – поинтересовался Падре, когда в один из вечеров они остались вдвоем за столиком в «Антиграве». – Знаешь, Суслик, мне кажется, затяжной сезон охоты не добавил нам человечности.
– Мы делали то, что было необходимо.
– И это – чистая правда. Давно хотел спросить: ты печешься о нашем душевном состоянии для себя или для Эрика?
– А как ты думаешь?
– Думаю, что для нас самих. – Падре усмехнулся и отсалютовал бокалом. – Ты нас любишь, парень. Но что ты будешь делать, когда всех нас убьют?
– Заберу себе ваши жизни.
– Тоже неплохо.
Зато, оставаясь в Рогере, он мог бывать дома каждый день. И с каждым днем эта возможность становилась все более ценной. Тир наблюдал, как развивается плод в чреве Катрин, как он меняется, превращаясь из ничего в нечто. Его ребенок. Сын… Связь этого крохотного существа с отцом была прочнее, чем связь с матерью, но Катрин не стоило знать об этом.
Имя его сына было – Риддин, что означало «Живущий в мире с людьми». И, надо сказать, Тир надолго задумался над тем, откуда ему известно, как переводится имя, услышанное впервые в жизни. Вопрос однозначно был из тех, над которыми стоит поразмыслить, да только размышления ни к чему не привели.
В конце зорвальда врач сообщил Катрин, что у нее родится мальчик. Она сияла, рассказывая об этом. И Тир в первый раз за все время общения солгал ей, сделав вид, что не знает пола ребенка.
Он терпеть не мог лгать. И, между прочим, очень быстро начинал злиться на людей, принуждавших его ко лжи. Но любые переживания Катрин могли сказаться на состоянии Риддина, так что расстраивать ее было нельзя, а она наверняка расстроилась бы, узнав, что известие, столь важное для нее, для Тира давно уже не новость.
Держать ее на расстоянии. Не попадаться на глаза. Не пугать. С того дня как Катрин поселилась под крышей его дома, Тир делал все, чтобы она как можно реже вспоминала о его существовании. Для ее же блага – для блага Риддина – Катрин можно было видеть только одну из множества его личностей, а в своем доме Тир не контролировал происходящие с ним перемены. Он не мог все время держать себя под контролем – на это не хватило бы никаких сил, никаких способностей к лицедейству.
Сложно все это было. Почему нельзя поручить вынашивание ребенка какой-нибудь машине? Машина сделала бы все идеально, машине полностью можно было бы доверять, машина вся – вся целиком – была бы сосредоточена на выполнении своей задачи, не отвлекаясь на то, что происходит вокруг до тех пор, пока происходящее не несет угрозы развитию плода.
А женщина? Даже сравнивать с машиной нельзя. И кто только додумался доверить женщинам такое важное дело, как дети?!
Процесс развития завораживал Тира, сложность и рациональность этого процесса невозможно было представить – только видеть, только наблюдать изо дня в день, восхищаясь тем, как прекрасно создание новой жизни. Удивительно: в существе меньше ладони размером формировались мозг и внутренние органы, мягкий, но отчетливо человеческий скелет, нервная система – все настоящее! Все это рано или поздно начнет действовать. И в мире появится еще одна жизнь.
Тир смотрел, как развивается его сын, и понимал, что совершал в своей жизни ошибку за ошибкой с того самого дня, как научился убивать. Ошибки были непростительные, осознавая их, он кривился от стыда и запоздалых, бесполезных теперь сожалений.
Убийства… почти все совершенные им убийства были бездарны.
Что он отнимал? Только жизнь. Совершенно упуская из виду вот эту поразительную, непредставимую сложность процесса созидания. Он оставлял тела почти неповрежденными, упускал силу, которую мог бы получить, разрушив все, что создавалось столь тщательно и с таким искусством. Оказывается, чтобы научиться полноценно убивать, необходимо знать – видеть, – как зарождается жизнь.
Что ж, впредь нужно не повторять ошибок.
Конечно, возможность убивать качественно есть не всегда. Но на будущее любую такую возможность нужно использовать до конца. Никакого больше баловства со сворачиванием шей или убийством при помощи слов. Нет. Только нож и набор инструментов, с помощью которых тело можно будет разъять на мельчайшие составляющие.
…Южную часть Рогера перестраивали, причем перестраивали в сумасшедшем темпе, используя новейшие лонгвийские технологии. Платили только за аренду машин. Исхар И’Слэх отказывался признавать законы, запрещающие использовать лонгвийскую магию в других государствах. Он привык работать с удобством и не собирался от этой привычки отказываться.
Когда Вотаншилльский институт попытался предъявить ему претензии, И’Слэх сначала не понял, в чем дело и чего от него хотят. А когда на него попытались давить – здорово разозлился. До стрельбы не дошло – о чем Риттер, к слову, сожалел, очень уж ему хотелось посмотреть, как язычник будет стрелять по магам – но о том, что он шефанго, подданный Торанго, и имеет право убить любого, кто даст ему повод, Исхар магам напомнил. Посоветовал им обратиться с претензиями к барону де Лонгви, на чем переговоры и закончились.
Почему-то к Лонгвийцу маги идти не захотели.
Смекнув, что с помощью тех же самых лонгвийских машин И’Слэх сможет воплотить и свой проект по перестройке всего Рогера, Риттер здорово приободрился. В начале лета, получив от архитектора смету, славный рыцарь пересчитал ее, с учетом вальденских строительных возможностей, и сумма получилась на порядок больше. А оказалось, что пересчитывал зря.
Словом, жизнь в стольном городе Рогере била ключом. На фронте «Дрозды» искали Орсия.
А Тир пропустил праздник Солнцеворота и весь следующий день – тоже. Он летал вдвоем с Шагратом, пытался определить максимальную дальность «прыжка». Был занят.
Вернувшись домой, он не нашел Катрин.
В доме не было ни ее, ни ее вещей. На туалетном столике в ее опустевшей спальне лежала расчетная карта «Антиграва» с обнуленным счетом.
Девочка – умница – догадалась перевести всю сумму на разные счета в разных банках, а сейчас и на каждом из этих счетов осталось хорошо, если по паре олов.
Это первое, что Тир сделал – проверил, куда ушли деньги.
Потом он отправился к Сарен, страшно удивившейся тому, что хозяин лично явился к ней домой, да еще и в неурочное для визитов время – было уже к полуночи. Тир не церемонился с ней, поймал взгляд и велел отвечать на вопросы. Сарен, пожалуй, ответила бы и так, но тратить время на то, чтобы довести до сознания полусонной женщины, что от нее требуется, Тиру абсолютно не хотелось. К тому же под гипнозом люди склонны вспоминать даже то, что считают забытым.
Сарен вспомнила немногое. Рассказала, что хозяйка вернулась со всенощной бледная и, кажется, даже поплакала в своих покоях. Заходить к ней она запретила. А еще в сердцах обозвала Сарен безмозглой язычницей.
Ничуть не обидевшись – чего ж обижаться на женщину в положении? – Сарен немножко прибралась, приготовила для хозяйки обед, да и ушла домой. Все как обычно.
Тир велел ей идти спать и направил Блудницу к дому духовного отца Катрин.
Казимира разбудил тихий стук в окно спальни. Отодвинув штору, светлый князь увидел Тира, сидящего в машине с открытым колпаком. На улице мело, снег меньше чем за минуту успел запорошить легату воротник куртки и волосы. Тир был без шлема. Ну понятно. Не надеялся, что поднятый среди ночи Казимир вот так, с ходу, отличит его от любого другого гвардейца.
«Спускайся», – знаком показал Казимир.
Тир кивнул. Закрыл колпак, и Блудница провалилась вниз.
– Что такое? – сонно спросила Дара, выглянув из-под одеяла. – Тревога?
– Нет, – Казимир надеялся, что говорит правду, – ничего страшного. Суслик в гости зашел.
– А. – Ясно было, что Дара ничуть не удивлена. Она давно привыкла к любым выходкам Тира.
А вот Казимир не привык. И, впустив позднего гостя в дом, хотел недовольно поинтересоваться, давно ли у Старой Гвардии заведено наносить визиты в такое интересное время. Но увидев лицо Тира, спросил:
– Что случилось?
– Мне нужно, чтобы ты отправился в Свято-Никольский храм. Прямо сейчас.
– Понятно, что прямо сейчас, – Казимир стряхнул с его волос и воротника нерастаявшие, твердые снежинки. – Я спросил, что случилось.
– Катрин, похоже, сбежала. Ее духовник что-то ей напел, а сейчас прячется в церкви, сука…
– Сбежала? Да она же на пятом месяце!
– Вот именно, – резко ответил Тир.
– Извини. Я не подумал… Ты не можешь попасть в церковь, да? Как зовут этого попа?
Церковь должна была быть открыта круглосуточно. Большая церковь – таких в Рогере имелось всего две. И именно сегодня двери одной из них оказались крепко заперты.
Казимир подумал, что кроме главного входа есть ведь вход в ризницу, оглянулся на повисшую низко над землей Блудницу и, резко выдохнув, ударил открытой ладонью в резные высокие двери. Самих дверей он даже не коснулся, а запирающий их изнутри толстый брус засова переломил, как гнилую деревяшку.
Очень хотелось услышать, что сказал бы об этом Тир, но ладно уж, и так понятно, что ему такое и не снилось.
Войдя в высокие двери, Казимир машинально перекрестился, досадливо тряхнул рукой и отправился к алтарю, где скучковались привлеченные треском засова пятеро священников. Тиру нужен был Польрен Туль, но для начала можно было поймать кого угодно.
Шаги отражались в пустом зале звонким эхом. Но голос одного из попов заглушил эхо, величественно взмыв к церковным сводам:
– Сын мой, по какому праву вы сломали двери дома Божьего?
Величественность оказалась слегка подпорчена проскочившим в конце истерическим взвизгом. Чернорясые боялись, и нельзя было их за это винить: любой испугался бы, явись к нему среди ночи драконий сын Казимир Мелецкий, пусть даже в условно человеческом облике.
Казимир знал, что глаза у него сейчас светятся, а волосы и кожа сияют фосфоресцирующим блеском: обычный эффект переключения в боевой режим. Когда-то подразумевалось, что это должно устрашать, с веками превратилось в чисто декоративную функцию и вот снова пригодилось для устрашения.
– Не ломал я ваши двери, – сказал он громко, – где Польрен Туль?
– Сын мой, как настоятель этого храма, я прошу вас удалиться. Возвращайтесь утром, и при солнечном свете мы с вами обсудим все, как подобает христианам и просто разумным людям.
– О! – хищно обрадовался Казимир. – Настоятель!
И взлетел, в один миг преодолев расстояние, отделяющее его от алтаря.
Попы, хоть и испуганные, тоже оказались ребята не промах, моментально сомкнули ряды, заслонив собой намеченную Казимиром жертву. Драться им вроде бы было не положено, по крайней мере, не в церкви, но Казимир плохо помнил, что можно делать священникам, а что нельзя. Поэтому он, просто на всякий случай, оглушил двоих, до которых сразу дотянулся. Шагнул в образовавшуюся брешь и взял настоятеля в динамический захват:
– Святой отец, там, снаружи, мой друг, он очень стесняется и ни за что не войдет без приглашения. Пригласите его. Или я убью здесь всех, кто не Польрен Туль.
– Прекратите, – донесся голос откуда-то со стороны исповедален. – Польрен Туль – это я. Думаю, будет достаточно, если я выйду и встречусь с вашим другом.
– Как пожелаете. – Казимир и не подумал отпустить настоятеля.
О том, что священник может проявить готовность к самопожертвованию, Тир его предупреждал. Хоть Вальден и считался цивилизованным государством, христианская церковь по-прежнему отправляла сюда людей, готовых не только нести слово Божье, но и умирать за него. И драться, кстати, тоже. Но для драк существовал орден св. Реска.
– Вперед. – Светлый князь кивнул на открытые двери.
Он отпустил заложника только после того, как Туль оказался снаружи.
– Может быть, вы хотя бы представитесь? – спросил настоятель, разминая запястье и болезненно морщась. – Хотелось бы знать, кого я буду прощать и благословлять.
– Я князь Мелецкий. В благословении, спасибо, не нуждаюсь, в прощении тоже.
Оставив таким образом последнее слово за собой, Казимир поспешил к выходу. Не хотелось ему надолго оставлять Тира наедине с Польреном Тулем. Кто знает, что выкинет священник? И, кстати, неизвестно, что может выкинуть Тир…
– …принесешь в жертву, – услышал Казимир, выйдя на улицу и щурясь от секущего лицо снега.
Отец Польрен стоял, заложив руки за спину и чуть склонившись вперед. Он был не намного выше Тира, но, казалось, старался подавить его если не ростом, то хотя бы позой.
– Зачем? – спросил Тир.
И в голосе его Казимир услышал непривычную растерянность.
– Именно этого потребует от тебя хозяин!
– Эрик потребует, чтобы я убил своего сына? Да вы сумасшедший…
– Сатана, а не Эрик, – вмешался Казимир, подходя ближе. – Он думает, что ты сатанист и, как заведено у сатанистов, принесешь своего первенца в жертву.
– А у сатанистов так заведено?
– Это действительно то, что тебя сейчас интересует? – изумился Казимир.
– Бред какой-то. Он же не псих, он в своем уме, но зачем-то выдал Катрин заведомо ложные данные, на основании которых она… чтоб ты сдох, сука! – Тир вдруг пнул священника в пах, и Казимир едва успел схватить его в охапку, не позволив нанести по скорчившемуся телу удар, который мог оказаться смертельным.
– Она рискует жизнью моего сына. – Тир дернулся, пытаясь вырваться, но Казимир был сильнее.
– Ей нужно спасать его душу, – выдавил отец Польрен, с трудом разгибаясь и даже не пытаясь подняться с колен. – Ей стало плохо в храме.
– Ей стало плохо, потому что она провела в церкви всю ночь. Мать твою, идиот, это же беременная женщина, ей может стать плохо где угодно! Стоять! – рявкнул Тир, вывернувшись-таки из рук Казимира и с яростью взглянув на паперть, куда выбежали остальные священники. – Не двигаться! Ты, – он схватил Туля за волосы, запрокидывая его голову, – не ври мне, поп. С одного раза ничего бы не вышло. Ты трахал ей мозги несколько недель. Вы говорили о том, что ей нужно спасаться. Куда она собиралась бежать? Отвечай!
– Я не знаю. Я велел ей ничего мне не говорить. Ты – чародей, мое знание могло погубить и ее и ребенка.
– Охренительно. – Тир отпустил его и брезгливо встряхнул ладонь. – Спровадил девку из города, а там хоть трава не расти. Где она, что она – не твоя забота. Ну что за мразь… Стоять! – громко приказал он, развернувшись, куда-то за спину Казимиру.
Светлый князь оглянулся, попенял себе за невнимательность – к церкви уже бежали стражники. То есть уже не бежали – стояли, выполняя недвусмысленный приказ.
– Слушай меня, – Тир встал на колени рядом с отцом Польреном, – я не могу тебя убить, не хочу неприятностей, поэтому ты сделаешь то, что я прикажу. В праздник Богоявления ты придешь в храм… – Дальше он говорил так тихо, что Казимир не слышал ни слова. Отец Польрен слышал и кивал как заведенный.
– А теперь забудь о том, что видел меня сегодня, – приказал Тир, поднимаясь на ноги. – Вы все, – он поманил к себе попов и стражников, – идите сюда, я расскажу вам, что здесь было.
О том, что в Свято-Никольский храм попытался ночью вломиться пьяный дурак с силовым резаком, не иначе украденным со стройки, в столице посудачили, но довольно вяло. В послепраздничные дни и ночи чего только не случается. А пьяные – это пьяные, от них всего можно ждать. Хорошо еще, что дурень поломал только засов, не повредив драгоценную резьбу на дверях.
Но оказалось, ночной дебошир был только предвестником по-настоящему ужасных событий, разыгравшихся в праздник Богоявления. Отец Польрен Туль, уважаемый и любимый всеми прихожанами, сошел с ума и поджег храм с помощью Огненных Колб, загодя распределенных по молельному залу, на хорах, в ризнице и в исповедальнях.
Прихожане к тому времени еще не собрались, но все священники, включая обезумевшего Польрена, сгорели живьем, не сумев выбраться из огненного ада.
– Зачем вы это сделали, фон Рауб? – Эрик был так спокоен, что становилось холодно. – Это бессмысленное убийство. Я надеюсь, у вас есть хоть какие-то оправдания.
– Мне не в чем оправдываться, ваше величество. Никто из ваших подданных не погиб, а убивать священников вы мне не запрещали.
– Вам что, нужен полный список тех, кого нельзя убивать?
– В идеале – да. Я пополняю его понемногу, но было бы удобнее, если бы ваше величество сами его огласили. От начала и до конца. Можно в письменном виде.
Повисла пауза.
Эрик обдумал слова Тира и спокойно констатировал:
– Эта наглость переходит все границы. Легат, вы повредились в уме?
– Вопрос не риторический? – уточнил Тир. – Тогда ответ «нет». Я в своем уме, и убийство не было бессмысленным. Священники Свято-Никольского храма считали меня сатанистом, следовательно, себя считали моими врагами и вели себя соответственно. Я убил своих врагов. То же самое я делаю на фронте. И я не вижу разницы.
– Все христианские священники считают тебя сатанистом, – тихо произнес император, – все до единого, Тир, кроме моего брата. Ты собираешься убить их всех?
– Я не могу убить всех воюющих кертов и не могу убить всех христианских священников, ваше величество.
– И ты действительно не видишь разницы.
Эрик не спрашивал, он утверждал. Тир был рад, что император понял его точку зрения, но с удовольствием выслушал бы, в чем, по мнению его величества, заключается разница между кертами и попами. Если бы это мнение не противоречило здравому смыслу, Тир принял бы его как руководство к действию. Точнее – к бездействию. Он отменил бы свое решение убивать попов.
– Что же мне с тобой делать? – спросил Эрик безнадежно, и Тир насторожился, боясь уловить в голосе хозяина намек на слабость… намек на страх. За страхом непременно последует предательство. Попытка убийства. Так бывает всегда…
– Ладно. – Его величество встряхнулся. – Формально ты никого не убивал и ничего не сжигал, Туль все сделал своими руками. Но на будущее, легат, не убивай в Вальдене никого, кто не грозит смертью тебе самому. Церковь не убьет тебя, пока ты под моей защитой, значит, священники ничем тебе не угрожают…
Он осекся.
Тир сполна насладился паузой, прежде чем кивнуть:
– Так точно, ваше величество. Мне – ничем.
– Найти Катрин пока не удалось. – Эрик кивнул на кресло: – Садись, не стой. Часть денег была снята с открытых ею счетов в Лонгви и Авондере, но снята одновременно, значит, это сделали два разных человека. У твоей женщины есть сообщники.
– Или враги.
– Нет, Суслик, это же шефангские банки. В них нельзя получить деньги по чеку, выданному под принуждением.
– Этой… м-мать… милой девочке способен задурить голову даже поп-параноик, что уж говорить о вменяемых мошенниках. Ладно, я понял. Спасибо, ваше величество.
– Найдем мы ее. Суслик. – Эрик спокойно набивал трубку. – Рано или поздно, найдем, никуда она не денется. И ничего не случится ни с ней, ни с твоим сыном.
ГЛАВА 3
Руки в крови и в звездах.
Сердце – смешной птенец.
Его величество император Вальдена не однажды задумывался о том, что ничего не знает о Тире фон Раубе. Пилот, да. Мастер. А что еще? Все десять лет что-либо еще казалось несущественным. Демон или нет, Тир жил по человеческим законам, и Эрик считал, что этого достаточно.
Он медленно шел через анфиладу украшенных фресками залов, стараясь не обращать внимания на гудение мух. Дворец одного из оскландских мениров – соправителей Оскила – казалось, был порожден фантазией спятившего демиурга, попытавшегося смешать воедино божественное и демоническое.
Попытка удалась.
На ярких красках фресок потеки крови смотрелись страшнее, чем целые лужи ее на мозаичном полу. Луж на полу, впрочем, тоже хватало. Кровь уже потемнела и подсохла, но по-прежнему привлекала полчища мух.
Это в Вальдене весна, а в Оскланде уже вовсю лето, и мухам было здесь тепло, вольготно… теперь еще и сытно.
Сейчас Эрик ощущал, как создание, называвшее его своим хозяином, становится чем-то иллюзорным, видимым, но неосязаемым. Тир никуда не делся – хоть в данный момент и отсутствовал – в бесплотного духа не превратился и приказы выполнял, но в реальность его поверить не получалось. Потому что это означало признать реальность того, что рядом с Эриком, рядом с Хильдой почти постоянно находится смертельно опасный, безумный от ненависти к людям зверь.
«Ты клевещешь на себя, легат. И делаешь это с завидным упорством».
«Вы ошибаетесь, ваше величество».
Он ошибался… Он действительно ошибался.
Эрик шел через дворец, не морщась смотрел на истерзанные трупы и размышлял.
Тир становился для него из «кого-то» – «чем-то». Созданием таким же непонятным и неясно даже, существующим ли, как его машина.
В будуар хозяйки дворца смог войти только сам Оскил. Двоим сопровождавшим его стражникам стало дурно, и они поспешно вышли на балкон. Эрик тоже почувствовал дурноту и, скрипнув зубами, напомнил себе, что он, поцелуй тут всех кальмар, – шефанго! Причем шефанго по праву крови.
Это помогло – в подобных ситуациях это всегда помогало. Хотя такого раньше видеть не приходилось. Хозяйку и кого-то из ее служанок выпотрошили живьем, и теперь через небольшой светлый будуар с окном-фонариком была протянута шевелящаяся от мух, невыносимо смердящая сеть внутренностей.
Оскил молча взглянул на Эрика, убедился, что тот увидел все, что должен был увидеть, и кивком пригласил следовать дальше.
Раньше Тир меньше отличался от людей, либо раньше это не так бросалось в глаза.
Скорее всего, верно и то и другое. В прежние годы у него не было ничего, кроме полетов. А если что и объединяет его с людьми, так это стремление в небо. Не в том смысле, которые вкладывают в эти слова христиане, а в естественном для людей желании научиться летать.
Эрик попытался найти другие точки соприкосновения, сделал попытку еще немного очеловечить демона, а получилось, что вызвал к жизни нечто абсолютно бесчеловечное. Мог бы догадаться, что для Тира вести себя как человек неестественно и, пожалуй, непросто. Мог сообразить, что его человечность – всего лишь маска. Мог. Но не догадался и не сообразил. Вместо этого ужесточил условия и получил закономерный результат.
Когда его нет рядом, проще всего думать, что его нет совсем. Проще. И лучше. Гораздо безопаснее, чем понимать, что его – нет, но есть то, чему лучше бы не быть никогда. Он ведь не позволит отправить себя в небытие. А если бы позволил – кто бы смог заставить себя сделать это?
«Ты клевещешь на себя, легат».
«Вы ошибаетесь, ваше величество».
Все эти годы Тир говорил ему правду. Но в эту правду невозможно было поверить.
Теперь Эрик знал, что для демонов жестокость так же естественна, как для людей – сострадание. Что убийства необходимы им так же, как людям сон и еда. Что любовь и семья в их понимании – это не убивать существо, вынашивающее твоего наследника, по крайней мере, до тех пор, пока наследник не родится.
Чего Эрик пока не знал, так это как Тир будет относиться к своему сыну. Оставалось только догадываться.
Во дворце жило тридцать человек: хозяин с хозяйкой, их сын-вдовец, младшая дочь, которая осенью должна была выйти замуж, и прислуга.
Все тридцать человек были убиты. Кому-то убийца уделил больше времени, кому-то – меньше, в любом случае все обитатели дворца умерли под пытками.
Они приютили у себя беременную Катрин Зельц. Хозяйский сын привез ее из Лонгви и поселил под отцовской крышей. Было это влюбленностью или просто проявлением человеколюбия, кто сейчас скажет? Хозяин дома посоветовал Катрин нанять мага-телохранителя. Сама она сделать этого не смогла бы: не того полета птица, чтобы выпускник Вотаншилльского института стал служить ей, какие бы деньги ему ни предложили. Другое дело – оскландский менир. Он нанял мага, приставил его к Катрин, а она платила телохранителю деньгами, которые украла у Тира.
Тиру плевать на деньги, а вот Эрик не одобрял воровства.
Он знал, что после того, как отдан был приказ найти себе женщину, отношение Тира к нему изменилось. Но ввиду того что, каким бы оно ни было, это отношение, понять его все равно невозможно, Эрик не беспокоился по поводу изменений. До тех пор, пока он выполняет свою часть договора, Тир будет выполнять свою. Пункты договора сами по себе не имеют значения, важен лишь факт взаимной верности.
Хотя порой он задумывался, что надо бы ужесточить контроль, попытаться охватить хоть какими-то рамками не только человеческую личину, но и скрывающегося под личиной демона. Для его же, демона, блага.
Слишком часто в последнее время проскальзывал между ними невысказанный вопрос: «Почему нельзя убивать?»
Эрик не знал ответа.
А кто знал?
О найме мага сыщики, занимающиеся розысками Катрин, узнали довольно быстро, но этим дело и кончилось. Невозможно отыскать человека, которого прячут с помощью магии, до тех пор, пока на этого человека не укажут и не скажут: «Вот он».
И Катрин бы не нашли.
Но два дня назад аудиенции у Эрика попросил Роланд, командор ордена св. Реска, Мечник, помимо прочего осуществлявший связь между императором Вальдена и своими братьями по оружию. О том, что Мечники могут общаться между собой на любом расстоянии, знали немногие. Эрик был одним из этих немногих, и с помощью Роланда сам не раз пользовался дальней связью.
На сей раз Роланд принес сообщение от Эльрика: «Она в Зеестере, в паласе семьи Блакрен».
И все. После своих приступов ясновидения дед не отличался многословностью, но и так ясно было, что речь идет о Катрин.
Эрик немедленно вызвал к себе Тира. Он собирался сообщить ему новость и держать легата при себе, пока Катрин не доставят в Рогер, живой и невредимой. Но маг-телохранитель до последнего момента не подозревавший, что свобода его подопечной под угрозой, в этот чертов последний момент успел прикоснуться к ней и телепортировать.
Куда?
Неизвестно.
И Эрик сам отпустил Тира. Сам. Не дожидаясь просьбы. Он подумал, что, может быть, там, где бессильны оказались люди, демон сможет что-то предпринять…
– Вы видели все, – сказал Оскил, когда они с Эриком вышли в дворцовый парк и оба с наслаждением вдохнули свежий, пахнущий морем воздух. – Я приказал не убирать тела, пока вы их не увидите, нужно было, чтобы вы поняли, кому обещали свое покровительство. Для вашего же блага, ваше величество. Блакрены погибли, потому что дали приют девочке, почти ребенку, которую Черный обесчестил и запугал до полусмерти. Если оставить это убийство безнаказанным, вина за него падет и на нас с вами.
– На меня, – сказал Эрик. – Я знаю.
Одной из причин, подтолкнувшей его прошлым летом приказать Тиру завести себе женщину, было любопытство. Нормальное для человека желание поиграть с огнем. В данном случае – проверить на лояльность демона. Этот демон называет человека своим хозяином, насколько же далеко простирается его послушание?
В результате, когда случилась беда, Тир первым делом обратился за помощью не к нему, и не к старогвардейцам, ни к кому из, казалось бы, близких ему людей. Нет, Тир отправился к князю Мелецкому. Почему? Потому что князь – единственный, кому Тир по-настоящему доверяет. Единственный, кто не пытается мерить его по себе и не распространяет ни на Тира, ни на себя ни один из существующих законов.
Означает ли это, что своему императору Тир верит не до конца?
Снова нет.
В случае с человеком – да, так бы оно и было. Но не в случае с демоном, который, прикажи ему Эрик прекратить поиски сына – тут же их прекратит. Прикажи ему Эрик найти сына и убить – найдет и убьет. Есть только два приказа, которые Тир откажется выполнять, – приказ умереть за своего императора или приказ приблизиться к горящему огню.
– У фон Рауба был повод убить этих людей, – сказал Эрик, глядя в глаза Оскилу Моряку. – Женщина, которую они скрывали у себя, украла его сына.
Оскил сначала не поверил в то, что услышал. Медленно покачал головой:
– Он не шефанго.
– Я шефанго, – напомнил Эрик.
– Вы видели, что он сделал, ваше величество. Вы не можете с чистой совестью простить ему такое убийство.
– Моя совесть – это мое дело, правитель Оскил. А фон Рауб – мой человек. Я считаю, что он не совершил преступления. Если желаете, я готов выйти против вас на суд чести и перед богами доказать, что Тир фон Рауб действовал в рамках закона и убивал, имея на это право.
Эрик замолчал, предоставляя Оскилу самому додумывать то, что не было сказано.
Он кривил душой. Его ужаснуло это убийство, и дело было не в количестве жертв. Тир надругался над жизнью и над смертью, а заодно и над всем, что есть в людях человеческого. Но… Эрик сам указал ему на этот дом, сам навел на этих людей. А Тир, несмотря на чудовищность содеянного, ни в чем не отступил от их договора. Он действовал так, как требовала его природа, и в этой ситуации не приходится вспоминать о человечности.
Тира фон Рауба нужно было убить.
Необходимо было убить.
Эрик не собирался убивать его до тех пор, пока мог контролировать.
– Степан, мне нужна твоя помощь.
– И ты здравствуй, Ильрис. А я-то голову ломал, к чему бы мне снег в Салбыкте приснился.
– Что смешного?
– Да ничего. Просто не верю, что ты просишь о помощи. Еще раз, Ильрис, кому нужно помочь? Только честно.
– Тиру фон Раубу.
– Ты просишь за Черного?
– Я бы сказал, Степан, что я хочу, чтобы ты помог Черному. Это более верная формулировка.
– Ты проявляешь к нему слишком много внимания.
– С чего ты взял?
– Ильрис… Я и не припомню, когда ты добровольно брался за гадание, думаю, если такое и случалось, то еще до моего рождения. Но в прошлом месяце ты нашел убежище Катрин Зельц. Думаешь, я поверю в то, что это произошло случайно?
– Все верят.
– Или все достаточно вежливы, чтобы делать вид, что верят. Что тебе до Черного, Ильрис? Ты ненавидишь грязь, так почему взялся опекать его?
– Он одержим своим еще не родившимся сыном. Это кровь, Степан. Древняя кровь. Ребенок – собственность отца, и женщина, носящая ребенка, – собственность своего мужчины, но для большинства живущих в этом мире действуют другие правила, и в том мире, откуда явился Черный, – тоже. Так откуда эта одержимость? Я уверен – это инстинкт. Он инстинктивно следует законам, о которых ни здесь, ни там даже никогда не слышали.
– Ты думаешь, Черный сродни шефанго?
– Все может быть. Если это так, я обязан ему помочь. Если это не так, в этом нужно сначала увериться, а до тех пор я буду ему помогать. И ты тоже… Если, конечно, согласишься.
– Знаешь, Ильрис, когда ты научишься вспоминать о вежливости сразу, а не после того, как в приказном порядке изложишь просьбу, этот мир погибнет. Снег в Салбыкте уж точно пойдет. Считай это пророчеством.
– Да, кстати, я, кажется, забыл поздороваться. Добрый день, Степан. Ну что, мы договорились?
ГЛАВА 4
На твоем гербе – Роза Ветров,
На моем – Переломленный меч.
Но оба мы знаем цену слов
И горечь непрожитых встреч.
В предпоследний день месяца граткхар, в полдень, когда вся Старая Гвардия была в небе и только Эрик отсутствовал, занимаясь какими-то государственными делами, Блудница вдруг слепо и бессмысленно заметалась из стороны в сторону.
«Взять!» – скомандовал Риттер, выполнявший в тот день обязанности помощника легата.
Взяли. Навалились с четырех сторон, прижали, заставили сесть.
Риттер чуть не за шиворот вытащил Суслика из машины и встряхнул, заорав ему в лицо:
– Что, мать твою, происходит?!
– Он родился, – тихо и бешено ответил тот. Нечеловеческие, вертикальные зрачки полыхнули алым в черной радужке. – Мой сын родился. Я не знаю, где он.
Риттер растерянно отпустил командира. Суслик казался невменяемым и, честно говоря, опасным. Что делать с ним, Риттер не знал. Зато Падре знал. Отодвинул Риттера, взял легата за плечи и произнес, наклонившись к его лицу, не обращая внимания на злобно сверкнувшие глаза:
– Раз он родился, значит, он жив. Еще вчера ты и в этом не был уверен, правда?
Суслик раздул ноздри, оскалился, как будто хотел укусить. Но опустил глаза. И вздохнул:
– Правда.
…Он чуть не свихнулся, когда почувствовал, как где-то далеко пробивается к свету, к жизни его сын. Заметался, пытаясь уловить направление, пытаясь хотя бы примерно определить, откуда, какими путями пришло это чувство: ярость, и боль, и бешеная жажда жизни.
Бесполезно.
И Падре прав, того, что Риддин жив, пока должно быть достаточно. На какое-то время этого знания хватит.
А что потом?
А потом был неожиданный приказ – Эрику, кажется, понравилось озадачивать легата Старой Гвардии неожиданными приказами. На сей раз его величество приказал Тиру отправляться на юг, на узкую нейтральную полосу, между Монсутом и Саронтом. Там, в одном из рыбацких поселков, Тир должен был встретиться со Степаном Батпыртау, главой саронтской разведки.
Идея была так себе. Встречаться с саронтцем, еще и Мечником, один на один на ничейной территории… нет, это даже не так себе, это верное самоубийство. Тир, однако, возражать не стал. В последние полгода он с трудом отделял рассудочное от эмоционального и все же соображал достаточно ясно, чтобы понимать: если Мечники захотят его убить – они убьют. Где угодно. Хоть в Рогере, хоть в безымянной рыбацкой деревне. А уж если Эрик захочет его убить, он не станет перекладывать эту работу на плечи Мечников.
Эрик каким-то чудом сумел спасти своего легата от Оскила, значит, в ближайшее время он не планирует убийства и не станет отправлять на смерть демона, который пока что приносит пользу.
Который пока что приносит больше пользы, чем вреда.
– Постарайся вернуться побыстрее, – сказал его величество. – Если задержишься, доблестные старогвардейцы сведут меня в могилу.
Невесть откуда берущаяся (и невесть куда девающаяся) тактичность была одной из тех черт Эрикова характера, которые не переставали удивлять Тира вот уже десять лет.
– Вернусь так быстро, как только смогу, ваше величество, – пообещал он. – Вы даже поседеть не успеете.
У поселка было свое летное поле – маленькое, на пару грузовых шлиссдарков, но с серьезными и ответственными служащими. Диспетчер увидел Блудницу издалека, и Тир, оказавшись над полем, тихо умилился тому, как старательно дежурный указывал место посадки, чуть не по слогам сигнализируя цветными флажками.
Ясно. Боевые болиды садятся здесь хорошо, если раз в году. А может, вообще никогда не садятся. Что им тут делать – боевым, когда пограничные летные поля под боком?
Не беспокоясь о том, что перепугают дежурного до полусмерти, Тир с Блудницей спикировали на землю. Бедолага с флажками отскочить, естественно, не успел: борт машины едва не шаркнул по его куртке. Но не шаркнул – старогвардейские понты никого не калечат.
Одним взглядом заставив человека проглотить все недобрые слова, Тир бросил Блуднице:
– Никуда не уходи.
И направился к диспетчерской. Степан Батпыртау должен был ждать его именно там.
По сравнению с начальником разведки Саронта, легат Старой Гвардии даже в повседневной форме выглядел настоящим пижоном. Батпыртау явился на встречу в одежде, больше приставшей степному пастуху, чем приближенному могущественного герцога. Был он весь в сером и коричневом, невзрачном, тусклом. Шерстяной халат, вытертые сапоги с загнутыми носами, треугольная войлочная шапка на голове. В Степи такой наряд не бросился бы в глаза, в Саронте, пожалуй, тоже. Зато здесь, на границе Вальдена, Степан Батпыртау буквально притягивал любопытные взгляды.
В Степи, кстати, внимание привлекли бы выбивающиеся из-под шапки русые радзимские кудри и россыпь веснушек на круглой курносой физиономии.
Но уж точно, где угодно, хоть в Степи, хоть в Вальдене, хоть за океаном, взгляд остановился бы на блистающем золотом и драгоценными камнями широком наборном поясе, охватывающем талию Степана Батпыртау. И на привешенных к поясу изузоренных, изукрашенных ножнах с двумя кривыми мечами.
Мечник… Ну дела!
Тир за свою жизнь видел трех Мечников: Лонгвийца, Оскила и Роланда. Все трое одевались строго и с большим вкусом. Возможно, стиль одежды, которого придерживался Батпыртау, тоже считался где-нибудь строгим, и кто-нибудь (в Саэти хватает психов) мог сказать, что начальник разведки одевается со вкусом. Но Тир, чьи представления о Мечниках, уже успевшие сформироваться, оказались грубо разрушены, так и застыл, завороженный переливчатым сиянием драгоценных камней и драгоценного металла.
– Многие засматриваются на этот пояс, – вывел его из оцепенения веселый голос, – так засматриваются, что и сабель не видят.
Прислушавшись к эмоциональному фону Батпыртау, Тир различил только «белый шум». Мечник использовал незнакомый прием, мешающий воспринимать его эмоции. Значит, оставалось полагаться на зрение, слух и интуицию. И если верить этим трем чувствам, Степану Батпыртау действительно было весело.
– Добрый день, – сказал Тир.
– Э-э, летун, – Мечник расплылся в лучезарной улыбке, – неискренне говоришь. А жаль.
Они миновали крохотный поселок, чья единственная улица провоняла рыбой настолько, что вонь не заглушал даже запах моря. Недалеко от летного поля расположился пустующий сейчас рынок, а за рынком – гостиница с пестрой вывеской. И Тир был рад тому, что Батпыртау проехал мимо этого заведения.
Несколько детей и собак провожали их до околицы и отстали, только когда поняли, что чужаки направляются куда-то далеко. Взрослые тоже любопытствовали и хоть следом не увязывались, интерес их был настолько отчетливым, густым, плотным, что хоть руками щупай.
Не каждый день появляются в поселке такие парочки: большой парень на маленькой лошадке и боевой болид. За что Тир любил машины, помимо многих других достоинств, так это за то, что они полностью отвлекали на себя внимание неопытных наблюдателей, и о том, что в машине есть еще и человек, мало кто задумывался.
Ему, кстати, и самому интересно было, куда же они направляются. Лошаденка Степана Батпыртау шагала себе и шагала, как будто по собственным каким-то делам. Блудница и Тир держались рядом, двигались с той же скоростью. Тир время от времени пробовал настроиться на спутника, чтоб хоть примерно представлять, как себя с ним вести – достаточно и того, что ему один раз попеняли за неискренность, – но настройки все время сбивались. Образ начальника разведки таял, рассыпался сухим песком, выворачивался, как намыленная змея, и не поймать его было, хоть ты тресни.
Заметив усмешку Батпыртау, Тир бросил бесплодные попытки. Ну их к черту, этих Мечников.
Километрах в десяти от поселка, там, где берег стал крутым и обрывистым, а море ощерилось черными острыми камнями, стояла на уступе одинокая юрта.
Все вокруг поросло свежей травой, обещавшей к середине лета превратиться в бурьян. Траву эту с аппетитом поедал ненормально крупный вороной жеребец, по спине которого с видом лектора на кафедре расхаживал напыщенный ворон.
Тир увидел эту парочку и пожелал себе немедленно оказаться в любом другом месте, лишь бы подальше отсюда.
Само по себе желание не исполнилось, а предпринимать что-либо в этом направлении было неразумно, зря, что ли, добирался сюда столько времени? К тому же, пока он в машине, никакой Мечник ему не страшен, даже…
Лонгвиец…
Вот черт, надо ж было так вляпаться!
Барон де Лонгви, в степняцкой одежде и босиком, сидел, скрестив ноги, возле юрты на кошме, курил и читал что-то с экрана дгирмиша. Его конь поднял голову и навострил уши. Барон, не отрываясь от чтения, помахал рукой с трубкой. На Блудницу упала гигантская тень, как будто дракон спикировал, но Тир не дрогнул, и мутант, который у Лонгвийца сходил за орла, пронесся мимо, полный незамысловатой детской радости от собственной шутки.
«Казалось, ничего не предвещало беды», – пробормотал Тир, открывая колпак.
– Вылезай, – сказал Батпыртау.
– Добрый день, – сказал Лонгвиец.
Кострище было в стороне, и огонь там погас уже довольно давно: по углям лишь изредка пробегали алые всполохи. Тир сидел напротив Лонгвийца, не курил и не читал, просто ждал, что будет дальше. Барон де Лонгви, кстати, сегодня пугал гораздо меньше, чем десять лет назад. Правда, не потому, что Тир стал смелее, а потому, что какое-то заклинание, вроде личины, приглушало жуткое воздействие шефанго на психику. С какой вдруг радости такая деликатность? Или это для Степана?
Покосившись на улыбающегося начальника разведки, Тир подумал, что этого никакой шефанго не напугает.
Между тем на разделявшем их большом дастархане одно за другим появлялись блюда с пищей. С виду очень вкусной и совершенно нездоровой. Тир знал правила: сначала угощение, только потом все разговоры. Еще он знал, что еду предлагают тем, кого не собираются убивать в ближайшее время. Еще он знал…
Да. Вот об этом.
Лонгвиец взял верхнюю из стопки толстых лепешек, разломил пополам и протянул ему половину. Молча.
Тир почувствовал себя одновременно Юрием Святым и Джеймсом Куком. Одного убили в ханской ставке, второго вообще папуасы съели – самая подходящая компания в данной ситуации.
Он взял предложенный кусок лепешки и даже умудрился не выронить его, увидев сверкнувшие из-под черных губ клыки. Это была улыбка. Обычная кошмарная улыбка. Шефанго же не виноваты, что у них такие зубы.
– Я знаю, что первая встреча с Ильрисом оставила у тебя неприятные воспоминания, – заговорил Степан Батпыртау, когда с едой было покончено, а на дастархане воздвиглись кувшины с вином и водой, фрукты и сладости.
– Неприятные? – Тир взглянул на Лонгвийца. – Нет. Его милость и я всего лишь обозначили свою позицию в отношении друг друга.
– Можно сказать и так. Но сейчас, чтобы помочь тебе, нам нужно твое полное доверие. А «позиция», которую вы «обозначили», – Батпыртау снова улыбнулся, как будто ему очень понравились эти два слова, – не позволяет говорить о доверии. Поэтому я должен кое-что показать тебе. Ты ведь умеешь смотреть, не так ли?
– Смотреть? А. Ну да.
– Тогда смотри.
На этот раз не было никакого «белого шума», и Тир легко окунулся в слои чужих эмоций. Он не знал толком, что ожидал увидеть. Наверное, рассчитывал, в лучшем случае, на равнодушие. В конце концов, Лонгвиец собирался его убить, а Степан был саронтцем, у которых, по слухам, в крови неприятие «грязи», и то, что сейчас эти двое собирались ему помочь, пункта об убийстве не отменяло. Но Тир совершенно точно не рассчитывал обнаружить спокойное, дружелюбное любопытство. Батпыртау не собирался его убивать, ни сейчас, ни когда-либо в будущем, если только обстоятельства не вынудят к убийству. Батпыртау был заинтересован в поиске Катрин, потому что хотел опробовать предложенную Ильрисом методику. А еще начальнику разведки было очень интересно, что же за существо удостоилось от Ильриса-баатура внимания и… покровительства?!!
От изумления Тир разорвал контакт и вытаращенными глазами уставился на невозмутимого Лонгвийца. Тот угощал ворона печеньем, вполголоса объясняя заинтересовавшемуся процессом жеребцу, почему ему нельзя мучное и сладкое, а птице можно.
– Ильрис не умеет открываться, – сказал Батпыртау, – он всегда такой, как сейчас. Взгляни, если хочешь.
Лонгвиец хмыкнул, но обошелся без комментариев, что Тир счел знаком согласия.
И взглянул.
Первым слоем было насмешливое равнодушие, очевидное для любого наблюдателя. И Тир не сразу разобрался, что не так, но довольно быстро сообразил, что это обманка, действие все той же личины. Личину создавала черная жемчужина, висящая в ухе Лонгвийца – сложная оказалась штука, изучить бы ее повнимательней, да некогда.
Тир нырнул чуть дальше – и провалился.
В пустоту.
Ничего там не было. Вообще. Пусто, как будто никакого Лонгвийца не существует, а есть только личина с ее наведенными эмоциями.
Какая-то хитрая иллюзия… высокоуровневая защита. Небанальный подход, это точно. Стену можно попытаться сломать, «белый шум» – расшифровать, зеркало – бывают и такие защиты – разбить. А тут… буквально не к чему приложить усилия. Нырни туда, глубже, и рискуешь никогда не выбраться. Ориентиров-то нет. Эмоциональный вакуум.
– Как ты это сделал? – вырвалось у Тира прежде, чем он успел сообразить, что вопрос не слишком-то вежлив.
– Душу продал, – спокойно ответил Лонгвиец. – Значит, так, легат, все, что мы выясним в процессе поисков, никогда не будет использовано против тебя. Это я обещаю. Но если хоть кто-то узнает о том, что тут происходило, я буду считать это поводом. Это я тебе тоже обещаю.
– Не разглашать, – кивнул Тир. – Понятно. А почему?
– Он уже задает плохие вопросы. – Лонгвиец покачал головой.
– Это хорошие вопросы, Ильрис, – улыбнулся Батпыртау, – просто ты слишком скрытный. Ильрис-баатур собирается прибегнуть к пророческому дару, – продолжил он, глядя на Тира, – а поскольку это – прямое нарушение традиций Ям Собаки, он не хочет, чтобы об этом знал кто-то, кроме нас с тобой. Между тем все, у кого есть хоть немного ума, давно догадались, что Ильрис однажды уже использовал свой дар, чтобы помочь тебе, и не удивятся, если он сделает это снова. Но, – Батпыртау развел руками, – если Ильрис не хочет огласки, я думаю, мы должны прислушаться к его пожеланию. Тем более что тебе он пригрозил смертью, а с его точки зрения, это… мм, довольно убедительный аргумент.
– С моей тоже, – мрачно сообщил Тир.
– Очень хорошо, что вы так быстро нашли общий язык, – произнес начальник разведки без тени насмешки.
Бывают такие дни, когда каждое новое событие удивляет сильнее, чем предыдущее. И хорошо еще, что случается это нечасто. Тир едва успел осмыслить тот факт, что двое из его наиболее вероятных убийц решили помочь ему, как Лонгвиец огорошил его, одобрив истребление семьи Блакренов.
О том, что в Лонгви убийство восприняли неадекватно, Тир уже знал. Он удостоился за эту резню карикатуры от Адепта-13 – художника с мировой славой, до сей поры не обращавшего на него ни малейшего внимания – а карикатура сама по себе означала одобрительную реакцию. Все-таки лонгвийцы ну очень странные люди. И сам Лонгвиец – тоже. Хоть и не человек.
Убивая Блакренов, убивая их слуг, всех, кто оказался в доме, Тир испытывал непривычное чувство раздвоенности. Он понимал, что поддался эмоциям, знал, что поступает неправильно, создает сложности Эрику и, скорее всего, подписывает смертный приговор себе самому. Он всегда скрывал особо жестокие убийства, скрывал от императора, от остальных старогвардейцев, прекрасно зная, что их терпение имеет предел, но семью менира уничтожал в полном соответствии со своими новыми представлениями о том, как надо убивать. И это убийство он скрывать не собирался.
Потому что Блакрены должны были стать предупреждением для всех остальных. Для всех, кто попытается спрятать от него Риддина. Для всех, кто попытается отнять у него его законную добычу – Катрин.
И неважно, что сам он ненадолго переживет Блакренов.
Да, тогда это действительно было неважно. Значение имело только одно: раз и навсегда объяснить людям, что есть вещи, которые им не позволены.
Оказывается, ему это удалось.
– Маг отказался охранять ее, – сказал Лонгвиец. – Парнишка струсил, а ты был достаточно убедителен, чтобы институт порекомендовал остальным выпускникам держаться подальше от твоей женщины.
– Эрик был хорош, – вставил Батпыртау, – мне казалось, он должен уступить Моряку.
– Может, когда-нибудь, так и случится. Но не в этот раз.
Да, в этот раз Эрик сражался за своего демона с превосходящими силами противника, несмотря на все неприятности, которыми это грозило ему самому.
Тир все еще был полезен.
Оскил мог просто прийти и убить Тира фон Рауба. Что ему Эрик Вальденский с его обещанием защищать и не допустить убийства? Что может сделать император? Затеять войну с Оскландом? Так ведь керты связывают по рукам и ногам. Вызвать Оскила на суд чести? Именно так Эрик и поступил бы, он же сумасшедший, его величество, в некоторых вопросах и вовсе – невменяемый. Но бой с Мечником… это даже не смешно.
И все же Оскил не стал убивать. Ограничился тем, что назначил вознаграждение за голову Тира фон Рауба. И вдвое большую сумму – за Тира фон Рауба живого и относительно неповрежденного. Только и всего. За два прошедших месяца нашлось несколько желающих подзаработать, но всех их перехватили люди Клендерта. А в итоге всех их убил Тир фон Рауб.
Эрик не возражал.
Оскил, кажется, тоже.
– Мы будем искать не Катрин Зельц, а твоего сына. – Лонгвиец снова закурил. Ворон взлетел к нему на плечо и затоптался, топорща блестящие перья. – Мне понадобится твоя память, мальчик, вся целиком, твои воспоминания, твои мысли, твои инстинкты – все, что делает тебя тобой. Ты готов к этому?
– Тебя стошнит, – почти серьезно предупредил Тир. – Я же Черный.
– А я – пустой, – пожал плечами Лонгвиец, – мне без разницы.
Это продолжалось трое суток. Степан – были такие времена – курил дурманную траву, вдыхал дым, вызывающий видения и голоса, пытался, отрешившись от мира, найти свой путь, научиться пользоваться своим даром. Его дар был сродни Ильрисову, но Ильрис – ясновидящий, с ним говорят боги и духи, а Степан не слышал ни духов, ни богов, Степан умел складывать рассыпанные мозаики событий так, что получалось готовое, живое полотно.
Однако прежде чем он понял, что все, что потребно ему, – это ясный рассудок и сведения, любые, разные, бессвязные или кажущиеся таковыми, он много чего перепробовал. И три дня, три ночи, в течение которых шло сложное гадание, напомнили о тех далеких временах.
Время то ускоряло бег, то замедлялось так, что застывал в воздухе поднимающийся над трубками дымок. Сумрачный полог подернул небо, а море вставало стеной, и казалось, вот-вот обрушится на посеревшую землю. Ильрис гадал не на рунах и не на картах, не в хрустальном шаре, не на воде в серебре, не по следу птиц, не по путям ветра… Ильрис гадал на чужой нечеловеческой душе.
Плакал младенец – мать окрестила его сразу, на следующий же день после рождения. Шумел темный, обложенный тучами лес, и, пузырясь, стекала по трещинам коры густая кровь. Моря больше не было слышно – далеко до моря. Далеко до людей. Были женщина и мужчина, был лес, были имена, пока лишенные смысла.
Степан слушал и смотрел. Картины сменяли одна другую, голос Ильриса терялся, когда появлялись другие голоса. Где-то в стороне оставались крики убиваемых людей, распахнутый полог неба, голод хищного зверя и неведомый Степану восторг полета сквозь бездну. Все это доставалось Ильрису, а Степан Батпыртау, глава лучшей в Саэти службы разведки, один к другому складывал те слова и образы, которые Ильрис выбирал для него, и тут же, ни на миг не прервав связи с Ильрисом, отдавал приказы по шонээ.
Его люди начали работу. Мессар велик, но даже там Катрин Зельц уже не спрячется от разыскивающего ее демона.
…– Кому мы помогли? – спросит Степан потом, когда мальчик с серебряными волосами и ледяными глазами упадет в небо на своей живой машине. – Кого мы погубили? – спросит Степан, провожая взглядом исчезающую в слепящей вышине темную точку.
– Он очень красив, – ответит Ильрис сразу на оба вопроса. – Если я смогу убить его так, чтобы уничтожить и его душу, я сделаю это.
– Почему?
– Из милосердия.
ГЛАВА 5
Холодно. Пахнет непролитой кровью,
Пулей в стволе и заснувшим металлом,
Смертью, застывшей у изголовья,
И топором, от работы усталым.
Итак, Мессар. Центр материка. Конунгат Нермесс – одно из самых больших государств восточной части континента. Севернее Нермесса лежит Ничья земля (теперь-то известно, чья она), южнее – Хелонр, некогда колония Ниторэй и Эстремады, а нынче – приемный конунгат Ям Собаки. Осиное гнездо. Кругом шефанго.
Тир ничего не имел против шефанго вообще. Он на Лонгвийца смотрел криво, ну так ведь и Лонгвиец поглядывал на него выжидающе: временное перемирие не отменяло обещания убить, а неожиданная помощь не означала, что можно расслабиться. А против других шефанго Тир ничего не имел, и все же тот факт, что Катрин решила прятаться в одном из конунгатов, заставлял нервничать. Так. Самую малость.
Честно говоря, он уже так влип, что нервничать просто не имело смысла. Рано или поздно количество его ошибок превысит критическую массу, и тогда все равно убьют.
Каким чудом Батпыртау удалось выяснить, где находится Катрин, он не вникал. Краткого контакта с начальником разведки оказалось достаточно, чтобы навсегда уяснить: чем дальше ты от Мечников, тем лучше. Если тебе дорог рассудок, не пытайся забирать их эмоции. Если тебе дорога жизнь, не забирай их посмертных даров. Если тебе дорого спокойствие – не задавай им лишних вопросов.
Так что, получив всю необходимую информацию, Тир ограничился благодарностью, и даже традиционная вальденская формула «буду рад оказать ответную услугу» далась ему с некоторым трудом. Он не думал, что монстрам, в течение трех дней препарировавшим его память, понадобятся когда-нибудь услуги наемного убийцы. Но если понадобятся… страшно предположить, кого же придется прикончить.
– Я немедленно отправлю за ней людей, – пообещал Эрик.
Тир ничего не сказал, только поморщился. Люди его величества уже спугнули Катрин в Лонгви и в Оскланде, скорее всего, в Нермессе произойдет то же самое.
– Суслик, если я отпущу за ней тебя, ты снова устроишь бойню. Ссору с Оскландом мы еще как-нибудь переживем, но ссориться с конунгатом себе дороже.
– Не будет бойни, – сказал Тир. – Я могу не убивать.
– Неужели?
– Если не будут убивать меня. В любом случае, ваше величество, я могу не убивать так, как в Оскланде.
– Трудно поверить. – В голосе Эрика слышался очень неприятный сарказм.
– Я не буду убивать без крайней необходимости, – Тир терпеливо смотрел на императора, – такая формулировка подходит?
– Добавишь слово «никогда»?
– Ваше величество!
– Понятно. Ладно, отправляйся в Нермесс и, сделай милость, позаботься о том, чтобы Катрин Зельц осталась жива.
– Она еще год будет необходима, – буркнул Тир. – Понял. Позабочусь.
Катрин сбежала в земли шефанго. Почему? Скорее всего, потому что надеялась, что там защитят ее ребенка. Она имела бы больше оснований надеяться, если бы была отцом, а не матерью. И если бы идиотская идея о том, что Тир принесет сына в жертву дьяволу, была хоть чуточку менее идиотской. Нет, в Нермессе Катрин не на что было надеяться. Эрик не верил в то, что Тир фон Рауб убьет своего сына. И Лонгвиец не верил в это. Скорее всего, в это не поверит и конунг Нермесса… хотя в любом случае будет лучше, если до конунга дело не дойдет.
Христиане, впрочем, верили в этот бред безоговорочно. Слова «дьяволопоклонник» и «жертвоприношение» были для них синонимами, а о том, что первенцев в жертву предпочитал получать Бог, а отнюдь не дьявол, все как будто позабыли.
Эрик велел не убивать. Ладно, нет, значит, нет. А Катрин повела себя неожиданно умно для такой соплюхи. Она крестила Риддина в одном из самых многолюдных приходов Орена, столицы Ниторэй. Искать ее первым делом начали бы именно там, среди восьмисот тысяч горожан… Конечно, не каждая из обитательниц столицы три недели назад родила сына, и все же поиск занял бы время, а для Катрин это стало бы сигналом о том, что ее все еще разыскивают.
Она тянула время. Рассчитывала на то, что рано или поздно поиски прекратятся. И у нее хватило ума не прятаться в каком-нибудь монастыре, чьи стены могли защитить от Тира фон Рауба. Защитить-то они могли, но монастыри принадлежат христианской церкви, а церковь – это организация. Там все учтено, каждый человек сосчитан, информация сохранена в архивах, а архивы доступны любому, кто проявит достаточно терпения и сноровки.
После того что случилось в Оскланде, Катрин передумала прятаться среди людей. Она обосновалась в одном из нермесских лесничеств, на заимке, в глухом лесу, воспользовавшись гостеприимством лесничего.
Еще один христианин, мать его, поразвелось же их – никакого спасения нет. Почему бы не придумать какой-нибудь полезный закон, запрещающий христианам в языческих странах поступать на государственную службу. Надо как-то ограничивать их количество!
В третьем часу ночи Тир вылетел из ворот телепорта в центре Мирена, столицы Нермесса. Сразу «прыгнул» на восемь харрдарков вверх. Выход из телепорта охранялся, но Тир исчез раньше, чем человеческий глаз успел заметить его машину, а датчики сигнализации (в Нермессе пользоваться магией не стеснялись) сообщили лишь о помехах. Ничего, достойного внимания.
До места он добирался вслепую. Батпыртау указал ему ориентиры, но было облачно, а Блудница шла над облаками, так что полагаться пришлось на компас да на особое старогвардейское чутье. Чутье, к слову, не считалось магией, и Старая Гвардия не стеснялась использовать его в военных действиях. Да толку-то! Авиация войну не выиграет, тем более не выиграют войну шесть человек…
К черту! Не сейчас!
Он не промахнулся – посадил Блудницу в подлеске, всего в полусотне метров от большого деревянного дома. Не сломал ни одной веточки… правда, особого смысла в этом не было. Он войдет в дом, а когда выйдет оттуда, искать или преследовать его будет некому… Никого не убить. Да-да, он прекрасно помнит это условие. Но про то, что нельзя обезвредить, разговора не было. Запас посмертных даров невелик, так что нельзя рисковать собой больше, чем необходимо.
В доме было шестеро людей. Трое мужчин, две женщины и ребенок… Лесничий с женой, их батраки и Катрин с сыном. Теперь его зовут Гуго: Катрин назвала его в честь своего отца.
В хлеву спали лошадь, коровы и свиньи. В сарае дремал крохотный шлиссдарк. Шефанго богаты, их подданные – тоже не бедствуют. Аж завидно.
Тир неслышно выскользнул из леса, перемахнул через частокол, прислушался снова. Дворовая собака насторожила было уши, но почуяла, кто пришел, тихо заскулила и убралась в конуру.
Окна забраны решетками – от зверья, а вот дверь не заперта. Люди-люди, о чем вы только думаете? Прячете у себя воровку и не беспокоитесь о том, что за ней придут? Тир обошел дом вокруг, обнаружил вторую дверь, просунул в скобу дверной ручки толстый кол, вытащенный из изгороди. Теперь изнутри не откроют.
Он вернулся к «парадному», приоткрыл дверь и сквозняком просочился в узкую щель. В этот момент Риддин… Гуго услышал его и радостно, басовито загудел.
Почти сразу в сенях вспыхнул свет:
– Эй! Ты кто та…
Тир, не глядя, метнул нож. Вопрос оборвался удивленным вскриком. С той же стороны молча набежал большой парень. Получил удар ногой, грохнулся на пол со сломанной челюстью, сокрушив по дороге какой-то предмет мебели.
Это батраки, они спали в сенях. Оба живы. Тот, который с ножом, еще и двигаться может. Черт с ним! Он пока что в шоке…
Дверь, ведущая в жилую часть дома, приоткрылась, оттуда шарахнуло леденящим разрядом. Мимо!
Хрен там, мимо! Минус посмертный дар…
Из-за двери выстрелили очередью, не беспокоясь о том, чтобы попасть. И то сказать, о чем там беспокоиться? Ледяной холод мгновенно вытянул жизнь из парня на полу, вскрикнул и умер второй раненый. Тир забрал посмертные дары, метнулся вперед, чувствуя, как замерзает в жилах кровь. В буквальном смысле…
Он разбил толстые доски двери, истратив еще одну жизнь. Упал на спину, пропуская над собой еще один разряд, оттолкнулся руками, ударил обеими ногами в грудь бородача с оружием. Под каблуками хрустнуло. В потолок ушла короткая очередь.
Он охренел, что ли, в доме стрелять?! Убьет же всех!
Тир погрузил длинный нож в живот бородатого, резанул снизу вверх, оттолкнул падающее тело, вырвав из рук разрядник. Добивать было некогда – в помещении сильно похолодало. Дальше по коридору двое женщин, замерзая, крича от страха, пытались открыть вторую дверь.
Риддин был там! Он не боялся.
Тир рванулся через коридор, почти забыв об осторожности. Если дверь сейчас же не открыть, они тут все замерзнут насмерть. На входе во вторые сени его догнал посмертный дар бородача. И встретили безжалостные, стальные, заговоренные арбалетные шарики. Сразу два. Больше, чем нужно. Больше, чем…
Еще два следом. От одного он успел увернуться. Второй ударил в плечо. Развернул.
– Не двигаться! – рявкнул Тир.
Одна из женщин замерла. Вторая – Катрин! – попыталась, не выпуская из рук ребенка, забрать у нее арбалет. Тир рявкнул матерно. Уже не считая уходящие жизни, прорвался к дверям, со всей своей нечеловеческой, сверхчеловеческой силой ударил, выворачивая петли, в щепу разнеся косяк.
«Сколько у нее осталось зарядов в обойме?!»
Это была последняя мысль перед тем, как по глазам ударило багровое пламя.
И снова он успел. Уполз. Червем, безногим, перепуганным гадом, обрывая ногти, вцепляясь в жизнь зубами, уполз от огня. В себя пришел от утреннего холода. Очнулся голодным, голодным до такой степени, что не побрезговал и сожрал панический ужас воющей по мертвым собаки.
Катрин ударила его топором. Обухом.
Дура.
Била бы лезвием – могла убить, а так – сама виновата.
От того, чтоб замерзнуть насмерть, его спасло тепло летней ночи, дышавшее в выбитую дверь. От сотрясения мозга не спасло ничего.
Шлиссдарка в пристройке не было. В стойлах остались животные, и позаботиться о них сейчас некому. Дерьмо!
Тир вернулся в дом, трясясь от холода, разыскал шонээ, ткнул в кнопку памяти, надеясь, что в памяти прибора сохранены номера, нужные для дела, а не для болтовни, и сообщил:
– В пятнадцатом лесничестве три трупа.
Выключил шонээ и поплелся к Блуднице.
Шлиссдарка нет. Значит – надо его искать. Судя по состоянию того, что осталось от трупов, времени прошло до черта. Вот дерьмо!
– Давай, девочка, – он свалился в кресло, дрожащими руками застегивая ремни, – помоги мне, я сам не справлюсь.
Блудница не верила, что он не справится. Но она никогда не отказывалась помочь – помогать ему было ее основной задачей. Да, она засекла взлетающий шлиссдарк. Да, она заметила, каким курсом он улетел. Конечно, она попробует его догнать! С удовольствием! Догонять и убивать – это же так здорово!
Они летели над лесом, на юго-юго-восток, к побережью, к границе Нермесса. На юге Хелонр. Если держаться того же курса, то выйдешь прямиком к Порта Юна – перекрестку воздушных путей Мессара, Старого материка и Айнодора.
Шлиссдарк лесничего Блудница почуяла ненамного раньше, чем Тир. Огни Порта Юна, дрожа, замерцали в утреннем тумане, тут-то Блудница и насторожилась. Нашла!
Пустой кораблик, на борту которого было выведено «Муравей», стоял на краю летного поля. У пилотского кресла лежал топор, к обуху которого пристала кровь и прядь светлых, как будто металлических волос.
– Твою мать, – вяло прокомментировал Тир.
И пошел в здание администрации поля, выяснять, есть ли у них хоть какая-то информация о том, куда делись две женщины и ребенок, прилетевшие на «Муравье». С учетом того, что одна из женщин пребывала в состоянии полной неподвижности, они не могли не привлечь к себе внимания.
Блудницу Тир машинально вел за собой. И, кажется, не слишком адекватно отреагировал на попытку кого-то из полевой обслуги указать ему на нарушение правил.
На нарушение больше никто не указывал. Но о том, что в Порта Юна прилетел настоящий вальденский старогвардеец, грязный, как настоящий вальденский старогвардеец, пьяный, как настоящий вальденский старогвардеец, и злобный, как… ну понятно. Словом, об этом уже через десять минут было известно всем пилотам, техникам и даже пассажирам в зале ожидания.
Тир никак не думал, что Старая Гвардия пользуется за океаном такой популярностью.
Зато помогли ему охотно. Владелица шлиссдарка «Муравей» находилась в клинике неотложной помощи, а ее компаньонка и, прямо говоря – спасительница, да-да, с младенцем, совсем юная девушка, поднялась на борт эльфийского шлиссдарка. Да, отправилась на Айнодор. Час десять минут назад. Да, связаться с бортом можно. Вот, пожалуйста, по этому каналу… Все в порядке, господин фон Рауб?
– Ни хрена не в порядке, – рявкнул Тир, выметаясь на улицу и с разбегу запрыгивая в машину.
Ох, зря он так!
Морщась от боли, он рванул Блудницу в небо и помчался вдогонку за айнодорским кораблем. Что он будет делать, когда догонит корабль, Тир понятия не имел. На шлиссдарках эльфов установлены мощнейшие защитные поля, на шлиссдарках эльфов – магическое вооружение, на шлиссдарках эльфов – эльфы! Мать их, бессмертные и крутые, как вальденские гвардейцы.
Старогвардейцы круче. Но в одиночку не стоит и пытаться напасть на эльфийский шлиссдарк.
Он все-таки попытался.
По нему стрелять начали раньше, чем он сам что-то предпринял. Была ведь мысль сначала договориться, попросить разрешения на вынужденную посадку – места на палубе хватало. Нет, куда там. Открыли огонь.
Снаряды превратили небо в решето, Блудница завертелась, весело и радостно затанцевала, уходя от выстрелов. Тир высадил всю обойму в лобовой атаке, целясь в одну точку защитного купола, точно напротив первого пилота. Девяносто шариков в стальной оболочке. Примерно на семидесятом купол поддался. Голова пилота взорвалась, тело откинулось в кресле, Тир забрал посмертный дар. Сменил обойму… И тут на мостике рядом со вторым пилотом невесть откуда оказалась Катрин.
С Риддином на руках.
На мгновение они встретились взглядами – и Тир увидел, разглядел веселые алые огоньки в вертикальных зрачках своего сына.
Блудница нырнула вниз, под непробиваемое дно шлиссдарка, и дальше, дальше – к земле.
Бой окончен.
– Почему на Айнодор? – спросил Тир у Блудницы.
Она не знала почему. Она хотела бы еще подраться, но если нельзя, значит, нельзя.
Почему на Айнодор?
Потому что попасть туда можно только на эльфийском корабле. А еще – потому что эльфы чуют «грязь» не хуже, чем барон Лонгвийский. И ненавидят ничуть не меньше. Пожалуй, даже больше.
Что ж. Теперь вернуть Риддина не поможет даже Лонгвиец… Это не повод сдаваться, но сейчас пора отступить. На время. Ненадолго.
Черт-черт-черт!!! Хорошо бы не навсегда.
Тир вернулся в Рогер злой до потери рассудка и уставший донельзя. Удачное сочетание, потому что, если бы не усталость, кто знает, каких еще глупостей он мог наделать?
Эрик недоумевал. Легат Старой Гвардии при всем своем безрассудстве и отчаянной, старогвардейской смелости никогда раньше не совершал ошибок. Но с некоторых пор он стал ошибаться раз за разом.
Во всем, что не касалось полетов.
Когда это началось? Когда Старая Гвардия охотилась на кертов, осваивающих скоростные болиды. Тогда же Тир вновь стал спорить с Эриком по поводу давным-давно, казалось бы, решенного вопроса о том, как именно нужно учить пилотов. И слишком много времени проводить с Хильдой.
А потом появилась эта девчонка Зельц, и он как с цепи сорвался.
За последние несколько месяцев цепь вроде бы восстановилась. Цепь и ошейник – страх и обязательства, удерживающие демона в рамках человеческого поведения. Эрик предпочел бы называть это по-другому, видеть ситуацию иначе, но для того, чтобы заменить ошейник и цепь верностью и доверием, нужно было признать себя хозяином Тира фон Рауба. Парадоксальным образом признание этой формы взаимоотношений отменяло принуждение, но для Эрика было неприемлемо. Демон или человек, его легат должен был сам отвечать за себя и свои поступки, не сверяясь ни с чем, кроме собственной совести.
Одна беда – совести у него никогда не было.
Пределы собственной власти над ним… точнее, ее беспредельность, не то чтобы пугали, но вызывали легкую оторопь. Бешеный легат, прошлой весной живьем разрезавший на кусочки тридцать человек, в этот раз досконально выполнил рекомендацию «не убивать».
О чем-то это говорит, не так ли? О том, что Тир вменяем лишь до тех пор, пока цепь натянута. О том, что стоит дать ему чуть больше воли, и он с радостью повторит оскландскую бойню в любом другом месте. Ни для чего. Просто так. Просто потому что ему это нравится.
Похоже, Тир фон Рауб возложил на своего императора ответственность за слишком большое количество жизней.
Эрик знал, что можно обходиться без приказов и запретов, для этого достаточно было объяснить Тиру, почему что-то делать нужно, а что-то – недопустимо. Убедительно объяснить. Так, чтобы это улеглось в рамки его исковерканной логики. Но объяснить, почему кого-то убивать необходимо, а кого-то нельзя, было невозможно.
Оставалось запрещать. И приказывать. И контролировать натяжение цепи.
Как бы там ни было, совершив шокировавшее эльфов нападение на айнодорский шлиссдарк, Тир признал свое поражение. Он, конечно, не угомонился: под видимым спокойствием тлеет ярость, и весь он сейчас как ядовитая змея, готовая к смертельному броску, но, по крайней мере, он не собирается больше ничего предпринимать.
Не собирается никого убивать.
Хотя бы какое-то время.
Эрик приказал ему ждать. И Тир ждет. Только боги знают, чего ему это стоит. Потому что, если Лонгвиец прав, если в том, что касается детей, Тир фон Рауб чувствует, как шефанго, и думает, как шефанго, то он уже должен был бы штурмом брать Айнодор.
Но он ждет.
Эрик тоже ждал. Хелед Рыжая, правительница Айнодора, должна была принять решение насчет судьбы Катрин Зельц, но она отложила рассмотрение этого вопроса до тех пор, пока Катрин не перестанет кормить ребенка.
– Не хочу, чтобы у девчонки из-за меня молоко пропало, – безапелляционно заявила она в ответ на ходатайство Эрика.
Что ж, Хелед – это Хелед. Прекрасная дама, чей скверный характер, невероятное упрямство и полное отсутствие чувства такта стали притчей во языцех задолго до рождения Эрика Вальденского.
Не зря же деда угораздило влюбиться именно в нее. Дед – он такой. Легких путей не ищет.
ГЛАВА 6
Добыча Волка во власти Волка.
Айнодор редко предоставлял убежище чужеземцам. Настолько редко, что считалось, будто эльфы вообще никогда этого не делают. И Катрин покинула Порта Юна на эльфийском шлиссдарке только потому, что он оказался единственным кораблем, на котором можно было улететь немедленно, в ближайшие десять минут.
За те полгода, которые она скрывалась от Тира, ей никогда не было так страшно, как в то утро. Она и раньше боялась, но сначала страх был рассудочный, осмысленный – отец Польрен объяснил ей, какую угрозу представляет Тир для ребенка, и Катрин предприняла все возможное, чтобы спасти своего сына.
Она все сделала сама и никак не ожидала, что в ее действиях обвинят людей, которых она попросту использовала. Это была ее идея – укрыться в Оскланде: она решила, что лучше всего прятаться в государстве, состоящем с Вальденом в прохладных отношениях. К тому же Катрин худо-бедно знала оскландский язык. Это она отыскала в Лонгви представительство дома Блакренов – в Лонгви можно было найти представительства всех более-менее крупных дельцов Саэти – и, да, ей повезло, что Блакрены прислали в Лонгви своего сына, а не штатного финансиста, но должно же было женщине в ее положении повезти хоть в чем-то.
Очень сложно было притворяться дурочкой, беззащитной, беспомощной, безмозглой. И было страшно, потому что Тир, он знал, что она далеко не глупа. Он и терпел ее только потому, что она умнее многих женщин, даже тех, которые были гораздо старше.
Помощи просила дурочка. А вальденский демон искал умную и расчетливую стерву.
Стерву, влюбленную в него всем сердцем.
Катрин хотела нанять мага-телохранителя и даже рассматривала идею обратиться за помощью к кому-нибудь в Лонгви, но быстро отбросила эту мысль, поскольку многие лонгвийцы были шефанго, а шефанго отдали бы ее Тиру, просто потому, что он – отец ее ребенка, а она… всего лишь мать. Всего лишь!
Когда она узнала о том, что случилось с Блакренами, о чудовищном убийстве, которое Тир совершил просто потому, что был очень зол, страх перебрался из разума в сердце и зацепился там. Страх и чувство вины – Катрин боялась, что Тир убьет ее, Катрин истерзалась мыслями о том, что из-за нее были убиты люди. Они были добры к ней и погибли из-за своей доброты.
Ее телохранитель Яирам разорвал договор без раздумий. Он сказал, что фон Раубу простили бойню в Оскланде, и если уж ему сходят с рук такие преступления, значит, ему никто и ни в чем не станет чинить препятствий. Демон получил индульгенцию на убийства.
А мир, возможно, сошел с ума.
Яирам готов был рисковать жизнью, спасая Катрин, – это входило в условия договора, – но он не мог рисковать душой. Фон Рауб ведь не зря убивает со столь невероятной жестокостью, он проводит ритуал, отнимает у жертвы не только жизнь, но и душу. Своему хозяину, Сатане, он добычу, может, и не отдает – в конце концов, всем известно, что именно на таких условиях Эрик Вальденский согласился его защищать, – но себе забирает, это уж точно. А для жертвы не все ли равно, кому из демонов достанется душа?
Катрин не винила Яирама и даже не пыталась удержать. Могла бы, наверное. В ее положении не так уж сложно было заставить людей делать то, что ей нужно. Но если бы Яирам погиб, его смерть легла бы на ее совесть, так же как смерть Блакренов. И кто знает, вдруг тень вины за убийства коснулась бы нерожденного младенца. Допускать этого было нельзя. Малышу и так угрожала страшная опасность, и никто не мог спасти его, кроме матери и Бога.
Она укрылась бы в монастыре, но Яирам, перед тем как уйти, отсоветовал ей просить защиты у церкви.
Катрин боялась все время. Страх менял окраску, становился сильнее, не покидал ни на миг – но все это время она боялась человека. Человека, которого почти не знала, несмотря на то, что в течение полугода была его единственной женщиной и несколько месяцев даже жила с ним в одном доме.
Человека, которого любила.
До сих пор.
А он не был человеком.
И страх Катрин превратился в панический, животный ужас, когда демон пришел за ней в дом лесничего, господина Скогра. Когда меньше чем за минуту мир перевернулся, и жизнь сломалась, и трое людей, защищавших ее, людей, в которых она верила, погибли быстро и страшно.
Катрин не могла забыть, как они с госпожой Скогр пытались спастись, что есть силы дергали, тянули на себя дверь. И понимали, что это колдовство, черные чары, что дверь не откроется, что они заперты в доме наедине с демоном, который убил всех мужчин и сейчас идет убивать женщин.
Но из затянувшего коридор холодного облака вышел не демон, а ослепительный ледяной ангел. На белом лице страшно светились алые уголья глаз, волосы сверкали заиндевевшим серебром, кристаллики льда осели на одежде, отчего летный комбинезон казался ледяной броней.
Он должен был умереть – шлейф холода, тянущийся за ним, как крылья, должен был выстудить кровь в его жилах, превратить кости в хрупкое стекло. Но он не умер, его невозможно было убить, в тот момент Катрин поняла это со всей отчетливостью и осознала бесполезность сопротивления, и если бы не Гуго, медленно замерзающий у нее на руках, она сдалась бы. Смерть неизбежна, от рук ли явившегося за ней разгневанного демона или от холода.
Госпожа Скогр стреляла из арбалета, но стальные шары не причиняли демону никакого вреда.
Его не убить…
Катрин не сдалась только потому, что хотела спасти сына. Стремление это было настолько велико, что она нашла в себе силы ослушаться властного голоса, не поддаться чарам. В тот момент она не думала о том, что Гуго все равно умрет, умрет от холода, ведь из дома не выбраться, разве что со смертью демона развеется злое колдовство.
А демон прошел мимо нее, не обращая внимания на выстрелы. И выбил дверь.
Вот тогда Катрин и ударила его топором. Увидела путь к спасению – откуда только силы взялись – одной рукой подняла тяжеленный колун…
И не смогла ударить насмерть.
Вот не смогла, и все.
Она любила его. Он хотел убить ее, а она его любила. И ничего с этим не сделать. Только бежать дальше и снова прятаться, моля Бога о том, чтобы никто больше не погиб из-за нее.
На что надеялась, глупая, глупая женщина? Неужели на то, что он поймет, на то, что, когда он придет в себя, когда осознает, что Катрин сохранила ему жизнь, он что-то поймет, почувствует благодарность или… ну хоть что-нибудь почувствует, кроме желания убить?
На палубу шлиссдарка она поднялась в таком состоянии, что стюард счел необходимым спросить, чего она боится. Эльфам обычно было наплевать на людей и на человеческое самочувствие, но во время перелета экипаж предпочел бы видеть своих пассажиров спокойными и уравновешенными, а женщина с младенцем, растрепанная, бледная и трясущаяся от ужаса наверняка могла выкинуть что-нибудь неожиданное.
Прижав к себе Гуго, боясь, что сейчас ее попросту выкинут с корабля, оставят в порту, Катрин призналась, что ее преследует убийца. Она могла бы не говорить правды, но это значило подвергнуть шлиссдарк опасности, к которой экипаж будет не готов.
– Убийца? – недоверчиво поднял брови стюард.
Катрин впервые в жизни видела эльфа, ее заморозила нечеловеческая, утонченная красота, а разрез темно-фиолетовых глаз до жути напомнил Тира.
– Фон Рауб, – прошептала Катрин, борясь с желанием зажмуриться или заплакать. – Меня хочет убить Тир фон Рауб. Он гонится за мной… прямо сейчас.
Это имя знали даже эльфы. Господи, да есть ли на свете место, где не слышали о легате Старой Гвардии?! Есть ли на свете место, где можно от него укрыться?!
Красивые губы эльфа тронула улыбка, неожиданно теплая улыбка.
– Вам нечего бояться, – услышала Катрин. – На нашем корабле и на Айнодоре вы будете в полной безопасности.
Ей очень хотелось поверить. Но… Катрин слишком хорошо знала Тира.
Когда бело-зеленый болид в одиночку атаковал эльфийский шлиссдарк, она уже ничего не боялась и ни на что не надеялась. Эльфы успокоили пассажиров, мол, корабль защищен настолько надежно, что не поддастся даже магии, не то, что обычным ШМГ. Эльфы не знали, но она-то знала, что от того, кто напал на них, нет спасения. И, обогнув попытавшегося удержать ее стюарда, она побежала наверх, на мостик, туда, где были пилоты…
Когда она поднималась, над мостиком взлетел кровавый фонтан.
Вот и плакали эльфийские защиты. Сейчас здесь погибнут все – пятеро эльфов и четыре десятка людей, никто не уйдет живым. Смерть будет страшной, но рано или поздно они сами начнут молить о ней. Как молили Блакрены.
Жизнь Гуго не стоила такой цены. Ничья жизнь не стоила такой цены. И Катрин взлетела на мостик, чтобы отдать сына демону, чтобы выкупить остальных. Может быть… ну ведь может же быть, что он примет жертву и сочтет ее достаточной!
Она так и не поняла, почему Тир вышел из боя.
Люди не могли надолго задержаться в эльфийских землях. Люди даже попасть туда толком не могли. Городок Айнати – один из айнодорских портов был предназначен для чужеземцев, но выходить за пределы порта не разрешалось, так же как и оставаться там дольше, чем на тридцать дней.
Но, оказывается, случай Катрин был особенный. Оказывается, то, что ее преследовал демон, да не какой-нибудь, а Черный, собственной персоной, имело огромное значение. Если бы только она раньше узнала о своем исключительном положении!
Если бы только…
Тогда она отправилась бы на Айнодор сразу, прямо из Рогера. И никто бы не погиб. И Тир отступился бы. Даже он – отступился бы. Даже ему не по силам проникнуть на эльфийский остров: здесь он был бы виден, как грязное пятно на белом платье. Грязь. Да, именно так относились к нему эльфы. Просто грязь.
Катрин было обидно: ее сын был сыном Тира, ее Гуго, он не мог быть грязным. И Тир… убийца, демон, чудовище – да. Но не только. Иначе Катрин не полюбила бы его. И эльфы не правы, относясь к нему с брезгливым пренебрежением. Впрочем, это там, дома, в Вальдене Тир был героем, живой легендой, небесным рыцарем, чья демоническая природа в глазах большинства людей, даже в глазах христиан, только добавляла ему благородства. А здесь, на Айнодоре, все, что он делал, рассматривалось лишь как все новые и новые убийства.
И, наверное, эльфы были правы.
Наверное? Наверняка.
– Грязь или нет – не знаю, – высокомерно сказала Светлая Госпожа Хелед, – но мои пилоты учатся по его книгам и фильмам, и за все это Айнодор платит Лонгви приличные деньги. Впрочем, священникам виднее.
В порту Айнати Катрин прожила всего неделю. А потом Светлая Госпожа Хелед прислала за ней шлиссдарк с распоряжением доставить Катрин Зельц и Гуго фон Рауба в столицу. Катрин Зельц и Гуго фон Рауба – именно так было сказано в приказе. У Катрин заледенели руки, а сердце сжалось так, что превратилось в камешек. Но ее увозили в глубь эльфийской земли, подальше от границы, а значит, подальше от Тира. К тому же ей все равно некуда было деваться. И ведь… ей же обещали! Ей обещали, что на Айнодоре она будет в безопасности. И Гуго – тоже.
Гуго фон Рауб…
«Господи, – молилась Катрин, – спаси хоть младенца, неужели он виноват в том, кто его отец?»
Она боялась Светлой Госпожи, не понимала ее. И даже не пыталась понять – Хелед и эльфы-то не всегда понимали. Зато ее уважали и любили. Катрин ее тоже уважала, но предпочла бы держаться от правительницы Айнодора как можно дальше. Хелед, однако, держала ее при себе, прямо во дворце, и хотя Катрин не возбранялось гулять по столице или, если заблагорассудится, по всему Айнодору, надолго покинуть свои роскошные покои она не могла.
А Хелед, она… странно относилась к демонам. Она вообще была странная. Кажется, она не любила своего мужа, хоть и позволяла любить себя. А еще всем известно было, что ее сын Хеледнар поклялся уничтожить ее первого мужа – барона де Лонгви – за то, что сердце Хелед до сих пор принадлежит барону. Катрин боялась, что Хелед отдаст ее Тиру, понимала, что боится напрасно, и все равно страх не отпускал. Она была бы счастлива хоть раз услышать от Хелед те самые, пренебрежительно-брезгливые отзывы о Тире, которые злили и обижали, когда Катрин слышала их от других эльфов. Но нет. Хелед пожимала плечами и говорила, что, несколько столетий прожив замужем за шефанго, другими глазами начинаешь смотреть на убийства.
– Да и убивал-то твой парень только людей, так ведь? В чем же проблема? Эльфы тоже людей убивают. Ах, да кто их не убивает, скажи на милость?
Нет, Катрин не понимала Светлой Госпожи.
Чем же так привязал мою бедную душу,
Что иду за тобой, этой песне послушна,
Тихой флейте перечить не в силах?
Может, ты Крысолов?
Но любовь – не улов,
И, поверь мне, насильно нет милых.
– Стишки? – прохладно поинтересовалась госпожа Хелед, поймав выскользнувший из книги листок бумаги. – Твои?
– Отдайте!
Катрин разозлилась на себя. Писать стихи в состоянии душевного разлада – это естественно, но забывать их в книгах – очень глупо. Тир посмеялся бы над ней.
Хелед, пожав плечами, протянула Катрин исчерканный листок.
– Он действительно такой?
– Какой? – насторожилась Катрин.
– Как в твоих стихах.
Чем же так привязал золотые рассветы,
Все снега февраля и застенчивость лета,
Чтобы вечность исчезнуть не смела?
Может, ты Крысолов?
Но твой образ из снов –
Только хрупкая мертвенность мела.
– Ты не дописала. Хочешь, подскажу концовку?
– Да! – вырвалось у Катрин.
Да, ей очень нужно было, чтобы кто-нибудь, кто понимает ее хоть немного, сказал ей, чем заканчиваются ее стихи.
Хелед ненадолго задумалась. И кивнула:
– Вот. Слушай.
Чем же так привязал мою горькую память,
Что сгорает она, словно яркое пламя?
Но тебе я ее уступаю.
Знаю, ты Крысолов,
И покорно, без слов,
Я за сказочной флейтой ступаю[3].
– Светлая Госпожа… – Катрин крутила в пальцах бумажный листок. Спросить было неловко. И страшно. Не спросить – невозможно. – Хелед… – Она вздохнула и будто шагнула в пропасть: – Хелед, если он зовет вас, что мешает вам к нему вернуться?
– Он? – Хелед взглянула с великолепным и холодным изумлением.
– Лонгвиец. – Катрин уставилась в пол, рассердившись уже не на себя, а на Светлую Госпожу. Корчит из себя ледяную эльфийскую стерву, а ведь ее сын прав – Хелед до сих пор любит. И ее – любят. И ей-то никто не угрожает смертью.
– Он не зовет, – спокойно произнесла Хелед. – Больше не заговаривай об этом.
Время шло, а ничего страшного не происходило. Миновала осень, пришла зима – айнодорская бесснежная зима, почти ничем не отличающаяся от лета. Здесь не было ни одной церкви, и даже на Рождество Катрин не могла подойти к Чаше, и оставалось только радоваться, что Гуго – невинный младенец, которому не нужно пока ни отпущение грехов, ни причастие.
Кормить его грудью становилось все сложнее. Он родился с зубами, а сейчас, в восьмимесячном возрасте, кусался уже так, что пил больше крови, чем молока. Катрин начала отучать сына от груди.
Ей не хватало снега. Ей необходимо было исповедаться. Ей иногда до слез хотелось увидеть Рогер. И еще она начинала думать, что госпожа Хелед не так уж ошибается, когда говорит, что Тир – не чудовище. Хелед конечно же ошибалась – как она могла судить о том, чего не знает? Ведь Хелед же не видела, как выходит из морозного облака ледяной ангел, несущий смерть. Хелед никогда не заглядывала ему в глаза. Хелед никогда… никогда не видела, как пляшут в его зрачках веселые язычки пламени, как он улыбается, как, задумавшись, покусывает нижнюю губу. Хелед не знает, какими нежными, настойчивыми, бесстыдными, родными могут быть его губы, его руки, его взгляд, всегда насмешливый, всегда теплый… Хелед не представляет, сколько в нем силы, как щедро он делится этой силой с любым, кто нравится ему, с любым, кому нужна поддержка. Разве демоны могут делиться? Демоны могут только отбирать. Только убивать. Разве нет?
Почему же тогда?..
Катрин боялась этих мыслей. Катрин слабела. Ей все больше хотелось вернуться в Рогер.
…Знаю, ты Крысолов,
И покорно, без слов,
Я за сказочной флейтой ступаю.
– Он дал слово чести, что не сделает тебе ничего плохого. Не только не убьет – вообще ничего не сделает. И он совершенно определенно не собирается убивать своего сына.
– Что? – Катрин не сразу поняла, о чем речь, слишком неожиданно госпожа Хелед начала разговор. Слишком… – Нет! Вы же не хотите отдать ему Гуго?!
– Ты хочешь, чтобы Гуго вырос без отца?
– Нельзя ему верить, – безнадежно сказала Катрин, – неужели вы не понимаете? Слово чести… Да у него нет чести! Он же… он – воплощение лжи, он пообещает все, что угодно, и ничего не выполнит. Ему наплевать!
– Правда? – улыбнулась Хелед. – Ты уверена?
Да! Да, она была в этом уверена…
Да.
Но Тир никогда не лгал ей. Тир вообще никогда не лгал. Даже в мелочах. И если он обещал что-то, он выполнял обещание. Об этом всем было известно, даже тем, кто его ненавидел. И все же…
Как сложно, господи, как тяжело.
– Он просто хочет забрать у меня Гуго, – сказала Катрин.
– Он, может, и хочет просто забрать у тебя Гуго, но кто ж ему даст? – Хелед нехорошо усмехнулась. – Ты не шефанго, ты имеешь полное право не отдавать сына. Фон Рауб сказал: «Если это необходимо, я готов принять ее в своем доме». Он тебя имел в виду. И обещал, что не убьет.
– Ему нельзя верить, – повторила Катрин.
– Возможно. Я хотела заглянуть ему в душу, но, знаешь, Эрик очень щепетилен в таких вопросах. Он считает, что это унизительная процедура, и вообще… – Хелед сморщила нос. – Не понимаю, чем можно унизить демона, но Эрику виднее. Да, кстати, он, в свою очередь, гарантирует безопасность тебе и Гуго.
– Его величество? – изумленно уточнила Катрин. – Император?.. Сам?
– Боги, ну разумеется, сам. Эрик – сюзерен фон Рауба, кто же еще за него поручится? А что, Эрику ты тоже не веришь?
Это был нечестный прием. Нечестный вопрос. Катрин не могла сказать «нет». Потому что не могла не верить своему императору. Правители не лгут – они не способны на ложь, Бог отвернется от них, если они не сдержат слово.
– Да ты же сама хочешь вернуться, Катрин, – Хелед, подпиливая ногти, наблюдала за ее переживаниями, – ты уже извелась без своего демона. Не знаю, любит ли он тебя, но ты-то точно его любишь.
– Это чары. Он навел на меня порчу.
– Насколько мне известно, именно ты прибегла в свое время к колдовству, чтобы заполучить от фон Рауба ребенка. О наведении порчи с его стороны история умалчивает. Разве не так? Да не бойся ты, ради всех богов! Один обещал не обижать, второй обещал, что проследит за этим. Уж если я им верю, Катрин, а в моем возрасте, знаешь ли, привыкаешь не доверять ни смертным, ни бессмертным, то ты тем более должна поверить. Ну так как? Ах да, забыла упомянуть: фон Рауб знает, что, если с тобой что-нибудь случится, я убью его лично. Своими руками. Тем способом, который покажется ему наименее предпочтительным.
– Не надо! – вырвалось у Катрин раньше, чем она сообразила, что делает. – Не убивайте его, госпожа Хелед! Мало ли… мало ли что может со мной случиться. Он ведь не может всегда быть рядом.
– Стало быть, согласна, – сделала Хелед совершенно неожиданный вывод. – Ну тогда готовься. Завтра пойдем в Рогер.
История третья
РАИМИНЫ
ГЛАВА 1
Ты, победа – штучка злая.
Старая Гвардия и «Дрозды» снова столкнулись лбами, лязгнули воображаемые доспехи, полетели искры от скрестившихся взглядов.
– Почта! – донесся от командного пункта голос дежурного.
Почта – это святое. Когда приходят письма, все дела откладываются, даже такие важные, как выяснение, которое же из двух особых подразделений круче.
Казимир презрительно скривил губы и отвернулся, взмахнув черной пышной гривой.
Тир ухмыльнулся и вздернул подбородок.
– Недомерок, – процедил светлый князь.
Последнее заявление полностью соответствовало действительности, так что комментировать его Тир не стал. Пожал плечами и направился в сторону старогвардейского домика, насвистывая: «…вы слыхали, как поют дрозды…»
Песенка, переделанная в совершенно нецензурные куплеты, давно уже была у всех на слуху, и любой, кого «Дрозды» заставали за ее напеванием, насвистыванием или хотя бы выстукиванием ритма, получал строгий наказ больше так не делать. Тир шел, сунув руки в карманы, чувствовал спиной следующих за ним старогвардейцев и почти жмурился от удовольствия. Он обожал делать гадости.
За стычкой наблюдал весь гарнизон – все, кто не был занят, – а сейчас зрители расходились по домам, по пути обсуждая очередное столкновение.
Закончившееся ничем.
Учитывая, что после предыдущей стычки половина «Дроздов» и Шаграт на двое суток загремели на гауптвахту (условно – то есть отсидеть им предстояло уже по возвращении домой), пусть лучше конфликты ограничиваются несколькими язвительными замечаниями. Конечно, «Дрозды» потеряли четверых, а старогвардейцы – одного-единственного, и то зеленого, но так получилось только потому, что эти четверо попытались отлупить Шаграта. Все на одного… да уж, чему Казимир научил своих ребят, так это групповой работе. И хорошо, что выбрали именно Шаграта, а не Риттера, например. Шаграт-то душа простая, кошкой взлетел на ближайшую крышу, еще и помочился оттуда на изумленных таким маневром злоумышленников. А Риттер или Мал, да и Падре, если уж на то пошло, непременно ввязались бы в драку. И быть им тогда битыми. Это без вариантов.
Самого Тира трогать не рисковали. Все-таки легат. Хоть и известен безответностью и привычкой любым способом уклоняться от драки, но в небе – правая рука самого императора, а на земле – особа почти неприкосновенная. Звание опять же генеральское. Если очень хочется, то можно, конечно, так что Казимир иногда позволял себе… но Казимир, тот не со зла, а только когда ответить больше нечем.
И, кстати, не прилюдно. Дабы не вводить подчиненных в искушение.
«Дрозды» были нужны Вальдену. Нужны не меньше, чем старогвардейцы, а иногда даже больше. Все-таки Старая Гвардия – это в основном средство для поднятия боевого духа. На тех участках, куда их направляли, дополнительные пятеро пилотов ничего не решали сами по себе, но к этим пятерым пилотам нередко прилагался его императорское величество и весь гвардейский полк в придачу.
А да, еще они сопровождали бомбардировщики, в полетах на стратегически важные объекты.
«Дрозды» не так бросались в глаза – чаще всего они вообще в глаза не бросались – совершали диверсии на объектах не менее важных, похищали инженеров и ценную документацию… А два дня назад убили Орсия.
Молодцы.
Старогвардейцы два дня назад захватили в плен кертского царя.
Ну вот как тут выяснить, кто круче?
Оно и не надо, с одной-то стороны. А с другой, Эрик доволен конкуренцией, и он прав – конкуренция нужна. Казимир, кстати, здорово придумал насчет сети. Странно даже, что «Дроздам» удалось реализовать его задумку…
Тир наблюдал за их тренировками, давал советы, когда спрашивали, и все-таки не верил до конца, что Казимировы парни сработаются настолько, чтобы поймать неуловимого Орсия в сеть, закрепленную на четырех болидах. А ведь поймали. Да как ловко! Запутали сетью, вздернули в воздух, а уж там… не зря, нет, не зря у них фюзеляж шипами утыкан.
Он вошел в дом, с опаской взглянул на печную дверцу, за которой гудел огонь, и растянулся на койке.
Остальные собрались у стола в ожидании, пока курьер принесет письма.
Тир полевой почтой не интересовался. Хильда посылала ему письма личным телепортом, и приходили они без расписания. Письма от учеников и от коллег-инструкторов приходили в Рогер. А на фронт обычным порядком доставлялись только письма Катрин, содержание которых было ему известно заранее. Катрин рассказывала, как дела у Гуго, а потом предавалась эмоциям. Ну ее к черту. Как дела у Гуго, Тир знал без всяких писем, эмоции Катрин он изучил наизусть, и пользы от них не было никакой. Даже дома он не мог теперь использовать эту женщину как источник энергии – обещал ведь не делать с ней ничего плохого – а уж в двух тысячах километров от Рогера от ее переживаний просто тошнило.
Впрочем, те восемь месяцев, которые прошли с момента возвращения Катрин в Рогер, были почти сносны. Во-первых, Гуго… ради него можно было вытерпеть в доме хоть десяток бесполезных женщин. Во-вторых, Тир был слишком занят подготовкой к поимке царя, чтобы отвлекаться на Катрин, ее эмоции и вообще ее присутствие. Это только кажется, что все само получилось: «Дрозды» Орсия убили, старогвардейцы – царя поймали, на все про все от силы четверть часа ушло. Ага. А сколько времени и сил потрачено на то, чтобы подготовить операцию? Шутка ли – целого царя живьем взять. Цари, они ребята ушлые. Это когда столицу захватывали, он чуть по случайности не попался, а потом осторожнее стал. И охрану сменил. И ставку с места на место каждый день переносил, ему же тут, как той стрекозе, под каждым кустом и стол и дом. Полгода к операции готовились, а два года до этого вся разведка носом землю рыла, подходы к царю искала.
Словом, не до Катрин было. На Гуго едва-едва времени хватало. А вот как оно теперь будет, черт его знает. Война со дня на день закончится. Старую Гвардию в столицу отзовут – нечего им на оккупированных территориях делать. И в столице надо будет как-то жить.
Война закончилась через неделю.
Мирный договор – на сей раз именно мирный, а не о приостановке военных действий – император Вальдена и царь Акигардама подписывали в обстановке, торжественной до озноба. Старогвардейцы присутствовали, присутствовали и «Дрозды». И те и другие предпочли бы быть в это время где-нибудь подальше, в каком-нибудь уютном месте, где найдется что выпить и чем закусить. Мало радости находиться в одном помещении с царем, которого недавно собственноручно и довольно грубо брали в плен и который сейчас, уже в окружении своих гвардейцев, меряет Старую Гвардию неприятно холодным взглядом.
Царь – маг. Гвардейцы – тоже не без того. И если «Дрозды» на земле чувствуют себя уверенней, чем в небе, то старогвардейцы без машин, считай, безоружны и беззащитны. Понятно, что проблем возникнуть не должно, но кто их знает, этих кертов?
Если бы царя не поймали, если бы Орсия не грохнули, победа была бы за кертами. От какой, право, ерунды зависят порой повороты истории. Аж противно. Вот и царю, похоже, было глубоко противно видеть людей, чья разовая, сумасбродная выходка, лишь по случайности оказавшаяся подвигом, переломила исход войны. Сделала бессмысленным превосходство кертов в технике и ресурсах. Не позволила даже вернуть захваченные вальденцами города.
Вальден вновь, как и раньше, готов был отдать завоеванные территории, и вновь, разумеется, не бесплатно. Только теперь царь на девяносто девять лет лишил себя возможности взять реванш.
В ближайшее столетие Вальден мог не опасаться нападения со стороны Акигардама.
Царь внимательно оглядел Казимира Мелецкого.
Разве способны люди понять, что такое змеиная кровь? Но Вальденец – не человек, он сам непонятно кто, так что, может быть, ему ведомо больше, чем людям. И неудивительно, что Орсий погиб. Он был всего лишь воплощением Бога, всего лишь избранным человеком, а этот Мелецкий – дракон. Эрик Вальденский заставил служить себе воистину странные и страшные силы.
Дракон и… демон? Так называют его христиане. Злой дух, уничтожающий не только тела, но и души.
Они даже держаться стараются рядом – дракон в человеческом облике, надменный черноволосый красавец, высокий и статный, и тот, второй… словно в насмешку, выглядящий дракону полной противоположностью. Маленький даже для человека. Лицом похожий на эльфа. С виду – опасный, как какая-нибудь быстрая, очень ядовитая тварь.
Царь уперся взглядом в лицо легата Старой Гвардии. И отвел глаза. Смотреть на это существо оказалось жутко и холодно, все равно как не увидеть своего отражения в зеркале. Смотришь, заранее зная, что увидишь, а натыкаешься на пустоту… на выстуженное пространство, в котором есть все, кроме тебя.
Но странное дело, это создание казалось гораздо более живым в тот злосчастный день, когда старогвардейцы, разметав охрану, ворвались в царскую ставку. Возможно, демон живет, только пока находится в своей машине или только пока летает.
Духи принимают разную форму, и почти любая их форма имеет слабые места – немногим удается добиться совершенного воплощения. Не исключено, что слабое место вальденского демона – отсутствие болида. По имеющимся данным, он уделяет своей машине очень много внимания, утверждает, что она живая, и маги, занимающиеся проблемой Старой Гвардии, уже высказывали предположение, что дух, порабощенный Эриком Вальденским, частично воплощен в подобии человеческого тела, а частично – в болиде либо какой-то части болида.
Помимо прочего, это объясняло бы исключительное мастерство Тира фон Рауба.
Сейчас царь готов был признать правоту ученых. Но в данный момент его внимания требовали вопросы гораздо более важные, чем исследование демона.
Интересно, не согласится ли Вальденец продать его? Оскил обещал за его жизнь столько золота, что можно утверждать – за деньга демона не купить. А за что купить? У людей все имеет свою цену, даже честь и любовь, значит, цена должна быть и у демона.
– Представь себе, эти мерзавцы брезгуют обществом генералов, – печально сообщил Эрик.
– Представляю. Они и полковников – не очень, – кивнул Тир, многозначительно глядя на Алекса фон Ольтана.
– Отстаешь от жизни, Суслик. – Тот подвигал челюстью и надул щеки.
– Мундир полковничий, – буркнул Тир.
– А это потому, что его величество не счел нужным предупредить о производстве меня в генералы.
– Можно подумать, за сутки ты успел бы пошить мундир, – недовольно заметил Эрик, – производство я только вчера подписал.
– В Лонгви мне бы все за два часа сделали, – парировал фон Ольтан.
– И прислали телепортом, – скептически покивал его величество. – Отставить выражать недовольство императором.
– Есть отставить! – Алекс вытянулся. – Разрешите приступать, ваше величество?
– Разрешаю. Идите, барон.
Эрик вздохнул и, глядя вслед Алексу, отвел Тира в сторону.
– Они сейчас приступят, продолжат на шлиссдарке по пути в столицу, а Старая Гвардия, видишь ли, не желает праздновать победу в компании генералитета, а желает пьянствовать в гарнизоне. Ты как? У вас ведь все уже готово к переброске в Рогер? Твой присмотр не нужен. Полетишь с нами?
– Чего ради?
– Мне казалось, ты хочешь как можно скорее вернуться домой.
– Хочу, конечно. Но если я за ними не пригляжу, от гарнизона ничего не останется.
– М-да. Как у тебя дома-то?
Тир пожал плечами. Пока его не было дома, там все было в порядке. Если не считать того, что Гуго отчаянно нуждался в его присутствии. Если не считать того, что Катрин сходила без него с ума… а с ним – сходила с ума гораздо быстрее. Интересно, если она окончательно рехнется, это поставят ему в вину?
– Вопрос не имеет смысла, – сказал он, подумав. – Ни я, ни вы ничего уже не изменим. Я выполняю свои обязанности и буду их выполнять, независимо от того, что происходит у меня в доме. Это все.
– Царь хотел купить тебя.
– Да? Сколько предложил?
– Понятия не имею. Я сказал, что ты не продаешься.
– Это неправда.
– Знаю.
Вечер не удался, как, впрочем, любой вечер, связанный с празднованием чего бы там ни было. Можно было предположить, что празднование такого значительного события, как окончательная победа в многолетней серии войн, окажется гораздо неприятней, чем празднование какого-нибудь банального Солнцеворота, так что Тир ничему не удивлялся и ничем не проявлял недовольства.
Он держался в стороне и постарался, чтобы о нем забыли как можно скорее. Как обычно, фокус сработал. Тир убедился, что искать его не станут, и ушел в ангар. Задурить голову старогвардейцам, конечно, не получится, но они давно привыкли к тому, что Суслик – тварь, гуляющая сама по себе, непьющая и на праздниках бесполезная.
В ангаре было хорошо. Во-первых, там была Блудница, а во-вторых, снаружи стояли часовые, глубоко огорченные своим отсутствием на празднике жизни. Часовых было в два раза больше, чем обычно, поскольку ситуация внештатная – война закончилась, теперь никому не возбраняется использование магии, и от кертов можно ожидать любой пакости. Равно, кстати, как и от своих же пьяных вальденцев с недоразвитыми магическими способностями.
Много ли надо демону, которого тошнит от человеческой радости? Да почти ничего не надо – смыться от всех и присосаться пиявкой к людям, никакой радости не испытывающим.
Только Падре все равно его отыскал. Вошел в ангар с шинелью, висящей через руку, посмотрел и констатировал:
– А. Так ты в куртке ушел. А я подумал – замерзнет Суслик, жалко будет.
Он бросил шинель на Блудницу. Уселся рядом с Тиром. Помолчал. Потом спросил:
– И как оно?
– Бессмысленно, – ответил Тир.
– А ты пробовал что-нибудь предпринять? Она ведь любит тебя по-настоящему, и она далеко не дура.
– Надеюсь, Гуго надоест ей лет через пятнадцать.
– Почему бы вдруг?
– Потому что он будет похож на меня. Потому что она начнет его бояться. Нет, Падре, ничего я предпринимать не пробовал и не стану. Она и так не в себе… Пусть лучше выучится поскорее и займется чем-нибудь более осмысленным, чем попытка ужиться под одной крышей с двумя демонами.
– Где она учится?
– В Лонгви. В институте финансов.
– Молодец.
– Да уж.
Они замолчали. Падре медленно цедил что-то прямо из бутылки. Тир смотрел в пол и ждал, пока Падре уйдет. Впрочем, тот не мешал – умел не мешать, даже когда вроде бы приходил не к месту и не ко времени.
– Чтобы она перестала бояться, – вдруг подал голос Падре, – она должна быть хоть в чем-то уверена. Должна знать тебя хоть немного.
Тир ограничился пренебрежительным фырканьем. Тоже – открытие! Это и дураку ясно: того, что знаешь, – не боишься.
– Но я задаюсь вопросом, – продолжил Падре, не обращая внимания на пренебрежение, – а есть ли хоть что-то, что она могла бы знать?
Тир поднял бровь и покосился на Падре с некоторым уважением:
– И давно ты задаешься такими вопросами?
– Со времен охоты, пожалуй.
– Два с половиной года… И с чего вдруг?
– Я заметил, – Падре качнул бутылкой, – что ты знаешь всегда и обо всем, что происходит с нами и с Эриком. Когда мы охотились, это стало очевидным. Мы говорили об этом, если помнишь.
«Давно хотел спросить: ты печешься о нашем душевном состоянии для себя или для Эрика?»
Да. Он помнил. Но каким образом одно вытекает из другого?
– Это несложно. – Падре пожал плечами. – Ты знаешь о нас все, а мы, и Эрик в том числе, знаем только то, что видим, когда видим тебя. Ты – как вывернутое наизнанку зеркало, подстраиваешь оригинал под отражение и становишься таким, каким мы хотим тебя видеть. Иллюзии. Морок. Как ты живешь, чем дышишь, уходя с поля, – никому не известно. И я подумал, Суслик, что ведь никому не известно, живешь ли ты вообще, когда не летаешь с нами. Есть ли ты на свете, когда тебя никто не видит?
– Кто-то есть, – хмыкнул Тир.
– «Кто-то» или «что-то»? Может оказаться и так, что лучше не знать о том, чем ты становишься, перестав быть легатом Старой Гвардии.
– Без «может».
– Обстоятельства изменились.
– Я заметил.
– Притом что знаю тебя уже двенадцать лет, – произнес Падре, – нельзя сказать, чтоб я очень быстро соображал.
– Думаешь, можно сказать, что ты меня знаешь?
– Когда ты летаешь – да. Все остальное время ты лжешь. Любишь больше зло, нежели добро, больше ложь, нежели говорить правду.[4] Но в небе ты честен, и то, что я вижу, меня устраивает. Нас всех устраивает. Да ты это и сам знаешь.
Снова молчание.
Падре прав… А еще Падре мог бы добавить, что он единственный, кто более-менее в курсе, что такое Тир фон Рауб. Падре следит за ним, задает ему вопросы, требует ответов, дает полезные советы и вообще не стесняется вмешиваться в его жизнь. Интересно, это от недоверия? Падре опасается, что события, происходящие на земле, отразятся на том, что Тир делает в небе?
Или зачем ему?
– Это «что-то», – заговорил Тир, – то, что не легат Старой Гвардии, оно разное. Совсем. Поэтому Катрин никогда не сможет… ни один человек не сможет… сосуществовать. Даже при условии, что я не убью. Может, это предохранительный клапан, я не знаю, плата за способность к перевоплощению. Как бы там ни было, сделать ничего нельзя. Если я попытаюсь остановиться на чем-то одном, то рехнусь я, а не Катрин. И, знаешь, это будет гораздо хуже.
– А твой сын?
– Гуго? – Тир улыбнулся и поглядел вверх, как будто мог увидеть сквозь крышу ночное небо. – Представь себе, Падре, такую же тварь, как я, но при этом не демона. И не людоеда. Когда Гуго вырастет, я стану не нужен.
– Это вряд ли.
– Не тебе решать. И даже не Эрику…
Оборвав себя на полуслове, он прислушался к часовым.
Они заснули. Вот только что взяли и заснули, как будто выключил кто.
ГЛАВА 2
На досках стола меж кувшином
вина и ломтем хлеба
лежал стреноженный хищник,
трофей, добыча и хлам.
Не договорив, Тир вдруг насторожился, уставившись на дверь ангара. Взгляд его изменился. И Падре вскочил на ноги одновременно с ним.
Тир положил руку на колпак кабины Блудницы. Это было равносильно команде «по машинам». Падре кинулся к своему болиду, не дожидаясь приказа.
Запрыгнуть в болид и запустить двигатели – дело нескольких секунд.
Дверь ангара бесшумно откатилась в сторону, внутрь влетел комок пламени. Ослепил. Свалился на пол, немного не долетев до Блудницы. И Тир, вместо того чтобы сесть в машину, сдернул с фюзеляжа свою шинель, набросил ее на растекшийся по полу огонь.
В дверь метнулись тени – черные размытые силуэты. Падре не разглядел их толком: перед глазами плясали огненные точки. К болиду он уже не успевал, поэтому выхватил меч и бросился вперед. Услышал голос Тира – тот приказывал нападавшим остановиться. Но кто ж его слушать будет, это же явно керты, люди не бывают такими громадными.
В дверях уже слышались звуки ударов, но почему-то не слышно было голосов. Кто-то молча отлетел в глубь ангара. Суслик, он только с виду маленький и дохлый, а если врежет – мало не покажется. Когда Падре подоспел, тот в каком-то немыслимом пируэте ударил пятками в челюсти сразу двоих противников. Один ударился о стену и сполз, не подавая признаков жизни, второй мотнул головой, разинул рот… и налетел на меч Падре.
Итого – минус четверо. Три тела здесь, одно – за спиной, пытается встать. Сколько же их?..
Падре успел зарубить еще одного, прежде чем к делу подключились маги.
Потом он мог только смотреть, сдавленный полями так, что едва дышал, спеленатый, как младенец, и такой же беспомощный.
Вроде бы Тир успел поднять тревогу. Его должны были услышать – не так уж далеко, вон, буквально в сотне шагов, курят и гомонят празднующие победу техники. Неужели не слышали? Ну тогда что им стоит посмотреть в эту сторону?! Увидеть, как двоих, чума всех забери, старогвардейцев – старогвардейцев, не кого-нибудь! – тащат через поле к лесу кертские диверсанты.
Один из техников действительно обернулся, и Падре взвыл про себя от радости – вслух не получалось. Но ничего не произошло. Техник отвернулся обратно, а керты как бежали трусцой к лесу, так и продолжили бежать. Тира один из них тащил, перебросив через плечо, Падре волокли сразу двое, время от времени выдавая взбешенному эстремадцу пинка.
Тяжелый он, видите ли, тащить неудобно. А неудобно, так бросьте, уроды зубастые! Нечего хватать то, что унести не можете! Бросайте, ну! Даже Суслик подтвердит, что таскать тяжелых старогвардейцев – это непроизводительная трата энергии. Суслик, он все об этом знает…
Ох… Падре тяжко упал на холодную, мокрую палубу шлиссдарка. Давление полей ослабло, однако керты тут же связали его, как барана, накинув скользящую петлю на шею и затянув другой конец веревки на щиколотках. Руки связали за спиной, скрутив запястья так, что Падре крякнул от боли. Шлиссдарк тем временем взлетел, но шел низко, прижимаясь к голым деревьям. Керты, хоть и прикрывались магией или чем там – помощью духов, – все равно опасались погони.
Один из них наклонился над Тиром, внимательно рассмотрел, кивнул и выпрямился. Губы его зашевелились, но Падре не услышал ни слова. Зато Тир – этот-то, мастер по губам читать, – явно понял, о чем речь. Бросил на Падре отчаянный взгляд.
И закрыл глаза.
Следующую четверть часа из Тира вытягивали излишек жизней. Как он это называет? Посмертные дары… вот их и вытягивали. С умом, между прочим. Методично ломали пальцы, дробили кисти, ждали, пока переломы перестанут срастаться, пока перестанет затягиваться прорванная обломками костей кожа. Знали, что делали: даже если Тир и умел управлять этими своими демоническими исцелениями, он все равно скорее дал бы убить себя, чем позволил искалечить себе руки. Он не чувствовал боли – это Падре знал, все старогвардейцы знали, что больно легату не бывает, но все существо Падре исходило протестующим криком, когда снова и снова ломались тонкие кости.
– Да что ж вы делаете, суки! – орал он, хоть и знал, что керты не слышат его. – Он же пилот – что ж вы творите?! Да лучше б вы ему голову оторвали!
Может, это и правда было бы лучше? Без головы Тир фон Рауб только материться не сможет. А без рук-то – умрет ведь.
Когда керты закончили, они замкнули на шее Тира металлическую полосу. Искалеченные руки свели за спину и притянули к ошейнику…
…Падре пришлось напоминать себе, что это не больно…
…ноги заковали в неподъемные с виду колодки.
Значит, у них было с собой все, чтоб обезвредить легата Старой Гвардии, а брать в плен кого-то еще они не рассчитывали. И что толку? Сделать-то все равно ничего пока нельзя. Шлиссдарк маленький. Пятачок между креслами и капитанским мостиком – как арена в цирке. Оба они: и Падре и Тир, – на виду, под взглядами шестерых кертов.
Падре, для пробы, шевельнулся. Петля на горле тут же затянулась.
– Теперь он не опасен, – устало произнес керт, наблюдавший за процедурой. – Приказать ничего уже не сможет. Но не спускайте с него глаз. Попробует заговорить – бейте и поднимайте тревогу. Все ясно?
– Ясно, – слаженно ответили остальные.
Двое остались стоять рядом. Четверо отошли и устроились на креслах. Для того, который командовал, кресло было услужливо разложено. Падре предположил, что командир и есть маг, а притомился он, потому что изрядно выложился на создание полей и на это непонятное волшебство, которое позволяло кертам говорить и слушать на другой волне, чем их пленники.
Он бросил взгляд на Тира, скрученного в аккуратный компактный тючок. И изумленно моргнул, увидев, как сверкнули злые, черные глаза.
Тир ухмыльнулся и вдруг подмигнул ему.
«Теперь он не опасен?» – повторил про себя Падре.
Кажется, маг здорово ошибся.
Боль из стянутых веревками рук куда-то ушла… Стоп-стоп, понятно куда. А положение дел такое, что хоть сам себе больно делай, чтоб дать покалеченному демону еще немного силы. Падре не знал, что придумать и чем помочь. Он мог только злиться от того, что помочь не может. Да и злость скоро прошла. Вообще, спать захотелось. Куда, интересно, они летят? На юг, это ясно. А что там, на юге?
– Спа-ать, – прошелестел Тир, – спать хочется, сил нет. Спать. Глаза слипаются, до того спать хочется…
«С ума он сошел, что ли?» – Падре провалился в сон, чтобы тут же проснуться.
– Не спать! – шепотом приказал Тир.
Он улыбался. Падре видел множество его улыбок, но такую – никогда.
Керты, сидящие в креслах, не обращали на них внимания.
И часовые стояли, как стояли, только глаза у обоих были закрыты.
– Подойдите ближе, – снова зашелестел шелковый, мягкий голос.
Керты, не открывая глаз, медленно шагнули к пленникам.
– Еще ближе.
Падре едва не приказал им остановиться, очнуться от колдовского сна. Да, это враги. Но даже враги не должны вот так, покорно и слепо приближаться к взбешенному демону!
Хотя, что он может? Пока ничего. И один из часовых теперь заслоняет его от остальных.
Тир, и так-то перекрученный ошейником, наручниками, колодками, извернулся совсем уж не по-людски. Зажмурился, прикусив губу, жутко исказив так и не сошедшую с лица ухмылку. И через мучительные полминуты выпрямил освобожденные из браслетов руки. Распухшие, страшные. Из не успевших затянуться разрывов капала темная кровь.
Жалость к кертам улетучилась в одно мгновение.
Падре молчал. Ждал. Если б Тир считал, что справится сам, – он не стал бы будить. Все, что можно сделать самостоятельно, легат предпочитает делать самостоятельно. Значит, ему понадобится помощь. Но в чем именно?
– Гуттаперчевый мальчик, – на грани слышимости рассмеялся Тир, – только одна гастроль.
Его плечевые суставы вспухли и как будто вывернулись, так что локтями он смог упереться в кости челюсти. Нажал. Хрустнуло. Падре скривился и зажмурился, но заставил себя открыть глаза, чтобы увидеть, как Тир через голову стаскивает ошейник. Его нижняя челюсть висела, кажется, на одних сухожилиях и сейчас была плотно прижата к шее. А череп… сжался и удлинился. Но такого точно быть не могло! В голове-то… там же никаких суставов нет… как же?.. Да не все ли равно?!
Едва ошейник был снят, Тир очень буднично и деловито, снизу вверх ударил локтем в пах ближайшему из двоих охранников. Тот повалился на колени…
– Убей мага! – крикнул легат.
Падре дернулся, попытавшись слиться с палубой. Сейчас начнется стрельба! Задыхаясь, он увидел, как в руках второго охранника возникло какое-то незнакомое оружие и как маг, не успевший даже приподняться в кресле, задергался под выстрелами.
– Убейте всех кертов! – весело заорал Тир.
Ответный огонь принял труп первого часового, которым Тир заслонил себя и Падре. Все с той же сумасшедшей улыбкой Тир забрал с трупа нож. Перевернул Падре на живот, разрезал веревку. Сдавил в ладони замок своих колодок, и стальная дужка переломилась пополам.
– Смотри, Падре, – прошептал легат весело, – смотри, как я убиваю!
Второй часовой свалился мгновением позже.
А на шлиссдарке началось что-то неосмысленное и страшное. Керты стреляли в кертов. Бой не затянулся бы, но к нему подключился экипаж корабля. Пилоты не понимали, что происходит – и приказа Тира не слышали – однако быстро сориентировались и почти сразу открыли стрельбу. По своим. Пехотинцы же – или где там они служили? – временно прекратили истреблять друг друга, занявшись экипажем.
Вооружение у них было необычное. В Акигардаме, как и в большинстве государств, изготовляли оружие, основанное на разных стихийных магиях. Здесь же керты стреляли друг в друга стальными шариками, подобными тем, которыми заряжали легкие арбалеты. Вылетающие из дула со сверхзвуковой скоростью шарики проделывали в телах жуткие дыры, а при взгляде на выходные отверстия Падре поморщился. И вспомнил, где видел такое. У раиминов. Раимины полагали, что на Тира не действует магия, и их бойцы были вооружены ручными шарометами. Конструкция раиминского оружия гораздо проще и грубее, но сходство было очевидно.
Уж лучше, право, пробивать людей тараном болида. Таран – он для одного удара. А эти шарики попадают в цель десятками.
– Пригибайся. – Тир аж пританцовывал от нетерпения. – Пуля дура. Не попади под выстрел…
Сам он пригибаться и не думал. Палуба шлиссдарка была освещена редкими фонарями, и вроде бы свет был ровным, но Тир все равно умудрялся теряться в нем. Он превращался в прозрачную тень, чтобы через секунду вновь обрести плотность и вещественность, ступал бесшумно, но скорее по привычке, чем из опасения привлечь к себе внимание. Он наблюдал за происходящим с бесчеловечной, по-детски искренней жадностью. Он наслаждался.
«Смотри, как я убиваю…»
Падре смотрел. Лежал, укрывшись за двумя мертвыми телами, и наблюдал за боем. Ему наплевать было, как Тир фон Рауб убивает.
Он вооружился кертским шарометом и готов был, если понадобится, стрелять, чтоб защитить себя и этого придурка легата, дирижирующего смертоубийством с вдохновением спятившего гения.
Сколько кертов на корабле? В ангар за ними явился десяток. До шлиссдарка добрались шестеро, плюс трупы, которые керты захватили с собой. Одного прикончил Тир, еще двое погибли сразу после. Значит, трое пехотинцев. Вот они – все здесь. И экипаж шлиссдарка. Их осталось двое… Но если наваждение спадет, пехота не пойдет на штурм мостика, и пилоты сумеют с ними договориться. Приведут в себя. Тогда – смерть: расстреляют сверху, оттуда вся палуба простреливается.
– Убьем всех, – услышал Падре прямо у себя над ухом тихий, радостный голос. – Сейчас!
И Тир сорвавшейся пружиной метнулся вперед, моментально исчезнув с глаз. Падре бросился следом. У кресел поднялась суматоха: легат попал под перекрестный огонь. Все это неприятно напомнило стычку в ангаре. Только там керты не стреляли…
Подбегая, Падре услышал хруст. Один из пехотинцев повалился на кресла, забился в судорогах. Второго Падре застрелил. Увидел развеселившегося легата уже на мостике, опустил шаромет и сел в ближайшее чистое кресло. Он действительно не собирался смотреть, как Тир убивает.
Бывает такая правда, на которую лучше закрыть глаза.
– Падре!
Это прозвучало почти мурлыканьем – так мог бы мурлыкать большой сытый кот.
– Падре, проснись. Поведешь корабль.
Тир спускался с мостика. За ним, как привязанный, шел бледный трясущийся керт.
– А ты чем займешься? – поинтересовался Падре вставая.
И отвел глаза, увидев, как Тир непроизвольно облизнулся.
– Я найду чем заняться.
Падре покачал головой:
– Знаешь что, Суслик, этот парень – такой же пилот, как мы.
– Он керт.
– И что?
– Керты враги.
– Мы сегодня заключили с ними мир.
– Оно и видно. – Тир посторонился, пропуская свою добычу…
…«пленника, а не добычу!»
…вниз, на палубу.
– Ты уж определись, – пожав плечами, предложил Падре, – что ты предпочитаешь: убивать или пилотировать корабль.
Ответом ему было раздраженное шипение. Одним взмахом ножа перерезав керту горло, Тир увернулся от брызнувшей крови, вытер нож об одежду убитого и буркнул:
– Это было нечестно.
– Обидели дитятко, – холодно произнес Падре. – Не играйся в свои игрушки прилюдно, тогда и мешать никто не будет.
– А не прилюдно, значит, можно? – Тир скользнул мимо него, остановился на первой ступеньке ведущего на мостик трапа.
– Нельзя. Но тебе этого не понять.
Падре плечом спихнул легата с трапа, поднялся наверх и сел в кресло второго пилота. Воспитание – воспитанием, а субординация – субординацией. Командир здесь Тир фон Рауб, ему и корабль вести.
Секунду спустя Тир хлопнулся в соседнее кресло. Не потрудившись пристегнуться, бросил пальцы на кнопки… И вдруг съежился, обхватив себя за плечи. Со всхлипом втянув сквозь зубы холодный воздух.
– Что? – без тени сочувствия поинтересовался Падре. – Прошла эйфория?
– Аг-га… – Тира трясло так, что кресло ходило ходуном. – Б-блин… не в-вовремя…
Он тихо матерился, стуча зубами от запоздавшего ужаса, и слушать его было даже забавно: черная брань, перемежаемая всхлипываниями и заиканием, звучала жалко и безобидно.
– Горе ты наше, – вздохнул Падре. Встал, вытащил своего легата из кресла и обнял, слегка укачивая. – Все уже, все, успокойся. И руки твои целы, и меня ты спас, и корабль ты захватил.
– И м-мага сожрал… – Тира продолжало потряхивать, но скоро это должно было пройти, – и всех убил. И… я испугался, – сообщил он с подкупающей искренностью.
– Хорошо, что не сразу.
– Сразу. – Тир легонько боднул его в грудь, после чего высвободился из объятий. – Я в порядке. Спасибо.
– Обращайся, – хмыкнул Падре. – Ну что, сам поведешь?
– Спрашиваешь!
ГЛАВА 3
Игра клинка и зеркала… Не помним зла, не знаем зла.
С лиц осыпается зола – осколки маски…
Легко ль дышать на виражах, когда с душою на ножах?
Когда твой самый главный страх – реальность сказки.
Убить всех было, как выяснилось, не самой лучшей идеей. В итоге не осталось ни одного пленника, которого можно было бы допросить, и даже ни одной улики, чтобы призвать виновных к ответу. Шлиссдарк оказался куплен в Вотаншилле, магический ошейник и колодки произведены одним из «мастеров волшебства» с острова Хиту – хитские мастера могли бы составить конкуренцию Вотаншиллу, если бы не изготовляли вещи в единственном экземпляре – а оружие оказалось и вовсе раиминским. Все вместе в связную и непротиворечивую версию укладываться отказывалось. А присовокупив к этому еще и тринадцать трупов кертов, можно распрощаться с надеждами понять когда-нибудь, кто же все-таки совершил нападение.
Клендерт ругался площадной бранью, забывал про сон и еду, мотал нервы Тиру и Падре, пытаясь добыть сведения, которые указали бы на злоумышленников. Увы. Падре старательно пытался дать куратору хоть какую-то зацепку, но в его памяти отложились лишь самые яркие – крайне неприятные – моменты неудавшегося похищения. Тир, тот помнил все. В частности, то, что керты ничем не выдали своего нанимателя.
Можно было предположить, что они выполняют приказ царя – не зря же тот всего за несколько часов до покушения интересовался покупкой легата Старой Гвардии – но не слишком ли быстро подготовлена операция? Ошейник с Сипанго, шлиссдарк вотаншилльского производства, еще и оружие…
– Ты, Суслик, думаешь о том же, о чем и я? – спросил Клендерт в один из пасмурных дней, характерных для конца даркаша.
Разговор происходил на нейтральной территории, в свободное от работы время, и независимо от результатов ни одного из участников ни к чему не обязывал. Такой вот разговор, которого вроде как и нет. Просто встретились двое в парке, разбитом два месяца назад, неуютном и потому безлюдном.
Просто одному что-то нужно от второго…
Но что?
Тир действительно не мог понять, чего хочет от него Майр Клендерт.
– А ты думаешь, что это раимины? – уточнил он. – Тогда нет, я думаю не о том же, о чем и ты.
– Почему ты решил, что я?.. – Клендерт мотнул головой. – Знаешь, еще несколько лет работы с тобой, и я приму христианство. Попы обещают защиту от демонов, может, не врут.
– Врут. При чем тут раимины?
– Они повсюду, их агентом может оказаться кто угодно, причем, даже не зная о том, на кого шпионит. А к тебе у них накопился ряд серьезных претензий. Раимин мог присутствовать при подписании мира, он мог быть в царской свите или в свите его императорского величества. Он мог услышать переговоры насчет тебя. Мог воспользоваться случаем и провести операцию, рассчитывая на то, что в похищении заподозрят царя – ведь как удачно все сложилось: война закончилась, для магии никаких ограничений, а керты через одного маги.
– Нет.
– Что «нет»?
– Не так много у них магов, как принято думать, и ты это знаешь.
– Суслик, да не в этом же дело!
– Знаю, – поморщился Тир, – но гипербола здесь неуместна.
– Ладно-ладно-ладно, – Клендерт поднял руки, – никаких гипербол. Ошейник и колодки должны были подавлять твои магические способности и наверняка подавляли, только у тебя никаких способностей нет. Этот набор – единственное указание на то, что к операции готовились заранее. Его заказали десять лет назад.
– Через год после того, как мы уничтожили раиминское убежище? Майр, за эти годы меня раз двадцать можно было достать и убить, и даже живьем захватить, если уж так приспичило.
– Суслик, ты не забыл, что ты демон? – вкрадчиво поинтересовался Клендерт. – Еще раз, специально для пилотов: ошейник и колодки должны были подавлять твои магические способности. Не какого-то там мага, а настоящего, воплощенного демона. Ты думаешь, такие вещи изготовляются за один-два года?
– Все равно не сходится. Если это раимины, прикрывающиеся кертским царем, зачем им подставляться, используя специфическое вооружение? Слишком уж все очевидно.
– Боги, и о чем ты только думаешь? Суслик, очнись, ты не должен был сбежать. Тем более не должен был вернуться вместе со шлиссдарком и со всеми уликами. Вы с Падре просто исчезли бы в ночь после подписания мира, как раз после того, как его величество отказался продать тебя царю кертов. И очевидным было бы отнюдь не специфическое вооружение похитителей, а тот факт, что царь решил заполучить тебя любой ценой. Я убежден, что Оскилу в ближайшее время пришлось бы раскошелиться: отдать обещанные двадцать тысяч олов за руки Падре, и сто тысяч – за живого Тира фон Рауба. А мы узнали бы об этом слишком поздно, чтобы пытаться тебя спасти.
Это походило на правду.
Майр Клендерт был уверен, что он прав. Для него самого доказательством причастности к похищению раиминов стали магические оковы, которые начали изготавливать еще девять лет назад. В те времена именно раимины были наиболее вероятным врагом Тира фон Рауба. Смерти ему желали многие, но настоящий повод для убийства Суслик дал только этим сектантам, и ошейник с колодками – доказательство того, что раимины с упорством и прилежанием трудились над реализацией планов.
– Ну и что? – услышал он.
И едва не выругался. Демон, обычно соображавший быстрее и лучше большинства людей, сегодня никак не желал спуститься с небес на землю.
– О, почти ничего, – саркастически произнес Клендерт, – кроме того, что это – раимины, единственные, кому дважды почти удалось до тебя добраться. И они не успокоились, они придумают еще что-нибудь. Особенно сейчас, когда Оскил готов платить.
В ответ лишь равнодушное пожатие плечами. Но прежде чем Клендерт выругался-таки, дав волю накопившемуся раздражению, Суслик взглянул на него так холодно, что ругательства замерзли в гортани. Клендерт вспомнил, что говорит с демоном. Тот успешно притворялся человеком, и легко было забыть об осторожности, но тем неожиданнее и резче получались напоминания. Например, взгляд вроде этого.
– Майр, – произнес демон спокойно, – ты отнял у меня время, которое я мог провести с сыном. Я знаю, что раимины – это проблема, но пока ты не предложишь способ решения этой проблемы или пока я сам его не найду, не беспокой меня больше по этому поводу, хорошо?
– Или до тех пор, пока они не доберутся до твоего сына. – Клендерт отвернулся, справедливо опасаясь смотреть в черные ледяные глаза.
– Если это случится, ты же знаешь, кто будет наказан первым. Мне пора. – Демон легко прикоснулся к его плечу, и Клендерт все-таки взглянул на него.
Увидел веселые искры в глазах. Увидел сочувственную улыбку. Суслик… зараза. С ним порой невыносимо сложно, но он – один из немногих, кто понимает, какая собачья работа у Майра Клендерта, куратора Старой Гвардии.
– Катись отсюда! – Пришлось постараться, чтобы сохранить вид строгий и рассерженный. – И будь осторожен.
– Это твоя забота, – ухмыльнулся Суслик.
Некоторое время Клендерт смотрел ему вслед.
Тонкий силуэт в серой шинели на фоне белого, почти нетронутого снега. Идеально прямая аллея уходит вперед, насколько хватает взгляда, с нее некуда свернуть – по краям сугробы, на ней негде затеряться… Клендерт ждал. И снова, уже в который раз, не смог разглядеть момента, когда Суслик исчез, как будто растаял. Осталась лишь белая пустая аллея и два ряда чахлых заснеженных саженцев.
– Чур меня, – пробормотал Клендерт.
Все новое хорошо хотя бы потому, что оно новое, потому, что оно непременно будет меняться. А к добру или к худу перемены – это уж кому как покажется.
Тир спешил домой, да и осадок после встречи с Клендертом не располагал к спокойной прогулке, так что через парк он прошел быстрым шагом, не задерживаясь и не глядя по сторонам. Но подходя к воротам, к кованой ажурной арке, понял, что теперь, если понадобится, способен улыбнуться вполне искренне.
Они бывали здесь с Гуго. В этом парке и еще в нескольких других, разбитых в Рогере по проекту И'Слэха. Это были парки-дети, младше Гуго или ровесники Гуго, если брать возраст высаженных здесь в конце лета деревьев. Хватило нескольких прогулок, чтоб сын понял это сам, без объяснений. Он настроился на нужную волну, он научился правильно дышать, слышать и смотреть, он будет расти вместе с этими деревьями, расти вместе с новым Рогером и врастать, вживаться в Рогер старый. Полезная способность.
Исхар И’Слэх сделал чудо – он разбудил целый город. Он убрал все лишнее, наносное, искусственное, добавил несколько резких, широких мазков и показал людям душу Рогера. И – что гораздо важнее – показал Рогеру людей.
Проснувшийся город – оказывается, такое возможно не только в Лонгви.
Рогер, хорошея день ото дня, становился все требовательнее, он испытывал свои чары на людях, и Тир уже понимал, что рано или поздно столица превратится в город, который невозможно покинуть навсегда. Вот тогда Гуго пригодится родство с парками и улицами, с площадями, домами и памятниками, с небом и каменной мостовой. У Рогера будет власть над Гуго, но у Гуго будет власть над Рогером. Власть, недоступная Тиру фон Раубу, для которого города всегда были союзниками, а не слугами.
Гуго будет жить совсем не так, как его отец.
Может быть, ему не придется прятаться, не нужно будет тасовать личины, ежедневно, ежечасно выбирая лучшую из множества комбинаций, создавая и разрушая свой образ по сотне раз за день.
Тема личин в последние годы становилась все более болезненной. Раньше неиссякаемые запасы масок и, как следствие, неспособность, расслабившись, надолго удержаться в каком-то одном образе – все это было для Тира обыденностью. Маски нужны, чтобы охотиться и не попадать в неприятности, и то, что за это приходится платить расслоением – абсолютно естественно. Платить нужно за все. Раньше он не знал, что у масок есть предел прочности, после которого они начинают изнашиваться.
А может, это подходит к пределу тот, кто меняет маски, а, Суслик?
Тир ругнулся сквозь зубы.
Ему по-прежнему легко было притворяться, но он заметил за собой уже несколько срывов. Первый звоночек прозвенел почти четыре года назад во Фрейстине. Тогда Тир понял, что не хочет прятать останки Хонта Вейсера, человека, чей образ он использовал для создания очередной личины. От трупа необходимо было избавиться прежде, чем его обнаружит кто-нибудь из людей Эрика, а Тир вместо этого чувствовал желание привести императора в подвал, ставший камерой пыток, и показать, что осталось от человека, побывавшего в руках демона. Показать, что такое Тир фон Рауб…
Как будто Тир фон Рауб – это только пытки и смерть, и ничего больше.
Потом были Блакрены. После – керты, истребленные на глазах у Падре.
Чего он добивается, вбивая все новые и новые гвозди в доски своего будущего гроба?
Хочет доказать, что он чудовище.
Зачем?
Эрик думал, будто бы его легат неадекватно оценивает себя. Как ни смешно, но такое предположение задело гордость Тира фон Рауба, или что там у него вместо гордости. Это было сомнение в его компетентности, и он почти бессознательно хотел сомнение развеять. Но теперь-то Эрик не сомневается…
Да. Во дворце Блакренов Эрик видел все.
И счел увиденное приемлемым.
Он странный человек, его величество император Вальденский. Ну а кто из них шестерых не странный? Кто-то живьем режет на кусочки людей, а кто-то считает, что это вполне естественно – полная гармония в отношениях.
Теперь вот Майр… живой, конечно, но напуганный и получивший повод задуматься. А у Майра этих поводов и так предостаточно. Одна радость: он тоже служит Эрику и пока что осознает полезность легата Старой Гвардии.
Чего же он хотел-то все-таки? Просто предупредить насчет раиминов? Похоже на то. Никто ничего не говорил, никто ничего не слышал, все осталось между куратором Старой Гвардии и ее легатом. Договор, которого нет, по-прежнему в силе, и Тир, если вдруг что, окажет людям Майра Клендерта всю возможную поддержку, а они, со своей стороны, отдадут ему всех, кто выживет.
Все-таки у Майра множество поводов задуматься.
Дома его встретил Шаграт. Вылетел в холл, таща под мышкой хохочущего, размахивающего всеми конечностями Гуго.
– Суслик! – возмущенно заорал орк, не дав Тиру и слова сказать. – Че он, а?! Че у него все «господа», и только я – Шаграт?!
– Потому что все ведут себя как взрослые, – ответила вместо Тира Катрин. – А ты – как двухлетний ребенок.
Забрала Гуго у Шаграта, поставила на пол, одернула на нем одежду.
– Думаю, да, – сказал Тир, сделав вид, что ничуть не удивлен, застав Шаграта в гостях, – думаю, Катрин права.
– Я матом ругаюсь, – обиделся Шаграт.
– Значит, ты – испорченный двухлетний ребенок.
Гуго терпеливо вынес все процедуры по приведению его в порядок, и только когда Катрин выпрямилась, сорвался с места…
Исчез.
Тир перехватил его в воздухе. Перевернул вниз головой, подбросил к потолку. Гуго сделав сальто, упал на корточки, мячиком оттолкнулся от пола…
Тир приподнял бровь, и Гуго тут же угомонился.
Катрин раз и навсегда запретила им демонстрировать свои сверхъестественные способности в присутствии посторонних. Шаграт посторонним не был, но все равно, лучше не расслабляться.
– Я почти успел! – Гуго сиял и требовательно дергал за рукав.
– Я тебя видел, – возразил Тир. – Почти-почти не считается.
– Зато я ни хрена не видел, – утешил Шаграт. – И Катрин не видела. И Суслик тоже не видел, он тебя случайно поймал.
– Ты все еще здесь? – Тир смерил его взглядом. – Вечер на дворе, Шаграт, тебя алкоголики в «Антиграве» ждут.
– Он пришел сказать, что у вас сегодня дела, – сообщила Катрин.
– Шаграт сказал, ты сегодня не пойдешь с нами гулять, – подтвердил Гуго. – Прилетел какой-то господин, которого ты захочешь увидеть.
– Де Трие, – Шаграт бросил Тиру летную куртку (в «Антиграв» пешком не ходили), – явился из Лонгви на выходные.
– Ты правда предпочтешь встретиться с господином де Трие, а не пойти с нами гулять? – уточнил Гуго.
– Слышь, Суслик, – прогнусил Шаграт, – я не говорил тебе, что твой пацан слишком много болтает для двухлетки?
– Ты тоже слишком много болтаешь.
Тир прислушался к эмоциям Катрин. Ну конечно, она напряглась, как всегда, когда кто-то обращал внимание на то, что Гуго развивается быстрее, чем положено ребенку его возраста. Зато сам Гуго ни о чем подобном не беспокоился, у него были другие поводы для расстройства. Он задал вопрос и ждал ответа.
– Мы с тобой пойдем гулять ночью, – пообещал Тир.
Катрин покачала головой. Но улыбнулась, увидев сияющую улыбку Гуго. Тот обожал ночные прогулки. И не его вина, что рассказы о том, где они были и что делали, не радовали его мать. Катрин давно поняла – главное то, что все странные и пугающие уроки, которые дает сыну Тир, нравятся Гуго и необходимы ему.
Но все равно она часто плакала. И Гуго знал об этом…
И это было не то, о чем Тиру хотелось думать сейчас. Сейчас нужно было сосредоточиться на предстоящей встрече с де Трие.
Пилот из Лонгви, о котором в Старой Гвардии уже были наслышаны. Последний год Фой де Трие работал инструктором в Лонгвийской летной академии, а до этого отличился тем, что освоил управление скоростным болидом одновременно со старогвардейцами. Тем, собственно, и привлек внимание.
Да, взглянуть на этого человека стоило. Он прилетел неожиданно, он никого не предупредил о визите, но он и не обязан был предупреждать. Мало ли кто и зачем прилетает в Рогер. В «Антиграве» за годы существования перебывало чертовски много пилотов со всех концов света. Одним больше, одним меньше…
Лонгвийский пилот выбрал для визита выходные дни, уже хорошо.
А все, что хотел увидеть, Тир увидел в первые же секунды. Достаточно оказалось один раз взглянуть на молодого невысокого парня, чтобы зацепиться взглядами, установить мгновенный, сбивающий чувство времени контакт.
Они узнали друг друга. Они были птицами одной породы…
Жаль только, что де Трие, так же как и старогвардейцы, не умел понимать и истолковывать это узнавание. Тир умел. И Эрик. Значит, есть что-то, отличающее Тира и Эрика от остальных, кто был в небе?
Ладно. Неважно.
Делать в «Антиграве» больше нечего – старогвардейцы и без легата развлекут и приветят гостя.
Зачем он прилетел?
Черт, не будешь же спрашивать в лоб. То есть можно, конечно, и в лоб, но пацан молодой и восторженный, в компании легендарных небесных отморозков робеет. Надо дать ему привыкнуть. К тому же может оказаться, что он прилетел просто так. Посмотреть. Ведь и Тир явился сегодня в «Антиграв» именно с этой целью. Посмотреть. Оценить.
Убедиться.
И хотя бы из вежливости нужно послушать, о чем они между собой треплются.
– Новые болиды? – удивленно переспросил де Трие.
Ну разумеется, о чем еще можно говорить с лонгвийским самородком? Конечно же о скоростных болидах и о том, кто и как осваивал управление ими. То есть это для Старой Гвардии – само собой разумеется. А для де Трие, кажется, нет.
Хм, а они уже и на «ты» перейти успели.
Суслик, ты слишком заморочен на своих проблемах. Настолько, что теряешь связь с действительностью…
– Я их испытывал, – сказал де Трие. – Последние полгода перед тем, как наладили их производство, я служил пилотом-испытателем в Вотаншилльском институте.
– Стоп, – нахмурился Риттер, – но это значит, что ты заранее научился летать на скоростных машинах?
– Да, естественно. На тренажерах можно задать любые условия. Твою мать… лучше бы и дальше не слушать!
Тира скривило от безысходной злобы. Он и сам не знал, на кого злится сильнее: на де Трие, рассуждающего о недостижимых для здешних пилотов технологиях, как о чем-то само собой разумеющемся, или на Эрика, не желающего эти технологии использовать.
– Я учился на тренажерах, – продолжил де Трие, – потом, когда освоился, барон предоставил в мое распоряжение собственную машину. Установил ей ограничение в скорости не выше трех харрдарков…
– Ограничение?! – хором переспросили старогвардейцы.
– Э-э… ну да.
Парень только-только начал дышать свободней и вот опять растерялся. Не может понять, что их всех удивляет. Нет, злиться на него не за что. Он обитает в другой вселенной, в мире под названием Лонгви. О том, что за границами баронства люди живут иначе, лонгвийцы, кажется, не подозревают.
– У барона нездешняя машина? – уточнил Тир.
– Так точно, – с облегчением подтвердил де Трие.
Вот так гораздо лучше. Есть на кого злиться. На Лонгвийца. За что? Да за все! В основном за то, что уже два с лишним года жизнь идет наперекосяк и все ощутимее выходит из-под контроля. И плевать, что Лонгвиец тут ни при чем.
– Господин фон Рауб, – окликнул де Трие.
– Да?
– Я ведь прилетел в основном из-за вас. Хотелось бы подробнее обсудить несколько пунктов в вашем последнем учебнике. Чертовски полезная книга. Спасибо.
– Это не учебник. Это методическое пособие.
– Как скажете. Все равно, спасибо. Я, кстати, и сам учился по вашим книгам. Так что появление еще одного Мастера, в изрядной степени – ваша заслуга.
– Ясно…
Тир почувствовал, как Падре под столом слегка толкнул его ногой. Кажется, он разозлился настолько, что это стало заметно. Для Падре – заметно, остальные пока еще не поняли.
– Жду вас завтра, де Трие, – произнес он, поднимаясь из-за стола, – заходите ближе к полудню. На сегодня прощаюсь.
– Эй, Суслик, ты чего это? – встревожился Мал. – Случилось что?
– Да пусть его катится. – Падре махнул рукой. – Все равно же не пьет. Нам больше достанется.
Входя в ангар, Тир уже не злился. Он думал о том, какими же соображениями должен руководствоваться человек, используя для убеждения собеседника взаимоисключающие тезисы, причем озвучивая их подряд и почти без пауз.
Спросить у Падре? А смысл? Падре, к сожалению, далеко не всегда отдает себе отчет в своих действиях.
ГЛАВА 4
Бесятся под кистью краски,
Пляшут бесы, сбросив маски…
На Блуднице до поместья Рауб было двадцать минут полета. На Тото, гражданской спарке, купленной, чтобы летать с Гуго, – почти час. Это если по прямой. Но Гуго, естественно, захотел полетать подольше, поэтому еще час они провели, обучая тяжелую Тото самым простым из доступных ей маневров.
Гуго, вытаращив глаза, обеими руками цеплялся за рычаг управления. Он чувствовал, когда Тир отдает ему контроль над машиной, ловил моменты с точностью до доли секунды. Сразу после войны Тото безошибочно опознавала, когда контроль над ней в руках у Гуго, но по прошествии трех месяцев она ошибается четыре раза из шести. Неплохой результат для мальчика двух с половиной лет от роду.
Впрочем, Гуго казался старше. Он рос быстрее своих ровесников, развивался быстрее. Все дети усваивают и обрабатывают огромное количество информации, но не все делают это с такой бешеной скоростью. Тир даже примерно не представлял, как работают мозг и нервная система его сына… хотя нет, примерно представлял. Можно было предположить, что Гуго развивается так же, как он сам. Только его развитие мать и отец старались хоть как-то приостановить – они жили среди людей и не хотели слишком бросаться в глаза – а развитию Гуго и Тир и Катрин, наоборот, всячески способствовали.
Да, они тоже жили среди людей. Но, даже приложив дополнительные усилия, все равно не смогли бы бросаться в глаза сильнее, чем уже есть. Разве что вывесив из окон скальпы убитых врагов или облицевав фасад отрезанными человеческими головами. Катрин однажды, расстроившись из-за очередной выходки Гуго, выдвигала такое предложение, но Тир, поразмыслив, отказался.
Между прочим, Катрин была не права. Семья фон Раубов, конечно, выделялась среди прочих, даже на Гвардейской улице, но и прочие тоже не давали заскучать никому из соседей. Достаточно вспомнить, например, как Шишка, будучи пьян, крутил прямо посреди улицы фигуры высшего пилотажа, снес фонтан и угодил в госпиталь, получив за порчу машины травмы средней тяжести от легата Старой Гвардии.
Да, безусловно, то, что творилось в саду фон Раубов в тот день, когда Гуго созвал туда всех окрестных кошек и мышей, чтобы посмотреть, что они будут делать все вместе, очень походило на светопреставление. Ну и что? Зато Гуго продемонстрировал, что умеет формулировать цели, планировать свои действия по достижению целей и поэтапно осуществлять планы.
Тир попытался донести до Катрин свою точку зрения… Н-ну, по крайней мере, ему удалось ее насмешить. Ладно, стоит признать, что Катрин смеялась чаще, чем плакала, и это была несомненная заслуга Тира фон Рауба. Заслуга тем большая, что Тир фон Рауб предпочел бы, чтоб эта женщина рыдала от страха и кричала от боли в течение, скажем, часов двенадцати, можно пятнадцати, а потом – умерла.
Вообще-то, он ничего не имел против Катрин. Она была достаточно наказана за попытку украсть Гуго, чтобы больше не пытаться сбежать, а что еще требуется от наказания, кроме воспитательного эффекта? Причинять ей дополнительную боль смысла не было. Убивать – тоже. И желание убить ее медленно и как можно болезненней объяснялось не проблемами в отношениях, а тем, что Катрин постоянно была в пределах досягаемости. Живое разумное существо, которое можно убить в любую секунду, – разве это не соблазн?
Особенно для демона, из-за дурацкой попытки похищения закончившего войну почти без запаса посмертных даров.
Для прежнего… хм – человека или зверя или кем там он был до того, как взял имя «Тир»? – для него не стало бы соблазном убийство ради убийства, без возможности забрать посмертные дары и по капле выпить мучения жертвы. Бессмысленное же занятие. Ну а для нынешнего – для демона – убийства были способом приятно провести время. В рисовании, например, тоже нет никакой практической пользы, но это же не повод не рисовать.
Не повод не убивать.
Объяснение, похожее на правду. С виду, логичное, и сравнение с рисованием выглядит уместным. Тир не верил этому объяснению. Он знал, что постоянно хочет убивать, потому что постоянно живет среди людей. Способность к мимикрии имеет пределы, и к пределу он подошел еще несколько лет назад, но поскольку деться от людей некуда, от понимания причин тяги к убийству не было никакой пользы.
Он рисовал. Когда на это было время. Рисовал почему-то не Катрин. Несмотря на то, что Катрин всегда под рукой, стены его мастерской постепенно заполнялись листами с изображением методичного и последовательного расчленения отца Грэя. Впрочем, о том, что именно изображает мозаика рисунков, развешанных в произвольном порядке, догадался бы разве что врач, да и тот далеко не сразу. Но лицо живого святого узнал бы любой. Тир запечатлел все стадии смертной муки, зафиксировал малейшее сокращение мускулов, воплотил на бумаге рвущийся из сорванной глотки крик, больше похожий на вопль умирающего животного… Он ждал, терпеливо ждал, когда его жертва потеряет надежду. Он мог пытать бесконечно – нарисованный священник не умрет под ножом. Он хотел победить. Но победить пока что не получалось. Тир начинал подозревать, что и не получится. Все-таки святые – они особенные. У отца Грэя даже боль забрать не получится, потому что даже боль тот чувствует как-то иначе.
Да и черт с ним. Рисование, как и убийство, – всего лишь приятное времяпрепровождение.
Брехня, конечно.
Они сделали круг над замком Рауб, над главной башней, над крышей, где всегда горели посадочные огни. Этот замок – один из ориентиров, нанесенных на все карты, и прекрасная мишень что для кертов, что для радзимцев.
Чем-то всегда нужно жертвовать.
Замок, в котором можно жить… Тир так и не привык к этой мысли, но с рождением сына стал уделять поместью больше внимания. Ему самому не нужны ни земля, ни рыцарское звание, но когда его убьют, все это понадобится Гуго. К тому же Катрин нравилось здесь бывать. Приблизительно раз в два месяца она уезжала из столицы и проводила в поместье несколько дней. Говорила, что ей нравится чувствовать себя знатной дамой, отдавать приказания слугам и следить за делами. Когда она уезжала сюда, в Рогере становилось гораздо легче дышать. А что касается знатности, то рыцарю фон Раубу далеко было до Мала и Падре, приобретших вместе с женами баронские титулы, но Тир не мешал Катрин развлекаться. Сам он от баронства отказался раз и навсегда – Эрик предлагал, но Тир служил своему императору не за награды. Ну а Катрин, второй год обучающаяся в Лонгвийской академии финансов, развлекаясь, умудрилась каким-то чудом повысить доходы с поместья.
Уж точно, что чудом. Девчонка за два года прошла четырехлетний курс обучения и получила приглашение поработать в одной из компаний, принадлежащих Марте Сернервилл. Ее бы мозги – да в мирных целях. Занималась бы себе финансами и не связывалась с демонами.
Но тогда не было бы Гуго.
Черт!
Катрин лучше умереть. Или уехать в Лонгви.
Тир улыбнулся, поняв, что невольно поставил между двумя событиями знак равенства. Лонгви действительно был иным миром, но уж не настолько же.
Сегодня они не собирались в замок. Посадили Тото в лесу. Гуго вытряхнулся в снег, провалился по уши. Тир за шкирку втащил сына обратно в машину, достал из багажного отделения снегоступы.
Гуго буркнул:
– Я сам!
И, пыхтя, высунув от усердия язык, стал застегивать на сапогах несложные крепления снегоступов. Все-таки он был нормальным ребенком. Что бы там ни думали окружающие…
Гуго убрел в лес, потерялся в снежном полумраке среди черных сосен на белом снегу. Тир остался в машине. Он слышал, как к Гуго слетелись духи, слышал имя «Риддин», повторяемое на разные лады веселыми призрачными голосами. Мелкий здесь – свой. Это хорошо. Пусть побесится, пока не вырос… Уже скоро можно будет учить его основам лечения животных и осознанному воздействию на людей.
Можно ли?
И можно ли учить его правильно убивать?
Будь оно все проклято… это нужно делать. Убивать и лечить, чинить и калечить, жить и выживать. Гуго уже не спрашивает, почему мама так часто плачет по ночам. Он уже знает, что отличается от других, и знает, что это расстраивает Катрин, и одного этого достаточно, чтобы убить ее, эту женщину, из-за которой он чувствует себя… плохим.
Люди делятся на плохих и хороших. А еще бывают нелюди. И дом на Гвардейской улице поделен на две части: спальня и мастерская Тира отделены от остальных помещений дверями, запирающимися снаружи. Окна во всех других комнатах забраны решетками. И на ночь Катрин запирает входную дверь на прочный засов.
Ночью Тир фон Рауб может попасть в дом только через окно собственной спальни. И не может добраться до женщины, живущей с ним под одной крышей. Он слышит, как она плачет. Он знает, что ее слышит Гуго. И улетает, потому что желание убить становится невыносимым.
Девчонка связалась с демоном. Она не знала, что это такое, она влюбилась, она родила ребенка. Превратила свою жизнь в ад. Но ведь держится же, не устраивает истерик, честно пытается не усложнять ситуацию еще больше. Боится до судорог. Возвращаясь домой со службы, Тир первым делом ловил настороженный взгляд Катрин: она пыталась понять, кто вошел в дом сегодня. Которая из его личин взяла верх. Каким будет вечер, как себя вести, о чем разговаривать? Она выучила привычки и особенности большинства его ипостасей, она научилась приспосабливаться, она действительно очень неглупа.
И лучше бы ей умереть. Или уехать в Лонгви. Потому что, если она не умрет или не уедет, она сойдет с ума. А обвинят в этом Тира. И он не сможет доказать свою невиновность, потому что… потому что сам не поверит в то, что не виноват.
– Ты скоро? – Гуго сунулся в кабину. – А я лосей видел! Они спят! А под снегом куропатки! А еще там заяц… Ну ты скоро?!
– Сейчас все брошу и пойду делать лопатки, – пробормотал Тир, вынимая из багажника лыжи.
Гуго походил на ребенка-монстра из ужастиков. Светящиеся глаза, огни в вертикальных зрачках, острые оскаленные зубы… чудо-дитятко с миллионом различных «почему». Заяц у него, видите ли, лоси у него спят. Никакой возможности посидеть, тупо глядя прямо перед собой. Интересно, как Катрин это мелкое чудовище целыми днями выдерживает?
А еще интереснее, как Гуго выдерживает ее целыми днями…
Так, все, хватит уже об этом. Тут лоси, зайцы, демоненок рядом скачет. Можно хотя бы ненадолго забыть о женщинах.
ГЛАВА 5
Каждый смертный и не очень
Нападает с криком «бей!».
Этой ночью Катрин не заперла входную дверь даже на замок. Тир поднялся на крыльцо, но Гуго сонно завозился на руках:
– Не хочу… давай, как будто мама дверь закрыла.
И снова заснул.
– Будешь выделываться – во дворе ночевать оставлю, – неубедительно пригрозил Тир.
Гуго проигнорировал. Во время их первых ночных вылазок Катрин еще запирала дверь на засов, и тогда по возвращении Тир укладывал Гуго спать на диван в своем кабинете. Пацан привык, считал теперь ночевку на диване своим неотъемлемым правом.
Ну что с ним делать? С одной стороны, нужно соблюдать правила, а по правилам дети должны спать в своих детских кроватях. С другой – если уж дите все равно ночами не спит, а резвится с разной нечистью, то не все ли равно, где оно проведет время до завтрака? Честно говоря, Тиру еще ни разу не удалось настоять на том, чтоб Гуго отправлялся спать в свою комнату. А если уж совсем честно, то он ни разу и не пытался.
Катрин давно уже не задвигала засов и даже не запирала дверь, когда они уходили, но ничего не менялось.
Блудница скользнула в окно спальни, и Тир аккуратно выложил Гуго на кровать. Выбрался из машины сам. Блудница пристроилась на своем месте рядом с кроватью, но Тир хлопнул ее по фюзеляжу, отправив под потолок. Гуго нужно было выковырять из слоев зимней одежды, а это занятие требовало пространства.
Хорошо еще, что мелкий спал и не порывался делать все сам, а то процедура могла бы затянуться до утра.
Дом был полон тревогой и опасениями. Значит, Катрин опять не спала, снова выдумывала себе невесть что и мучила себя ей самой непонятными подозрениями. Надо бы пойти к ней. Сказать, что они вернулись и что с Гуго все в порядке…
Дверь приоткрылась, и Тир разом позабыл о необходимости успокоить Катрин. Когда она запомнит, что опасно приходить к нему без приглашения?!
Он развернулся к дверям.
В спальню бесшумно скользнуло огромное, темное. Непонятное.
Знакомое!
– Моюм?!
Тир отреагировал мгновенно: схватил Гуго и вышвырнул его из окна. Внизу газон, укрытый толстым слоем снега, но даже если бы внизу был камень – Гуго не зря учился прыгать и падать. Главное, чтобы он успел проснуться раньше, чем свалится на землю.
Моюм Назар – мертвый колдун, шестнадцать лет назад убитый в Эрниди, пришел к своему убийце.
Вопрос «зачем» был явно неуместен. Но теперь понятно, на что отреагировал дом. Не на тревогу Катрин, а на чужака, на нечто непонятное. Дом не определил Моюма как врага, поскольку враг – это кто-то живой, а Моюм мертв.
И, мать его, для мертвого он какой-то очень шустрый!
Колдун молотил кулаками так, что воздух вспенивался. Кулаки – каждый с голову Тира, ну, может, чуток поменьше. Да, глаза у страха велики, но чертов мертвяк – тот еще бычара, выше на голову и тяжелее раза в два. Сложной формы кастеты с шипами, лезвия, выстреливающие из-под рукавов, множество косичек, украшенных чем-то, что взрывалось, парализуя на мгновение мышцы, – слишком много всего для одного Тира фон Рауба, у которого даже посмертных даров почти не осталось.
Звать на помощь было некого. Выпрыгнуть в окно – плохая мысль, нельзя оставлять здесь Блудницу. Что делать, Тир не знал. Он уворачивался, носился по стенам и даже по потолку, швырял в Моюма мебелью, время от времени умудрялся достать мертвяка ножом… но с тем же успехом можно было резать твердую деревяшку. Боли колдун не чувствовал. Кости у него не ломались. Не нанеся Тиру ни одного серьезного повреждения, мертвяк уже успел изрезать его и понаставить синяков. Убивать он Тира явно не собирался, а собирался вымотать боем и…
И что?!
Тир умудрился сбить его с ног, выдавил глаза, резанул ножом по горлу так, что лезвие чуть не застряло в позвоночнике. Моюм стряхнул его и придавил к полу. Ни малейшего дискомфорта от того, что глазные яблоки раздавлены, а шея развалена почти пополам, он явно не испытывал.
Тир вертелся, пинался и даже кусался, пытаясь выбраться из тисков. Кажется, пришло время паниковать. Колдун держал его, пытался ухватить поудобнее и одновременно открывал портал. Воздух потрескивал, очертания комнаты поплыли перед глазами, холодная ручища стиснула горло…
И Моюм вскочил, отшвырнув Тира от себя, как змею или крысу. Инстинктивное движение, вызванное страхом. Казалось бы, какие у мертвяка инстинкты, а вот – поди ж ты.
Краем глаза Тир видел, как гаснет золотое сияние – медальон, подарок Хильды, задействовал какую-то непонятную магию, отпугнул колдуна, сбил настройки портала. Ненадолго правда… Моюм тут же справился со страхом, шагнул вперед, вытянув руки, – еще два лезвия выстрелили из-под рукавов, одно – мимо, второе – по ребрам.
…Моюм сделал еще шаг. И вспыхнул. Весь сразу. Как будто был пропитан горючей смесью.
То, что было дальше, Тир не запомнил.
Он осознал себя уже снаружи. Причем вместе с Блудницей. Они вертелись, размазывая по грязному снегу останки Моюма Назара, и фюзеляж Блудницы был уже весь перепачкан омерзительным месивом.
Как и когда он успел заскочить в висевшую под потолком машину и сманеврировать в замкнутом пространстве так, чтобы выбить пылающего колдуна в окно, а не в дверь и не в стену, вспоминалось кусочками, обрывками и постепенно. Психика – штука гибкая, однако предохранители все равно нужны.
Дом был оцеплен – Гуго, приземлившись, первым делом побежал за помощью к патрулю стражи, и те отреагировали на тревогу даже быстрее, чем люди Клендерта.
– Я вроде бы все видела, а тоже не помню ничего, – ошеломленно призналась Катрин. – Вы просто исчезли. Все трое: и ты, и машина, и этот…
Катрин действительно все видела. Проснулась, услышав грохот драки, и побежала на звук.
Ума нет. Мозги есть, а ума – нет. Когда в доме дерутся, крушат стены и ломают мебель, надо держаться как можно дальше от эпицентра. Катрин вместо этого выстрелила в Моюма из импульсного фойерро. Использовать стихийную магию в помещении она, видимо, научилась, пока жила у лесничего в Нермессе, по крайней мере, Тир хотел так думать, и не хотел верить в то, что у Катрин природная склонность к идиотским поступкам. Хорошо еще, что в доме магическая же противопожарная система.
Вопросы о том, откуда у Катрин фойерро и зачем он ей, Тир придержал. Откуда – неважно, а зачем – понятно. А ему самому очень повезло, что весь заряд достался колдуну. Потому что Катрин не особо целилась.
Она же не знает, что он вовсе не неуязвим. Она знает только, что огнем его можно отпугнуть, если вдруг что…
Ох, ну и ночка!
ГЛАВА 6
Трудно ли поводья судьбы
Все время держать внатяг?
К утру в доме было полно людей. Маги-следователи, Клендерт, подчиненные Клендерта, Казимир Мелецкий и Старая Гвардия в полном составе.
Клендерт уже успел попенять на то, что Тир не попытался установить, куда же открывал портал Моюм Назар. Тот факт, что в процессе открытия портала мертвец колотил Тира башкой об пол и собирался придушить, не был сочтен достаточным оправданием для невнимательности.
– Как будто тебе убудет!
– Ему убудет, – вмешался Казимир. – А вы, капитан, подумайте лучше о том, как злоумышленник смог проникнуть в дом, вроде бы находящийся под наблюдением вашей службы.
Пожалуй, в княжеском титуле есть своя прелесть. Кто другой в ответ на подобное заявление в лучшем случае получил бы ледяную отповедь и совет не лезть не в свое дело. А на князя Клендерт лишь глянул исподлобья.
И поинтересовался у Тира, где они могут переговорить «без посторонних».
Ближе к полудню даже Эрик с Хильдой ненадолго заглянули. Почти одновременно с ними явился де Трие. И был слегка растерян, встретившись с императором Вальденским в неофициальной обстановке. Не привыкли они у себя в Лонгви к императорам. Дикари! Шефанго!
Воспользовавшись визитом лонгвийского гостя как подходящим предлогом, Тир наконец-то отделался от Клендерта, который уже по третьему кругу взялся задавать одни и те же вопросы, отдал дом в распоряжение магов, распрощался с Эриком, выставил за дверь старогвардейцев.
Катрин, в свою очередь, усадила Гуго смотреть очередной выпуск «В гостях у сказки». И для разнообразия к Гуго на этот раз присоединился Шаграт. Вообще-то последние года три он перестал приходить в гости и, хоть не старался пока держаться от командира подальше, до этого тоже было недалеко. С Шагратом скоро нужно будет что-то делать. Но не сейчас. Сейчас Катрин велела обоим, и Гуго и Шаграту, вести себя хорошо и закрылась в библиотеке. Близились очередные экзамены, и неугомонная госпожа фон Рауб, кажется, снова собиралась сдать экстерном полторы, а то и две сессии.
Де Трие обалдело моргал, но вежливо старался скрыть свое любопытство.
– Нет, – сказал Тир, – нет, у нас не всегда так. Обычно выходные проходят чуть поспокойнее. Ладно, что там у вас за вопросы?
Список вопросов по последней методичке оказался небольшим, но в процессе обсуждения были затронуты еще несколько жизненно важных тем. И к тому времени как Гуго с Шагратом потребовали еды, Тир и де Трие уже успели перейти на «ты», де Трие утратил остатки священного трепета перед легатом Старой Гвардии, легат, в свою очередь, перестал щадить психику гостя и несколько раз его обрычал. Они сошлись во мнениях по множеству вопросов, они не сошлись во мнениях по множеству вопросов, они искали точки соприкосновения, и возвращаться с небес на землю ни тот ни другой не собирались. По крайней мере, не сегодня.
– Я с вами, – сообщил Шаграт. – Мне тоже интересно.
– Тогда уж и остальных надо поднимать, – решил Тир. – Плакал выходной у женатиков.
– Ниче, – Шаграт пренебрежительно махнул рукой, – перебьются.
И действительно – перебились. Причем с ожидаемым энтузиазмом. Полетать с новым пилотом, это ж такой подарок для них, давным-давно изучивших друг друга наизусть, сжившихся настолько, что действия каждого в небе воспринимались чуть ли не как свои собственные.
К ним очень скоро присоединился Эрик. И за одно только это Фой де Трие заслужил благодарности. Его и отблагодарили – объяснили принципы «прыжка». Знатный подарок.
Одной из тем, крайне интересовавших Фоя, был как раз «прыжок». А другой – как Тир смог объяснить другим то, что вроде бы необъяснимо. Ведь «прыжок» – это не магия, это нечто, похожее на чары, но и не чары. Искусство. То его проявление, которое лежит уже за гранью объяснимого. Можно научить приемам, но нельзя научить гениальности.
Из-за этого они тоже поспорили.
Гениальности, может, не учат – об этом Тир не знал ничего. Но он знал, что «прыжок», а в перспективе и «призраки» – всего лишь маневры, доступные тем, кто… скажем так, достиг определенного уровня.
– Сам? – уточнил Фой.
– Сам, – подтвердил Тир.
Они тут все – все семеро были самородками. Родились, чтобы летать, и, может быть, умели летать с рождения.
Тогда, дома, Фой оставил последнее замечание без комментариев. А сейчас, когда тема снова всплыла, к спору присоединились еще и остальные старогвардейцы. Те из них, кто считал себя достаточно компетентными, чтобы спорить о столь тонких материях, как природа чудес. Тир, например, ни черта в чудесах не смыслил.
А Падре утверждал, что понять и объяснить их – нельзя.
Но если ты не можешь объяснить, как тебе удается тот или иной маневр, то много ли от него проку? Если ты никого не можешь научить, то зачем ты нужен? Получается, что ты – одноразовый. А одноразовая вещь, считай – негодная вещь.
– Он – идеалист, – сообщил Падре Фою.
Падре нравилось обзывать Тира идеалистом.
– В Лонгви бы его поняли, – согласился Фой. – У нас много таких.
Насыщенный оказался выходной. Обмен опытом – де Трие тоже было, что показать старогвардейцам – уточнение сходств и различий в методах работы, ориентирование вслепую, полеты в группе… Мал даже слегка пожалел молодого лонгвийца, которому в родном городе не с кем было летать, кроме самого барона. А у барона хватало других дел.
Как и у императора, между прочим.
Шпильку насчет императора подпустил, разумеется, Тир. Не удержался.
– Моя вина, – согласился Эрик, – угораздило же в императоры угодить. Больше этого не повторится.
Старогвардейское шестое чувство – еще одна тема для обсуждения. Пресловутая интуиция, развитая до такой степени, что превратилась в надежное и сверхъестественное чутье. Достигнув соглашения по этому поводу, Тир фон Рауб и Фой де Трие сцепились не друг с другом, а вдвоем – со всеми остальными. Включая Эрика. Интуиция постепенно развивалась – с этим не спорил никто. Но Тир утверждал, что на процесс развития можно и нужно влиять, и Фой поддержал его, ссылаясь на опыт Мечников.
– Мечники – не показатель, – возразил Эрик в завершение долгой и острой дискуссии, прерывающейся время от времени короткими воздушными боями.
– А кто тогда показатель?! – взвился Фой. – Кроме нас, они – единственные мастера-бойцы. У них огромный опыт…
– Ты из Лонгви, пилот, – с непонятной усмешкой произнес Эрик. – Извини, но вы там все, как наш Суслик. Верите в лучшее.
Фой бросил взгляд на Тира. И стало ясно, что парня пора поддержать.
– Он привез методики тренировок Мечников, – сообщил Тир. – Отдал мне. Я подумаю, как их можно использовать.
Риттер присвистнул.
Эрик поднял брови и очень задумчиво взглянул на де Трие. А тот пожал плечами:
– Там нет ничего секретного. То есть ничего, что нужно скрывать от Мастеров. Мы все должны сотрудничать, когда есть такая возможность.
– О да. Безусловно. Так, господа старогвардейцы, вы свободны. Фой, рад был познакомиться, кланяйся от меня барону де Лонгви. Суслик, через час будь в замке.
Ну вот. Всегда так. Все – свободны, а Суслик – в замок. В замке то ли вздрючат, то ли похвалят, а за что – в любом случае непонятно.
– Чего еще он хотел? – без обиняков и предисловий спросил Эрик. – Зачем прилетел сюда?
– В основном, чтобы познакомиться. Интересовался моделированием боевых ситуаций… По поводу переучивания пилотов на новые скорости вопросы возникли. У нас методы разные. В Лонгви тренажеры, а мы тут – в реальных условиях.
– Моделирование боевых ситуаций? Почему он к тебе с этим явился?
– А к кому?
– Суслик, это – теория, а специалистов-теоретиков гораздо больше в Лонгви. Ты не понял, да? – Эрик набивал трубку и не смотрел на Тира. – Он же не самородок. Он – научился летать. Вас всех я нашел, вы все действительно такими родились, а де Трие – обученный Мастер. Кто его научил?
– Лонгвиец?
– Не только. Еще и ты. Поэтому он пришел к тебе с вопросами, поэтому он тебе в рот заглядывает и каждое слово ловит. Он с тобой даже спорит не так, как с остальными. И если он прав насчет Мечников… точнее, если Лонгвиец прав насчет Мечников, потому что Фой явно повторяет за ним, то получается, что летать можно научиться.
– А кто и когда утверждал обратное?
– Все утверждали. – Эрик вздохнул. – Точнее, никто, кроме тебя, не говорил, что этому можно учить. Вот что, поправь меня, если я ошибусь, но после разговора с Фоем Лонгви кажется тебе раем на земле, верно?
– Лонгви всегда казался мне раем.
Эрик молча смотрел на него, глаза в глаза, чуть улыбаясь, приминая табак в трубке большим пальцем.
Тир отвел взгляд и кивнул:
– Да.
– Он тебя хочет, – констатировал Эрик. – Сначала отдал, а теперь спохватился и решил вернуть. Точнее, решил сделать так, чтобы ты сам вернулся. Зачем ты ему понадобился, знаешь?
– Чтобы учить пилотов летать.
– И, боюсь, это означает, что пока ты – единственный, кто на это способен.
Эрик отвернулся, некоторое время раскуривал трубку, окутавшись облаком бело-голубого дыма. Потом сказал, не оборачиваясь:
– Ты уже знаешь, что у него есть осаммэш.[5] Он провидец. Я унаследовал кое-что… интуицию или какие-то зачатки предвидения, благодаря этому я нашел тебя и находил остальных, по мере того как они преодолевали барьер. Но до деда мне далеко. Его люди – ты наверняка слышал об этом – все как один исключительно талантливы. И все как один преданы ему, как… пожалуй, как ты мне.
Он наконец-то снова взглянул на Тира, выдыхая ароматный ядовитый дым.
– Казалось бы, у него гораздо больше возможностей для создания своей собственной Старой Гвардии, и все же он захотел именно тебя. Значит, без тебя ничего не выйдет. Ты еще ценнее, чем я думал, Суслик.
Тир молча кивнул. Он всегда знал, что Эрик его недооценивает. И даже сейчас Эрик отнюдь не думал о том, чтобы использовать Тира фон Рауба с максимальной отдачей. Но то, что он хотел сделать, было все-таки лучше, чем ничего. Гораздо лучше.
– Я дам тебе особые полномочия. Выбирай сам, кого ты хочешь учить, решай сам – как ты будешь учить. Черт с ним, я куплю у Вотаншилла тренажеры и что там тебе еще понадобится? Защитные поля на болиды? Что тебе нужно, чтоб компенсировать недостаток запасных жизней? Составишь список. С провидцами трудно, – признался Эрик, глубоко затянувшись, – никогда нельзя сказать наверняка, предусмотрели они твои действия, или ты делаешь что-то, нарушающее их планы… вот я и не понимаю, знает дед, что я создам тебе условия для работы, или он действительно надеялся выманить тебя в Лонгви?
– Не надеялся. – Тир ухмыльнулся. – Я обещал ему, что ноги моей не будет в Лонгви, так что у барона насчет меня какие-то совсем уж хитрые планы. Может, он просто хочет посмотреть, что получится, если вы дадите мне возможность нормально работать?
– Суслики – милые, пушистые зверьки! – с чувством произнес Эрик. – За какие грехи мне досталась скользкая, ядовитая гадина?
– Суслики – разносчики чумы. А я, кстати, злопамятный.
– Ну, по крайней мере, честный. А насчет Мечников… Тир, этот мальчик знает не все. И то, чем поделился с ним – и с тобой – Лонгвиец, наверняка ценно, наверняка необходимо, но имей в виду, что, скорее всего, это методики только самого Лонгвийца и его учеников. Остальные Мечники… очень сильно расходятся с ним во мнении о том, как нужно обучать новых Мастеров. И в своем отношении к Мастерам и к Искусству они тоже отнюдь не единодушны. Имей это в виду. Просто на всякий случай.
– Расходятся во мнении? – Эрик явно имел в виду нечто крайне неприятное, и Тир предпочел бы услышать как можно более точную формулировку.
– Проблема перехода через барьер, Суслик. Мечники нередко убивают своих учеников.
«Перейти через барьер» означало совершить невозможное. Преодолеть предел человеческих способностей, выйти за установленные природой рамки. Там, за барьером, за клеткой природных законов, не было уже никаких ограничений. Преодолев барьер, человек, ставший Мастером, мог развиваться и самосовершенствоваться до бесконечности. Хватило бы силы воли и терпения.
Мечники брали людей в ученики, учили всему, что умели сами. В процессе тренировок – подводили к барьеру. Чтобы преодолеть его, ученик должен был победить учителя в бою. Подход прост: победить Мечника в бою на мечах невозможно, значит, ученик должен сделать невозможное.
И только-то!
Эрик, пересказывая все это, обошелся без комментариев, предоставив Тиру самостоятельно делать выводы и определяться со своим отношением к подобной методике. И Тир потратил на это некоторое время.
Время, которое, может быть, стоило бы потратить на обдумывание своего незавидного положения, побеспокоиться из-за раиминов, совершивших два покушения меньше чем за полгода.
Он потерял на войне немало людей, которые считали его учителем. Их отношение, при всей своей безосновательности, волей-неволей провоцировало встречную реакцию: люди, которых он учил, были Тиру фон Раубу небезразличны. На них было потрачено время. На основании наблюдений за ними были составлены и усовершенствованы учебные планы. Благодаря их письмам, их боевому и командирскому опыту развивалась и развивается тактика воздушного боя. Убивать их своими руками? Чушь собачья! Сначала тратить годы на обучение, а потом – расписываться в собственной несостоятельности, вот уж достойное занятие. Что может быть глупее, чем, вложив в человека время и силы, вдруг отдать завершающий, самый важный этап своей работы на откуп неконтролируемых и необъяснимых обстоятельств?
«Что может быть унизительнее?»
Тир поймал себя на последней мысли с изрядным удивлением. Он не желал оперировать подобными категориями и остался недоволен собой.
Использовать людей таким образом… черт, да понятно, что нерационально. И хватит уже настороженно оглядываться, едва вспомнив это слово – то, что оно не нравится окружающим, говорит не в пользу окружающих. Не проще ли убивать сразу, еще до того, как начал учить? Во-первых, сэкономишь массу времени, а во-вторых, исключишь элемент случайности.
Что скажешь, легат, разве Эрик не поступал именно так? Спрашивал, смогут ли летать пилоты, которых ты обучал, выяснял, что вряд ли, прекращал обучение и отправлял на фронт. Разумный подход. Ты с ним спорил, потому что считал, что мог бы научить большему, однако стоит ли тратить время, если… если ученик не сможет преодолеть барьер?
А это по обстоятельствам. В мирное время Эрик никуда не спешил и позволял доучивать пилотов, и из этих пилотов вышел толк. Часть из них служит в гвардейском полку, часть – стала командирами и продолжает расти. На кого действительно не стоило тратить время, так это на Алекса. Потому что он мог – и не захотел. А девиз «Всегда можно лучше» уместен только для Лонгви.
Лонгви…
Эрик однажды сказал, что не видит среди лонгвийцев ни одного толкового пилота. И вот – пожалуйста. Де Трие. Лонгвийцам удалось то, что до сих пор не удавалось никому: они научили летать человека, который не был рожден для полета. Лонгвийцам?.. Правильнее уж сказать: Лонгвийцу. И Тиру фон Раубу.
Наверное, это должно быть неприятно – то, что с твоей помощью кто-то чужой добился того, что не смог сделать твой хозяин. Наверное. Но Тир не утруждал себя выбором правильной реакции. За двенадцать с лишним лет так и не научился видеть разницу между Вальденом и другими государствами. Небо над всеми – одно, так не все ли равно, в какой точке на планете появился новый пилот?
Интересно, Лонгвиец и это учитывает?
Лонгвиец, похоже, учитывал многое. Когда Тир, уставший от размышлений, взялся, наконец, за материалы, привезенные де Трие, он не раз и не два вспоминал слова Эрика о том, что им нашлось бы о чем поговорить с бароном де Лонгви. С Мечником Эльриком де Фоксом.
Лонгвиец делал записи для своих учеников и для учеников своих учеников. Он отнюдь не имел в виду, что все это будет читать именно Тир фон Рауб, Черный, Contra Mundi, пообещавший когда-то не возвращаться в Лонгви, напророчивший Лонгвийцу, что тот пожалеет об этом обещании.
Если верить Эрику, пророчество сбывалось.
Если вспомнить, как отреагировал тогда сам Лонгвиец, – пророчество имело все шансы сбыться в его пользу. Если этот шефанго и впрямь умеет играться с вероятностями.
Нет, об этом лучше даже не думать. Так недолго и до того, чтоб почувствовать себя куклой на ниточках. А этого ощущения, однажды пережитого, оказалось вполне достаточно, чтобы не желать повторения. Если уж тобой играют в куклы, пусть это делает кто-нибудь, не уступающий по уровню прежнему кукловоду. Тот был вроде как сам Сатана, мать его, гребаный Творец… и на меньшее Тир фон Рауб теперь не согласен.
А Лонгвиец утверждал, что Мастером может стать любой. Что любого можно научить летать – научить танцевать, – что все зависит только от целеустремленности и силы воли ученика и учителя. А еще Лонгвиец не признавал никакого барьера. И складывалось впечатление, что для него не существует таких понятий, как «талант» или хотя бы «предрасположенность». Обманчивое впечатление – Тир понял это, хоть и не сразу. На словах все выглядело просто: можно научить любого. На практике же отнюдь не всякий мог научиться. Талант был тем топливом, которое питало стремление стать Мастером, талант был огнем, который сжигал в ученике все, препятствующее стремлению к цели, талант был стержнем, не позволяющим сломаться и отступить, и был крыльями, на которых, в конце концов, ученик поднимался в небо.
Если таланта не было – ученик сдавался еще во время испытаний.
Поэтичность сравнений естественна для шефанго, но оказалось, что она еще и заразна. Сообразив, что вереницу поэтических образов породило его собственное воображение, Тир только вздохнул. Это же надо – заразиться поэтичностью от Лонгвийца. От шефанго, в котором поэзии меньше, чем в опасной бритве.
В описание испытаний он ухнул с головой, отключившись от внешнего мира настолько, что к реальности его вернул лишь Гуго, прискакавший с очередными полутора тысячами вопросов.
Испытания – методика, которой так не хватало. Процесс отбора учеников, позволяющий из множества соискателей выбрать тех, кто сможет стать Мастером. Формулирование принципов этого отбора у самого Тира продвигалось крайне медленно. Не хватало данных, слишком мала была выборка. И можно сколько угодно повторять себе, что Лонгвиец писал это не для него, а для своих учеников, таких же Мечников, но разве для них он расширил описание, собрал и выделил аспекты, общие для всех: Мечников и художников, музыкантов, и поэтов, и оружейников, и магов, и пилотов? Нет. Ученикам Лонгвийца это было не нужно. Мечники, они учили – если учили – себе подобных. Обобщение было необходимо Тиру фон Раубу.
И Тир почти видел насмешливую ухмылку, всплывающую за ровными строчками записей на экране мнемографа. «Так кто же из нас пожалеет о твоем обещании, а, Черный?» В насмешке не было яда и не было злорадства. Фантазия Тира позволяла разглядеть там нечто гораздо худшее: терпеливое и спокойное ожидание.
Фой де Трие вернулся в Лонгви. А спустя три дня на склад почтового отделения «Антиграва» пришла посылка. На имя Тира фон Рауба. Контейнер, длиной в вуаш, высотой – чуть меньше хиррзи. Пять на два метра, если метрическую систему вспоминать. Ничего такая посылочка, почтовые службы надорвались бы, пожалуй, телепортом доставлять. Тем не менее, контейнер пришел именно через телепорт, а печати с золотой розой в белом круге указывали на отправителя, весьма вольно относившегося к правилам телепортационной почты.
Лонгви. Ага. Печатей на пломбах было по две. Одна – лонгвийская, вторая – с черной кошачьей головой в синем треугольнике – личная печать барона. Кое-кого из нестареющих, помнивших былые времена, эта кошка до сих пор вгоняла в суеверный страх. Тир страха не испытывал, но подвох заподозрил. Ничего хорошего он от Лонгвийца не ждал, даже несмотря на то, что тот не однажды помогал ему. Точнее – именно поэтому.
И все же, несмотря на хорошо развитую подозрительность, вскрыв контейнер, он забыл об осторожности. Внутри было оборудование, о котором мечталось последние десять лет. Тренажеры, генераторы защитных полей, а кроме этого, – Тир о подобном даже не мечтал, потому что никогда о таком не слышал, – терминал, с которого можно было полностью контролировать двадцать четыре болида, как настоящих, так и иллюзорных. Терминал, позволяющий моделировать реальный воздушный бой, при необходимости – брать на себя управление любой из включенных в сеть машин или всеми машинами сразу, следить за полетом как извне, так и изнутри – из кабины любого выбранного болида, поддерживать связь с пилотами… и еще до черта всего.
ГЛАВА 7
Любовь – она не может быть обузой.
Иначе это просто не любовь.
Казимира пригнало в «Антиграв» неуемное любопытство.
Он предпочел считать любопытство беспокойством. В конце концов, мало ли что мог прислать Лонгвиец… может, контейнер под завязку забит какой-нибудь химией, воспламеняющейся при контакте с воздухом. А Тира, после того как его Катрин чуть не спалила, беречь от огня надо с удвоенной силой.
Но самого себя ведь не обманешь. И Тира не обманешь.
– Ты сейчас мурлыкать начнешь, – ядовито заметил Казимир.
– А-ага. – Тир просматривал опись оборудования и не обращал на князя внимания.
– Бойтесь данайцев, дары приносящих.
– Ага. Посмотри. – Он сунул в руки Казимира дгирмиш с описью. – И возрадуйся. «Дроздам» это тоже пригодится.
– «Драконам»!
– И «Драконам».
– Суслик…
– Да? Что случилось?
Видимо, Тир услышал что-то в его голосе. Тут же сбросил маску благодушной рассеянности. Черный взгляд потеплел, и Казимир был признателен за такое проявление внимания. Сейчас – признателен. В обычном состоянии – разозлился бы, потому что это он должен беспокоиться и заботиться. Беспокойство и забота – прерогатива сильного.
– Ты собрался учить молодежь? – спросил Казимир.
– Я уже двенадцать лет учу молодежь.
– Ты собрался учить по-настоящему. И не одно, и не два поколения. Тир, как долго ты собираешься здесь оставаться?
– Пока не убьют. Что произошло?
– Ничего, – Казимир положил дгирмиш, – ничего нового. Я не могу отсюда выбраться. Из этого мира нет выхода. Мы заперты здесь, мы попали в ловушку.
– Это не новость.
Он действительно не был ни удивлен, ни расстроен. Он сказал когда-то, что ему интересно будет посмотреть, сможет ли Казимир уйти из Саэти, и, видимо, это не было вызовом, попыткой поймать «на слабо», а было именно интересом. Любопытством. Просто.
Он не понимал, что значит невозможность покинуть мир.
– Я большую часть жизни провел, понятия не имея о том, что миров больше одного, – напомнил Тир. – Я и сейчас не уверен, что Саэти – это какой-то там «другой мир». Саэти вполне может оказаться одной из планет в пределах нашей галактики. И Земля, с которой ты родом, – тоже.
– Чушь!
– Вы же не исследуете космос, так откуда тебе знать?
– Ты как слепой, – Казимир не злился, он вообще не понимал, что сейчас чувствует, – закрываешь глаза на очевидное. Ты же знаешь, что я – дракон. Мне не нужно исследовать, чтобы увидеть разницу между мирами.
– Почему ты ищешь поддержки именно у меня? – Тир смотрел снизу-вверх, а показалось, что смотрит сверху. Мимолетное впечатление, наваждение. Мелькнуло и ушло. Одно из проявлений его сверхъестественной натуры. – Казимир, я не умею поддерживать и утешать не умею. Я могу только забрать эмоции. Но тебе это не нужно.
– Тебе никогда не хотелось найти других таких же? – Казимир подавил желание, как следует встряхнуть его. – Ты никогда не чувствовал себя одиноким, бесконечно одиноким от того, что ты – единственный, других таких нет и никогда не будет?
– Я нашел. Эрик, старогвардейцы, Фой де Трие – они такие же, как я.
– Нет.
– Разве?
– Тир, бога ради, да неужели же ты не понимаешь! То, что они умеют выделывать разные кульбиты в небе, не делает их ровней тебе. То, что они Мастера, не делает их нелюдями. Такими, как ты. Или как я. Здесь нет никого, равного нам. На всей планете – никого. Здесь таких, как мы, убивают.
– Таких, как я, везде убивают. Это нормально.
– Если бы мы вернулись, – устало произнес Казимир, – в мой мир, на мою родину, Тир, я дал бы тебе защиту, и убежище, и возможность убивать, сколько захочешь. Я дракон. Мне приносят жертвы. И ты мог бы летать.
– У вас не летают.
– Нет. Но ты мог бы. Тебе не было бы никакого дела до людей. Мы с тобой разной породы, но мы равны, а они – никто в сравнении с нами.
– Ты говорил, что научился уважать людей.
– Только до тех пор, пока они не воображают о себе больше, чем им позволено! Но ты же просто не слышишь меня, правда?
Не слышит. Кем бы он ни был, сколь бы чудесная кровь ни текла в его жилах, он вырос среди людей и исковеркан людьми по их образу и подобию. Он не понимает, что это невозможно, это унизительно и больно – дарить смертным чудеса, которых они недостойны.
Казимир никогда не поставил бы свое искусство на службу Эрику. При всем уважении к этому смертному он всего лишь развлекался, играл в чужие игры по чужим правилам. Эрик недостоин того, чтобы ему служил дракон. И того, чтобы ему служил… кто? Тира считают демоном, но кто он на самом деле? – в любом случае того, чтобы ему служил Тир фон Рауб, Эрик тоже недостоин. Но Тир не знает об этом, не подозревает, он готов оставаться здесь, выполнять приказы, отдавать Эрику всего себя. И это не закончится, пока его не убьют.
Это злило Казимира давно, уже не первый год. Сейчас он понял, что Тир действительно готов служить Эрику до самой смерти. И разозлился? Расстроился? И то и другое, пожалуй. Пожалел этого несчастного, искалеченного людьми демона, взбесился из-за невозможности донести до него то, что казалось очевидным.
Чего ему хотелось? Надежды! Хоть какой-нибудь. Хоть на что-нибудь. Драконы не попадают в капкан, на драконов не ставят силки, поэтому драконы не знают, что делать, попав в ловушку. А Тир – знает. Вся его жизнь – это поиск выхода из ловушек, расставляемых на него людьми. Саэти пленил дракона, но по силам ли Саэти удержать существо, сумевшее вырваться из преисподней? Какой мир выдержит, если Тир начнет рваться на свободу?
Непонятно только, как объяснить ему, что свобода лучше рабства, даже если рабство – добровольное.
– Пока ты привязан к ним, ты не летаешь, – сказал Казимир. – Пока ты живешь, как человек…
– Заткнись, а? – Голос Тира прозвучал неожиданно зло.
Казимир много бы дал сейчас за то, чтоб понять, что именно в его словах вызвало такую реакцию. Но, увы, он не силен был в толковании чужих чувств и мыслей, а вот Тир, тот виртуозно умел играть в такие игры. И Тир мгновенно взял себя в руки. Улыбнулся.
– Я живу как человек последние шестнадцать лет, и ты, кстати, тоже. Почему вдруг это стало тебя беспокоить?
– Потому что игра перестала быть игрой. Это уже не развлечение, не забава, этот мир – единственная доступная реальность.
– Я никогда и не играл.
– Это уж точно. Ты ведешь себя так, как будто все по-настоящему, тем унизительней и обидней твоя служба смертным. Еще раз говорю тебе, Тир: они – никто. Я могу защитить тебя. Я не позволю тебя убить. И мне, в отличие от них, ничего не надо взамен.
– Правда?
За издевку в голосе Казимир готов был его ударить.
Не ударил. Как обычно – не поднялась рука.
Дара захотела пройти процедуру омоложения. Дорогое удовольствие – Самат Гахс оценивал его в десять тысяч олов. Столько же стоил скоростной болид. Но у Дары были эти деньги.
Плохо.
Она не зависела от Казимира в материальном плане, но зависела от него душой. Любила. До сих пор. А он? Увы, нет. Он мог играть до бесконечности, однако как только игра стала обязанностью – как только он понял, что обязан любить, потому что ему некуда деться, – это стало тяготить. Драконы любят только драконов, только равных себе. Может быть, если есть женщины той же крови, что и Тир, Казимир мог бы полюбить такую женщину, но он не мог по-настоящему, всерьез, связать свою жизнь со смертной.
Играть в любовь к Даре было интересно, Казимир верил, что любит ее. И ждал, когда она умрет, чтобы еще какое-то время играть по принятым здесь правилам, играть в бессмертного, потерявшего любимую. Но омоложение означало, что Дара из тридцати пяти лет шагнет обратно в двадцать. Отвоюет у смерти минимум полтора десятилетия. На самом деле – больше. Она вернет не только молодость, но и здоровье. И никто не помешает ей повторять процедуру снова и снова. Хватило бы денег. А Гахс не откажет, про Гахса говорили, что он подарил людям бессмертие.
И неважно, что стоило бессмертие дороже, чем большинство людей могли заработать.
Гахс бесплатно лечил самые сложные болезни, восстанавливал потерянные конечности, практически возвращал пациентов с того света. За все это ему прощали расценки на процедуры омоложения. За это, а еще за то, что его ученики работали в клиниках по всему миру и лечили всех, кто нуждался в помощи. В отличие от них, выпускники Вотаншилльского института только в самых крайних случаях опускались до работы с простыми смертными.
Дара может стать бессмертной. Казимир не способен вырваться из Саэти. Это означает, что он прикован к Даре, прикован к Себастьяну, и то, что он сам надел на себя эти цепи, не уменьшает их тяжести.
Езус, да это же просто-напросто нечестно! Почему Тир с такой легкостью распоряжается судьбой и жизнью своей женщины? Почему его сын родился волшебным созданием, ничего не унаследовав от смертной, ставшей его матерью? За какие заслуги Тира наградили истинным наследником? За какие грехи Казимира обязали растить смертного ребенка, в котором нет ни капли отцовской крови?
И что со всем этим делать?
– Так вот в чем проблема! Ты понял, что твоя жена и сын – настоящие. Почувствовал разницу между доброй волей и обязательствами. Поздравляю, Цыпа. Хотя в твоем-то возрасте поздновато делать такие открытия.
Они уже не стояли, они лицом к лицу сидели на ящиках, составленных вдоль одной из стен склада. Близко. Черные глаза совсем рядом, насмешливые, веселые. Ну как обычно. Сочувствия у демона хватает ненадолго, а поводом для веселья у него становится любая чужая беда.
– Дурак ты, – сказал Казимир.
Он сам уже жалел о собственной откровенности. И не понимал, что на него вдруг нашло.
А ведь Тир понял бы, явись он с конкретными пожеланиями. Со своим вариантом решения… хм, «проблемы» или хотя бы с просьбой помочь в поисках выхода. Тиру нужна конкретика. Он никогда не откажет в помощи, если может помочь, но без зазрения совести пошлет подальше, если будет знать, что помочь не может.
Казимир, забывая затягиваться, вертел в руках сигариллу. Тир морщил нос от табачного дыма.
И сигарилла переломилась в дрогнувших пальцах, когда Казимир понял. Понял – с каким пожеланием он мог бы прийти. Или – какой совет мог дать ему Тир фон Рауб. Жутко стало до холода между лопатками, так жутко, как будто прицелился в Дару из заряженного брона, прицелился в шутку, но палец дрожит на курке…
К кому он пришел со своими жалобами! О чем он думал, когда рассказывал про сына и про жену – этому… этой нелюди, непостижимой даже для дракона. И каким чудом не сказал ничего, что Тир мог истолковать как пожелание или просьбу?!
– Ты думаешь, я смогу убить Дару или твоего сына только потому, что ты об этом попросишь?
Тир уже не улыбался. Выражения глаз было не разобрать. Не глаза – два черных тоннеля, в которых нет и не может быть жизни.
– Нет. – Казимир отвел взгляд и начал сосредоточенно рыться по карманам в поисках пепельницы. – Тир, я думаю, что тебе не нужна даже просьба, как таковая. Тебе нужно только разрешение. Выраженное ясно и недвусмысленно. Мне повезло, что ты педант.
– Тебе вообще со мной повезло. Вставай. Помоги разобрать контейнер.
«Мы с тобой разной породы, но мы равны, а они – никто в сравнении с нами».
Казимир сам не понимал, о чем говорит. Сравнивал то, что не подлежало сравнению. Да, люди не были ровней. Никто из людей. Но неравенство определялось положением в пищевой цепочке. Всего лишь. И в этой цепочке – Казимир, Казимир, тебе стоило бы задуматься над этим – дракон ничем не отличался от человека.
Для Зверя – ничем.
А вот старогвардейцы – отличались. Для Зверя. И для Тира фон Рауба. Но объяснять Казимиру, что драконы – еда, а Старая Гвардия – нет, было бы плохой идеей.
Не поймет.
К тому же Казимир все-таки не годился в пищу. Даже не будь он Мастером, есть его было бы жалко. Демоны, пожалуй, способны на нерациональную привязанность. Хотя бы к драконам.
Старогвардейцы, за исключением Шаграта, тренажерным классом не заинтересовались. Казимир своих «Дроздов» заставил заинтересоваться симуляторами в обязательном порядке. В чем-то светлый князь был прав насчет равенства, ага. Их двоих, Казимира Мелецкого и…
Зверя?
Нет. Тира фон Рауба.
…их двоих уравнивало происхождение, только не в том смысле, который подразумевал Казимир. Их уравнивало то, что оба они были родом из мира, где компьютеры стали основой цивилизации. И оба понимали, насколько это удобно и полезно. Сейчас Тир был благодарен судьбе за то, что их двое, – Казимир взялся лично обучить компьютерной грамотности наименее безнадежных инструкторов. А судьба могла бы оказаться и пощедрее, это уж точно. Пара-тройка Казимиров принесла бы больше пользы, чем один.
Впору из Лонгви IT-группу выписывать.
И, пользуясь возможностью, временным просветлением монаршьего рассудка, объяснить Эрику, что людей в инструкторы нужно набирать, ориентируясь не только на боевой опыт и количество налетанных часов.
Тренажерный класс работал круглосуточно. Днем там занимались курсанты летного училища, вечером – «Дрозды», ночью – командир «Дроздов» и легат Старой Гвардии. Тир получил возможность научить Казимира хотя бы малой доле того, что умел сам, и, видя желание учиться, не смог перед возможностью устоять.
Чем лучше будет летать Казимир, тем лучше будут летать его люди, тем лучше для Эрика. Казимир учиться хотел. Хоть и создавал проблемы, вставая на дыбы каждый раз, как только воображал, что Тир позволяет себе покровительственный тон. Приходилось лавировать. Трудно притворяться, когда объясняешь человеку, как надо летать, но стоит перестать притворяться, как этот человек отказывается воспринимать объяснения. Вот уж правда, тяжело в ученье… В бою с Казимиром гора-аздо легче управиться.
Если бой воздушный, естественно.
«Дрозды», и так-то недурно навострившиеся управлять болидами, начали добиваться все более впечатляющих успехов. Тир с Казимиром нанесли на карты симуляторов ущелья Варигбага, последние пару лет выполнявшие роль старогвардейского аттракциона. Ущелья давно были ранжированы по уровням сложности, теперь это пригодилось для тренировок. «Дрозды» бились в клочья, в мелкие брызги, пытаясь преодолевать крутые повороты, проскальзывать между узкими стенами, обходить скальные выступы. Бились, но летать в ущельях продолжали. И, наверное, недалек был день, когда из тренажерного зала они смогут перенести полеты на местность.
С их помощью, пожалуй, Варигбаг получится очистить от контрабандистов. Не весь хребет, конечно, – на весь ни у кого сил не хватит, – но все же «Дрозды» окажут в уничтожении контрабандистских гнезд существенную помощь.
Когда Казимир самостоятельно – и в реальности, а не на симуляторе – пролетел через одно из ущелий с самым сложным рельефом, Тир воспринял это как личную победу. Победа заключалась не в том, что светлый князь сумел преодолеть опасный маршрут, а в том, что даже такое мнительное и болезненно-самолюбивое создание удалось обучить непростым трюкам.
– Ты – кошка, – сказал Казимир потом, уже на земле, – точнее, ты – кот. Кот, который учит тигра. Помнишь эту притчу?
Тир пожал плечами – он никогда не интересовался притчами.
– Кот думает, что тигр, познав его науку, попытается убить его, – объяснил Казимир. – Поэтому никогда не научит всему, что знает. Оставит себе лазейку. Какую лазейку ты оставляешь себе, а, Суслик?
– Небо.
– В смысле?
– Я бы и рад научить тебя летать, но ты не сможешь.
Сразу после Солнцеворота Ворон, император Альбин, начал войну с Эстремадой.
Падре чуть не запил. И было из-за чего. В который раз его родина претерпевала от захватчиков. Что такого находили в Эстремаде завоеватели, чем она их влекла – кто ж поймет? Тир точно не понимал.
Фон Ольтан попробовал объяснить. Он бывал в «Антиграве» и даже допускался за старогвардейский столик, и у кого, как не у него, генерала и стратега, спрашивать, куда уперлась Эстремада Ворону Альбийскому.
Спросили.
Полученное объяснение оказалось приемлемым, но не более того. Алекс говорил о противостоянии двух империй: Вальдена и Альбин, о равновесии сил, которое стремится поддержать Эрик, и хочет нарушить Ворон, о том, что теперь, когда с кертами подписан долгий мир, и у Эрика развязаны руки, Ворон просто обязан был первым начать новые завоевания.
С точки зрения Тира – чушь собачья.
Люди устраивают войны, чтобы иметь возможность убивать, причем убивать с максимальной жестокостью. Вот и все объяснения. А политика, равновесие, противостояние – слова-слова-слова. Главное, что следовало из объяснений Алекса, – скоро будет новая война. Первая в целой серии войн на разных фронтах и в разных государствах. И кто бы ни сражался на этих войнах, за спинами сражающихся всегда будут стоять Вальден и Альбия.
А за спинами Вальдена и Альбин кто-нибудь стоит? Какие-нибудь орки, например, которым удобно и выгодно, чтобы люди дрались между собой, раз уж люди перестали драться с кертами?
По словам Алекса выходило, что нет, орки не получат от противостояния империй никакой выгоды. Путь в человеческие земли им преграждает Радзима, а Радзимой правит Лонгвиец, который не станет вмешиваться в войны между своим внуком и одним из своих друзей. Лонгвиец глаз не сведет с орочьих земель. Так что об этом можно не беспокоиться.
Что ж, не самые плохие перспективы для Тира фон Рауба, особенно с учетом подзатянувшегося поста. Но не лучшие перспективы для тех, кого он учит. И Тиру фон Раубу очень повезет, если Эрик не бросит в бой тех курсантов, которым сейчас уделяется особое внимание.
ГЛАВА 8
Образованье Ваше не в пример
Моим познаньям, скромным, но добротным.
Ивор Бальден еще три года назад перестал быть денщиком старогвардейцев. И до сих пор слегка об этом жалел. Слугой у пятерых господ быть – не сахар, конечно, но, во-первых, господам не много и надо, а во-вторых, если б не они, вряд ли Ивор с первой попытки вступительные испытания в технический университет выдержал. И училище за два года вместо четырех тоже вряд ли бы закончил. Очень они ему помогли. Особенно легат и Мал. Этим двоим что механика, хоть прикладная, хоть теоретическая, что математика, как птицам небо – родная стихия.
А из денщиков Ивор уходить не хотел, потому что кому ж еще старогвардейцев доверить можно? Они из вылетов иной раз такие возвращаются… почти мертвые, до того умотанные. Впору их, как детей, кормить, поить и спать укладывать. Это легат железный, ему все нипочем. А остальные? Вот то-то же.
Однако его допустили в денщики потому лишь, что он мечтал стать инженером. Так что между заботой о старогвардейцах и мечтой Ивор выбрал мечту. И вот, пожалуйста, – уже пятый месяц, как он студент университета. Учится в Лонгви – ну а где еще можно основы магии изучить? Не в Вотаншилле же.
Увольняться из армии у Ивора даже в мыслях не было, потому как стоило ли тогда огород городить. Какой интерес быть невоенным инженером? Ерундой всякой заниматься? Благодарим покорно, но ерунда – это не для Ивора Бальдена.
Он учился. Армия оплачивала его учебу. А во время зимних вакаций Ивор впервые выполнял обязанности технического консультанта. Его место было на командном пункте гвардейского летного поля, и он даже чувствовал себя важным человеком. Потому что болиды нет-нет да подбрасывали такие задачки, для решения которых одних только знаний было недостаточно, требовалось еще и умение творчески мыслить, и главное – так легат сказал – умение не бояться творчески мыслить. А Ивор ни черта не боялся.
Послужи-ка денщиком сразу у всей Старой Гвардии – быстро бояться разучишься.
Мысль о том, что такие, как он, специалисты (ведь станет же он специалистом!) утирают нос Вотаншиллу, избавляя командование от необходимости вызывать для консультации магов, грела его, несмотря на понимание того, что злорадствовать некрасиво.
А еще Ивор с начала каникул ждал дежурного техосмотра, когда старогвардейцы отдавали свои болиды техникам. Вообще-то, Старая Гвардия обращалась к техникам не только в дни, установленные расписанием, поскольку неполадки с машинами никакому расписанию не подчиняются, но к легату это не относилось. Блудница всегда была в полном порядке.
Ивор за последний год учебы в училище стал командиром группы, обслуживающей болиды старогвардейцев. Сейчас вот – пошел на повышение, но, поднаторев в магии, все равно собирался лично заняться машиной легата. Учитывая, как неохотно тот допускал до Блудницы посторонних, можно было надеяться, что он предпочтет Ивора любым другим техникам. Кто лучше может позаботиться о Блуднице? Уж легат-то знает, что никто.
Легата Ивор встретил в коридоре КП. Легат шел к выходу, задумчивый настолько, что Ивора даже не заметил. А когда тот громко поздоровался, лишь рассеянно кивнул в ответ. Через несколько секунд, правда, сфокусировал взгляд и сообразил, кто перед ним.
– А, Бальден. Каникулы?
– Так точно!
– Не кричи, я уже здесь.
– Есть не кричать!
В то, что он «здесь», не очень-то верилось, если честно. Железный легат показался Ивору не таким железным, как всегда. Он даже ростом стал как будто меньше, чем обычно. Хотя если честно, то куда уж меньше-то? Немножко фантазии, и можно вообразить, что он – человек из плоти и крови, а не бездушный демон. Наверное, это из-за того, что неделю назад к нему в дом живой мертвец пришел. Человек бы, случись такое, от страха просто помер, а легат – ну легат, он как обычно. Мертвяка по земле размазал, сам живехонек. Правда, выглядит так себе и рассеянный какой-то.
Ивор вытряхнул из головы дурацкие мысли. Человеческие слабости были легату неведомы, а то, что у демонов жизнь тоже не сахар, – это людей не касается, и думать об этом не надо.
– Разрешите спросить?
– Разрешаю.
– Когда будет техосмотр, можно мне заняться Блудницей?
Ивор открыл перед легатом дверь из тепла КП в морозный вечер.
Снаружи начиналась очередная метель, снег посверкивал в лучах желтого света, пробивающегося из-за прикрытых ставней КП. Часовых на крыльце, несмотря на козырек, уже изрядно запорошило.
– Рвение неофита? – хмыкнул легат. – Все хочешь понять, что в ней особенного? Можешь сейчас посмотреть. Она в ангаре.
– Я ведь пойму.
– Ты бы слушал меня хоть изредка, давно бы понял, что ничего в ней особенного нет.
– Я вас всегда слушаю, – сказал Ивор искренне и с уважением. – Я вам верю не всегда.
Незнакомое устройство он обнаружил не сразу. Не будь это Блудница, понять которую стало делом чести, Ивор, пожалуй, и внимания бы не обратил на прошитую заклинаниями пленку, которой была обтянута изнутри крышка панели управления. Сама панель была нашпигована заклинаниями, на фоне которых магия, излучаемая крышкой, попросту терялась.
Ивор искал что-нибудь необычное, что-нибудь, что он смог бы обнаружить с высоты своих нынешних познаний – утереть нос легату, посмеивающемуся над «рвением неофита», – и вот. Нашел.
Только не понял, что именно.
Сунулся с зондами, прилепил на крышку датчики тестеров.
– А тебе точно разрешили вывезти из Лонгви эти инструменты? – мурлыкающим голосом поинтересовался легат.
Ивор подавил желание подвинуть инструментальный ящик поближе к себе и сделал вид, что не услышал вопроса. Подумаешь, инструменты! Кому-то целый тренажерный класс контрабандой подарили и терминал на две дюжины внешних устройств. А тут – малый инженерный набор. О чем говорить-то?!
С зондированием ничего не вышло, надо было снимать крышку, отклеивать пленку и изучать ее подальше от сбивающих настройки излучения двигателей, ШМГ, противоперегрузочного кресла… и легата. Ага. Вообще-то, когда легат в ангаре – или где-то неподалеку от болидов – работать легче. Верная примета, и Ивор не первый, кто это заметил. Но сегодня и легат на себя не похож, и аппаратура капризничает, и одно с другим наверняка связано.
Ивор отключил аккумуляторы, снял крышку, отгородил рабочее место звездой на восемь стихий, чтобы исключить любое внешнее воздействие… Защищаться от воздействия демонов в университете не учили. Этому вообще нигде не учили. А как попросить легата уйти, Ивор не знал.
Просить не пришлось. Легат присел рядом, стянул перчатку и тронул пальцем пленку:
– Что это за дрянь?
– Это я у вас должен спросить! – Ивор так изумился вопросу, что забыл о субординации. – Это же ваша машина.
– Разберись! – бросил легат, поднимаясь на ноги.
А дальше все стало совсем непонятно, но еще более интересно.
Через каких-нибудь полчаса Ивор из технического консультанта превратился во временного сотрудника Службы розыска и охраны, был зачислен в группу капитана Клендерта и обязался ни при каких обстоятельствах не разглашать ничего… похоже, что вообще ничего. Он был не против. Даже малость загордился, потому как именно он обнаружил в Блуднице неизвестное оборудование, и именно из-за него заварилась вся каша.
А если б не он, неизвестно еще, что было бы.
Вот что именно было бы, Ивору и предстояло выяснить, причем чем скорее, тем лучше.
В стремительно начавшемся разбирательстве очень быстро удалось установить, что с машиной легата Старой Гвардии четыре дня назад возился один из старших техников. Устанавливал дополнительное оборудование. Экспериментальное. Ни у кого даже вопросов по этому поводу не возникло, решили, что пришел очередной подарочек из Лонгви – все же знают насчет той посылки. Что-то новенькое, в пику Вотаншиллу, что легат самолично решил опробовать, прежде чем в дело пускать. В журнале работ сделана соответствующая запись и имеется копия приказа.
– Твоя рука, Суслик. – Капитан Клендерт ткнул пальцем в ровные строчки. – Тут порядок знают. Приказ сначала на контроллере сверяли, потом уж приняли к выполнению.
Графологические контроллеры использовались в войсках повсеместно, это заметно снижало риск вредительства и получения подложных приказов.
Снижало.
Заметно.
Но, судя по лицу легата, – не в достаточной степени.
Легат с брезгливой миной изучил собственную подпись в графе «Работу принял» и тихо выругался.
Капитан Клендерт пожал плечами:
– В принципе, я с тобой согласен.
Через несколько дней удалось выяснить, что техника, выполнившего подложный приказ, «не значится среди живых». Тиру понравилась формулировка. Эти маги – такие забавники, дрожь берет, если вдуматься. То, что человека нет среди живых, не означает, что он умер…
Казимир бы, наверное, понял, если бы его к этому делу подпустили.
Казимира не подпускали. Не заслужил. Не тот уровень доступа.
А техник был да сплыл. Сразу по выполнении диверсии ушел в запланированный отпуск. И не вернулся. И если вернется теперь, то, наверное, так же, как Моюм Назар. Не живой, не мертвый…
Нет уж, к черту такие мысли.
Студент Бальден так шустро взялся разбираться с волшебной дрянью, что Тир почти поверил, будто парень и без него справится. Не справился, конечно, но потенциал продемонстрировал достойный. Эрику в очередной раз повезет, если только Эрик не упустит Бальдена из виду и если Лонгвиец не успеет раньше. Бальден будет магом, все к тому, а в Лонгви гораздо лучше знают, чем занять мага, чтоб ему было не скучно.
Впрочем, о том, чтобы Эрик не упустил студента из виду, Тир позаботился.
А магическое покрытие на крышке оказалось очень хитрой штукой. До того хитрой, что создателей этих заклинаний Тир зауважал и возжелал лично посмотреть в их умные глаза. Право вдаваться в подробности и писать отчет он предоставил студенту, а сам изложил Клендерту результаты в общих чертах.
Изложить было несложно. Заклинание блокировало сигнал, поступающий к двигателям от панели управления, и передавало контроль над машиной удаленному устройству.
Клендерт, не дожидаясь дополнительных объяснений, спросил:
– Где передатчик?
– А хрен знает, – честно ответил Тир.
Что ему нравилось в Клендерте, так это умение не задавать лишних вопросов. Студент, тот уже успел надоесть разговорами о том, что и заклинание такое невозможно, и передатчика быть не может, и вообще «эти планы бытия» людям недоступны, и вести передачу в этом диапазоне не может ни живой человек, ни магическое устройство.
Правда, надо отдать должное, студент не забывал к каждой сентенции добавлять слова «принято думать», «считается» или «доказано, что…».
В любом случае рано или поздно он достал настолько, что Тир спросил, с чего он взял, что это работа людей? Бальден неопределенно помахал руками и извинился за свой вальденский, мол, привык к терминам на зароллаше, а там человеком называется любое разумное существо, кроме духов и демонов.
Пришлось переформулировать вопрос и уточнить, откуда у студента уверенность, что заклинание создано не духами и не демонами.
– Духам не надо, – ответил Бальден, – а что насчет демонов, так вы – единственный, кому жить позволили. Остальных сразу убивают.
Оторопев от такого нахальства, Тир не нашелся, что ответить. Поразмыслив, пришел к выводу, что образование – это не всегда благо, но переучивать Ивора Бальдена обратно в послушного и дисциплинированного денщика было, пожалуй, поздно.
– Слишком сложно для покушения на убийство, – сказал Клендерт.
Заявление не нуждалось в комментариях. Оба понимали, что события следуют одно за другим, и первым в цепочке было нападение в гарнизоне, а вторым – визит Моюма Назара, и в обоих случаях Тира фон Рауба пытались не убить, а захватить.
– Непонятно только, на что рассчитывали. Перехватить управление и направить Блудницу… куда-то? В какое-то определенное место. А смысл? Время-то мирное, в каждой машине рация… в смысле, шонээ. Далеко бы меня так не увели.
– А ночью? – холодно уточнил Клендерт. – Ты, Суслик, у меня вот уже где со своими ночными полетами. Я много раз говорил тебе: будь осторожнее, не летай в одиночку. По крайней мере, не в то время, когда ты даже помощи запросить не сможешь.
– Я тебе столько же раз говорил, что всегда могу запросить помощи у любого летного поля. Причем не только вальденского.
– Помощь может не успеть! На тебя охотится множество людей. Одиночки и организации только и ждут шанса прикончить тебя по-тихому, так, чтобы Эрик никому, ничего не мог поставить в вину.
– Майр…
– Не воображай себя человеком. Ты – демон, ты здесь на хрен никому не сдался, тебе просто не захотят помочь. Скорее всего – не захотят.
– Майр, этот вопрос не обсуждается.
– Безусловно. И когда ты, наконец, сдохнешь, отвечать за это придется не тебе, а мне и моим людям.
Клендерт угрюмо отвернулся. Долго возился с трубкой, разминая табак, прикуривая. Успокаивался. Тир не трогал его эмоции, потому что разговор затевался по делу, а в таких случаях не стоит погружать собеседника в апатию.
Куратор Старой Гвардии в последнее время стал слишком нервным. Слишком для своей должности. При его работе желательно спокойствие и полная ясность рассудка, но Майр все чаще позволял себе резкие, хотя и обоснованные, выпады в сторону Тира. Жаль будет выяснить, что он износился и больше не способен выполнять свои обязанности.
Впрочем, на сей раз причины для беспокойства были. И еще какие. Не в Тире фон Раубе дело, не в том, убьют его, похитят или еще какую гадость учинят. В конце концов, для того, чтобы знать о его привычке летать по ночам, за ним нужно вести слежку, а Майр до сих пор успешно предотвращал все попытки установить долговременное наблюдение. Проблема была в самой возможности дистанционного воздействия на болиды. Бальден прав, считается, что на такое способны только духи, причем духи соответствующей стихии и высокого ранга. Но ведь не духи сочиняли приказ, и не духи подделали подпись в журнале работ.
Духи не лезут в дела людей. А вот люди – лезут. И если кто-то найдет способ управлять болидами на расстоянии, взгляды на войну придется очень серьезно пересмотреть.
– Извини, – сказал Майр.
– Что? А! Да ладно. Я думаю, эта штука максимум для одной-двух диверсий. Заклинания несложно обнаружить, если знать, что искать.
– Угу. Новые диверсии – новые способы защиты. Рутина. Надо выяснить, кто и зачем это сделал. Ты как?
– В одиночку не сунусь.
– В одиночку я тебя сам не пущу – с меня его величество голову снимет. С этого момента будем тебя страховать. Как только управление перехватят – дашь знать, мы проследим, куда тебя заманивают.
– Мы?
Сделать вид, будто диверсия не обнаружена, в данном случае было лучшим способом найти того, кто ее организовал. Тут Майр прав…
– Нет, – сказал Тир, предупреждая расшифровку неопределенного «мы». – Ты можешь пустить за Блудницей хоть целый шлиссдарк с бойцами, мне этого недостаточно. Я свою голову ценю дороже любой конспирации, так что хочешь не хочешь, а Казимир тоже будет в этом участвовать.
– Ты уж определись насчет своей головы, – ядовито посоветовал его заботливый куратор, – если рисковать не хочешь, не летай в одиночку, а если летаешь – не жалуйся, что тебя плохо охраняют. У князя Мелецкого есть свои обязанности.
– Майр, это тоже не обсуждается.
– Что у тебя с ним?
– В смысле?
– С князем Мелецким.
– Что значит?.. Ты о чем? Мы с ним друзья или что-то вроде.
– Нет. Вы не друзья, для этого вы слишком часто грызетесь. Но ты уверен, что он забудет обо всем, включая долг перед семьей и государством, стоит тебе позвать его на очередную рискованную операцию. И он действительно забудет обо всем. Так что у тебя с ним?
– Вот блин. Любовь у меня с ним!
– Это похоже на правду. Но это не вся правда.
– Охренеть.
Тир еще раз повторил про себя последние слова Майра. Решил, что отреагировал единственно возможным способом. И понял, что выбранное слово действительно наиболее объективно выражает состояние, в которое поверг его куратор.
– Вообще-то я пошутил, – сообщил он, когда прошло первоначальное изумление, – а ты лучше не спрашивай о том, чего не поймешь.
– Чего именно я не пойму?
– Принципов нашего с Казимиром взаимовыгодного сотрудничества.
– Взаимовыгодного?
– Что за неуместный скепсис?
– Я давно знаю, что князь Мелецкий, если надо будет, вывернется для тебя наизнанку, причем бескорыстно. Но в чем здесь взаимная выгода? Что ты для него сделаешь?
– Если надо будет?
– Да.
– А тебе зачем это знать?
– Затем, что он – командир особого подразделения. Он нужен империи. Будет очень некрасиво, если командир «Дрозд…» тьфу, будь вы все неладны!.. Если командир «Драконов» князь Казимир Мелецкий погибнет при выполнении операции, выходящей за рамки его обязанностей. А ты с легким сердцем отправишь его на верную смерть, если решишь, что это пойдет на пользу делу.
Определенно, в последнее время Майр слишком эмоционален. Ему отпуск нужен. Причем продолжительный.
– Спасибо за доверие, – сказал Тир. – Но умереть я ему позволю только ради спасения моей жизни. А меня убить – это сильно постараться надо.
ГЛАВА 9
…Как странно, граф, – и в пьянку, и в пальбу с тобой.
Но этих пальцев худобу
как хочется к губам прижать.
Все идет своим чередом. Острая конкуренция, на грани вражды. Стычки бойцов за ангаром, подальше от глаз начальства. Словесные пикировки двух командиров. Едва заметная улыбка выводит из себя, но – странное дело – она же и успокаивает. Эта улыбка – как общая, одна на двоих тайна. Холод на дне узких черных глаз бесит, но он же и пугает. Не хотелось бы, чтоб Тир всегда смотрел так.
Тайна, да, она объединяет.
Впрочем, они двое не нуждались в дополнительных объединяющих факторах. Казимир это знал. Тир – чувствовал. Казимиру, во всяком случае, казалось, что Тир это чувствует.
Ему понадобилась помощь, и он обратился к единственному, кто может помочь. Почему? Потому что Старая Гвардия, как обычно, оказалась бесполезна. Тир считает их ровней? Вряд ли. Если бы это было правдой, он не боялся бы рискнуть их жизнями. Если бы это было правдой, Тир мог бы полагаться на них, как на самого себя. Если бы это было правдой, Тир не защищал бы их…
– Следуя логике, – взгляд исподлобья, руки в карманах, в голосе усмешка, – ты тоже не считаешь меня ровней.
Сложно с ним все-таки. Не понимает Тир разницы в происхождении, и права крови не понимает, и не желает знать ничего, кроме права силы. Поэтому нужно быть сильнее его. Всегда. Причем для его же блага. Но быть сильнее в их случае не означает не быть равным. Их двоих уравнивают кровь и природа, кровь и природа поднимают их над всеми остальными. Это так просто. Это именно то, чего Тир не хочет понять.
– К тому же, – напомнил Казимир, – я не боюсь рисковать твоей жизнью, так же, как и своей собственной. И смею надеяться, что не оскорбляю тебя защитой. Я в тебя верю. А ты, Тир фон Рауб, не веришь в старогвардейцев.
– Каждый хорош на своем месте. На земле от тебя гораздо больше пользы, чем от всей Старой Гвардии.
– Каждый хорош на своем месте. Но почему-то за помощью ты всегда обращаешься ко мне, а не к Старой Гвардии.
– Так у меня проблемы только на земле бывают. Ну что мне сделается, пока я летаю?
– И, как обычно, ты не слышишь то, чего не хочешь слышать, и искажаешь то, что можешь исказить. Я удивляюсь своему терпению.
– Ага. Я тоже.
Ослепительная улыбка, смешливые бесенята в глазах. И снова не понять, посмеялся он или посочувствовал, и снова кажется, что все он понимает, Тир фон Рауб, неправильный демон.
И снова уверенность в том, что он никогда ничего не поймет.
– Дара всерьез увлеклась христианством, – сказал Казимир в спину уходящему легату. – Не ожидал от нее. Она хочет креститься.
– Надо же, – без интереса отозвался Тир.
Остановился. Оглянулся через плечо, улыбаясь уголком рта.
– Христианство не одобряет омоложения. – Казимир не двинулся с места, и так они и стояли, разделенные несколькими шагами, связанные похожими, недобрыми улыбками. – Дара уже сделала несколько крупных пожертвований приходу и планирует продолжать. Наш поп в долгу перед тобой. Как ты это сделал? Эрик ведь запретил тебе воздействовать на его подданных.
– Баронесса фон Гаар – подданная императора Вальденского, а Дара Мелецкая – подданная барона де Лонгви. Насчет лонгвийцев Эрик ничего не говорил.
– Спасибо.
– Всегда к твоим услугам.
Казимир и раньше присматривал за ним, а теперь просто стал делать это особенно тщательно. Ждал. Оба они ждали. Рано или поздно Блудница должна была выйти из-под контроля, а Тир – ухватиться за кончик нити, которая приведет к злоумышленникам. Если только те не поняли, что замысел раскрыт.
Как и было предсказано – все произошло посреди ночи. Когда старогвардейцы мирно дрыхли в спальнях, в обнимку с женами или любовницами, и только их неугомонный легат был на полпути к Варигбагу.
Собиралась метель, и стоило бы подняться над облаками, но Блудница развлекалась, играя со шквальным ветром: не так и надо было им с Тиром в ущелья Варигбага, им просто хотелось развеяться. И их, похоже, ничуть не интересовало то, что Казимир только чудом не теряет их из виду. Хорошо еще, что тяжелый болид-броненосец способен был противостоять порывам ветра.
Увидев, что Блудница резко изменила курс, Казимир попытался связаться с Тиром. Ответа не получил. Следуя инструкции, немедленно доложил о ситуации Клендерту и устремился вслед за Блудницей.
Они летели на юг. Час за часом – строго по прямой. Пугающе ровно. Казимир давно привык к тому, что старогвардейцы во время длительных перелетов виртуозно лавируют между воздушными потоками, перескакивая с одного на другой, добавляя их скорость к скорости машин, а сейчас Блудница неслась, как по нитке, время от времени вздрагивая под напором ветра, но не отклоняясь от курса.
Час за часом.
Проплыли внизу заснеженные леса Акигардама. Сменились густой зеленью на юге кертских земель, где с деревьев никогда не опадала листва. Промелькнули ровным цветным ковром возделанные земли Оскланда, и вот уже Эстрейское море, серое и сизое, густое от зимней непогоды, ворочается под пасмурным небом. Скоро взойдет солнце, но трудно поверить в это, глядя на беспросветные низкие тучи.
Далековато забрались две вальденские машины. Без прикрытия, без поддержки… По крайней мере, с Казимиром до сих пор никто не связался и не дал знать, что они не одни, и вряд ли кто-то сумел связаться с Тиром. Одиноко вдвоем в пустом, сумрачном небе. Хочется догнать машину впереди, но это невозможно – скорости равны, и приходится бороться с ветром и с собственным страхом. А страшнее всего – догнать и увидеть, что кабина пуста.
Князь Мелецкий! Что за дичь приходит тебе в голову? Тир там, впереди, просто у него не работает шонээ, и он не может ответить. И уж он-то наверняка не боится.
Он вообще ничего не боится в небе.
Особенно когда знает, что ты с ним.
Казимир ждал рассвета – Тир говорил ему, что встретить рассвет в небе – хорошая примета, может быть, это было правдой. Казимир ждал рассвета и пытался догнать болид Тира.
Шонээ не работало, но это уже не имело особого значения.
Ничего не имело значения, кроме двух одиноких душ в бесконечной серой пустоте.
– Ты – единственная реальность, – шептал Казимир, неотрывно глядя на несущуюся впереди машину, – чертов демон… только в твоем существовании я полностью уверен, и поэтому я живу по твоим правилам. А ты устанавливаешь правила, следуя смешным желаниям смертных. Их не существует, Тир, они – иллюзия. Есть только я. И ты. И когда ты наконец поймешь, что здесь нет ничего и никого, кроме нас двоих, ты поверишь, что мне ничего от тебя не нужно. А ловушка, в которую мы попались, разрушится, потому что мы оба перестанем в нее верить.
Вот оно! Озарение, пришедшее вместе с тусклым светом бесконечно далекого солнца.
Кроме Казимира, существует только Тир. Но Тир верит в существование Саэти, и эта вера делает Саэти настоящим для него. Делает Саэти настоящим для Казимира, который верит в реальность Тира.
Где-то здесь выход из тупика, из бесконечного, изменчивого лабиринта, под названием Саэти. Где-то… близко.
Промелькнули внизу горы – хребет под названием Иойкуш. Над узкой лощиной Блудница вдруг рухнула вниз, пронеслась над землей, лавируя между камнями, и с размаху врезалась в гладкую стену скалы.
Только брызнули в стороны обломки корпуса.
Почти в тот же миг взорвались двигатели, и остатки машины вместе с пилотом в клочья разметало взревевшим в ущелье ураганом. Духи, лишившиеся пристанища, в ярости пронеслись между скалами, и растворились в холодно прояснившемся небе.
Не в силах поверить в случившееся и не в силах отрицать очевидного, Казимир неуверенно посадил свой болид. Машина завалилась на хвост, но это было неважно. Вообще ничего было неважно. Даже то, что вокруг, ошеломленные ураганом, но сейчас постепенно приходящие в себя, собрались какие-то люди.
Какие еще люди? Их нет. Никого больше нет. И ничего.
Тир – погиб. Разве что-то еще имеет значение?
ГЛАВА 10
И неважно, что ты забыл,
И неважно, что ты умел -
Ты остался тем же, кем был,
Значит, смеешь все, что ты смел.
Нет надежды – надо искать,
Нет силенок – надо копить.
Ясно, что решить умирать
Проще, чем решиться дожить.
Заклинания, блокирующие управление машиной, оказались по-настоящему сложными. А времени на то, чтоб досконально с ними разобраться, было закономерно мало. Если б не Бальден, Тир, возможно, не успел бы научиться обходить блокировку, не вызывая подозрений у тех, кто будет управлять Блудницей извне. Если б не Бальден – Тир мог вообще не узнать о том, что в его машину установлено дополнительное устройство, они с Блудницей заметили бы только активное заклинание, а тогда было бы уже поздно что-то предпринимать.
Было бы, как сейчас – пятичасовой перелет, заснеженные пики Иойкуша, нитка ущелья внизу. И стремительно надвигающаяся скала.
Все инстинкты взвыли, требуя перехватить управление. Страх сцепился с рассудком в короткой, отчаянной схватке. И проиграл.
Тир был уверен – никто не будет настолько сложно и муторно организовывать его смерть. Кем бы ни были враги – они хотели получить его живьем. А значит…
Он вцепился в подлокотники, стиснул зубы, молясь непонятно кому о том, чтоб выдержали ремни, и надеясь на посмертные дары…
…Значит, он не разобьется.
Прямо в скалу!
А скала расступилась, как расступается вода перед носом рыбы. Тир не видел – почувствовал – что Казимир в последний миг спасовал, рванул нос своего болида вверх.
Казимир? Испугался?!
Поверить в это было невозможно, оставалось принимать как данность.
Еще не поздно было повернуть назад. Потому что разделяться не следует. Опасно разделяться. Драться нужно двойками, лучше тройками, но третьего, к сожалению, нет. Одинокая машина…
«Блудница, – напомнил себе Тир, – это Блудница. Нас двое…»
Неопределимая, властная сила дохнула из глубины гор. Расцветила стены, матовыми бликами выстелила мозаику на полу. Она не пугала, наоборот, тянула к себе, без принуждения, мягко звала приблизиться. Родная, как запах, пришедший из детства. Тир не видел причин сопротивляться. Сила исходила из глубины подгорных залов – настоящего подземного дворца – а Блудницу пытались увлечь куда-то в сторону, значит, его враги и источник Силы преследовали разные цели.
Тир вернул себе управление машиной. Развернулся и медленно, наугад выбирая нужные коридоры, направился к источнику.
Он понять не мог, куда попал. Клендерт говорил о раиминах, но обстановка здесь, под хребтом Иойкуш, лишь отдаленно напоминала их подводный «бункер».
Те же просторные коридоры, то же обилие поделочных камней, однако в орнаментах преобладают изображения живых, хоть и явно фантастических существ, и нет ни одного деревянного украшения, и вообще в «бункере» даже не пахло той Силой, которая здесь ощущалась все отчетливее.
Вывернув из-за очередного поворота, Тир увидел группу людей. Те вскинули оружие – знакомые до тошноты раиминские шарометы – и Блудница рванулась вперед. Тараном ударила ближайшего раимина, размозжив его голову о камень, тут же хвостовой частью фюзеляжа швырнула о стену другого, бортом прижала третьего, ломая ребра, перетирая в кашу сердце и легкие. Тир забрал посмертные дары и полетел дальше.
Кто-то еще попадался на пути. Он не смотрел. Поддевал тараном, добивал о стены и потолок и отбрасывал тела. Посмертных даров становилось все больше…
Магия исчезла.
Пальцы дернулись на кнопках, бесполезно и бессмысленно, а тело уже действовало само. Тир качнулся назад и в сторону, собственным весом разворачивая потерявшую управление Блудницу, смягчая удар о камень. Машина скользнула брюхом по полу, проскрежетала, и скрежет болью отозвался во всем теле.
Тир выкатился из кабины.
За спинкой кресла, в специальном креплении по уставу должен был храниться меч. Он хранился. Железяка заточенная. Единственное табельное оружие – вальденским пилотам даже легких арбалетов не полагалось. Но креплений на кресле было два. И во втором, собранном руками техников гвардейского полка, дремал «Перкунас». Оружие, без которого Тир прекрасно обходился, пока мог летать. Но если уж находились умники, сообразившие против него, неуязвимого в небе, использовать безмагию…
– Сюрприз, уроды, – буркнул Тир.
И винтовка поддержала его остро пахнущим треском.
Да, он помнил, что его планировали взять живым. Но раимины напали первыми. Он защищался. А теперь уже поздно было вступать в переговоры.
Сколько врагов полегло, прежде чем кто-то, чуть более умный, приказал отступить, Тир не считал. Понял только, что умник, отдавший приказ, был живым, а остальные – такими же, как Моюм.
Забрать у них посмертные дары не получалось.
В него тоже стреляли, и хорошо еще, что из арбалетов, пусть и заговоренными шариками. Очередь из шаромета прикончила бы их обоих: и его, и Блудницу. Залечь-то пришлось прямо посреди широкого коридора. Позиция во всех отношениях неудачная, но отступить за угол означало оставить машину.
Пол вокруг уже был усыпан остывающими, сплющенными о стены шариками. Еще бы. Попасть в Тира или в Блудницу, пока не истощился запас посмертных даров, здешние стрелки не могли. Эльфы какие-нибудь, у тех был бы шанс.
Отступили. Притаились за ближайшим поворотом.
Воспользовавшись передышкой, Тир перезарядил «Перкунас» и подумал без особого интереса, что случится раньше: сядет последний аккумулятор винтовки или закончатся посмертные дары. На то, что закончатся раимины, надеяться не приходилось. Они занимали более удобную позицию. Они не были живыми. И их было много. Это не «бункер», это, похоже, их штаб или резиденция, иначе с чего бы тут присутствовать Силе. Сейчас, когда магии не было, Сила опустилась сверху как теплое мягкое одеяло. Она согревала, обещала защиту, но Тир понять не мог, как ей воспользоваться. Не видел ничего, похожего на интерфейс. И у него не было времени разобраться.
Эх, Цыпа, как же ты не вовремя смылся!
– Сдавайся, демон! – послышалось из-за угла.
Говорили на вальденском.
– Сам ты демон! – рявкнул Тир в ответ.
Он не умел приказывать тем, кто не видит его. Большое упущение в «чернушных фокусах».
– Сдавайся, и мы сохраним тебе жизнь.
Это предложение, дурацкое во всех смыслах, Тир проигнорировал. Верить раиминам было так же глупо, как верить ему самому. Во всяком случае, сейчас, когда он перебил их не меньше десятка. Нужно было дождаться подкрепления, Клендерт был на связи с Казимиром, и основные силы вот-вот подтянутся.
Кавалерия с развернутыми знаменами появится из-за холмов.
Хочется верить, что у них хватит смелости пролететь сквозь иллюзорную скалу.
Но, черт-черт-черт, просто не укладывается в голове. Как же так получилось, что Казимир струсил? То есть ладно, струсить может любой, даже драконий сын, но как же так получилось, что Казимир перепугался настолько, что нарушил собственное обещание защищать любой ценой?!
А вообще, это додуматься надо было, сунуть голову в змеиное гнездо.
Да нет. Все должно получиться. Нужно подождать еще немного. Протянуть время. И ведь не могут же они вечно удерживать безмагию – это очень энергоемкое заклинание.
«Не могут. Но тебе-то с того много ли пользы? – Тир не обрадовался собственному ехидству. – Или рискнешь поднять Блудницу, зная, что в любой момент можешь грохнуться вместе с ней о стену?»
– Ты не выберешься из замка, демон, – сообщили из-за угла, словно прочитав его мысли, – только разобьешь машину и искалечишься сам. А калекой ты нам не нужен. Сдавайся.
Тир скорее почуял, чем увидел шевеление, и выстрелил, включив импульсный режим. Зашипел расплавленный камень. За стеной должны были заорать от боли, но – нет. Мертвым не больно.
И снова тишина.
Блуднице страшно. Невозможность взлететь пугает ее так же, как самого Тира. Или даже больше. Наверное, больше. Ведь машина не умеет ничего другого. Только летать.
А потом из-за угла снова послышался голос, и Тир вздрогнул от неожиданности.
– У нас твой друг, демон, – каркал невидимый раимин, – твой дрессированный дракон. Он убил восьмерых, прежде чем мы его взяли. Голыми руками убил. Но он нам не нужен, демон. Ни живым не нужен, ни мертвым. Нам нужен ты. А его мы отпустим. Ты только оставь оружие и иди сюда. Иди так, чтобы мы видели твои руки. Пустые руки.
Тир улыбнулся – молча – когда услышал голос Казимира:
– К сожалению, этих животных гораздо больше, чем восемь. Но я рад, что ты жив! Мне нужно сказать тебе нечто важн…
Удара он не слышал, но ясно было: Казимир недоговорил не по своей воле. Чтоб князь Мелецкий позволил кому-то себя перебить!
– Мы убьем его! – заговорил все тот же раимин.
Главное – что? Главное, за голосом уследить. А это несложно.
– Ну и?
– Ты не понимаешь. Мы убьем его медленно. И каждая капля крови…
– Глаза нужно выкалывать в последнюю очередь, – сообщил Тир.
Тишина стала изумленной и слегка растерянной.
– Сначала лучше содрать кожу, – Тир улегся поудобнее, погружаясь в воспоминания, и внимательно следя за коридором впереди, – не всю, конечно. Так, чтобы кровью не истек.
За углом молчали.
Слушали.
Казимир мог бы по камешку разнести эти подземелья, вместе с частью горного хребта, мог воздвигнуть здесь новые горы или высечь новые ущелья, черт его дери, он же дракон, его же однажды чуть не убили за это!
Он настолько боится Мечников, что не осмеливается стать драконом?
Нет! Быть не может, чтобы Казимир испугался.
Блин, повторяешься, Суслик. Не отвлекайся! Дуришь головы раиминам, вот и дури. Вас явятся спасать с минуты на минуту.
– Если вы никуда не торопитесь, – Тир следил за голосом и интонациями, – рекомендую поработать с лицом. Губы, ноздри, язык… Есть у вас при себе мелкий напильник? Если есть, вспомните о зубах. Поверьте, работа с зубами клиента доставляет бездну удовольствия, при минимуме грязи. Так, пыль…
– Мы начнем с глаз. – Тир с легким удовлетворением отметил, что голос слегка изменился. – Мы выжжем ему глаза, демон. Выжжем глаза твоему другу.
– Начинайте. – Тир кивнул, как будто раимины могли его видеть.
Где же, мать его, Клендерт?! Глаз – не такая уж потеря. Даже два глаза. Казимир переживет, он крепкий парень, он еще не то переживет, лишь бы только его действительно не убили. Не убьют – Казимир нужен им живым до тех пор, пока у них нет живого Тира фон Рауба…
Живого. Это хорошо. Это значит, что в самом крайнем случае можно будет сдаться.
Тир передернул плечами, услышав отчаянный крик. Забрал боль. И второй раз за это утро его мир опрокинулся, когда Казимир заорал, растеряв все свое высокомерие:
– Блудница! Его машина. Убейте ее! Ее!.. Сожгите.
Голоса там, в темноте, взволнованно загудели. Тир прислушивался, но не мог разобрать слов – грохот собственного сердца заглушал все звуки. Ах, Казимир, ах, сука…
Сердиться на него было глупо. Светлый князь спасал себя. Спасал, как полагается, любой ценой. И то, что ценой этой стала Блудница, вполне объяснимо. Казимир знает, чем Тира пронять. А кто, спрашивается, не знает?
Пахнуло магией. Огненный шар вылетел из-за угла. Взорвался перед носом болида.
Минус жизнь.
Включились антигравы, и Блудница приподнялась над полом. Тир толкнул ее назад, попятился, держа коридор под прицелом. Из темноты неслось уже пять огненных сгустков. Взрыв. Взрыв. Взрыв. Воздух выгорает. О чем они думают, придурки? Огонь в подземельях, в замкнутой тесноте коридоров…
Еще жизнь. Еще. Еще…
Безмагия. Машина с грохотом рушится вниз. Но огонь продолжает полыхать, растекается по каменному полу. Чего ему не гореть-то? Это уже не магия, это напалм.
Еще жизнь…
Клендерт. Подвел. Что-то не получилось.
Несколько минут и все, в безмагии не спастись…
Надо же было так глупо попасться!
– Убедили, – прорычал Тир в полыхающий тоннель, – уболтали, черти красноречивые. Сдаюсь.
Сначала сквозь пламенную завесу пролетел еще десяток огненных шаров, они окружили Блудницу, заплясали вокруг. Потом пламя улеглось, появились люди. Вполне ожидаемо дали по зубам. Вполне ожидаемо связали. Попинали еще, не по злобе, скорее, для порядка.
Скорчившись на полу, вдыхая бензиновую вонь, Тир отстраненно заметил, что по рукам не попали ни разу. Хотя этакая толпа в первую очередь должна была напрочь оттоптать пальцы. Не говоря уж о том, что в прошлый раз руки калечили целенаправленно.
Ну так прошлый раз был на чужой для раиминов территории. А тут они дома. Тут они, похоже, не боятся, что он подчинит себе их волю. Или знают откуда-то, что у него не осталось посмертных даров?
Потом его подняли и повели.
Мимо потерянно застывшей Блудницы. Мимо окровавленного Казимира, над которым уже хлопотал какой-то маг. Мимо ярко освещенных проходов, мимо наглухо запертых дверей. Уводили все дальше от источника Силы. Мягкой, теплой. Беспросветной.
И пока недостижимой.
А привели в конечном итоге, натурально, в тронный зал. И Тир прищурился от радостных вспышек узоров на стенах. Зеленое, алое, синее, золотое – самоцветы и драгоценные металлы. Красиво, но неожиданно ярко. Что это, интересно? Очередной «контур», помогающий хозяевам пользоваться силами стихий?
– Я рад приветствовать вас в нашем доме, господин фон Рауб. – Средних лет мужчина, бородатый и лысый, как мусульманин, поднялся с трона, или чем там было низкое кресло на трехступенчатом постаменте? Похоже на трон. – Знаю, что радость наша не взаимна, но надеюсь, мы сможем договориться. Должен сказать, что попытка вернуть себе управление болидом – шаг с вашей стороны столь же смелый, сколь и безрассудный. Вы действительно надеялись прорваться к Сердцу Гор?
– Я бы прорвался.
И чего они длинные все такие?
Тир рывком развернул плечи, поднял голову, сразу став на ладонь выше:
– Я бы прорвался, но кто же знал, что у вас генератор безмагии есть.
– Мы приобрели его недавно. Я, простите, не представился. Зовите меня хозяин Бэнлым. Так вот, генератор безмагии мы купили несколько дней назад. Ваша разведка, – Бэнлым улыбнулся, – еще не знает об этом. Между прочим, куплен он был специально для вас, господин фон Рауб, и поверьте, я говорю это не для того, чтобы вам польстить. Это правда. И это лишнее доказательство того, насколько высоко мы вас ценим. Разумеется, мы знали, что вы явитесь сюда один, и никто не придет вам на помощь. Вы ведь прислушались к совету друга, а друзья, как известно, бывают разные. Нет-нет, вам не желали зла. Никто не желал: ни человек, передавший наш совет, ни, разумеется, мы. Веревки не давят? – поинтересовался Бэнлым с неожиданной участливостью.
Тир, который почти высвободил левую руку, непринужденно оскалился:
– Не извольте беспокоиться.
Этот Бэнлым – с виду чистокровный измитец – говорил на хорошем вальденском. Но даже не в языке дело было – в манере речи. Построение фраз, подбор интонаций, ну никак не вязались они с внешним видом.
Ежу понятно, что несоответствие это призвано сбить с толку. Обидно, что почти получается. Детский же приемчик.
– Послушайте, господин фон Рауб, даже если вы освободитесь, далеко ли вы уйдете с одной-единственной жизнью. Своей. Ваша способность подчинять себе чужую волю бесполезна рядом с Сердцем Гор. Не делайте глупостей. Я слышал, что вы очень разумный… э-э…
– …человек, – подсказал Тир.
– Скорее, демон, – с улыбкой возразил Бэнлым. – Сколько стрелков вы насчитали?
– Двадцать.
– О! Не ожидал. И все же вы заметили не всех. А еще здесь есть маги. Вы их не слышите, вы слышите лишь Сердце Гор. Его излучение сильнее.
– Ладно, – невежливо перебил Тир, – я не дергаюсь, вы меня развязываете, дальше что?
– Мы побеседуем. И либо придем к соглашению, либо вы умрете. Как ни жаль мне было бы потерять такого пилота…
– Пилота? – Тир озадачился настолько, что даже не заметил, как сняли веревки. – Вам нужен пилот? Своих не хватает?
– Таких, как вы? – вопросом на вопрос ответил Бэнлым. – Таких, как вы, в мире семеро, господин фон Рауб. И с оставшимися шестерыми я вряд ли найду общий язык.
– Вот же… – Тир потер запястья, встряхнул пальцами, восстанавливая кровообращение, – тяжелая поступь прогресса.
В зале, по мановению руки, появились низкие скамейки, небольшой дастархан, откуда-то из угла вынырнул флейтист, заиграл уныло и ненавязчиво.
– Садитесь, – предложил Бэнлым и устроился рядом с дастарханом. Тир с сомнением оглядел скамейку…
– Разумеется, вам не придется жить так же, как мы, – услышал он, – все будет так, как вы привыкли. Угощайтесь.
– Спасибо, – проворчал Тир, – воздержусь.
Бэнлым вновь улыбнулся:
– Вы ожидали, что нам нужен демон, а не пилот, не так ли? Я знаю многих людей и нелюдей, которые были бы рады приручить демона. Живого демона. Если мы не сможем договориться, я или убью вас, или отдам кому-нибудь, кто найдет вам применение. Знаете, сколько обещал Оскил за руки старогвардейцев? Каждый палец он оценил в десять тысяч золотых. Это цена боевого болида. Заметьте, Моряк оценивал руки, а не головы. В Оскланде кое-что понимают в людях, не так ли?
Тир шевельнул плечом. Бэнлым то ли не знал всех тонкостей, то ли недоговаривал. Оскил Моряк, может, и рад был бы назначить цену за головы старогвардейцев, но он был Мастером. А Мастера только в самом крайнем случае убивают других Мастеров.
– Вы слышали новую теологическую шутку? – продолжал между тем Бэнлым. – Кто-то из христианских пастырей, чуть ли не сам отец Грэй, сказал, что церковь не знает, где именно расположена у человека душа. Но у старогвардейцев души совершенно точно находятся в кончиках пальцев.
– Брешет, – убежденно сказал Тир. В угрозы он не вникал. Думал.
Если Бэнлым не врет, значит, Клендерт – предатель. Значит, Клендерт одним ударом оставил Эрика без демона и «дрессированного дракона». Очень некрасиво получилось. Казимир, скорее всего, тоже не жилец, потому что какой смысл отпускать его? Казимир – слишком опасная штука, чтоб оставлять ему жизнь.
Но Клендерт… черт бы его побрал! Поди разбери, правда это или обещанное подкрепление просто не может запеленговать шонээ Казимира. Особист, работающий на раиминов? Все возможно. Куда им еще внедряться, кроме как в контрразведку? Вот ведь паскудство какое!
Но ведь не было же проколов. Никогда не было! Так с чего вдруг?
«С того, что таких, как ты, нужно убивать…»
Дерьмо. Не к добру вспоминается старая истина.
Тир вышвырнул ее из мыслей. Не здесь. Не в Саэти.
Клендерт не мог обмануть – не в силах человеческих обмануть демона, с которым видишься чуть не каждый день, с которым близко и плотно общаешься, для которого открыты все твои эмоции. От взгляда демона не укроется… что? Желание предать? Но Клендерт мог не считать это предательством. Он мог думать, что оказывает услугу императору и всей империи.
Ты – демон, ты здесь на хрен никому не сдался.
В последние месяцы он почти все время был раздражен. Несдержан. Чересчур эмоционален. Он маскировал раздражением истинные чувства. Заглушал слабое излучение сильным. И это работало, поскольку никто не лез с зондом к нему в душу.
Но Клендерт служит Эрику. Эрик – хозяин. Клендерт не может допустить порчи хозяйского имущества…
Ты – демон, ты здесь на хрен никому не сдался, тебе просто не захотят помочь.
Прямая цитата. Что тут скажешь – очень бодрит. Еще немного, и мысль о том, что Эрик сам был не против избавиться от такого имущества, покажется обоснованной.
Бред!
Тир фон Рауб нужен Эрику. Он до сих пор полезен. Достаточно полезен, чтобы… чтобы польза перевешивала несомненные недостатки?
Черт! Да! Именно так!
Тир узнавал симптомы надвигающейся паники. Самооценка пикировала, мир виделся в черном свете, а все доброе, что сделал для него Эрик, искажалось и требовало извращенных истолкований.
– Плохо, когда тебя предают, – вплелся в лихорадочные размышления голос Бэнлыма, – но, господин фон Рауб, позвольте спросить, а на что же еще вы рассчитывали, оставаясь среди людей?
– У меня что, о чем я думаю, на лбу написано? – резче, чем хотелось, поинтересовался Тир.
– Нет, – Бэнлым покачал головой, по гладкому черепу пробежали блики, – но ваш друг, тот самый, что дает полезные советы, позволил нам почитать кое-какие бумаги. Личное дело, кажется, так это называется на Севере. Надо сказать, там написано много интересного. В том числе, кстати, и о том, что вы… не любите огня, и о вашей привязанности к своей машине. Поверьте, мне меньше всего хотелось прибегать к подобным методам убеждения, но, увы, к разумным доводам вы прислушаться не пожелали. Да, так вот, я прочитал эти бумаги и теперь с некоторой долей вероятности могу предполагать, о чем вы думаете. И радоваться, что вы рассуждаете правильно.
– Вам-то что нужно? – Тир вздохнул. – На бедного мишку все шишки. Пилот – это понятно. Вы собираетесь вести полномасштабные боевые действия, или вам нужен инструктор, или специалист по особым операциям?
– Инструктор, – кивнул Бэнлым. – Сначала нам нужен был особый специалист, но не так давно мы получили новую информацию о ваших возможностях. Если пилотов, равных вам, в мире семеро, то равных вам наставников просто не существует.
– Мать твою… А с бароном Лонгвийским вы в каких отношениях?
– В плохих. – Лицо Бэнлыма не изменилось, но голос чуть не заморозил воду в прозрачном кувшине. – Не надейтесь, что Лонгвиец выручит вас. Он будет рад, если вы умрете. Да и Эрик Вальденский, поверьте, вздохнет с облегчением.
– Переигрываете. – Тир выбрал улыбку наугад, оставалось лишь надеяться, что угадал правильно. – Мои опасения насчет Эрика не имеют под собой оснований.
– Хорошо. Я учту это. Платить мы будем щедро. Даже если говорить о деньгах, вы стоите куда больше жалких трехсот сребряников, которые выплачивает Старой Гвардии император Вальдена. А у нас есть не только деньги. Мы дадим вам возможность убивать, господин фон Рауб. Убивать столько, сколько вы захотите. Ваш договор с Эриком Вальденским унизителен, хоть вы и не понимаете этого, поскольку не знаете, что такое унижение. Цепь, и намордник, и укротитель с плеткой, внимательно следящий за каждым движением. Простите за откровенность, господин легат Старой Гвардии, но это выглядит именно так. Я понимаю, что, когда договор заключался, у вас просто не было выбора, однако теперь вы можете выбирать.
Договор. А что с ним не так? Эрик, конечно, был тогда слишком наивен, поверил на слово. Просто поверил. Это было глупо, это отдавало осточертевшей еще в детдоме педагогикой Макаренко, но это сработало. Обе стороны выполняли условия, а что еще требуется от договора?
Хотя прав Бэнлым, выбирать-то действительно не приходилось.
И сейчас, кстати, не придется. Хорошенький выбор – между жизнью и смертью.
– Я понимаю, что вы в трудном положении, господин фон Рауб, – мягко заметил Бэнлым, – но и вы должны понимать, что дорога назад вам все равно теперь нет. Его высочество светлого князя Мелецкого мы отпустим в самом ближайшем времени. Подлечим чуть-чуть и отпустим. И ни он, ни ваши товарищи не простят вам тех… советов. О том, как лучше и правильнее пытать людей. Вы ведь, в сущности, принесли своего друга в жертву.
– Поугрожать – поугрожали, – констатировал Тир, – потом медом полили, теперь к разумным доводам перешли. Программа исчерпана, или еще что-то есть?
Бэнлым моргнул.
– Я к тому, что хватит, наверное, болтать, – Тир встал, – деваться мне некуда. Опять же условия, если вам верить, подходящие. Значит, общий язык найдем.
– Нам действительно нужен пилот, – невпопад и вроде бы не к месту произнес Бэнлым, – очень нужен. Такой, как вы. Такой, как Эрик Вальденский или любой из старогвардейцев. Я знаю, все выглядит так, как будто мы покупаем вас, Тир. Может быть, в какой-то мере мы действительно вас покупаем. Но поймите, у нас, так же как у вас, нет выбора. Мы никогда не найдем человека, который говорил бы с небом на одном языке. Люди здесь, – он оглядел пустой зал, – люди здесь вообще не говорят. А ведь нам нужно небо. Оно всем нужно. Не то, которое видят в своих грезах мои ученики, не то, о котором грежу я сам. Нам нужно ваше небо, Тир. Путь туда, наверх, в бесконечность…
Он оборвал себя на полуслове и тоже поднялся.
– Я рад, что мы договорились, господин фон Рауб, – произнес уже совсем другим тоном, – детали желаете обсудить прямо сейчас или, может быть, сначала отдохнете? Я пришлю вам своего врача.
– Лучше пяток кроликов. Живых. – Тир поморщился. Левая скула и нижняя челюсть отозвались болью.
– Я примерно накажу тех, кто это сделал, – пообещал Бэнлым. – Вместо кроликов могу подарить вам кого-нибудь из людей.
– Это было бы неплохо.
– Что-нибудь еще?
– Блудница всегда должна быть при мне. – Тир поразмыслил. – Пока что все. И раз уж вам нужен инструктор, я хотел бы посмотреть на тех, кого придется учить.
– Ну пойдемте тогда, – Бэнлым пригладил пышную бороду, – захватим… хм, Блудницу, вы позволите называть ее так? А потом я покажу вам келью. Лучше будет, если вы некоторое время поживете здесь, под горами.
Все очень просто. Как всегда. Продаваться и продавать – это вообще просто. Разве не в этом основа выживания, в конце-то концов? Казимир вернется домой… в смысле вернется в империю, расскажет там все, что сочтет нужным.
Если Клендерт действительно предатель, Казимир вряд ли вернется. Но тогда Клендерт сам найдет, что сказать.
И как быть?
Что делать? Что будет с Гуго?
Бэнлым вряд ли настолько наивен, чтобы верить в то, что демон из Вальдена станет служить ему добровольно и без принуждения. Но если в Вальдене демона сочтут предателем, выбирать окажется не из чего. К длинному списку жаждущих демонской кровушки добавится еще несколько пунктов.
Остается надеяться, что раимины умеют защищать своих. В столкновении со Старой Гвардией они проявили себя не лучшим образом.
– Поверьте, у нас вы будете в большей безопасности, чем на службе у Эрика Вальденского, – тут же, как включили, заговорил Бэнлым. – А вашего сына мы доставим сюда в ближайшее время.
Он улыбнулся в ответ на укоризненный взгляд.
– Вы же специалист по маскам, господин фон Рауб, ну так наденьте какую-нибудь. Иначе я так и буду по лицу ваши мысли читать.
Тир внял совету, тут же нацепив маску усредненного старогвардейца. Какие уж тут мысли, чувств всех – одно-единственное: где бы выпить на халяву.
Бэнлым уважительно поднял брови.
Показалось или Блудница качнулась навстречу… А может, сквозняк? Мечта о чуде, недосягаемая, потому что чудес не бывает. Блудница любит его, но она не способна на самостоятельные действия.
Тир ухмыльнулся, стряхивая ненужные мысли. Коснулся фюзеляжа. Внутри, в кабине, мерцал индикатор шонээ. Кто-то пытался связаться.
Кто? Неужели все-таки нашли?! Все-таки…
Не дожидаясь вмешательства Бэнлыма, Тир включил громкую связь…
– …твою мать, – безнадежно донеслось из динамика, – Суслик, ответь. Это Шаграт. Тир, отвечай Шаграту. Тир… Чтоб тебя поперек, если сдох, лучше не возвращайся, понял?! Суслик, отвечай, ну пожалуйста, Суслик, крыса земляная, ну ответь! Это Шаграт…
Тир покосился на Бэнлыма. Тот смотрел на шонээ с задумчивым интересом:
– Вас ищут.
Милая привычка озвучивать очевидные факты. Иногда это смешит, иногда раздражает.
А сейчас почему-то слегка напугало.
Но если ищут, значит, найдут. Клендерт был на связи с Казимиром, он должен знать, где Казимиров болид…
Если только он не предатель! И потом, болид Казимира – снаружи, в ущелье, а до идеи пролететь сквозь скалу нужно еще додуматься…
– Ответьте, – велел Бэнлым.
– Да? И что сказать?
– Правду, – раимин безмятежно улыбался, – конечно, правду. Во-первых, лгать нехорошо. Во-вторых, это сразу решит все проблемы.
Тир пожал плечами, включил передачу.
– Шаграт, – обронил он равнодушно, – это фон Рауб.
– Ты… ах ты… – Орк задохнулся, потом динамик плеснул потоком ругани, из которой Тир понял от силы десятую часть, потом рявкнуло с металлом в голосе:
– Шаграт, молчать!
И очень спокойным тоном Эрик фон Геллет, император Вальдена, хозяин Старой Гвардии, поинтересовался:
– Тир, у тебя проблемы?
– Уже нет.
Бэнлым поманил рукой, пошел дальше по коридору. Тир кивнул и отправился следом, одной рукой придерживая Блудницу.
– Доложи, – распорядился его величество.
– Проблемы были у Казимира, – сказал Тир, – но, полагаю, с ним все будет в порядке. Во всяком случае, если верить моему теперешнему хозяину.
– Подробнее.
– Он лишился одного глаза.
– О себе подробнее, – все так же спокойно уточнил Эрик.
– Ну, – Тир побарабанил пальцами по борту машины, – меня тут перевербовали. Предложение во всех смыслах более выгодное, чем работа на ваше величество.
– Мое величество в данный момент находится в небе, – ледяным тоном сообщил император, – и нам наконец-то удалось тебя запеленговать. От ближайшего телепорта меньше часа полета, постарайся за это время не завербоваться еще куда-нибудь.
– Эрик…
Холодные пальцы Бэнлыма стиснули запястье. Раимин хмуро помотал головой:
– Пусть.
– Тир, – вновь подал голос Эрик, – судя по карте, ты под горным хребтом. Как попасть туда?
В воздухе перед глазами замигала назойливая цепочка координат. Нет, не ущелье Толу, а заросшая деревьями и кустами долина неподалеку. При желании там поместится небольшая армия.
И с воздуха не разглядеть.
– Сколько вас? – следя за интонациями, уточнил Тир.
– Гвардия и мы.
Семьдесят две машины… Бэнлым кивнул, продолжай, мол. Маска…
Все так же следя за голосом, Тир сообщил Эрику указанные Бэнлымом координаты.
– Понял, – отозвался его величество.
Над ладонью Бэнлыма, как мохнатый теннисный мяч, крутился огненный шарик.
– Отбой, – сказал Тир.
– Все складывается как нельзя лучше, – второй огненный шар всплыл рядом с первым, – но, похоже, я зря посоветовал вам надеть маску. – Бэнлым помолчал и задумчиво добавил: – А вы действительно нужны своему императору. Признайтесь, была мысль отговорить его?
– Конечно.
– Эх, господин фон Рауб, выбирая, надо выбирать, вам ли не знать этого? Триста наших пилотов, и вы на своей Блуднице против… сколько там будет вальденцев? Вряд ли больше сотни. Ни одна казна не выдержит такого массового использования телепорта. Как думаете, сколько шансов у Эрика фон Геллета и его прославленной Старой Гвардии? Сколько у них шансов выжить?
– Мало. – Тир подумал, прикинул так и этак и честно признал: – Совсем нет. Эрик готовится напасть и вряд ли готов к тому, что его встретят.
– Что ж, к бою. – Бэнлым удовлетворенно кивнул. И спохватился: – Да, маленькая формальность. Так, пустяк, но коли уж обстоятельства изменились столь неожиданно, я прошу вас взять вот это…
Из-за откатившейся в сторону каменной двери появился человек. С поклоном протянул плоскую, без узоров, каменную шкатулку.
– Прошу. – Бэнлым откинул крышку.
На металлическом… нет, все не просто так – изнутри шкатулка была выстлана тонкими листами лунного серебра. Идеальный изолятор магического излучения.
Когда крышка поднялась, Тир подавил желание шагнуть назад. Неприятно дохнуло изнутри. Чем именно, трудно сказать, но… неприятно. Очень.
Он не стал отходить. Взглянул с любопытством на широкий браслет, не то янтарный, не то пластиковый, странного светло-желтого оттенка.
– Берите-берите, – подбодрил Бэнлым, – наденьте его на левую руку.
– Зачем?
Дурацкий вопрос. Понятно зачем. Дерьмо, дерьмо, дерьмо… И ведь не деться никуда. Даже шею не свернуть этому… Не успеть просто.
– Вы ведь и сами все понимаете, – тон Бэнлыма стал доверительным и потеплел еще больше, – эта безделушка своего рода гарант лояльности. Кто знает, что придет вам в голову, когда болиды Вальденской гвардии попадут в засаду? Чужая душа темна, даже человеческая, а уж о вашей и говорить не приходится. С браслетом же я могу быть уверен в том, что вы будете вести себя так, как нужно. Ведь, если верить любезно предоставленным мне бумагам, старогвардеец Тир фон Рауб боится не только огня. Куда больше господин фон Рауб боится смерти. Точнее, того, что ждет его после смерти. Ну же? – От огненных шариков разлетались и гасли под потолком яркие искорки. – Мне показалось, мы договорились. Выбирайте, Тир, умереть сейчас, погубив еще и Блудницу, или все-таки выжить.
– Ну вы барин и задачи ставите, – пробормотал Тир по-русски.
Он вынул из шкатулки браслет, оказавшийся неожиданно теплым. Нет. Не пластик. Какой-то незнакомый камень. Желтоватый обруч мягко скользнул по коже и сжался, плотно охватив запястье.
– У вас красивые руки, – как ни в чем не бывало заметил Бэнлым.
Его ледяные пальцы обхватили ладони Тира, подняли к свету ламп. По контрасту с широкими, мясистыми руками раимина собственные кисти неприятно напомнили птичьи или ящеричьи лапы.
– Красивые, – повторил Бэнлым. – И дорогие. Сто тысяч золотых… Так как насчет души в кончиках пальцев? Вы по-прежнему не согласны с отцом Грэем?
– Прекратите балаган. – Тир поморщился, выдернул руки. – Кто здесь командует пилотами? Машины пора готовить к бою.
– Да, пожалуй. – Бэнлым согласно покивал, разлохматил и снова пригладил бороду. – Пойдемте, я познакомлю вас с командиром. Разумеется, вы умрете, причем мгновенно, даже если попытаетесь просто ответить на вызов по шонээ. Впрочем, полагаю, эти оговорки излишни. Вы умны, как и большинство демонов. Да, кстати, о демонах, я надеюсь, мы вскоре забудем это маленькое недоразумение, не так ли? Мое обещание остается в силе. После боя я подарю вам столько людей, сколько вы пожелаете.
Считая шансы Эрика, Тир покривил душой.
Или нет?
Разумеется, Эрик не сунется сюда без разведки. Но что можно разглядеть с воздуха? Магию почуять? Куда там! Загадочное Сердце Гор – что это такое, кстати? Почему Бэнлым уверен в том, что как раз это самое Сердце и нужно Тиру? Неважно. Важно, что эта штука, чем бы она ни была, глушит любое другое излучение. Не засечь так три сотни болидов.
Но координаты. Координаты ведь не те совсем. Нет отсюда, из долины, входа в замок.
Нет. А Эрик об этом знает? Ты сам, Тир, если бы координаты дал тот, кому ты веришь…
Клендерт… Эрик ведь не в курсе. Понятия не имеет, что в службу Розыска и Охраны затесался шпион. Возможно, не один.
Или знает?
Дерьмо! Надо как-то выкручиваться. С наименьшими потерями для себя и для Эрика.
Этот придурок мчится сейчас сюда, захватив с собой всю гвардию и старогвардейцев! Семьдесят человек за одним поганым демоном – на верную смерть. Потому что, черт бы с ней даже, с засадой, но есть ведь еще и безмагия.
Молись, Тир. Молись, чтобы Эрик каким-то чудом понял, почуял, догадался… неважно, как, главное, чтобы не совался сюда. Гвардия, старогвардейцы, сам император – все в одном котле.
Умирать не хочется, надо сказать. Да и без толку умирать. Бэнлым ведь не врал, когда предупреждал, что все случится мгновенно. Так что расслабься, Тир фон Рауб. И получай удовольствие. Семьдесят два посмертных дара. И все твои. Никто больше не умеет забирать чужие жизни.
Расслабься, Тир. Меч – в креплении за спинкой кресла.
И что?
Ничего. Думай о хорошем. Всего один бой – ерунда какая. Так ли важно, кого убивать? Своих так своих. Тем более что никакие они уже не свои. Своими раимины стали. А их трогать нельзя. Да и не успеешь ты их тронуть. Ты ведь не повторишь той глупости, что сделал шестнадцать лет назад, правда? Ты не пойдешь в огонь из-за глупой жизни глупого человека. Одного раза хватило. Ну конечно, ты не сделаешь этого, Тир. Ты же умный. Демоны все умные…
В огонь? Из-за человека?! Что это значит?
Душа у демонов в кончиках пальцев. Десять тысяч золотом. За каждый палец. Пятьдесят за одну руку. И душа… в самых кончиках нервных, тонких, длинных пальцев. Не руки – цыплячьи лапки. И кости такие же. Цыплячьи. Плевком перешибить.
Пятьдесят тысяч золотом. Без головы нельзя материться. Без рук – жить.
А кости ведь и вправду тонкие.
В огонь из-за человека? Этого не могло быть!
Ну что? Время.
Тонкокостный. И жилистый. Демон сильнее, чем человек. Тесновато под колпаком, но места для замаха хватило. Только хрустнуло под лезвием.
Хороший меч. Железяка заточенная.
Тир рывком затянул на культе ременную петлю. Брезгливо сбросил на пол отрубленную кисть с браслетом. Локтем включил рацию:
– Эрик! Это ловушка. Три сотни болидов и генератор безмагии. Эрик…
– Слышу тебя, – все так же спокойно прозвучало из динамика, – по указанным координатам – засада. Триста болидов и генератор безмагии. Подтверди.
– Так точно. Возможно, Клендерт сотрудничает с раиминами.
– Понял тебя. Возможно, Клендерт – предатель.
К нему уже бежали. Со всех сторон. И болиды стартовали один за другим, как будто он мог взлететь. Как будто если бы он взлетел, они могли перехватить его в небе.
А кровь никак не унималась. Да не все ли равно теперь-то? Для управления машиной нужны обе руки.
Пальцы правой легли на тумблеры. Левая… дерьмо.
Блудница все же взлетела. Боком. Криво. Неровно и неуверенно, но взмыла в небо.
Что произошло шестнадцать лет назад?! Что?!!
Однажды пережитое, но так и не повторившееся чудо. Рев двигателей, и вертолет вырывается из ангара, рвет воздух громада лопастей…
Кем бы ты ни был, я все равно буду смотреть в небо…
Нет! Не вспоминать! Не помнить! Забыть!
Когда полет выровнялся и Блудница крутнулась в воздухе, изящно, красиво, радостно, Тир подумал, что отец Грэй все-таки врал насчет души.
Хотя, конечно, руку было жалко.
Подгорный дворец был взят штурмом в эту же ночь. Бэнлым не успел ничего предпринять для своей защиты – не учел стремительности, с которой Эрик Вальденский начинал и заканчивал все войны. Не учел или недооценил… неважно. Главное – результат.
Старая Гвардия чуть было не пошла в бой без легата, вот что взбесило до потери инстинкта самосохранения. Хотя какой, к черту, инстинкт?! Кто-то еще долго не вправе будет говорить об инстинктах, кто-то, делающий глупости, за которые сам себе готов настучать по тупой башке. Ладно. Эрик все понял, приказ насчет немедленной госпитализации отменил, позволил остаться в строю. В любом случае, при штурме резиденции для пилотов работы почти не было, так только высадку десанта обеспечить.
Обеспечили.
Пленных не брали. Зачем они?
А Тир, будучи в полном раздрае, в эйфории абсолютного единения со своей машиной, до полусмерти перепуганный собственными воспоминаниями, настойчиво соблазняемый дыханием Силы из-под земли, умудрился разобраться с интерфейсом Сердца Гор. Сам от себя не ожидал. Тем более что никаких сознательных усилий в этом направлении он не предпринимал и вообще был довольно высоко над горами.
Озарение случилось.
Угу. Такое себе озарение, полностью спровоцированное Сердцем Гор и вроде бы взаимно выгодное обеим сторонам.
Сердце Гор оказалось минералом, природу и свойства которого довольно долго исследовали маги Вотаншилла.
Они исследовали. А Тир фон Рауб жил в Вальдене, ежедневно летал в клинику Гахса, растил сына, учил курсантов и ни о каком таком Сердце Гор думать не думал.
Он терпеливо ждал, когда маги обратятся к нему за помощью.
Помощь стоила дорого.
– Кто с чем к нам зачем, тот от того и того, – доверительно сообщил Тир, когда представитель исследовательской группы выразил изумление расценками.
Маги намек поняли и платить согласились.
А куда бы они делись?
Сердце Гор… ответвление жилы, проходящей вне пределов человеческого мира. Казимир мог бы больше сказать о тех, запредельных, областях – Казимир знал о них, а Тир только догадывался. Но светлый князь Мелецкий с некоторых пор не желал даже слышать ни о чем, что было связано с Тиром фон Раубом. Да и магов, если уж на то пошло, не интересовали запредельные области, их интересовал только сам минерал.
Сердце Гор обладало свойством накапливать посмертные дары, кроме того, оно обладало способностью копировать человеческую личность (может быть, даже душу) и сохранять копию.
Бэнлым, хозяин раиминов, начинавший свою сектантскую деятельность как талантливый колдун, был, не иначе, призван на службу, заманен в пещеры под Иойкушем, кем-то или чем-то с той стороны. Он закономерно заинтересовался минералом. Время у него было, исследовательские навыки – тоже, к тому же со временем он собрал неплохую команду ученых. И общими стараниями удалось создать методику, позволяющую использовать Сердце Гор.
Несовершенную методику.
Посмертные дары, накопленные Сердцем Гор, могли использовать только те, чьи личности были скопированы. А Бэнлыму и его колдунам удавалось использовать лишь ограниченный объем памяти минерала. То есть они могли сохранять неограниченное число копий, но получать посмертные дары удавалось лишь последним восьми скопированным. Да и дары эти не спасали ни от ран, ни от насильственной смерти, они всего лишь существенно – до бесконечности, если не подвергать себя риску, – продляли жизнь. К тому же ритуал записи требовал немалой крови, золота и самоцветов, а чужие жизни Сердце Гор принимало только при проведении соответствующего обряда.
В общем, хватало сложностей.
Эти сложности объясняли, почему сообщество колдунов – людей, занимающихся в первую очередь наукой, пусть их работа и была под запретом, – превратилось в секту убийц и шпионов. В сообщество некромантов. Сердцу Гор нужны были убийства. Сердцу Гор нужно было золото. Раимины-рабы мечтали стать воинами и оказаться запечатленными в памяти Сердца. Раимины-воины знали, что, чем больше и лучше они будут убивать, тем больше шансов на то, что их вернут в мир после смерти.
А кто-то с той стороны разочарованно качал головой. Все делалось неправильно, все делалось не так, и Бэнлым не оправдывал ожиданий.
За право быть запечатленным в Сердце Гор велась нескончаемая борьба, а под руку Бэнлыма шли все новые и новые колдуны и маги, шли с учениками и слугами, с воинами и рабами. Они доказывали друг другу и Бэнлыму свое право на запечатление, они сражались, выбирая достойнейшего, они убивали друг друга, освобождая для себя место в Сердце Гор.
Пардус, воевода из Радзимы, был, оказывается, не последним человеком в секте: только один колдун, только одна жизнь отделяла его от возможности сделать свою копию. Пардус отдал колдуна по имени Моюм Назар демону-заброде из Преисподней. Моюм Назар потерял место в оперативной памяти Сердца Гор. Место занял Пардус, но сделка с демоном закономерно не довела до добра, и Пардус был съеден тем же демоном, который сожрал Моюма Назара.
Что делает с людьми жажда бессмертия!
Моюм убит. Пардус убит. А копии-то остались. И мертвый Моюм пришел в дом к своему убийце, и Пардус на это вполне способен, и Бэнлым, и все колдуны, запечатленные в Сердце Гор. Не в жажде бессмертия дело. Точнее, не только в ней. Дело еще в гарантии того, что после смерти ты останешься в этом мире. Пусть изменившимся, пусть лишенным остатков человечности, но все же останешься.
Здесь.
Среди живых.
А не провалишься туда, где тебе самое место. Туда, где пылает огонь…
Впрочем, огонь – это необязательно. Там индивидуальный подход к клиентам.
Надо отдать должное жмотам из Вотаншилльского института: когда они начали получать информацию, они перестали переживать из-за чрезмерно высоких расценок. А Тир осваивался, принюхивался и присматривался к Сердцу Гор. Ему было уютно, здесь, под землей, у охвостья жилы, проходящей неведомо где, но явно в каком-то хорошем месте. Для него – хорошем. Наверное, он мог бы назвать это место своим домом, да только дом может быть всего один, и он здесь – в Саэти.
С его точки зрения, основным достоинством Сердца Гор было то, что минерал можно было использовать как трансформатор. Сердце Гор могло превращать некротическую энергию в любую другую. По сути, обладало способностями самого Тира, только не было живым. Его использование обещало массу самых фантастических возможностей, благо с помощью Тира маги могли разработать методику, позволяющую обходиться без дорогостоящих ритуалов. Кроме того, минерал можно было синтезировать, что значительно увеличивало его полезность. Кроме того…
Кроме того, исследование Сердца Гор было сочтено некромантией практически сразу, как только исследовательская группа отправила в институт предварительный отчет.
Работу свернули. Маги какими-то жуткими клятвами поклялись забыть обо всем, что связано с минералом, после чего подгорный дворец был уничтожен. Масштабы и энергозатратность операции поражали воображение: пустоты под хребтом залили жидким камнем, не расплавленным, а именно разжиженным. Затвердев, камень стал неотличим от основной породы, и о дворце раиминов не осталось даже воспоминаний.
Тир только плечами пожал: для науки в Саэти закрытие перспективных направлений было обычным делом. Если людям не нужен дешевый источник энергии, люди приложат усилия к тому, чтобы не получить его. И добьются своего. На то они и люди.
Перед Новым годом буднично и незаметно был казнен Майр Клендерт. Тир не был на казни. Несмотря на то, что Эрик позволил ему забрать жизнь бывшего куратора.
– Что у меня жизней мало, что ли? – огрызнулся Тир, когда позже, в новогоднее утро – вот уж подходящее время – разговор вдруг свернул на темы смерти и предательства.
– Кто знает? – честно сказал Эрик. – Клендерт предал тебя, потому что решил, что в тебе осталось слишком мало человеческого, но если бы ты действовал и рассуждал, как демон, думаю, ты не отказался бы от еще одной жизни в копилку.
Да что ж за чертовщина! Эрик снова сомневается в том, что имеет дело с чудовищем? Майр был прав, когда хотел избавить его от Тира фон Рауба.
– Клендерт не предавал… – Слова, слова… какой смысл объяснять то, что Эрик знает и так? – Он и вам и мне желал только добра. Вас для этого нужно было от меня избавить, а меня отправить туда, где мне было бы хорошо.
– По-твоему, это не называется предательством?
– Нет. Это называется инициативностью. Но я все равно рад, что его убили.
– Будь любезен, выбирай слова. Клендерта не убили, его казнили!
– Ну да, ну да. Расстреляли из фойерро. А то, что он от этого умер – простая случайность. Эрик, я не вижу разницы между казнью и убийством и не собираюсь ее искать. Меня и так все устраивает.
– Не все, – вмешалась Хильда, до этого молча слушавшая то ли их разговор, то ли музыку, доносящуюся из танцевального зала. – И как вам за пятнадцать лет не надоело спорить об одном и том же?
– За тринадцать, – хором поправили оба.
Хильда только молча на них посмотрела.
Эрик уставился в окно, за которым кружились снежинки, Тир принялся разглядывать расписной потолок.
– Как дети, честное слово! – сказала Хильда в сердцах. – Ты собираешься налаживать отношения с Казимиром? Тир, я с тобой разговариваю.
– Не выйдет, – ответил Тир.
– Не выйдет, – подтвердил Эрик.
– Нет. Хуже детей. – Хильда требовательно протянула руку, и Эрик помог ей подняться из кресла. – И эти люди управляют империей!
Она вышла в зал, растаяла в музыке и переливающемся магическом освещении.
– М-да, – сказал Эрик. – Это вот что сейчас было? Я про множественное число.
– Издевается. Она часто так делает.
И была пауза, длиной в трубку и бокал вина. Оба молчали: и император и его демон. Странно, что никто их не побеспокоил: крохотный альков, отделенный от шумного праздника только портьерой, как будто выпал из сферы восприятия гостей.
– Ты мог бы вернуть дружбу князя Мелецкого, если бы вел себя более последовательно, – заговорил Эрик.
– Это как, например?
– Ты не захотел спасти князя, но сдался в плен, чтоб спасти Блудницу, и остался без руки, чтоб спасти нас. Неудивительно, что Казимир… хмм…
– …расстроился. Угу. Я вел себя последовательно. И не собирался никого спасать. Насчет руки я же говорил, что это была случайность.
– Да-да. Я помню. Ты просто порезался.
Тир вздохнул и закатил глаза:
– Не надо меня добивать. Я и так знаю, что сделал глупость. Большую глупость. Этого больше не повторится.
– Ты, рискуя жизнью, спасаешь почти сотню человек, чтоб спасти их – нас – отрубаешь себе руку, мы все признательны… Я – точно признателен. А ты, оказывается, считаешь, что сделал большую глупость. Пойми меня правильно, Суслик, это сбивает с толку.
– Я же не считаю, что совершил ошибку.
– И на этом спасибо. Но имей в виду, что, если понадобится, я просто прикажу тебе наладить отношения с Казимиром. Мы вот-вот начнем войну за Эстремаду, и в этой войне командиры двух особых авиагрупп должны, как раньше, доверять друг другу в бою. Иначе и Старая Гвардия и… «Драконы» станут в два раза менее эффективны, а этого я допустить не могу. Это понятно?
– Так точно, ваше величество.
– Очень хорошо.
– Когда начнется война?
– Летом. Время еще есть.
К середине месяца граткхар Тира пригласили в клинику Гахса, где благополучно приживили наконец-то выращенную новую руку. Казимиру восстановили потерянный глаз еще раньше. О неприятностях с раиминами можно было забыть. О своем идиотском поведении – тоже. И обязательно нужно было забыть о человеке по имени Дитрих фон Нарбэ, о пилоте с Земли, который обещал смотреть в небо и убил, не сдержав обещания. Такие воспоминания не способствуют душевному равновесию и заставляют сомневаться в тех людях, в которых сомневаться нельзя.
Тир день за днем откладывал удаление опасных файлов. Парадоксальным образом, прежде чем забыть, он хотел как следует вспомнить то, о чем – о ком – помнить нельзя. Прошлое, не осмысленное должным образом, не похороненное раз и навсегда, имеет свойство становиться будущим. История будет повторяться снова и снова до тех пор, пока ты не осознаешь своих ошибок.
Или пока ты не умрешь.
А если ты уже умер? Что делать с таким прошлым?
Тир фон Рауб хотел вспомнить человека, который когда-то перевернул его мир, а потом отправил его в огонь. Тир фон Рауб жил сейчас в окружении людей, очень похожих на того человека. И это сходство отнюдь не радовало.
Особенно с учетом того, как, оказывается, легко он может забыть себя ради их спасения.
История четвертая
КОШАЧЬИ УЛОВКИ
ГЛАВА 1
Слава тем, кто способен летать без намека на гибель, благо им проноситься по синему гладкому небу.
Тир танцевал с Блудницей. Это был полет над Эстремадой, и дгирмиш изливался стремительной, чуть вздрагивающей мелодией танго Астора Пьяццолы, а перед глазами в сбоящем ритме сменяли друг друга белая пена и острая бездонная синева.
Блудница вела. Сейчас и здесь музыку можно было слушать. Ее нужно было слушать. И машина, обладающая потрясающим чувством ритма, вытанцовывала совершенно невероятные па, словно проверяя Тира.
Он держался.
Ему нравилось.
Пируэт, арабеска. Каскад «прыжков», с дистанцией от полуметра до двух километров, и казалось, что если очень быстро оглянуться – успеешь заметить силуэт танцующей машины там, откуда они только что исчезли. Блудница не признавала классических танцевальных па. Бешеный смерч фуэте… и не доведя до конца последний разворот – нахлестывающиеся одна на другую мертвые петли.
– Ах так! – возмутился Тир, не ожидавший такой выходки.
Сердце подскочило от восторга, и стало весело, хотя причин для веселья вроде не было.
Уж точно не было. Но в небе легко забыть об этом.
Он позволил Блуднице завершить вираж и повел сам. В классическом танго. Прямом, гордом и неотвратимом. Блудница мигом поняла вызывающе самоуглубленную экспрессию нового танца, покорилась безропотно и чутко… На короткий миг. Чтобы потом, вскинувшись на хвост, четким стаккато вбить в рваную мелодию свой собственный ритм.
Это у нее здорово получалось. Тиру казалось иногда, что есть в Блуднице немножко Саломеи. Совсем немножко – умение танцевать. Способность переосмыслить старый танец, увидеть его по-новому и по-новому подать.
Саломея, помнится, затребовала голову Крестителя.
Блудница в этом смысле пошла куда дальше. Она сама убивала.
«Может быть, – думал иногда Тир, – потому она и видит иначе».
В том, что машина видит мир иначе, чем человек или демон, ничего удивительного не было. А вот иное видение музыки – это казалось странным. И за эту странность Тир любил Блудницу едва ли не больше, чем за бесконечную и бескорыстную ее преданность.
Странность.
Это роднило.
А еще любовь.
Кто начал первым, сейчас уже и не выяснить. Казалось, что оба только ответили на чужое чувство. Блудница потянулась к нему навстречу. А он, наоборот, к ней. Теперь он помнил – вспомнил – о другой машине, о вертолете по имени Мурена, ожившей, чтобы спасти его. Машины тоже умеют совершать чудеса. Они не похожи на людей, но похожи на него, демона, и так же, как он, раздвигают границы возможного, когда пытаются спасти кого-то – не себя.
Мурена была первой. И жаль, что пришлось забыть ее, чтобы забыть того человека. Жаль, что снова придется забыть о ней. Забыть нужно, потому что слишком хочется вернуться. Снова увидеть ее.
Снова увидеть – его.
Человека, обещавшего смотреть в небо.
Человека, стрелявшего в спину.
Это неважно. Он сделал то, что должен был. Он умел летать. А возвращаться на Землю нельзя.
– Домой, – сказал Тир.
«Нет», – попросила Блудница.
– Домой. Гуго ждет.
Блудница провалилась вниз, пронеслась над побережьем и едва не нырнула в беспокойные барашки волн Эстрейского моря. Домой в последние недели означало – в Миатьерру. В Миатьерре ждал Гуго. Там же ждала Хильда. О чем Блудница и напомнила не без ехидства, хотя ровным счетом ничего не смыслила в человеческих взаимоотношениях. Она не умела ревновать, но знала, из-за кого ее хозяин готов спуститься с неба.
Тир лишь улыбнулся.
Трудно не ответить на любовь, если ответить хочется. Трудно не ценить верности, заботы, доверия. Правда, насчет доверия… Блудница была пока единственным существом, доверием которого Тир не позволил бы себе злоупотребить.
Доверием которого он не злоупотребил за прошедшие годы.
Шестнадцать лет на службе человеку. За такой срок, даже если никуда не спешить, успеешь не по разу использовать всех окружающих, оптом и в розницу.
Не везло стране Эстремаде, не везло с тех самых пор, как она прибегла к шантажу, чтобы избавиться от короля-шефанго. После этого Ворон, император Альбин, разорил ее земли войной, и Эрик фон Геллет, император Вальдена, сцепился с Вороном в эстремадском небе.
Вальден победил Альбию. А нового короля Эстремады звали Алекс фон Ольтан.
Неисповедимы пути генеалогии: среди представителей благородного рода Ольтанов, уходившего корнями чуть не на тысячу лет в прошлое, числился первый эстремадский король, Перпенто Длинная Борода. Более законного претендента на престол, чем генерал Вальденских ВВС Алекс фон Ольтан, не сыскалось бы во всей Эстремаде, и поэтому Эрика Вальденского нельзя было даже назвать захватчиком.
Он освободил Эстремаду от Ворона и отдал наследнику древнего рода. Благодетель. Эстремадцы от такого поворота событий в восторг не пришли: они сами, пожалуй, предпочли бы видеть на престоле Ворона. Но выбирать не приходилось, спорить с новой властью – тем более. За время, прошедшее после кертской войны, империя Вальден разрослась и окрепла. А чтоб его величеству Алексу I не скучно было одному так далеко от родного баронства, Эрик захватил еще и Миатьерру – государство, отделенное от Эстремады только узким проливом и в течение своей истории служившее постоянным поводом для конфликтов между Эстремадой и Ниторэй.
Эстремада, захватив Миатьерру, получала контроль над проливом и над входом и выходом из Эстрейского моря. Королевство Ниторэй, захватив Миатьерру, получало точку опоры, для того чтоб занести над Эстремадой дубину шефангской угрозы. Миатьерра же умудрялась сохранять независимость, нервируя обоих соседей, пока однажды какой-то из герцогов Миатьерра не отразил нападение Ям Собаки, грозившее от Миатьерры не оставить камня на камне, а Эстремаду сделать еще одним конунгатом. С тех пор Эстремада считала Миатьерру союзником, Ниторэй считало Миатьерру врагом, Ямы Собаки считали Миатьерру камешком в сапоге.
А Эрик Вальденский счел ее своей собственностью.
С развитием авиации контроль над морем потерял актуальность, но Миатьерра по-прежнему оставалась удобной базой и для войны с Эстремадой, и для оказания всей необходимой помощи новому эстремадскому королю. Хотя там хватало своих сложностей. Удержать в повиновении привыкшее к независимости население Миатьерры было непросто.
От завоеваний гораздо больше вреда, чем пользы. Таково было мнение Тира. И хотя мнение это относилось к любым завоеваниям, охватывая всю человеческую историю от начала и до неведомого пока завершения, в этот раз Эрик соизволил принять его близко к сердцу. Спохватился, наверное, что давно ничем не озадачивал своего демона.
– Ты мог бы установить здесь мир и порядок, – сообщил он.
Как будто Тир и так об этом не знал.
– Если бы вы отдали соответствующие распоряжения, – ответил он нейтрально.
В то, что Эрик решится наконец использовать его возможности в полном объеме, не верилось. И правильно не верилось.
– Станешь наместником? – поинтересовался его величество.
– Нет.
В самом деле. Достаточно того, что в наместники – ладно, ладно, в короли, но в данном случае невелика разница – попал фон Ольтан.
– Фон Ольтаном ты будешь попрекать меня до конца моих дней, – терпеливо вздохнул Эрик. – Неужели самому не хочется расти, а, Суслик?
– Я расту.
Он мог бы установить в Миатьерре мир и порядок, мог сделать это гораздо меньшей кровью, чем люди. Но он хотел услышать от своего хозяина, что тот готов воспользоваться всеми его способностями. Потому что иначе отношение к нему Эрика могло стать… слишком сложным. Тир не хотел бы, чтоб между ним и теми, с кем он летает в одном небе, появились неясности, недоговоренности и двусмысленности. Достаточно того, что Шаграт на земле старается держаться от него подальше. Не любит он демонов, боится перемен, которые происходят с легатом. Только, в отличие от Клендерта, не стремится от легата отделаться. В небе по-прежнему доверяет полностью, по-прежнему только Тира и Эрика признает командирами. А вот на земле обходит стороной.
Это непросто, учитывая, что Шаграта просто-таки завораживает Гуго.
Как бы там ни было, Миатьерру Тир предоставил самой себе и Эрику Вальденскому.
Гораздо легче Вальдену удалось усмирить эстремадцев, ошеломленных прошедшими по их стране грозовыми фронтами. Сначала – Эльрик де Фокс, потом – Ворон Альбийский, теперь – Эрик Вальденский. Три правителя если не самых могущественных в Саэти, то уж точно самых одиозных.
Было от чего прийти в замешательство.
– Алекс – это то, что нужно, – рассудил Падре, когда перестал удивляться поразительной генеалогии фон Ольтана. – Ворон бесится, конечно, зато Лонгвиец никакого худа Эстремаде не учинит. И Ворона, если вдруг что, придержит. Он может.
Роль личности барона де Лонгви в мировой политике никто из старогвардейцев оспаривать не стал. Риттер и Мал верили в могущество Лонгвийца безоговорочно, Шаграт и Тир сомневались – каждый по своим соображениям, – но не хотели развеивать иллюзии Падре. А Эрик, когда его прямо спросили, рассчитывает ли он на поддержку деда, ответил, что не рассчитывал никогда и не собирается рассчитывать впредь.
Эрик не сказал, что ждет того дня, когда Лонгвиец сам попросит его о поддержке. Нет, не сказал. И Тир не знал, не было ли ощущение недосказанности всего лишь шуткой его разыгравшегося воображения.
В этой семье установились странные взаимоотношения. Да и слово «семья» было здесь неприменимо. Семьей Эрика была Хильда. Что считал семьей Лонгвиец – и знал ли он вообще это слово – оставалось загадкой.
А своего сына Эрик назвал Эльриком.
Хильда хотела, чтоб первенца окрестили, и его окрестили.
Это сделал отец Грэй.
Эрик хотел представить сына Тарсе, и его представили Тарсе.
Это сделал Эльрик де Фокс.
Сложно все.
Сейчас Эрик жил в Миатьерре, и Хильда была с ним, и Эльрик-младший. Туда же, во дворец, принадлежавший когда-то герцогам Миатьерры, Хильда позвала погостить Гуго фон Рауба.
Да уж… все очень сложно.
Катрин осталась в Рогере. Старая Гвардия надолго задержалась в Миатьерре. Хильда умудрилась подружиться с Гуго. И, несмотря на то, что была христианкой, ничего не имела против многочисленных духов, следовавших за Гуго всегда и везде. Язычники, которых в свите Эрика было большинство, считали, что эти духи приносят удачу. Неизвестно, как там с удачей, но присутствие болтливых, разносторонне развитых, всегда готовых играть и веселиться созданий уж точно шло на пользу развитию Эльрика-младшего, который, как большинство нормальных детей, мог видеть духов и общаться с ними, хоть и не мог приказывать им, как Гуго.
– Эта, твоя… – сердито сказала Катрин, когда узнала, что Старая Гвардия улетает в Миатьерру, что Гуго уже научился называть госпожу фон Сегель просто «Хильда», что он приглашен пожить во дворце, и что на нее, Катрин фон Рауб, приглашение не распространяется. – Ну что мне прикажешь делать? Посуду бить? Я даже не могу сказать, что она, таким образом, пытается подобраться к тебе, потому что у нее есть император. Но она пытается, Тир, помяни мое слово, рано или поздно она затащит тебя к себе в спальню.
Это было глупо. Катрин и сама знала, что это глупо. Она просто не хотела надолго расставаться с Гуго, но месяц – это не бог весть какой срок.
– Буду от вас отдыхать, – решительно подытожила Катрин, – ремонт в доме сделаю и, вообще, в Рауб уеду. Заведу себе там любовника! Вот!
– Сомневаюсь я, что ты найдешь достаточно рискового парня. – Тир нисколько не возражал против любовников, но факт есть факт, непросто найти человека, достаточно смелого, чтоб завести роман с Катрин фон Рауб.
– В Гаар поеду, – уже другим тоном произнесла Катрин. – Будем с Дарой куковать, глядя в окошко: «Где-то там наши благоверные?» Дара, по крайней мере, никаких планов насчет тебя не строит. Не возражаешь?
Тир не возражал. Если поместье Рауб было для Катрин темой ежегодных практических работ, то поместье Гаар стало темой диплома и монографии. Общение с Дарой, правда, вряд ли шло ей на пользу – слишком много христианства, слишком мало каких-то других тем – но и вреда не причиняло. С тех пор как Катрин приняла предложение Марты Сернервилл и начала превращаться в акуленка лонгвийско-вальденского бизнеса, она стала маловосприимчива к идеям человеколюбия, всепрощения и беззаветной щедрости.
Катрин дружила с Дарой. Казимир видеть не мог Тира. Последнее раздражало, не сильно, но постоянно, как прилипчивая мелодия, которую не сразу удается выбросить из памяти. Казимир не песенка. От него так просто не отделаешься.
Дополнительную пикантность ситуации придавало то, что как бы ни сложились отношения между командирами групп, необходимости тренировок это не отменяло, и пользу совместных занятий признавали оба. «Дрозды» были неплохими пилотами – речь, разумеется, о старом наборе – самое то, чтобы натаскивать на них по-настоящему талантливый молодняк.
– Считаешь меня своим мальчиком для битья? – поинтересовался однажды Казимир.
Это было первым обращением не по делу со времен раиминов. Но, судя по ощущениям Тира, отнюдь не говорило об оттепели в отношениях.
– Если хочешь, – сказал Тир, – можешь думать так.
Блин, Цыпа же не идиот. Он прекрасно знает, что «Дрозды», в свою очередь, тренируются на курсантах Тира фон Рауба и извлекают из этих тренировок всю пользу, которую они, в принципе, способны извлечь. И к чему, в таком случае, задавать дурацкие вопросы? Только для того, чтобы придать взаимоотношениям остроту и болезненность? Вот разве что так. Казимир любит иногда пожалеть себя, несмотря на то, что сам же и делает себе больно.
Казимир… не слишком ли много от него неприятностей?
А если даже и слишком? Есть предложения, легат?
Предложений не было.
Алекс фон Ольтан, Правом Крови король Эстремадский, хотел, чтобы Тир учил для него пилотов. Для начала хотя бы дюжину, но дюжину таких, кто сможет, пусть не летать – настолько новоиспеченный король пока не замахивался, – но толково учить других.
Противостояние двух империй, Вальдена и Альбин, превратилось в небе в противостояние двух взглядов на войну. Искусство против силы, качество против количества. Алекс Эстремадский, верный последователь Эрика Вальденского, считал, что воюют не числом, а умением. Ну а Тир фон Рауб за два года работы со специальной группой курсантов добился очень впечатляющих результатов. Настолько впечатляющих, что успехи его учеников – и его собственные – объясняли порой сверхъестественными возможностями.
Процесс человеческого мышления непостижим. Неужели трудно сравнить условия, в которых он работает, с условиями, в которых вынуждены работать другие инструктора?
– А лонгвийцы? – напомнил Алекс. – У них в академии есть все то же самое, что у тебя, но у тебя все равно получается лучше. А «призрак» Падре?
– Зашибись, сказал. – Тир сочувственно кивнул. – «Призрак» Падре – это сильно. Алекс, ты теперь король, тебе пора научиться говорить.
– Ты понял, что я имел в виду?
– Понял.
– Ну а хрена ли тогда?
Да, новоиспеченному королю еще многому предстояло научиться.
А Падре еще в начале войны удалось создать «призрак», и удалось это повторить и показать остальным. Падре только объяснить не мог, как он это делает. Тир неделю с него не слезал, требуя все новых и новых формулировок, чуть не под пытками вытягивая объяснения. Он даже обратился к Эрику за разрешением покопаться у Падре в воспоминаниях, раз уж тот не в состоянии перевести свои ощущения в слова.
Эрик покривился, но разрешение дал.
Когда остальные старогвардейцы получили от Тира методику создания «призраков», Мал высказал общее мнение:
– И что тут сложного? Падре, ты цену, что ли, набивал?
– Идите вы все в закат! – буркнул Падре. – У нас Суслик есть, чтоб разное объяснять, вот пусть он и объясняет.
– Не в тренажерах дело, – сказал Алекс. – В тебе дело. Наставник, ты же не откажешь мне в помощи?
– Грубо, Алекс. Откажу и не поморщусь. Еще раз советую: учись говорить.
– Да-да, знаю, от меня одни разочарования! А говорить ты меня не учил, себе приберег.
«Какую лазейку ты оставляешь себе?»
– Я не думал, что тебе это понадобится. Кстати, насчет разочарования – это уже лучше.
– Сработало?
– Сработало.
– И?
– О боги, – Тир вздохнул, – ладно, ладно. Я не разочарован, я горжусь тобой, ты – один из лучших моих учеников, и ты действительно многого добился. Но это не значит, что я буду работать с эстремадцами.
– А если они приедут учиться в Вальден?
– А я при чем?
– Пройдут твои тесты?
– Это вряд ли.
– И захотят, чтобы именно ты учил их летать?
– Так не бывает.
– Это не ответ.
– Если захотят и смогут – буду учить. Но даже если смогут, они не захотят. Или это не Эстремада.
И все же это была Эстремада. Алекс еще не успел привыкнуть к тому, что теперь его называют «Алекс Эстремадский», но уже научился понимать свое государство и своих людей. Многие полагают, что сердце Эстремады – христианская вера, но это не так. Сердце Эстремады, сила Эстремады – в гордости и чести. Десять лет назад здешние аристократы – по крайней мере, часть из них – сами отказались от своей силы, когда подлостью и шантажом вынудили Лонгвийца отречься от престола. Эти люди своими руками пронзили сердце страны, сделав ее легкой добычей для любого захватчика. Задачей Алекса – первостепенной задачей, залогом будущего благополучия его страны, было вернуть Эстремаде силу и гордость.
И открыть дорогу в небо.
Первое целиком и полностью зависело от Алекса. Во втором была необходима помощь Тира.
Государство с одной-единственной религией – агрессивным христианством – не лучшее место для демона. Эстремадцы не стали бы учиться у Тира фон Рауба даже ради спасения своей жизни. Никаких сделок с демонами. Никаких контактов с демонами. Даже взгляд демона поставит на душу неизгладимую печать проклятия. Доля истины в этих утверждениях была, однако тот, кто хочет летать, должен быть готов к тому, что это опасное занятие.
Алекс заручился обещанием Тира, взялся решить проблему веры и суеверий.
И у него получилось.
Демон и его ученики насквозь прошивали синее эстремадское небо. Они летали, и в этом не было греха, они творили чудеса, и в этом тоже не было греха, и хотя капелланы эстремадских ВВС вновь и вновь напоминали о соблазнах – не был ни соблазном, ни мороком стремительный и свободный полет вальденской эскадрильи. Не было мороком и соблазном то, что двенадцать молодых пилотов летали лучше эстремадских ветеранов. Лучше вальденских ветеранов. Они учились летать у демона, а демоны рождаются крылатыми.
Грех, конечно.
Но даже на эстремадской земле были люди, которые, глядя в небо, думали не о грехах, а о полете.
Алекс угадал.
Это ему принадлежала идея пригласить в Эстремаду учеников фон Рауба. Двенадцать человек, чье обучение началось за полгода до войны и закончилось только этой зимой. Двенадцать человек, прошедших тесты, разработанные Тиром на основе данных, полученных от Лонгвийца, – не связываться бы с Лонгвийцем, но он делает предложения, от которых невозможно отказаться, – двенадцать, в которых было что-то особенное. Талант?
Тир говорит «они смогут научиться». Он избегает слова «талант», но он уверен, что, по крайней мере, четверо из этих двенадцати станут летать не хуже старогвардейцев. И, видит бог, он прав. Парни уже летают так, что у эстремадских пилотов захватывает дух. Летают так, что молодежь, еще только мечтающая о небе, все меньше задумывается об опасностях сделок с демоном. Ведь демон-то приручен. Закабален. У демона договор с Вальденцем, а Вальденец – язычник, значит, ему и гореть в аду. Наверное, не будет греха в том, что вальденским демоном воспользуются христиане.
Наверняка не будет. Ведь всякий дар от Бога, а что, если не дар – вот эта удивительная способность летать?
К тому же у демона был крещеный сын. Настолько похожий на маленького ангела, что и в демоническом происхождении его отца можно было засомневаться. О Гуго фон Раубе, в данный момент гостившем в Миатьерре, уже вовсю ходили при дворе разнообразные, но преимущественно доброжелательные слухи.
Одна порода.
Алекс знал за Тиром способность производить именно то впечатление, которое нужно, и знал, что Тир способностью беззастенчиво пользуется. Вот и Гуго – тоже. Кровь есть кровь. От Катрин Зельц мальчику не досталось ничего, кроме христианского имени. И если Гуго – ангел, а все, кто видел его, склонялись к такому выводу, то разве его отец может быть демоном?
Люди, люди. Впору повторить следом за наставником: процесс человеческого мышления непостижим.
Но это ведь не означает, что его нельзя обращать в свою пользу.
ГЛАВА 2
Выходили из ладони злые кони для погони,
И под крыльями рвалось то ли небо, то ли злость.
– Я не могу иногда отделаться от ощущения, что ты просто играешь с нами. Развлекаешься от скуки.
– Как Казимир, что ли?
– А он тоже?
– А кто еще? Не я ведь.
– С тобой невозможно разговаривать! – Хильда запустила в Тира виноградиной. – Я про Гуго говорю. Если с тобой у меня возникает ощущение, что ты играешь, то в Гуго я просто уверена. Тебе-то не до игр, знаю, а вот твой сын наверняка не может воспринимать всерьез то, что мы все делаем. Все, кроме тебя, конечно же. У него тут спросили, правду ли рассказывают о его отце.
Тир поднял брови. Вопрос был, мягко говоря… некорректным. Не иначе, спрашивал кто-то из миатьеррцев, с которыми Эрик терпеливо пытался наладить взаимоотношения.
– Это, безусловно, не был благожелательный интерес, – Хильда хищно усмехнулась. – А Гуго захотел узнать, что именно вызывает сомнения. То, что его отец – один из лучших пилотов мира? То, что его отец – командир воздушной лейб-гвардии и друг императора Вальденского? Или то, что его отец – сверхъестественное существо, которое не любит, когда о нем шепчутся у него за спиной, зато очень любит убивать?
– Милый ребенок, – буркнул Тир. – Эрик с Алексом надеялись на то, что благодаря Гуго христиане начнут думать обо мне лучше.
– Мы пригласили его в Миатьерру не поэтому…
Хильда проследила взгляд Тира. С балкона, где они расположились, открывался вид на ту часть парка, до которой у садовников во время войны не доходили руки. Запущенный участок превратился в идеальную детскую площадку. Идеальную с точки зрения детей. Ну или тех родителей, которые не боятся, что дитя исцарапается, в клочья изорвет одежку, наполучает синяков и ссадин, наберет на себя репьев и смолы и перемажется травяным и ягодным соком.
Из зарослей выдралась на полянку громкоголосая банда. Пятеро человеческих детенышей в возрасте от трех до шести лет, три крупных щенка собак местной породы и одна юная мартышка. Итого – девятеро малолеток, которые повалились на траву, чтобы отдышаться.
– Обезьяна откуда? – спросил Тир.
– Привезли из Измита сегодня утром. Подарок султана Эльрику. Гуго сказал, обезьянка домашняя, ручная, кусаться не будет. Посмотри на них. Я задаюсь вопросом, а кто же там принц?
Чистенький, аккуратно одетый мальчик, с мило растрепавшимися волосами разительно отличался от четверых своих расхристанных товарищей. У мальчика были эльфийские раскосые глаза и шевелюра цвета тусклого серебра, и звали его Гуго фон Рауб. Принц же на общем фоне выделялся разве что тем, что именно к нему на плечи забралась мартышка, принявшаяся сосредоточенно перебирать его высочеству волосы.
– Чует, кто тут главный, – одобрил Тир. – Так и отличай: принц тот, у кого обезьяна. Аккуратным-то быть не сложно, если духи перед тобой ветки раздвигают, под ноги мягкую траву стелют и следят, чтоб ни одной колючки поблизости не было. А твой парень нас, кажется, уже засек…
И точно. Малыш стряхнул обезьяну, что-то скомандовал, дети и звери – все вскочили на ноги. Дети просто исчезли, как будто растаяли. Собаки, размахивая хвостами, азартно полезли в кусты. Мартышка заверещала и понеслась вслед за собаками поверху.
– Животные их видят. – Тир следил за зарослями. – Гуго умеет прятаться и от зверья тоже, а вот остальных пока не научил. Да им и незачем…
– Ты их видишь?
– Да, конечно. Но Эльрик уведет их туда, где я не увижу и даже не сразу почую. Зачем им взрослые – от нас одни проблемы.
– Это сверхъестественные способности?
– Нет. Всего лишь отвод глаз. Сверхъестественное – это духи.
– А в них-то что особенного?
– И правда.
– Слышу знакомый скепсис, – усмехнулась Хильда, – так вот, я позвала Гуго погостить у нас, потому что хотела, чтоб он был с тобой, а не с госпожой фон Рауб. А Эрик хочет, чтоб Гуго подружился с Эльриком. Хочет, чтоб хотя бы у Эльрика был друг, а не раб. И тем более не вещь.
Тир в ответ на ее пристальный взгляд только пожал плечами. Да, он считал себя вещью, принадлежащей Эрику, и что? Хильда просто не понимает, насколько это проще и удобнее. Для всех.
И Эрик не понимает.
Бедный, бедный демон! Никто тебя не понимает и понять не хочет.
А в компанию Гуго и маленького принца естественным образом влились местные детишки – отпрыски знатных миатьеррцев, скрепя сердце признавших новую власть. Зря они так. Гуго уже никогда не даст им забыть о возникшей приязни. Они вырастут, унаследуют от родителей влияние и положение в обществе, а сами останутся под властью Гуго фон Рауба, который для них навсегда будет связан с Эльриком фон Геллетом.
Жизнь – сложная штука, но иногда она очень предсказуема.
Гуго рос общительным и смелым, он без стеснения и ужимок разговаривал с людьми, отвечал на вопросы, даже на самые каверзные – это подкупало взрослых: и женщин и мужчин. Очень красивый мальчик, проказливый, но ответственный, любознательный, но не навязчивый… волшебный – это могло отпугнуть христиан, но завораживало язычников. Гуго был ребенком – и это привлекало к нему детей. Он прибегал в играх со сверстниками к отводу глаз, власти над животными, сверхчеловеческим силе и ловкости; он стелил Рогер себе под ноги, в считаные минуты пересекая город из конца в конец; компанию детей с Гвардейской улицы чуть не одновременно видели в самых разных районах Рогера, но дети до определенного возраста не знают, что такое «сверхчеловеческое», и как должное принимают любые чудеса. А еще Гуго лечил царапины и синяки; несколькими словами разрешал споры; знал ответы на самые разные вопросы; никогда не врал; и мог выпросить для всей компании целый час полетов на тренажерах.
Для рогерской компании. В Миатьерре дети еще не настолько обнаглели, чтоб проситься в тренажерный зал. Хотя – в отличие от своих родителей – бояться Вальденского демона уже почти перестали.
Тир беспокоился о том, что Гуго неверно поведет себя в отношении Эльрика-младшего. Привыкнет быть лидером и – что хуже – приучит к этому принца. Но обошлось. Что такое правитель, хотя бы и будущий, Гуго понимал и безоговорочно принял установленные людьми правила. Хильда права – он играл, ну так ведь он был ребенком, пусть и странным, а дети играют даже в самые серьезные вещи.
Если только в их жизни не случается ничего, что раз и навсегда лишает способности играть.
В качестве сказок на ночь Гуго предпочитал либо евангельские истории – если его укладывала спать Катрин, либо рассказы о боевых вылетах – если его укладывал спать Тир. От волшебных сказок Гуго скучал, в бытовые не верил, а вот Христос и родной отец вызывали у него и удивление, и доверие, и любопытство – весь набор эмоций, необходимый для восприятия сказок.
Тир не удивился бы, если б Гуго с тем же интересом стал слушать истории об операциях Катрин на вальденском и эстрейском финансовых рынках, но в этих кругах секреты хранились строже, чем в военных. Тир знал больше, чем другие, однако не потому что Катрин делилась с ним информацией, а потому что она время от времени просила его охарактеризовать того или иного человека и подсказать, как к нему лучше подступиться. Тир подсказывал. Катрин пользовалась подсказками. А по ситуации на рынке, постфактум, можно было предположить, что именно она сделала.
Правда, разбираться, что сделала Катрин, а что – ее патронесса, Марта Сернервилл, Тир пока не научился. Но, если честно, ему это было неинтересно.
Сегодня Гуго попросил рассказать о бое в Белом лесу – это была одна из его любимых историй. Старая Гвардия тогда в одиночку уничтожила окруженную кертскую группировку, продемонстрировав ювелирную точность действий. В том проклятом лесу, где иллюзий было больше, чем живых существ, почти невозможно оказалось отличить кертов от деревьев, скал, зверья и вальденцев. Если бы не Шаграт с его шаманскими навыками, старогвардейцы могли и не справиться с задачей.
Историю про Белый лес Гуго знал почти наизусть и, как это водится за детьми, именно ее просил рассказывать снова и снова, внимательно следя за любой неточностью. Но нынче ночью их прервали примерно на середине коротким, резким стуком в дверь детской.
– Беда стряслась, – уверенно сказал Гуго, садясь в кровати. И взял Тира за руку: – Не ходи с ними!
– Отставить панику, курсант! – Тир слегка толкнул сына в плечо, укладывая обратно на подушку. – Спать и не отсвечивать. Ясно?
– Так точно.
Тир погладил его по голове, обернулся к распахнувшейся двери.
Эрик не стал входить. Все проблемы должны оставаться за порогом детской, поэтому император кивнул Тиру, мол, давай, на выход. Там, в коридоре, был еще кто-то… Мечник. Роланд?
За открытым окном шевельнулась встревоженная Блудница. Мягко раздвинув шторы, скользнула в спальню, похожая на диковинную огромную рыбу из наркотических видений.
Гуго натянул одеяло на уши, повернулся на бок и честно сделал вид, будто заснул. У волшебных детей есть множество вредных качеств и несколько полезных. К последним относилось послушание. Тир и за собой помнил такое: когда-то он верил в отца как в Бога. Как верит сейчас Гуго. И раз отец велел не паниковать, значит, поводов для паники нет.
Жаль, послушания этого осталось всего лет на пять. Потом мальчик вырастет.
– Присмотри за ним, – велел Тир Блуднице.
И вышел, плотно прикрыв за спиной дверь детской. Роланд смерил его коротким взглядом, как обычно не удостоил даже кивком. Очень не любил Черных. Эрик сказал:
– Твоя жена и княгиня Мелецкая убиты. Мы телепортируемся в Гаар.
Прямо из дворца в Миатьерре, от дверей детской, за которой остался Гуго под охраной грозной боевой машины. Два часовых пояса и две тысячи километров по меридиану. Четыре арайи… Каменная прохлада дворца сменилась теплом хорошо протопленной комнаты.
И Тир отшатнулся от горящего камина.
– Хонне![6] – Эрик загородил пламя глухой ширмой. – Светлая Госпожа Хелед, я же просил вас погасить огонь.
– Я не собираюсь мерзнуть, – женщина, сидящая на подоконнике, намеренно добавила в голос манерных и капризных ноток, – тем более из-за Черного.
Светлая Госпожа Хелед.
Она сама была как огонь – рыжая вспышка волос, золото смуглой кожи и невидимое взгляду, дохнувшее жаром в лицо яростное пламя духа. Но в голосе был лед, и в глазах стыл синий арктический холод.
Кто говорил, что эта женщина красива? Да она ужасает!
Тир хмыкнул и отвернулся. Если Хелед не убила сразу, значит, пока считает, что убивать не за что. Так, ну и что у нас здесь? Дара – в открытых дверях. Фойерро в двух шагах, не иначе, выбили из руки, не успела Дара выстрелить. Мать семейства, княгиня, блин, как была лонгвийской дикаркой, так и осталась. Женщины в Лонгви не считают зазорным умение драться и стрелять. А зря. Не вмешивалась, глядишь, и не убили бы ее.
Вмешалась. Ладно. Повезло Казимиру. Еще как повезло…
– Себастьян Мелецкий тоже убит, – сказал Тир. – Не знаю, где он. Где-то близко. Хотел догнать убийцу… – Он с трудом удержался от ухмылки. – Догнал.
– Дрянь, – льдинкой упало с губ Хелед.
– Уж какой есть, – Тир слегка поклонился.
На Катрин ему даже смотреть не хотелось. Убили ее из того же оружия, что и Дару – арбалет, заговоренные шарики, дешево и эффективно. У Гуго больше нет матери. Мальчику скоро шесть – самое время лишиться родителей… Столько же было Олегу Зверю, когда самолет, на котором летели его родители, упал в океан.
Хороший возраст.
Тир помнил все, что чувствовал тогда. Яркость воспоминаний не тускнела. И Гуго – тоже запомнит. Ему тоже придется жить с этим. Всегда. До смерти.
Чужие взгляды, чужие лица, чужие негромкие голоса исчезли за прозрачной стеной. Сердце сжалось в раскаленный шипастый ком. Кто посмел?! По какому праву его сына лишили матери?!
Хотелось крикнуть это вслух. Не словами – рыком, рвущимся откуда-то из диафрагмы, на языке, которого никогда не знал. На языке, звуки которого обрушат здешние небеса, потому что владыка небес в черной ярости хочет только одного: убивать. Убивать. Потрошить заживо, вгрызаясь пальцами в податливую плоть. Казнить убийцу!
– Легат фон Рауб! – рявкнул Эрик. – Извольте оставаться человеком!
И добавил, уже совсем другим тоном:
– Не провоцируй Мечников.
Никаких провокаций. Нет-нет. Оставаться человеком. Ждать. Потом искать убийцу. Любой, кто покусится на собственность Тира фон Рауба, должен быть наказан.
– …допрос ни к чему, – услышал он. – В Миатьерре Тир постоянно был на виду, он не успел бы, даже с помощью телепорта.
– Наемный убийца, – произнесла Хелед.
– Нелепо.
Эрик защищал его. Хелед настаивала на ментальном допросе. Эрик был против – так же, как пять лет назад, когда обсуждал условия, на которых Катрин возвращалась в Вальден. Тогда он говорил, что это унизительная процедура. Ментальный допрос не оставляет тайн, не позволяет скрыть ничего, душа и личность становятся беззащитны перед чужим, любопытным взглядом.
Ну и что?
Чего они все так боятся?
Люди… Им всегда есть что скрывать. То, что они делают с собой, со своей жизнью, с другими людьми, может напугать даже демона. Они не желают меняться, не хотят сами позаботиться о себе, они вожделеют боли и смерти – чужой боли, чужой смерти – и стыдятся этого. У них мораль, правила чести, долги и обязанности, множество множеств общественных норм. У них догмы, и так страшно, если кто-нибудь узнает о том, что эти догмы тяготят.
А демоны – они другой породы. Им нечего скрывать.
– Эрик… в смысле ваше величество, – Тир отошел от тела Катрин, – ментальный допрос – это самый рациональный способ…
– Ни слова про рациональность! – Эрик мотнул головой. Выдавил извиняющуюся улыбку: – Суслик, я слышать этого не могу.
– Это самый простой способ доказать мою невиновность. – Тир улыбнулся в ответ.
– Это самый быстрый способ убить тебя. При всем уважении к Светлой Госпоже Хелед, – взгляды императора Вальденского и правительницы Айнодора скрестились, выбив ледяные искры, – я должен учитывать ее порывистый характер. Вряд ли Светлая Госпожа останется равнодушна ко всему, что ты совершил.
И тут, впервые за вечер, подал голос Роланд.
– Об этом не беспокойтесь, – произнес он негромко и ровно. – Зло не нуждается в оправдании, и к нему неприменимо наше правосудие. Сейчас и здесь нас интересует только одно преступление – убийство Катрин фон Рауб.
– И Дары Мелецкой. – Тир все-таки не выдержал и ухмыльнулся. – А еще Себастьян… Его нашли?
– Да.
– Хватит болтать. – Хелед спрыгнула с подоконника. – Роланд, я займусь Черным, ты сходи взгляни на Мелецкого-младшего. Эрик, останься, если хочешь, но я не планирую отрывать твоему демону голову, даже если окажется, что он каждый день съедает эльфийку на завтрак.
С первого раза не получилось. Хелед нахмурилась:
– Сколько же у тебя защитников, Черный! Порядочных людей защищать некому, а к тебе и не подступись. – Она озадаченно щелкнула пальцами: – Что это за чары? Откуда?
– Чары?
Находясь в одной комнате с двумя трупами и стервозной эльфийской правительницей, лучше соображать побыстрее. Но Тир знать не знал ни о каких чарах.
– Защитные чары, – нетерпеливо произнесла Хелед. – Эрик дал согласие на допрос, больше здесь тебя защищать некому, все твои друзья слишком далеко, но кто-то все равно вмешивается…
Взгляд ее на секунду расфокусировался. Неожиданно для Тира грозная эльфийка фыркнула от смеха. Правда, тут же снова нахмурилась и бросила в пространство:
– Сам такой!
Вновь взглянула на Тира.
– Это не Эльрик, – сообщила таким тоном, как будто кто-то пытался уверить ее в обратном.
– Я рад, – искренне сказал Тир.
– Медальон это, – подал голос его величество, наблюдавший за процедурой допроса с покинутого Хелед подоконника. – Заговоренный медальон, подарок госпожи фон Сегель.
– Крутенько для заговора. – В голосе Хелед не было ни капли доверия.
– Я тоже так думаю. Но этот заговор однажды отогнал холлморка.[7] И наверняка срабатывал еще не раз, просто это не бросалось в глаза.
Они ступили на скользкую почву. Что-то такое повисло в воздухе… пока не высказанное вслух. И Тир, не дожидаясь, пока кто-нибудь скажет что-нибудь лишнее, снял подаренный Хильдой медальон. Посмотрел на улыбающегося чертенка.
– Давай, – Эрик протянул руку, – я подержу.
Без медальона стало темновато и холодно. Самовнушение. Привык к тому, что чертенок в летном шлеме охраняет от беды – так и не поверил ведь, но все равно привык – теперь не по себе без него.
– Могу поспорить, – промурлыкала Хелед, бросив косой взгляд на Эрика, – что тебе госпожа фон Сегель не дарила ничего подобного.
– Проспорите, – произнес Эрик невозмутимо.
Наврал.
«Сука эльфийская!» – честно подумал Тир, в тот самый миг, когда Хелед начала допрос.
Это, безусловно, было самое удачное время для нелестных эпитетов.
– Эльрик… Знаешь что? Я заглянула к нему в душу. Теперь я понимаю, почему ты с ним носишься.
– У меня есть ощущение, Хелед, что ты только для этого и настаивала на препарировании. Не слишком красиво удовлетворять свое любопытство за счет чужой гордости.
– Да перестань, у демонов нет гордости. И не учи меня жить!
– Не буду. Но ты все еще называешь его демоном. Значит, допрос не удался?
– Он изменился, увидев труп Катрин. Мне показалось, он – керват, и если бы Эрик не остановил его, мы оказались бы в одной комнате с демоном, впавшим в боевое безумие. Он похож на тебя.
– Вряд ли. Уж ты-то знаешь, что кервата никто не остановит.
– Знаю. Но керват или нет, мальчик не тот, кем кажется. И он убивает не потому, что… он убивает, как убивает зверь. Хищник.
– Волк.
– Я ведь сказала, он похож на тебя. Не волк. Кошка.
– И все же… впрочем, как скажешь. Хелед, ты же следила за этой женщиной, за ее безопасностью. Ты могла спасти ее.
– Это вопрос «почему»?
– Да.
– И ты не знаешь ответа?
– Врать не буду. Знаю. Но хочу услышать. Так почему ты не спасла Катрин фон Рауб?
– Чтоб снять камень с души твоего драгоценного Черного. К тому же эта женщина плохо влияла на его сына. Доволен?
– Вполне.
– Тебе есть чему у него поучиться.
– Не думаю. Убивать я умею гораздо лучше, а больше этот парень ни на что не годен. Он может только летать.
– Он умеет признавать необходимость убийств, и не терзается из-за них, и не винит себя за то, что сделал.
– Хелед. Я не лезу в душу тем, кого люблю, и ожидаю от них ответной деликатности.
– К тем, кого любишь?
– Например, я не лезу в душу к тебе. Хотя у тебя и очень скверный характер.
– И к чему относится это «хотя»?
– К тому, что я… Хм… к тому, что ты в списке тех, к кому я не лезу в душу, Хелед.
– Ты сукин сын!
– Мы давно это выяснили. Что-нибудь еще?
– Иди ты к акулам, Эльрик де Фокс! Цветов и извинений я жду в течение пятнадцати минут, потом можешь даже не стараться. И чтобы в этот раз – никаких кактусов!
Убийца хорошо прятался. Он прекрасно знал, кому перешел дорогу. Князь Мелецкий не простит убийства семьи, император Вальденский не простит убийства подданных, Марта Сернервилл не простит убийства своей протеже, а Вальденский демон мало того, что не простит убийства жены, так еще и сделает это таким способом, что после даже адские муки покажутся небесным блаженством.
Надо думать, за эту работу кто-то очень хорошо заплатил. Достаточно хорошо, чтобы исполнитель мог спрятаться навсегда, причем с помощью магии. Варианты с убийством из каких-то личных побуждений никто даже не рассматривал. Каковы бы ни были эти личные побуждения – серьезность последствий должна была остановить любого. Если только этот любой не сумасшедший.
Но Тир не помнил среди знакомых Катрин ни одного психа.
Убийцу искали вальденские сыщики. Убийцу искали лонгвийские сыщики. Убийцу искали маги, нанятые Казимиром Мелецким.
Тир не искал. Он знал, кто убил Катрин, Дару и Себастьяна, он знал, где этот человек. Ощущал – почти видел – нити, протянувшиеся от мертвых к живому. Серые… то есть Тиру казалось, что нити были бы серыми, если бы их можно было увидеть.
Эта странная способность видеть связь между убитыми и убийцами появилась у него после близкого общения с Сердцем Гор. Доступа к минералу больше не было, контакт ослабел, но не был разорван. И оставалось только радоваться, что ощутить можно лишь связь мертвых с живыми, что это работает лишь в одну сторону. Не так много видел Тир мертвецов, чтоб беспокоиться по поводу новых ощущений. Было бы гораздо хуже, если б он мог наблюдать связь живых с мертвыми: слишком много людей тогда виделись бы ему пауками в центре паутины, слишком многие носили бы на себе гирлянды мертвецов. Убийца, он жил в окружении других убийц, знал об этом, но совсем не хотел постоянных напоминаний.
Некромантов в Саэти нет, а от всех остальных, похоже, не будет никакого толку, и ждать, что убийцу найдут, не приходилось. Но вопреки пониманию этого и вопреки собственной ярости, Тир не предпринимал никаких действий в отношении человека, который убил Катрин. Он был слишком занят Гуго – не хотел оставлять сына наедине ни с какими его мыслями. Он давал всем остальным – и магам и сыщикам – шанс самим сделать свою работу. Он не хотел привлекать к себе внимания. Куда уж больше-то? Катрин даже после смерти умудрялась отравлять ему жизнь.
Черт бы побрал все это! Про Дару и Себастьяна все как будто позабыли, зато имя Катрин фон Рауб до сих пор не сходило с газетных страниц. И часто – слишком часто – сопровождалось рассуждениями о том, что если Вальденский демон и не нанимал убийцу, то наверняка просто заставил кого-то убить. Что ему, демону, трудно, что ли? Человека совратить – раз плюнуть. Такая у них, у демонов, работа в конце концов.
Именно такая. Совращать и убивать. А отнюдь не в небе летать, как некоторые думают.
И только через два месяца после смерти Катрин, застав Гуго за муштрой миатьеррских придворных, Тир понял, что пора уже что-то предпринять. Потому что когда демона ловят на злодействах – это нормально, демону не привыкать, но совсем другое дело, когда на демонических выходках ловят шестилетнего ребенка.
Гуго любого, от кого слышал хотя бы намек на то, что Тир причастен к убийству Катрин, принуждал к самоповреждениям. Серьезность повреждений зависела от прозрачности намеков. Так, в частности, лакей, распространявший слухи открытым текстом и даже не пытавшийся их хоть как-то завуалировать, свалился с крыши Приюта Аистов – самого высокого здания в дворцовом комплексе Миатьерры.
Убился конечно же.
Тир поймал ниточку, ведущую от трупа к Гуго. Понаблюдал за сыном, беззаботно играющим в мяч с принцем. Порадовался тому, что беззаботность искренняя – самые болезненные переживания, хвала богам, остались в прошлом.
И пошел убивать.
Смерть настоящего убийцы будет полезна для Гуго.
Ниторэй. Большое государство к северу от Миатьерры. Столица – Орен. Красивый город, большой, пестрый и шумный. Очень разный, слегка сумасшедший, похожий временами на живой музей под открытым небом. Взгляд постоянно останавливается на чем-нибудь: то на неожиданной посреди людной улицы вычурной чаше фонтана, то на узорах кованых решеток, оплетенных цветущей лианой, то на скульптурах – мраморных, бронзовых, даже серебряных, встречающихся где угодно: под кроной мощного платана, в арке мрачного правительственного здания, на ажурной скамье в сквере или у остановки анлэтха.
Орен. Странно… Катрин и Хильда, обе любят Орен. Обе знают его. Катрин как будто считала Орен своей собственностью, своим открытием, которым хотела поделиться с Гуго и с Тиром. Ей нравилось гулять здесь… и ей никогда не приходило в голову, что ее муж и сын с первого знакомства узнали город гораздо лучше. А они двое не спешили делиться тем, что видели. Не все в городах предназначено для человеческих глаз.
Катрин любила Орен глазами, не интересуясь его прошлым, не заглядывая в будущее, но радуясь всему, что считала красивым. Пожалуй, так она отдыхала, сначала от тяжелой учебы, потом – от работы, требующей постоянного напряжения мыслей.
А вот Хильда, Хильда знала об Орене все и еще немного. Последнее – благодаря возможности общаться с нестареющими, с теми, кто помнил Орен еще с тех времен, когда тот нельзя было даже назвать городом. Другая любовь. Совсем иначе проявляющиеся чувства. Но Хильда тоже любила гулять здесь и тоже брала с собой Гуго. Гуго и маленького Эльрика.
От этих прогулок было немало пользы, потому что знание истории в Саэти не было бесполезным грузом, и именно это знание добавила Хильда в интерфейс, с помощью которого Гуго учился управлять городами.
…Тир вышел на площадь перед королевским дворцом. Традиционно остановился перед великолепной конной статуей работы того же скульптора, что создал памятник Мечникам в Лонгви.
Статуя изображала Эльрика де Фокса. А также его монструозного коня, чудовищного орла и банального ворона. Всю компанию, в общем. Лонгвиец, он и здесь успел отметиться – спасал Ниторэй, причем неоднократно. То от эльфов, то от кертов, то от оскландцев.
И даже правил тут шесть лет. Регентом был при малолетнем короле. Угу. Наверное, именно поэтому на памятнике когда-то было написано: «Эльрику I, королю и спасителю Ниторэй».
Это Хильда рассказывала. Про надпись. И про то, что Лонгвиец был категорически против каких бы то ни было попыток хоть как-то его увековечить. Настолько против, что статуе угрожала реальная опасность навсегда исчезнуть с глаз людских. Статуи жителям столицы было жалко. Они напрягли мозги, и результатом раздумий стала новая надпись:
«Не Эльрику де Фоксу, без всякой признательности, от неблагодарных жителей Ниторэй».
Хороший город Орен. Непредсказуемый.
Нужного человека Тир отыскал в одном из многочисленных кафе. В зале, у зеркальной стены, рядом с высоким окном, из которого по традиции вынули на лето раму со стеклами, оставив лишь деревянную решетку, затянутую плющом.
Хорошее такое окно – отличный путь к отступлению.
Тир вошел в кафе и ненадолго замер на пороге. Как будто привыкая к полумраку.
На самом деле, позволяя тому, кого искал, увидеть себя.
Почувствовал всплеск чужого ужаса. Улыбнулся. Теперь человек, убийца, враг, утратил право на любое из этих определений. Кем бы он ни был полминуты назад, сейчас он стал жертвой. И сам признал это.
Теперь исчезнуть. И появиться уже возле столика. Между жертвой и хрупкой решеткой на окне. Путь к отступлению закрыт, человечек. Что ты сделаешь теперь? Побежишь в другую сторону? Будешь драться? Позовешь на помощь?
Развлечения не вышло: жертва замерла, то ли от страха, то ли от неожиданности. Ну ладно. Пускай. Так тоже неплохо – привлекает меньше внимания.
– Привет, – сказал Тир. Наклонился, заглядывая в светло-карие глаза. – Пойдем со мной.
В Миатьерру он вернулся утром. Как раз перед построением. Прибыл на летное поле одновременно с Эриком – болиды его величества и легата Старой Гвардии синхронно опустились на свои места в ангаре. Старогвардейцы уже ждали снаружи. И Падре, увидев командира, только головой покачал:
– Он опять кого-то зарезал! Суслик, когда ты успеваешь?
– А чем ему еще по ночам заниматься? – вступился Мал. – Бабы-то нет.
– Разговорчики! – рыкнул Тир. – Ваше величество, Старая Гвардия к полетам готова.
– Кто бы сомневался, – неуставно ответил Эрик. – Ладно, по машинам. Суслик, задержись.
Тир собирался доложить о том, что нашел и убил убийцу. Но не прямо с утра – на утро у него были другие планы. Хорошо, конечно, что Эрик снова нашел время полетать с ними, однако слишком уж это сегодня неожиданно.
– Наемник, значит, – подытожил Эрик, выслушав доклад.
– Так точно.
– И наниматели еще живы. Почему?
– Это касалось только Катрин и вашей матушки. Их дела – их проблемы.
Убийцу нанял один из финансовых домов Саронта. Физическое устранение конкурентов для саронтцев – обычное дело. Интриги, удар мечом или выстрел из арбалета: в важных делах хороши все средства. А деньги и положение на рынке – это, безусловно, важное дело. Катрин стала мешать – Катрин убили. Сама виновата. Марте Сернервилл ничего не грозит: ее защищает Лонгвиец. А Катрин не защищал никто.
– Ход твоих мыслей я более-менее представляю, – задумчиво произнес Эрик, – но способ, которым ты нашел убийцу… он ведь тебе и самому неясен, не так ли?
– Так точно.
– Надеюсь, ты понимаешь, что я должен передать эти сведения в Лонгви?
– В Лонгви. А еще – Казимиру. Понимаю.
– Он не поверит тебе.
– Да.
Не поверит. Потому что действительно очень уж странно то, что Тир фон Рауб откуда-то знает, кто был убийцей. Не потому ли он это знает, что сам же убийцу и нанял?
Казимир пока сомневается. Несмотря ни на что – сомневается. Он честен и перед другими и перед собой… по крайней мере, он старается быть честным. Он потерял семью. Он винит в этом Тира. Неприязнь превратилась в ненависть, но до сих пор эта ненависть не находила выхода.
Теперь выход, кажется, нашелся.
– Ты отлично умеешь усложнять свою жизнь. Хорошо хоть, что только свою. – Эрик кивнул на ангар. – Давай в машину. Ума не приложу, что бы такое устроить, чтоб ты никогда не спускался на землю.
ГЛАВА 3
Здесь никто не вспомнит тебя, никто не узнает тебя в лицо до броска и молнии твоих зрачков.
Тир с вечера составлял для своих новичков летные планы. Ущелья Варигбага мальчики изучили лучше, чем собственную ладонь, и уже начали летать по одному из них на настоящих машинах, а не на тренажерах. На официальных картах ущелье называлось Зентукор, а на языке старогвардейцев – Детское. Последнее указывало на уровень сложности: Детское ущелье идеально подходило для полетов новичков и проведения учебных воздушных боев между ними и ветеранами Казимира. Молодым «Дроздам» даже на тренажерах рановато было летать по Варигбагу.
Полеты в ущельях развивали интуицию, шестое чувство, позволяющее ученикам Тира фон Рауба гораздо лучше других пилотов ориентироваться в воздушном бою. Тир считал, что с тем же успехом парней можно заставлять драться в темной комнате, заставленной мебелью, – результат будет не хуже, но, безусловно, летать гораздо увлекательнее, чем бить морды.
Тем более что в мордобитии против «Дроздов» шансы традиционно невелики, а кроме «Дроздов», бить некого.
Группа, набранная два года назад, закончила обучение еще зимой. В армию и в гвардию ушло восемь командиров, незаурядных пилотов, которые могли, в свою очередь, учить других. К началу лета Тир набрал новую группу – в основном из эстремадцев. Также с ним осталось четверо учеников из первого набора. И с этими четырьмя было еще много работы.
Очень много.
Но большую часть этой работы парни должны были сделать сами. Благо старогвардейцы проторили им часть дороги, и уйти по проторенному отрезку можно было довольно далеко. Скорость. Отсутствие инерции. «Прыжок». «Призрак». «Мерцание». Усвоение этих приемов требовало времени и сил. А дальше – дальше будет что-то еще. Если верить Лонгвийцу, эта дорога не заканчивается даже после смерти Мастера.
Этой ночью нужно было пролететь по ущелью, разместить вешки на наиболее сложных участках, чтобы привязать к местности фантомные машины «контрабандистов». Не все же время мальчиков на «Дроздах» натаскивать. Привыкнут, чего доброго, будут рефлекторно на любую черную машину кидаться.
Дел ночью хватало всегда, дела эти секретом не были, и то, что «Дрозды» успели организовать в Детском ущелье засаду, Тира не удивило. То, что успели, – не удивило. То, что организовали, – оказалось неожиданностью. Пролетая по ущелью, он засек и опознал болиды «Дроздов» впереди. Они прятались, используя темноту, складки местности, естественное магическое излучение горного хребта, но прятаться было для «Дроздов» естественным поведением, использовать для тренировки то же самое ущелье, которое Тир выбрал для занятий со своими учениками, – тоже. А вот разлететься в разные стороны перед самым носом Блудницы и поймать ее в натянутую между болидами стальную сеть – это уже выходило за рамки обыденности. В конце войны с кертами «Дрозды» поймали так Орсия. Теперь они поймали Тира фон Рауба.
Орсий вырваться не смог и погиб.
Тир тоже не смог вырваться – сам учил «Дроздов» слаженным маневрам, объяснял, как удержать бьющуюся в сети добычу. Научил на свою голову. Что там Казимир говорил насчет кошачьих уловок? Самое время воспользоваться хоть какой-нибудь.
Уловок, однако, в запасе никаких не было. Так что «Дрозды» почти беспрепятственно загнали Блудницу в вертикальную штольню, как будто специально выдолбленную, чтоб удерживать болид: между фюзеляжем и стенками практически не осталось зазоров. Выход чем-то привалили…
Создали все условия, чтобы поддаться панике.
Ну а хрена ли? Тир фон Рауб, конечно, боится только огня и смерти, но это не значит, что ему не страшно оказаться запертым в замкнутом пространстве. Еще и не имея возможности пошевелиться. То есть сам-то он двигаться мог, но ни выбраться из машины, ни вывести машину из штольни возможности не было. А это все равно что неподвижность.
Будь Тир один, он бы, может, и правда запаниковал. Но их было двое, в первую очередь нужно было беспокоиться о Блуднице, а с Блудницей ничего страшного пока не произошло, и шонээ пусть нестабильно, но работал. То ли толща камня, то ли сеть – что-то создавало помехи, но недостаточные, чтоб помешать связаться и запросить помощи. Вот только… с кем связываться-то? Свои все спят и правильно делают. Ночью надо спать. А чужие, в смысле, кто-нибудь из дежурных диспетчеров на ближайшем вальденском летном поле – не те люди, у которых старогвардеец может просить помощи в подобной ситуации. Потому что ситуация идиотская.
Предрассудки и условности, требующие отстаивать старогвардейскую честь даже вопреки здравому смыслу, – это тоже идиотизм, но…
Черт! И почему так часто приходится выбирать между двумя глупостями?
– Что, – сказал шонээ голосом Казимира, – попался, Суслик? А говорил, что в небе с тобой ничего не может случиться.
– Со мной ничего пока и не случилось.
– Правда?
– Думаю, да. Хотя, конечно, жаль тебя разочаровывать.
– Мне всего-то и надо, чтоб ты почувствовал, каково это – когда тебя бьют с той стороны, откуда не ждешь.
– А как ты узнаешь, что я это почувствовал?
– А никак.
Тиру показалось, что Казимир поудобней устроился в несуществующем кресле и закинул ногу на ногу.
– Никак, – услышал он снова. – Но ты можешь попросить, и я тебя выпущу.
Всего-то?!
Но конечно же делать этого было нельзя. В самом тоне Казимира отчетливо слышалось, что делать этого нельзя. Бывают ситуации, когда просьба – о чем угодно – может иметь множество разнообразных подтекстов. И самые разные последствия. За Казимиром сейчас его «Драконы», а за Тиром – Старая Гвардия, и просьба будет не просто просьбой и повлечет за собой слишком много последствий.
Нет, все-таки глупость в этом мире процветает. Глупость, наверное, процветает во всех мирах, заселенных людьми.
– Не могу, – сказал Тир.
– А говорил, что выше предрассудков, – немедленно отозвался Казимир.
– Ошибался.
– Врал. Как обычно. У тебя аккумуляторы садятся.
– Я заметил.
– Знаешь почему?
– Конечно, знаю. Ты активировал вплетенное в сеть заклинание. Может, я успею с ним разобраться прежде, чем аккумулятор сдохнет.
– Может быть. И что тогда?
– Выберусь отсюда, раздам вам всем звиздюлей.
Казимир улыбнулся. Тир не видел этого, но откуда-то знал, что Казимир улыбнулся. И это была не очень приятная улыбка. Нет, ну надо же, до чего может довести уязвленное самолюбие!
Ладно. Не только самолюбие. И не столько. Еще планомерные издевательства – то, что Казимир считал издевательствами. И убийство жены и сына. И предательство…
Привлекательность обязывает. Дело не в ответственности за тех, кого приручил. Слово «ответственность» незнакомо демону, чья суть – эгоизм, чья жизнь – убийства. Дело в собственных безопасности и комфорте. Прирученные чувствуют свою исключительность, ценят внимание, из кожи вон лезут, чтоб удовлетворять твои желания, но тем болезненней для них любые нарушения установившегося порядка. Они служат тебе, но, черт их возьми, ты тоже служишь им. Играешь по правилам…
Казимир терпеть этого не мог, этой манеры играть по правилам.
В правилах есть важный пункт: тех, кого приручил, нужно убивать.
Когда-нибудь. Рано или поздно.
Этот пункт был внесен туда, потому что прирученные неизбежно становятся обузой. Ты служишь им, а это не всегда удобно. А оказывается, они могут стать еще и опасны. Они так трудно, с такой болью и обидой переживают потерю избранности, что теряют головы и готовы на самые… хм, неожиданные поступки.
Вот он, финальный аккорд Казимировых эмоций: ощущение беспомощности и обиды, сменившееся иллюзией всемогущества. Ну и коктейль.
Ага. И что с этим делать?
Тир пытался понять, как работает заклинание в сети, опутавшей его машину, одновременно он слегка раскачивал Блудницу, толкал ее вверх и вниз настолько, насколько позволяла сеть и размеры штольни. Жалкие несколько сантиметров, но и этого достаточно, чтобы постепенно – не скоро, да – расшатать, разрушить, сдвинуть с места, хоть что-нибудь сделать с камнем, преграждающим выход.
Если только аккумулятор не сядет раньше.
Он помнил – так и не собрался снова забыть, а надо было! – как пытался когда-то, много лет назад, выбраться из темноты, по миллиметру отодвигая, расшатывая заклиненную дверь. Тогда он пытался убежать от смерти. Сейчас смерть ему не грозила.
Но страх все равно мешал дышать.
Иррациональный, неоправданный страх, рывком возвращающий в ту темноту, в тот дикий, беспросветный ужас.
Черт тебя подери, Казимир, не молчи, скотина!
– Я скажу тебе, что будет, – заговорил Казимир, как будто вняв невысказанному призыву, – ты начнешь терять голову от страха, ты сам посадишь аккумуляторы, пытаясь столкнуть вот этот камень, ты рано или поздно перепугаешься настолько, что будешь умолять, чтоб я тебя вытащил. Возможно, впрочем, что ты позовешь на помощь еще кого-нибудь. Этот вариант меня тоже устраивает.
– Или наступит утро, и я свяжусь с кем-нибудь из старогвардейцев, – ухмыльнулся Тир.
– Хорошая попытка. Я бы зачел ее, отдавая должное твоему артистизму, но, видишь ли, до утра далеко, а я знаю, что тебе сейчас страшно. И даже могу представить – насколько. Я же видел тебя в схожей ситуации.
– Припоминаю. – Тир кивнул, хоть Казимир и не мог его видеть. – Но медики хотя бы знали, зачем они меня обездвижили, а вот знаешь ли ты? Было бы обидно выяснить, что ты совершил бессмысленный поступок.
– Это была неплохая тренировка для «Драконов».
– Нет, Казимир, это была паршивая тренировка. Еще варианты?
– В эти игрушки играй со смертными. – Казимир коротко рассмеялся. – Все, демон, разговор окончен. Дальше справляйся сам. А я посмотрю, надолго ли тебя хватит.
Его хватило надолго. На несколько часов в преддверии ада, перед приоткрывшейся дверью в огонь. Но преддверие – это еще не ад. Казимир не учел того, что Тир фон Рауб, какой бы ни был демон, все-таки человек. И реакции у него человеческие. Не на все, конечно, но на многое. Например, у него очень человеческое упрямство.
Еще Казимир считал, что у Тира фон Рауба есть определенного рода проблемы. С психикой. Застарелые комплексы, фобии, еще какая-то гадость. А у Тира фон Рауба не было никаких проблем.
Проблемы, они были у Зверя.
Кто уж там выбрался из штольни на последнем вздохе аккумуляторов, Тир и сам не смог бы сказать. Какая-то часть его существа заботилась о том, чтоб посадить Блудницу на ровное место и выключить антиграв. Какая-то – искала источник пищи.
Он одно мог сказать наверняка: Казимира Мелецкого нашел Зверь.
Оставив Блудницу. Оставив «Перкунас», которого до сих пор боялся, – большая удача для Казимира – Зверь отыскал того, кто запер его…
…бросил умирать в темноте…
…похоронил заживо…
И пытался убить сейчас!
Казимиру в голову не пришло отступить – забраться в машину и улететь. Казимир был уверен, что на земле нет равных ему бойцов. Это была обоснованная уверенность, но ситуации бывают разные. Зверь не помышлял о бое, он просто хотел убить.
Скрученный из колючей проволоки бешеный кот бросился на взметнувшегося над скалами дракона.
Три года назад Тир фон Рауб задавался вопросом о том, почему Казимир не превратился в дракона в ущелье Толу. Неужели потому, что испугался угрозы Мечников? Но сейчас, здесь, глядя глазами разъяренного Зверя, он видел дракона. Он видел врага. И понимал: в бою Казимиру не нужно превращаться, в бою он и есть – дракон, и не имеет значения, как выглядит телесная оболочка.
Зверь увернулся от удара хвостом – силовой плети, выстрелившей из одного брона; он прижался к земле, пропустив над собой молнию из драконьей глотки – энергозаряд второго; отразил удар правого крыла, полоснул когтями по левому – нож вспорол Казимиру предплечье, заставив выронить один из бронов. Зверь не истратил ни одного посмертного дара – посмертные дары нужно было беречь, чтоб накормить Блудницу. Он поверг дракона на землю, впился клыками в глотку…
Сбил Казимира с ног – из-под слетевшего шлема рассыпались черные длинные волосы. Ладонь на подбородок. Лезвие к горлу…
Стоп!
Достаточно.
Тир намотал на ладонь роскошную Казимирову гриву, дернул вверх, сам наклонился к лицу светлого князя:
– Я не убивал их, Казимир. Клянусь, я не виновен в их смерти. И я настоятельно рекомендую тебе принять мои извинения за то, что отдал тебя раиминам.
– Да пошел ты! – выдохнул Казимир. – За двадцать лет ни разу, ни слова о том, что умеешь менять форму… ты думаешь, я поверью тебе хоть в чём-то?
– Я оставил себе лазейку.
«и я понятия не имею, что тут только что было…»
Тир отпустил светлого князя и поднялся на ноги. Пинком отправил поближе один из бронов:
– Если ты не собираешься принять извинения, тогда давай, – он кивнул на оружие, – реши проблему. Ненавижу, когда меня начинает раздражать тот, кого я не могу убить.
К Блуднице он шел, почти всерьез ожидая выстрела. Чтобы избавиться от его чар, их нужно разрушить, победить его или хотя бы поверить в победу. Поверит ли Казимир? Фальшивое доверие, фальшивая грусть, фальшивая готовность склонить голову под удар. Тонкая штука. Требует точности в применении – ошибиться легко, а ошибка может стоить жизни. Но если научишься пользоваться – выручит в самых разнообразных ситуациях.
Если Казимир начнет стрелять, придется что-то делать… нет, не убивать, но учить жизни гораздо более жестоко и вдумчиво.
Казимир так и не выстрелил.
Это не означало, что извинения приняты. Но это означало, что с той стороны можно больше не ожидать неприятностей. Совсем неплохо, с учетом того, что Эрик по-прежнему настаивает на взаимодействии своих особых подразделений.
История пятая
ОСА В ПАУТИНЕ
Гуго исполнилось шестнадцать, когда на Радзиму напали орки. Непокой на восточных границах Великого Княжества начался лет на пять раньше: все нападали на всех, орки убивали людей, люди убивали орков, и не сыскать было правых и виноватых. Тир пользовался этим, пока Гуго был маленький. Когда удавалось выкроить свободное время, он с головой нырял в радзимско-орочью неразбериху и без посмертных даров не возвращался. Жизни орков были насыщеннее человеческих, хоть и уступали жизням магов.
Однажды Тир из любопытства убил эльфа и с изумлением выяснил, что эльфы – пустышки. Никакого посмертного дара, ничего полезного, кроме отчаянного желания жить. Тир потерял интерес к эльфам. А гномов и шефанго он даже пробовать не стал. За экзотикой пусть гоняются пресыщенные дураки, а умный демон обойдется восточно-радзимским рационом.
Потом подрос Гуго, и восточные границы Радзимы стали отличным полигоном. Гуго фон Рауб обошелся бы и так, но Риддину нужно было научиться убивать, а поскольку убивать купленных в Измите рабов он категорически отказался, осваивать полезный навык пришлось в реальных боевых условиях.
Тир, конечно, присматривал, обеспечивал безопасность, как мог… но да уж, беспокойное было времечко. Веселое. Гуго сложил их бои над границами Радзимы в тот же каталог памяти, где хранились его воспоминания о самых счастливых моментах детства. А у Тира свалился с души изрядный камень, когда стало ясно, что его сын и наследник не умеет забирать посмертные дары, не испытывает наслаждения от убийства, а значит, не попадет в зависимость от чужих смертей.
Наслаждение болью, запредельной, выходящей за грань понимания, твоя это боль или чужая, тоже будет ему недоступно.
И это хорошо.
Гуго – не демон. Он действительно сможет жить в мире с людьми.
А непрерывные стычки между орками и людьми закономерно вылились в войну. Свитакрай, восточное княжество Радзимы, был захвачен почти целиком, столица княжества, город Свитан, взята в осаду.
Формулировка неверна. Нужно говорить: орков остановили в Свитакрае, сковали боями под Свитаном. Так считала Хильда, а она знала историю лучше многих историков и разбиралась в политике не хуже многих политиков.
Ее прогнозам можно было доверять. И Эрик был с ней согласен.
Орков остановили. Скоро их загонят обратно в горы. В горы, потому что в лесах им какое-то время не будет жизни.
Кто это сделает?
Князь.
Интересная штука – общественное мнение. Князь Эльрик де Фокс. Его называли Лонгвийцем столько лет, что, кажется, он и сам не вдруг смог бы вспомнить собственное имя. Но сейчас, когда Вальден, и Авондер, и Эстрея, и Галад, и даже далекая Эстремада – все замерли в ожидании, положив ладони на рукояти мечей, когда Радзима оказалась единственной преградой между ними и ордами орков, о Лонгви забыли. Теперь все мысли были сосредоточены на Радзиме. И на ее хозяине.
Князе.
Новое прозвище. У этого непонятного шефанго много прозвищ.
История повторялась. Как и пятьдесят лет назад, орков вновь стало слишком много. Как и пятьдесят лет назад, орки вновь устремились на запад. Для похода не было никаких естественных причин, но орочье государство все целиком казалось противоестественным образованием.
Правили царством малочисленные горные орки, а свирепые и вроде бы свободолюбивые лесные жители горцам беспрекословно подчинялись, снабжая пищей, лесом и бойцами. Если раньше еще случались вспышки недовольства, которые, впрочем, быстро подавлялись, то со смертью последнего шамана угас последний огонек инакомыслия.
Горные орки все до единого были магами. Каждый из них при рождении получал от Бога способность к магии, для развития которой требовалось лишь искренне верить и следовать религиозным нормам. Особый вид? А может, местный вариант избранного народа? В Саэти хватало избранных, вот уж этого добра было навалом. Эльфы на короткой ноге со всем пантеоном своих богов. Шефанго – любимцы Темного – тоже на короткой ноге со всем пантеоном эльфийских богов. Обитатели Южного материка трогательно дружат со своими людоедскими тотемами. У кертов вообще чуть не каждое поколение новый Мессия. Чем горные орки хуже?
Ничем не хуже. Маги, все до единого, при других обстоятельствах они бы сидели тихо в своих почти непригодных для жизни, зато богатых полезными ископаемыми горах и потихоньку вынашивали планы захвата планеты магическим способом. Вынашивание таких планов в условиях Саэти – общепринятое занятие, но у горных орков были шансы. Когда-нибудь. При крайне удачном стечении обстоятельств.
Не в этой жизни, факт, но у других народов не было и такой перспективы.
Словом, горные орки, может, и вели бы себя тихо и терпеливо, если бы не агрессивность орков лесных, которые, несмотря на подчиненное положение, отчасти могли диктовать условия своим горным собратьям. И диктовали. Именно лесные орки нуждались в войне. Именно они, не имея возможности убивать представителей других народов, начинали убивать друг друга, а в критических случаях расправлялись и с горными орками. Именно они вынуждали царя начинать завоевательные походы на запад.
Рассматривая все остальные народы как скот, способный говорить, но пригодный лишь в пищу, лесные орки не находили ничего странного в идее порабощения или уничтожения всех разумных существ на планете. Для них это было естественным.
Для них-то, понятно, но Тир до сих пор удивлялся тому, что эту идею принимали и все остальные народы, населяющие Саэти. В воде можно утонуть; огонь обжигает; орки хотят убить всех не-орков – для обитателей Саэти это были явления одного порядка. Подобная терпимость казалась ненормальной, но, сам вынужденный мириться, а не бороться с большинством неприятностей, Тир понимал, что обитатели Саэти просто оказались в схожем положении. Решить проблему можно было, лишь уничтожив всех лесных орков, а это означало стать такими же, как они.
Нельзя убивать орков просто за то, что они орки.
Убийство без причины, убийство для удовольствия – действие, которому нет оправданий ни в жизни, ни в посмертии. Так поступают только демоны.
И люди во время войны.
Трудно им, людям: приходится воевать почти все время, потому что убивать-то хочется.
Орков остановили в Свитакрае, связали боями под Свитаном. У Радзимы, может, и не хватило бы сил в одиночку сдержать нашествие, но Свитакрай на юге граничил со Степью. Степь поднялась, как океан во время прилива, Степь затопила Свитакрай и слизнула орков.
Вот они были. А вот их не стало.
Уцелевшие отступили в горы. В лесу им жизни не было – в лес пришли радзимцы и занялись остатками лесных орков так основательно, что царь попросил мира. Не с людьми, конечно, – люди были и оставались скотом – с Князем.
С шефанго, который убивал орков просто за то, что они орки, а значит, был похож на них.
– Нет, – поправил Риттер, к тому времени уже ушедший из Старой Гвардии, – Князь убивает их, потому что знает: их всегда есть за что убить. Шаграт, не принимай на свой счет.
– Красноглазый не похож на орков, – проскрипел Шаграт, – ты ни хрена не знаешь, Риттер, почему он нас убивает.
И неожиданно для всех хрипло и громко заорал, отбивая ритм тяжелой пивной кружкой:
Вперед пойдем огромной, ненасытною ордой,
И красноглазый воин поведет нас за собой!
И скальп радзимской женщины украсит мой топор!
И власть моя продлится до самых дальних гор!
Вперед пойдем, никто не сможет нас остановить,
И Красноглазый скажет нам, кого и как убить!
Пещеры Варигбага станут домом для меня…
На этом месте отмерший раньше всех Мал слегка треснул Шаграта по затылку.
Песня оборвалась.
Шаграт свалился лицом на стол и моментально заснул.
– Ни фига себе Хорст Вессель, – пробормотал Тир.
– Старая песня, – объяснил Мал. – Когда-то был их гимн. В те времена, когда Князь воевал вместе с ними. Я думаю, зеленого злые духи по пьяни одолели. Он же почти шаман. Пусть лучше поспит.
Великий Князь Радзимский заключил с орочьим царем мир на двадцать лет. По истечении этого срока должна была начаться война, в результате которой не станет либо орков, либо Князя. Кажется, первый вариант устраивал всех…
Но у Тира возникало иногда ощущение, что второй вариант очень многих устроил бы гораздо больше.
ГЛАВА 1
Мы как тени – где-то между сном и явью, и строка наша чиста.
Мы живем от надежды до надежды, как солдаты – от привала до креста.
Как расплавленная магма, дышащая небом, рвется из глубин,
Катится по нашим венам Вальс Гемоглобин.
– Пап, слушай, а что ты думаешь о детях?
– Их нельзя убивать.
– Трындец… Я от тебя отвык. Но, вообще-то, я хотел узнать, что ты думаешь… то есть что ты скажешь насчет внуков?
– Чьих?
– Твоих! – Гуго закатил глаза и откинул голову на спинку кресла, всем своим видом демонстрируя, что с отцом совершенно невозможно разговаривать. – Что. Ты. Скажешь. Насчет. Своих. Внуков.
– Недостаточно данных. Предоставь к рассмотрению хоть одного.
– Папа!
– Что?
– Разве ты не должен подскочить, схватиться за сердце и закричать: «Какие еще внуки?!»
– Во-первых, то, что ты можешь дать жизнеспособное потомство, не является для меня неожиданностью. Во-вторых, я не собираюсь беспокоиться по поводу того, чего нет и в ближайшее время не будет.
– Откуда ты знаешь?
– Жизнь на юге разжижает тебе мозги. Откуда я знаю? Ни одна из твоих женщин не беременна, этой информации достаточно, чтобы делать выводы.
– Откуда ты знаешь про моих женщин?!
Повисла пауза. Тир отвернулся от мнемографа и внимательно посмотрел на сына:
– Дитя мое, что я должен тебе ответить?
– Правду, ясное дело.
– Правду… Я могу сказать, что на тебя доносят твои собственные духи. Ежедневно являются с докладами.
– К тебе? Да ты же в них не веришь!
– Зато они в меня верят. И до смерти боятся.
«Еще я могу тебе сказать, чтоб ты получше следил за своими мыслями, Риддин».
«Ну как всегда!»
– Ничего себе! – возмутился Гуго вслух. – Живем друг от друга в четырех арайи, половина материка, считай, а толку?! С тем же успехом я мог бы дома остаться.
Улыбки – зеркальное отражение друг друга.
И можно предположить, что способность общаться без слов тоже обусловлена поразительным сходством. Но и Тир и Гуго – оба знали, что похожи лишь внешне. Похожи, правда, как близнецы, разве что Гуго на полголовы выше, но за одинаковой внешностью абсолютно несхожие характеры.
И все же говорили без слов, при встречах моментально переключались в двухуровневый режим беседы, и сказанное вслух зачастую не имело никакого отношения к тому, что произносилось молча. В безмолвных диалогах Тир не умел называть сына христианским именем – это сразу обрывало связь.
Гуго фон Рауб носил христианское имя в память о матери. Но настоящим считал имя, полученное от отца. Об этом знали его сверхъестественные друзья и слуги, об этом знал Тир, об этом только люди не знали.
Людям и незачем.
С людьми, впрочем, у Гуго складывалось неплохо.
– Я голоден, – сообщил Гуго. – Ты как?
– Как обычно.
– Ради приезда единственного сына мог бы сделать исключение. Я ненавижу есть в одиночестве.
– А я ненавижу есть. Пойдем в столовую, все равно ты не дашь мне поработать.
– Конечно, не дам! Я, может, ради этого и летел в такую даль. – Гуго рывком поднялся с кресла и, улыбаясь, уставился на отца. – Тетка Хильда говорит, тебя в последние месяцы не видно и не слышно, только и делаешь, что гоняешь курсантов и летаешь. Ты, вообще-то, бываешь на земле?
– Ты собираешься учить меня жить?
– Хм… У меня была такая мысль. Ну вроде как, знаешь, проверка сил, молодой волк против старого. Но я передумал. Надо еще малость заматереть. А Эльрик, кстати, уже создал фонд на наше будущее омоложение.
– Ваше в смысле – Сорвиголов?
– Да.
Сорвиголовы – так они себя назвали. Небесная гвардия Эльрика фон Геллета, наследного принца империи Вальден, герцога Миатьерры. Эрик Вальденский дождался, пока сыну исполнится шестнадцать, и отослал на юг. Править. Доверил наследнику Миатьерру не самое благополучное из своих приобретений, зато одно из самых стратегически значимых.
Вместе с Эльриком отправился в Миатьерру и Гуго. Ну а как же, мало того что они с принцем друзья, так Гуго к тому времени числился в телохранителях его высочества. За прошедшие семь лет ситуация изменилась, и сейчас Гуго фон Рауб – канцлер Миатьерры, а также командует Сорвиголовами, особым авиационным подразделением, созданным по примеру вальденской Старой Гвардии и эстремадских Рыцарей Неба.
Все больше в Саэти пилотов, умеющих летать.
Но до сих пор почти все эти пилоты – ученики Тира фон Рауба. Он учил и учит людей летать… но не учит учить. От него по-прежнему хотят меньше, чем он может дать. И Эрику, и Эльрику-младшему, и Алексу фон Ольтану – всем им в первую очередь нужны боевые пилоты. Мастера, да. Которые, даже если бы умели, все равно не захотели бы тратить время на то, чтоб учить других.
Принцип, общий для большинства Мастеров-пилотов, Падре сформулировал еще тридцать лет назад. Пока им есть куда расти – они будут заняты только собой. У них нет времени на других. Они не бессмертны.
В отличие от Вальденского демона, уже не раз доказавшего свои бессмертие и неуязвимость.
А ведь Старой Гвардии так и не понадобились особые услуги клиники Гахса. Никто из старогвардейцев, вроде бы смертных и очень даже уязвимых, физически не перешагнул тридцатилетнего барьера.
Им было уже хорошо за пятьдесят, но они не старели – самые близкие люди Тира фон Рауба, – они не болели, им не мешали жить и летать старые раны. Посмертные дары – это не только запас жизней, это и молодость и здоровье. И, может быть, бессмертие. По крайней мере, до тех пор, пока приток посмертных даров не иссякает.
Риттер, когда понял, что не стареет благодаря поглощению чужих жизней, ушел из Старой Гвардии. Вернулся в орден. Его тамошнее командование сначала вроде бы не соглашалось на перевод – по крайней мере, Риттер не раз прошелся по поводу того, что в ордене св. Реска ради политических выгод готовы забыть о Боге, – но, в конце концов, просьба была удовлетворена.
Минус один старогвардеец. Плохо, но лучше, чем если бы Риттер против воли продолжил служить в Старой Гвардии. Из этого точно не вышло бы ничего хорошего. А так они остались друзьями и по-прежнему время от времени вместе летали и встречались в «Антиграве», иногда – чтобы обсудить дела пенсионного фонда, а иногда – просто так.
Падре пришлось привыкать летать без Риттера. И не потому, что изменился состав звеньев, а в том, что – без Риттера. К своему ведущему, к своему ведомому привыкаешь не потому, что вы слетались за много лет. Вовсе не поэтому… И хорошо, что Падре счел причины, побудившие Риттера уйти, дурацкими и даже «еретическими». Для Риттера неприемлемо продлять свою жизнь за счет убийств, а для Падре – абсолютно нормально жить, отнимая жизнь у врагов.
Вот, спрашивается, кто из них бывший священник, а кто всегда был солдатом?
– Время летит, – констатировал Гуго, накладывая в свою тарелку понемногу с каждого блюда, – Сорвиголовы не становятся моложе. И не так уж много времени осталось до того дня, как Эльрик отправит нас на операцию.
– Тебя не отправит.
– Знаю.
«Но как это работает? Иногда я отдаю Сорвиголовам какую-то силу…»
«Посмертные дары».
– Пап, вот скажи, если ты меня не ждал, то для кого вся эта еда?
– Я тебя ждал. Напомнить про духов-доносчиков?
«Но я не умею их отнимать!»
«Ты получаешь их от меня. Но как это работает, я и сам не знаю. Каждый раз, когда я забираю посмертный дар, ты получаешь какую-то часть. Рано или поздно накапливается запас, который ты отдаешь своим пилотам. Этого достаточно, чтобы лечить их, но недостаточно, чтобы сделать бессмертными».
– Не надо, я понял.
«Тебя по-прежнему донимают?»
«Уже гораздо меньше».
Старая Гвардия всегда была на слуху, любые события, связанные со старогвардейцами, возбуждали общественное любопытство, и причину ухода Риттера скрыть не удалось.
Император Вальдена предпочел демона христианину! Эти язычники – они не ведают что творят. А может, как раз наоборот, очень даже ведают. Демон-то любого может сделать бессмертным и, в отличие от Гахса, берет за бессмертие не деньги, а душу. Деньги есть у немногих, а душа – у всех. Так с кем выгоднее сотрудничать? Вот то-то и оно.
Плохое было время, мало того что сложное, так еще и… грязное, что ли. Липкое. Тир терпел, пока перемывали косточки Эрику – Эрик не велел ничего предпринимать, он и не предпринимал. Но когда сплетни добрались до Хильды, чье бессмертие якобы было ценой, которую Вальденский демон платил своему покровителю, когда в один перепутанный клубок недоразумений закрутили имена Дары, Катрин и даже Эриковой сестры Клэр, терпение, отнюдь не ангельское, исчерпалось. Досуха.
Язви их, всех этих женщин, что ж они за существа такие, если, даже держась от них как можно дальше, ты все равно оказываешься впутан в самые невероятные сплетни и домыслы!
График Тира фон Рауба стал в те дни еще более напряженным, чем обычно. Немало сил ушло на то, чтобы отыскать тех, кто активнее всего распространяет порочащие Хильду слухи, да и убийства, хоть и происходили быстрее, чем поиски, все равно требовали и времени и внимания. Тир не убивал руками – это было бы неосторожно – он убивал словами, программировал жертв на смерть, ждал встречной волны слухов. И дождался. Люди, вообще-то, соображают медленно, но если начинаешь их целенаправленно истреблять – мобилизуются и выявляют причину. Так получилось и в этот раз. В том, что убийца – Вальденский демон, не сомневался почти никто, как и в том, что погибают самые рьяные сплетники. Вывод, правда, был сделан не очень верный, зато очень человеческий. До того, что сплетничать нехорошо, люди не додумались. Но до мысли о том, что Хильду фон Сегель не нужно поминать всуе, дошли довольно быстро.
Да, возможно, убийства сплетников сами по себе подтверждали самые гнусные слухи, но любителям почесать языком было от этого немного проку. Подтверждения подтверждениями, а возможность умереть в любой момент, причем от любой случайности, отбивает охоту докапываться до истины даже у закоренелых правдолюбцев.
Да. Плохое было время. Но насыщенное.
Теперь Тиром фон Раубом интересуются не только на предмет уничтожить демона, или продать Оскилу, неуклонно повышающему цену за его голову. Теперь самые разные люди проявляют интерес к Вальденскому демону, потому что хотят бессмертия, вечной молодости и идеального здоровья. А еще потому, что хотят изучить его и понять, как работает механизм утилизации посмертных даров. И неизвестно, что хуже. Хорошо хоть, опасаясь ссориться с Эриком, по-настоящему серьезные люди ничего не предпринимают. Ждут. Знают, что рано или поздно император Вальденский перестанет защищать своего демона.
Пятнадцать лет прошло с тех пор, как стала общедоступной информация о посмертных дарах и возможностях, которые они предоставляют, и за эти годы интерес не угас.
Да и может ли угаснуть в людях жажда бессмертия?
Люди. Поразительные создания. Лучше б они зарабатывали деньги да обращались в клинику Гахса. Там все то же самое, но без риска для души и без камней на совести.
Нескольких соискателей, особо навязчивых и поэтому не заслуживших простого запугивания, Тир убил. Абсолютно без удовольствия – потому что много ли удовольствия в отложенной смерти, которую ты даже не увидишь? – но с полным пониманием необходимости этих убийств, что несколько скрашивало унылость работы. Смерти, происходящие словно бы сами по себе, превращали его из привычной, растиражированной страшилки в нечто непредсказуемое и непонятное, а значит, по-настоящему пугающее.
Эрик счел, что это будет нелишним. И даже отец Грэй в одной из проповедей, посвященных ажиотажу вокруг Вальденского демона, сказал, что люди, готовые ради бессмертия плоти губить бессмертные души, получили по заслугам. Правда, он же приватно рекомендовал Тиру проявлять больше терпения и не губить тех, кого еще можно спасти.
К рекомендациям отца Грэя следовало прислушиваться.
А жаль.
Убивать – неважно, с удовольствием или без – все-таки интереснее, чем просто пугать.
В последнее время, впрочем, донимали действительно гораздо меньше, поскольку в Саэти появилась новая персона, поначалу вызвавшая ажиотаж у любителей пикантных сплетен, после – устроившая головную боль политикам, а сейчас изумляющая научную общественность.
Звали ее Айс фон Вульф – для разнообразия, имя не казалось похожим на земное и не было скопировано с земных языков, а было земным. Айс фон Вульф была землянкой. Невозможный в Саэти метис орка и человека… ну да, она была землянкой, но родом с одной очень странной Земли, очень далекой от родного мира Тира фон Рауба. Альбиноска, похоже, что с самого детства обиженная на судьбу за свою болезнь, Айс была на редкость некрасива и невероятно талантлива.
Эльрик де Фокс представил ее лонгвийскому бомонду как жену Эльрика де Фокса.
Он не вдавался в подробности, а уточнять никто не осмелился. И поскольку Айс фон Вульф совершенно точно была родом не из Саэти, решено было, что Князь подобрал ее во время какого-нибудь из своих многочисленных путешествий в иные миры.
На этом в Лонгви и успокоились. В конце концов, жен у Эльрика де Фокса было столько, что одна-две вполне могли ускользнуть от внимания общественности. Зато нелонгвийский свет, даже те его представители, что были настроены доброжелательно, оказался поражен в самое сердце. Поверить в то, что Князь когда-то – пусть давно, пусть ошибочно – но выбрал это в жены, казалось оскорблением и Князя, и здравого смысла, и законов природы… и Светлой Госпожи Хелед. Хелед многие не любили, но ее красота вступала в просто-таки вопиющее противоречие с некрасивостью Айс и заставляла обижаться за Хелед даже тех, кто терпеть не мог ее стервозный характер, ее эльфийский шовинизм и ее привычку убивать просто от плохого настроения.
То, что в случае Айс отталкивающая внешность была в полной мере компенсирована талантом, а для шефанго нет никакой разницы, красиво существо телом или духом, понимали немногие. Те, кто понимал, помалкивали и присматривались к Айс, составляя представление о том, как наилучшим образом извлечь из ее таланта пользу. Преимущественные права на иномирянина имеет господин тех земель, где иномирянин появился, но Князь не торопился привлечь Айс к работе на благо Лонгви или Радзимы. Это настораживало. Еще больше настораживало то, что Вотаншилльский институт тоже не проявил заинтересованности в талантливейшем маге. Настороженность не успела вылиться ни во что конкретное, а Айс уже отправилась в Орочье царство.
И светские слухи порскнули по углам, уступив сцену политике.
Тир заинтересовался Айс фон Вульф именно на этом этапе. После того, как она четко и недвусмысленно обозначила свою позицию: с орками поступили несправедливо, орков поставили в заведомо проигрышное положение, орки заслуживают лучшей участи, чем быть безжалостно истребленными в предстоящей неравной войне. Право слово, эта женщина была настолько непреклонна в своем стремлении к справедливости, настолько самозабвенно и вредоносно взялась причинять добро, что не могла не привлечь внимания. Начав сотрудничать с Орочьим царством, Айс фон Вульф изменила расклад сил, и результат будущей войны орков с людьми из сомнительного превратился в почти неизбежный.
Ее талант плюс знания, принесенные из мира, далеко обогнавшего Саэти в развитии, дали оркам несомненное преимущество. Магия запрещена в военных действиях, но то, чему Айс учила орочьих магов, предназначалось не для войны, а для наилучшей к ней подготовки. Айс решила проблемы с продовольствием; Айс разработала – или приспособила к местным условиям – комплекс мер, позволяющих модифицировать живое существо, значительно повысив его выживаемость и боеспособность; Айс сделала бы, наверное, еще много полезного, но когда дошло до проекта суперорк или чего-то в этом роде, Князь не выдержал и настоятельно рекомендовал ей прекратить работу в Орочьем царстве.
Очень настоятельно.
Странно, что он не сделал этого раньше, но кто же его поймет? Очень может быть, что раньше Айс его просто-напросто не послушалась.
– Кстати, об Айс фон Вульф. – Гуго злорадно ухмыльнулся, поймав взгляд отца.
«Тебе тоже надо получше прятать свои мысли».
– Ну пусть будет «кстати», – согласился Тир, – и что?
– Она закончила свой болид.
– Правда?
– А вы еще не знаете об этом!
Незаявленное соревнование, мирная модель проблемы отцов и детей. Гуго фон Рауб стремится превзойти Тира фон Рауба, а Эльрик фон Геллет работает над тем, чтоб хоть в чем-то оказаться лучше Эрика фон Геллета. Это хорошо. Это правильно. И на сей раз, похоже, разведка Эльрика-младшего сработала оперативнее, чем разведка его отца. Айс фон Вульф, служившая нынче царю кертов, закончила работу над подарком для царя – болидом невиданной в Саэти модели.
Это было ее хобби – создание машины, которая всех удивит, но никому не пригодится. Безделушки, способной убивать, но непригодной к использованию. У шефанго есть слово «ахиш», обозначающее как раз вот такие вещи, дорогие и раздражающе ненужные. Вещи, красивые не по-настоящему.
Машина в золотом корпусе… ох, боги. Сознание того, что золото выбрано, чтобы раздражать и злить еще сильнее, почему-то не смягчало ни раздражения, ни злости. Но болид не может быть красивым не по-настоящему… даже такой, который собирала Айс.
Информация об игрушке стекалась к Тиру с разных сторон. В Вальдене он был единственным из заинтересованных лиц, кто разбирался в высоких технологиях. Единственным пилотом, имевшим дело с машинами лучше, чем те, на которых летали в Саэти. Фой де Трие не в счет. Ему довелось полетать на болиде Князя, но он все равно понятия не имеет, как этот болид устроен. А сам Князь плевать хотел на то, что создание бесполезной машины – бесполезной машины, которая могла бы летать! – кажется оскорбительным не только сдвинутому на целесообразности Вальденскому демону, но и любому пилоту, которому хоть однажды довелось доверить машине свою жизнь.
Князь не пилот. Ему не понять.
То, что старогвардейцы собираются украсть золотой болид, стало достоянием общественности чуть ли не раньше, чем старогвардейцы до этой мысли додумались. А, может, и раньше. Потому что довольно долго они просто бессмысленно злились и, ища выход для злости, могли принять как руководство к действию чьи-то домыслы о том, что они непременно украдут царскую игрушку. Тогда же с подачи Падре к Айс прилипло прозвище «ведьма», а Тир случайно окрестил золотой болид «царским «мерседесом». Не со зла. «Мерседесы» ему, вообще-то, нравились, и немногие из них заслуживали клейма «ахиш», но слово не воробей. Вырвалось. Прилипло.
Итак, «мерседес». Машина с мощнейшими двигателями, магическим вооружением, радарами, бортовым компьютером, генератором иллюзий и еще множеством потрясающих возможностей. Летать на ней не сможет ни царь, ни один из его пилотов – им не хватит знаний и навыков, – ни даже сама Айс. Она вообще не умеет летать.
Старогвардейцы, пожалуй, тоже не потянули бы без подготовки.
Время на подготовку было, и были тренажеры, которым в свободное от курсантов время Тир задавал параметры «мерседеса» – по крайней мере, те из них, о которых знал наверняка. Можно сказать, что Старая Гвардия открыто и недвусмысленно заявила о намерениях.
И Айс фон Вульф приняла заявление к сведению.
Она сказала: придите и возьмите.
И вот – пожалуйста: разведка Эльрика-младшего выяснила, что работа закончена, а Старая Гвардия об этом ни сном, ни духом.
– А я вам зачем? – хмыкнул Гуго. – Твоя личная разведка в стане Миатьеррца. Почти резидент.
– Почти?
– Ну. Эльрик в курсе, что я шпионю в твою пользу. Слушай, пап…
– Да?
– Ты ведь сам поведешь «мерседес»?
– Не факт. Мы все готовы, посмотрим, как пойдет.
– Угу. А я верю, да. Вот сижу тут и верю. Хильда просила передать тебе, чтоб ты был осторожнее.
ГЛАВА 2
Подчиняясь, тоже можно подчинять.
На этой двери замка не было. Зато были засовы. Широкие, толстые полосы стали. Целых три. Стальные засовы на обитой сталью двери. Смотровое окошко забрано прутьями толщиной чуть ли не в запястье.
– Он что, так опасен? – спросила Айс, разглядывая внушительную дверь.
Сопровождающий ее стражник пожал плечами:
– Ему замок открыть, как два пальца… кхе… простите госпожа. Ну так что, пойдете? Или, может, через окошко побеседуете.
Айс потрогала висящий на шее амулетик. Дешевая медная цепочка, а на ней тонкой работы золотой ковчежец. Тюремное ведомство не пожалело денег – всем известно, что заклинания можно вплетать в любой металл, но надежнее всего золото или платина. Амулет защищал от чар. Не от магии – от магии Айс и сама могла себя защитить. А вот чары… так называют все непонятное и не поддающееся объяснению. Тот, кого держали за стальной дверью, за тремя стальными засовами, был чародеем.
– Мне сказали, он ни с кем не разговаривает.
– Так и с ним не очень-то, – стражник хмыкнул, – нам, госпожа, оно не надо. Наша бы воля, мы б его пасть поганую свинцом залили. Да и тогда… – темнокожее лицо покривилось, вверх-вниз дернулась курчавая бородища, – честно скажу, госпожа, и тогда страшно было бы.
– Вот как? – Айс вновь коснулась амулета, улыбнулась и пошла к окошку. Демон. Если уж стража не стесняется признаться в своем страхе, значит, невольный гость и впрямь чудище невиданное.
Любопытный экземпляр.
Она заглянула в камеру. Разглядела бесформенную тень у дальней стены… Он? Он что, вообще не антропоморфен? Зрачки расширились, приспосабливаясь к темноте, и Айс поняла, что у дальней стены стоит койка. Обычная тюремная койка, аккуратно застланная серым, даже с виду колючим одеялом.
А где же?..
Черные глаза. Огромные, по-эльфийски раскосые. В зрачках отражаются огни светильников из коридора.
– Госпожа кого-то ищет?
Айс не вздрогнула. Сумела не вздрогнуть, а вот ответить сразу не получилось. Тело подчинилось, да голос чуть не подвел. Однако она справилась и понадеялась, что никто не заметил секундной заминки.
– Вы Тир фон Рауб?
– Так точно. – В голосе намек на улыбку, в глазах сдержанное веселье. Хочется улыбнуться в ответ.
Он стоял совсем рядом с дверью, и Айс сквозь зарешеченное окошко видела лишь тонкое скуластое лицо. Смесок? Полукровка?
Она не смогла определить, какие нации или, может быть, расы сплелись в его крови. Но она заметила, что он красив, этот чародей, пугало тюремной охраны. Он красив, несмотря на недельную щетину, на разбитые, вздувшиеся губы, несмотря на ссадины, на синяк, расплывшийся от левого глаза на полщеки. Интересно, это сделали при задержании или уже здесь, в тюрьме? Что там говорил бородатый стражник?
И голос, который хочется услышать снова. Обжигающе теплый, ласкающий, как огоньки факелов, что мерцают в глубине черных веселых глаз.
Это – чудовище?
Айс подавила желание вновь коснуться амулета. Чары тут ни при чем. Просто человек за дверью оказался неожиданно… человечным. Она готовилась увидеть демона, тварь с зубами и когтями, окруженную серой или даже черной аурой, а может, еще более страшную тварь – чудовище в человеческом облике. Благостного и разумного, спокойного, прагматичного, с душой, похожей на замерзшее дерьмо, и с ледышками вместо глаз.
Он ждал. Он ждал, а она грелась в его взгляде, на несколько долгих секунд позабыв, зачем пришла сюда и что ей от него нужно.
– Меня зовут Айс, – вымолвила наконец, – Айс фон Вульф.
– О, – он чуть склонил голову к плечу, разглядывая ее лицо, – так вот вы какая. Я представлял вас иначе.
– Как?
– Иначе. – Он улыбнулся. И улыбка оказалась такой, какую Айс ожидала увидеть – открытая, искренняя, легкая.
Айс улыбнулась в ответ:
– Я тоже думала, что вы совсем другой.
– Что ж, рад познакомиться, – он легко поклонился. – Вы пришли в гости или просто посмотреть?
– Я… – Она растерялась.
Пришла ведь не в гости и не посмотреть, пришла составить представление о нем как о подопытном животном. Разрешение, полученное от самого царя, давало ей право на целую серию экспериментов. Понять, как работает механизм, позволяющий Вальденскому демону без сложных заклинаний, без специальной аппаратуры, в полевых условиях обеспечивать себе и другим неуязвимость, а по последним данным – еще и бессмертие; поставить его возможности на службу всем живым существам; научиться претворять смерть в жизнь и вечную молодость – об этом мечтали многие здешние маги. Но мечты оставались мечтами, потому что до демона было не добраться. Хозяин отказывался его продать, а попытки заполучить его каким-либо незаконным путем заканчивались… можно сказать, что заканчивались неудачей. Подробности умирали вместе с теми, кто эти попытки предпринимал.
Эльрик – здешний Эльрик – сказал, что ценность фон Рауба отнюдь не в том, что он может дарить бессмертие. Он романтик, Эльрик де Фокс, хоть здешний, хоть нездешний – он романтик в любом мире. Айс любила его еще и за это, но не соглашалась почти никогда. Однако сейчас, здесь, лицом к лицу встретившись с Вальденским демоном, подумала, что Эльрик, пожалуй, прав.
Мысль была неясной… неуловимой.
Эльрик никогда не называл фон Рауба демоном.
Это большеглазое создание за решеткой – убийца и людоед, в полной мере пользующийся своей безнаказанностью. И что? Кто не таков? Кто из людей или нелюдей отказался бы от возможности безнаказанно убивать себе подобных?
Десять минут назад Айс еще думала, что ей повезло – и кертам повезло – Вальденский демон явился к ним сам, его удалось поймать, и у его хозяина нет повода для претензий. На демона не распространяются никакие человеческие законы, значит, в работе с ним можно ничем себя не ограничивать, а отсутствие ограничений позволит получить максимум данных в минимальные сроки. Единственное поставленное царем условие заключалось в том, что повреждения должны быть обратимыми. Тир фон Рауб стоил денег. Эрик Вальденский готов был заплатить за своего демона любую сумму, но демон нужен был ему живой и хотя бы относительно невредимый.
Фон Рауб истолковал ее молчание по-своему. И теплые огоньки во взгляде потускнели.
– Боитесь? – Совсем другая, насмешливая и чуть грустная улыбка. – «Просьба не подходить к куполу, животное крайне опасно».
Такие надписи, ярко-алые, броские, мерцали по периметру защитных куполов в Лонгвийском зоопарке. Айс на секунду представила себя на месте фон Рауба. Зверь. В темной и тесной клетке. И решетчатое окошко, в которое изредка заглядывают любопытные, испуганные, злые глаза.
– Я не боюсь, – она покачала головой, – просто… я шла взглянуть на вас и ожидала увидеть совсем другое. Почему-то я думала, что вы похожи на чудовище.
– Любите смотреть на чудовищ? – спросил он.
Не обидно спросил, скорее с любопытством.
– Я их изучаю, – ответила Айс.
– Экзотология? – Фон Рауб хмыкнул: – Я полагал, вы специалист по технической магии.
Слово, такое родное и такое чуждое для этого мира. Откуда он знает?
– Я Мастер, – сообщила Айс. Если он и это поймет… Он понял. Кивнул спокойно:
– Я тоже.
– Вам знакомо понятие Мастерства?
– Искусство.
– Да, кто-то называет это так.
Они смотрели друг на друга. Он – из темноты своей клетки. Она – из широкого, ярко освещенного коридора.
– Это, – Айс потянулась к его лицу, наткнулась пальцами на решетку и отдернула руку, – кто это сделал?
Он чуть поморщился:
– Понятия не имею. Мы не знакомились.
– Здесь есть врач, почему вас не лечат?
– Меня? – Снова улыбка… ему, наверное, больно улыбаться. – А зачем? Эрик со дня на день пришлет выкуп, и я стану заботой вальденских медиков.
– Но… – Айс осеклась.
Эрик, император Вальдена, готов был выслать деньги в любую минуту, но царь медлил принять выкуп. Медлил, потому что она попросила хотя бы месяц на изучение демона. Царь прекрасно понимал, что чем позже Тир фон Рауб вернется в Вальден, тем лучше.
Месяц. Целый месяц в темной, холодной клетке. Айс вновь захотелось коснуться его. Провести ладонями по лицу, заживляя ссадины, кончиками пальцев притронуться к разбитым губам.
– Я… пойду. – Она отступила на шаг, поймала себя на том, что судорожно стискивает в кулаке золотой ковчежец.
– Заходите еще, – в черных глазах переливались огненные змейки, – гости здесь такая редкость. Остается беседовать с тараканами, а они немногим умнее охранников.
Айс фыркнула. Бросила взгляд на хмурую морду стражника. А когда обернулась к двери, за окошком было темно и пусто.
– До свидания, – бросила она наугад.
– До свидания, – гулко ответила тьма.
Айс фон Вульф. Жена Эльрика де Фокса. Что ж, они подходят друг другу, Князь и эта беловолосая тварь. Нет, они подходили бы друг другу, не будь она такой замороженной. Рыба. Зубастая рыба с холодными пустыми глазами.
Она и в самом деле думает, что умеет улыбаться? Щерящийся клыками оскал – улыбка по-фоксовски. Но Князь-то зубы не показывает. А эта…
Интересно, забрасывая огненные шары под колпак болида, она тоже улыбалась?
Тир ходил по камере.
От стены к стене.
Кольцо с противным шуршащим скрежетом ездило по тросу.
От стены к стене.
К кольцу была приклепана цепь. Другой ее конец крепился к ошейнику. Ошейник навевал воспоминания. Разные. Неприятные. О том, например, как брали в плен кертского царя – ныне правящего, кстати, царя, который вряд ли может пожаловаться на плохую память. Двадцать пять лет – не срок, а такие события, как плен и вынужденное заключение мира, и через сто лет не забудутся. Царь уже тогда хотел приобрести себе демона для опытов. Вот и приобрел. Потому что демон – идиот.
Это ж додуматься надо было.
Сунуться туда, где тебя ждут, не дождутся. Причем добровольно.
Причем – уже в третий раз.
Ох, боги, стыдно-то как.
В прошлый раз ошейник удалось снять, отделавшись ободранными ушами да болью в вывихнутой челюсти. В прошлый раз его не керты делали. А теперь все – не вылезешь. Склепали ошейничек тик в тик, еще и с зубчиками по верхнему краю. Нет, жить-то они не мешают, в смысле – зубчики. Да и керты, если уж на то пошло. Всякое в жизни бывает – сегодня они, завтра их. Их чаще, поэтому ребята спешат оттянуться, пока есть возможность.
Издержки профессии.
Работа опасная, зато увлекательная…
Интересно, она улыбалась?
О да. Улыбалась. Правда, совсем не так, как здесь.
Тир помнил голос. Он его слышал, но не отвечал. Все равно не смог бы ответить – в кабине взрывались огненные шары, и все, на что он был тогда способен, это орать от ужаса, считая, как одна за другой отщелкиваются сгоревшие жизни. Или молчать. Мертво стиснув зубы и опять же считая.
Он молчал.
Потому что она слушала. Внимательно слушала.
– Ну как, пилот? – Взрыв, и горящая мазутная пленка растекается по колпаку. Изнутри. – Как летается? Паленым не пахнет?
Он молчал. Раскаленные кнопки тлели под пальцами. Паленым пахло. Со всех сторон пахло. Но это-то ерунда, это не страшно, пока есть запас жизней, пока сохраняется неуязвимость, пока…
– Почему же ты не горишь, мразь? – Это она уже не ему, это она бормотала себе под нос, нисколько не заботясь тем, слышит ли ее кто-нибудь. – Почему не горишь?..
И вместо огненного под колпаком взорвался ледяной шар.
Мгновением позже кабина наполнилась водой. Холодной, надо сказать, водой, и какое-то количество жизней ушло на то, чтобы спасти золотой болид от перепада температур. Тир не сразу понял, что новым этапом эксперимента стала так называемая «лужа по пояс». Забавное заклинание. Особенно когда «лужа» по пояс сверху. А когда понял, то даже успел поразмыслить над тем, что лучше, сгореть или захлебнуться. Успел, прежде чем вода начала замерзать.
– Да сдохнешь ты или нет? – бормотала ведьма. – Ладно, птаха, проверим твои косточки на излом…
Вода, замерзая, расширяется. Во все стороны. Внутрь, между прочим, тоже.
– Больно? – интересовался холодный голос из пустоты. – Больно, пилот? Что молчишь? Или ты говорить не умеешь?
И Тир, стыдно сказать, даже обрадовался, когда «царский «мерседес» наконец-то раскололся на куски, а глыба льда с вмороженным в нее господином фон Раубом булькнула в реку внизу.
Оттуда его и выловили кертские пилоты.
Положение унизительное, но лучше уж так, чем подохнуть в результате каких-то экспериментов совершенно удолбаной бабы.
И вот, пожалуйста, от стены к стене десять шагов. Кольцо шуршит по тросу. Ошейник – тик в тик. Зубчики опять же. И Эрик не торопится выкупать драгоценного своего легата. И правильно делает. Это наука такая на будущее: не попадайся, урод.
Только вот слишком велика вероятность, что удолбаная баба все-таки заполучит легата фон Рауба для долбаных экспериментов. Интересно, Эрик учитывает такую возможность?
– День добрый, госпожа. – Бородатый стражник отдал честь и указал на знакомую дверь. – Вчера он шибко не в духе был, как вы ушли. Весь вечер туда-сюда бродил. Нас аж заколдобило, хоть и амулеты и дверь чем надо прошитая.
– Почему ты думаешь, что он был не в духе? – прохладно поинтересовалась Айс.
– Ну так, оно же понятно. – Стражник состроил удивленную гримасу: – Ежели нас колдобит, ему, стало быть, совсем не сладко.
– Сменять вас пора, – подытожила Айс, – эмпатические аномалии могут быть чреваты…
– …боком, – тут же согласился стражник. – Вот и я о том же. Мы рапорт, конечно, составили, но ежели вы, госпожа, поспособствуете…
– Я поспособствую. – Айс кивнула, обернулась к дверям: – Открывайте.
– То есть, – бородатый недоуменно поднял кустистые брови, – вы что же, внутрь собрались?
– Я, кажется, ясно выразилась? Откройте двери.
– Так, говорю же, не в духе он… – Под пристальным взглядом Айс стражник на мгновение заледенел. А как только смог двигаться, тут же попятился, примирительно выставив ладони: – Ладно, госпожа. Конечно, госпожа. Как прикажете. Сейчас все подготовим.
Из узенькой каморки, что соседствовала с камерой фон Рауба, донеслись скрежет и поскрипывание. Что-то там куда-то наматывалось, что-то откуда-то вытягивалось. Неприятные звуки. Видимо, дверь помимо засовов снабжена каким-нибудь хитрым механизмом.
Нет. Навряд ли хитрым. Если верить слухам, для Вальденского демона механизм чем хитрее, тем роднее. Якобы он с ними договариваться умеет. Сказки, конечно. Но на пустом месте сказок не бывает, а для кертов, накоротке общающихся с духами, суеверия зачастую понятнее и ближе истины.
– Прошу вас, – стражник поклонился, – вы, госпожа, если что, так дайте знать. Мы мигом. А то, хотите, я с вами парней отправлю.
– Не хочу, – отрезала Айс, – закройте за мной двери и оставайтесь на местах. Если мне что-то понадобится, я вас позову. Ясно?
– Так точно. – Если бородач и обиделся на резкий тон, виду он не подал. И правильно. Ему по должности обижаться не положено. Ему положено приказы выслушивать и исполнять.
Айс перешагнула порог и остановилась, привыкая к темноте. Дверь за ее спиной с тихим шорохом повернулась в петлях. Где же?.. Тарсграе! Да вон впереди две яркие точки – желтые волчьи глаза… Нет, у волков они вроде зеленым горят. Ф-фу, да не все ли равно. Он смотрит. Ждет. Чего ждет, почему не подойдет ближе?
Айс выпустила из пальцев белый пушистый шарик, и тот взмыл к потолку, озарив камеру неярким мягким светом.
– Ох, – сказала Айс. Рука ее метнулась к губам. – Ох, – повторила она. И покачала головой. – Извините. Если бы я знала, я осталась бы снаружи.
– Зато так я не опасен. – Даже сейчас он улыбнулся. И улыбнулся искренне. – Ну почти не опасен. Добрый день, госпожа фон Вульф.
– Добрый, – с запинкой ответила Айс.
– Я вас умоляю, не надо так смотреть. – Голос его оставался мягким, чуть-чуть насмешливым. – Это всего лишь необходимые меры предосторожности. Ничего страшного.
Да, наверное. Но не смотреть она не могла. Просто не получалось оторвать взгляд от прикованной к стене фигуры.
Стальной ошейник. Стальной пояс. Стальные браслеты на запястьях. Цепочка от них пристегнута к ошейнику. А от ошейника толстая цепь уходит куда-то в глубокую дыру. Как раз над его головой.
Он, кстати, совсем невысок, страшный Вальденский демон. Он заметно ниже Айс. Невысок и худощав, на взыскательный взгляд, так даже, пожалуй, слишком. И, оказывается, у него светлые волосы. Пепельные. Это красиво.
– Жаль вас разочаровывать. – Фон Рауб покривился и вдруг, рывком, стал сантиметров на десять выше. – Честное слово, госпожа фон Вульф, обычно я выгляжу несколько ухоженнее. Доказать это сейчас нет никакой возможности… – Сквозь насмешку в теплом голосе впервые проглянули досада и легкий стыд. – Увы, вам остается поверить мне на слово.
– Я верю. – Айс разглядывала его, чуть смущаясь и напоминая себе, что она, в конце концов, маг, а это создание – любопытнейший экземпляр, представитель неведомого науке вида… – Я верю и даже могу себе это представить.
Ей хотелось сделать это вчера. Сегодня представилась возможность. Айс протянула руку и коснулась его лица. Увидела изумление в черном-черном, непроглядно черном взгляде. И шепнула:
– Хочу посмотреть, верны ли мои представления.
Очень осторожно. Чтобы не сделать больно. Хватит с него боли, честное слово, слишком много ее для одного человека, даже для демона.
Самыми кончиками пальцев…
Безобразный синяк. Черты лица такие тонкие, острые скулы эльфийской лепки… У кого поднялась рука?
Вот. Так куда лучше.
– Смотреть двумя глазами удобнее, правда? – Она улыбнулась, впервые разглядев в горящих черных глазах недоверие и растерянность. Ей он верил, да, верил. Он не мог поверить в происходящее. – А я думала, вы никогда не теряетесь.
Он не ответил. Опустил ресницы, длинные и острые… может, и вправду эльфийская кровь?
Может быть.
Заодно долой и щетину. Мужчины его породы собственную небритость воспринимают болезненнее, чем, скажем, сложный перелом берцовой кости. Хуже для них разве что не очень свежее белье.
Губы разбиты. Больно, да? Ничего, потерпи немножко, сейчас… а этот шрам, он не от удара. Айс знала, от чего остаются такие рубцы, и едва сама не прокусила губу от острой, болезненной жалости. Сейчас, когда с него слетела маска, она смогла заглянуть в его душу. В темноту, в холодную и сырую каменную тьму. Давит, со всех сторон давит, и солнца нет, нет ветра, нет даже звуков, кроме бесконечного, сводящего с ума журчания воды по холодным камням.
– Бедный мальчик, – Айс обняла пальцами его притянутые к подбородку ладони, такие узкие, красивые, длиннопалые кисти, – птаха, и косточки птичьи…
Он вздрогнул. На тонких запястьях арбалетными тетивами проступили напрягшиеся жилы. Дикий, запредельный какой-то ужас во взгляде.
Миг. И сгинуло наваждение. Погасло за опустившейся сеткой ресниц.
– Я… – Голос хриплый, потерянный. – …Спасибо… право же, оно того не стоит…
– Так ты намного красивее. – Она взъерошила его серебряные волосы. – Разве плохо? А, кроме того, если бы не я, ты бы здесь не оказался.
Ну вот. Сказала. Напомнила то очевидное, о чем оба, кажется, позабыли. Зачем?! Затем, что надо. Так надо.
– Если бы не я… – Он кривовато улыбнулся: – Понес меня черт за «царским «мерседесом»… Правда, спасибо. Дерьмо! – От резкого рывка звякнули цепи, жалобно заскрипела по камню сталь. – Почему здесь? Почему так? Почему ты меня спасаешь, а не я тебя. Это… – Он замолчал, сжимая кулаки, слова искал и давил лезущие на язык ругательства. – Это неправильно, – выдохнул наконец.
– Тир, – удивительно легко оказалось выговорить его имя, – это неправильно, да, но не окажись ты здесь, разве ты заметил бы меня?
Горько и больно, но правда редко бывает радостной. Айс фон Вульф, Айс де Фокс – урод-полукровка, смесок, мутант. Эльрик, ее сильный, добрый, любимый Эльрик слишком стар и слишком мудр, чтобы обращать внимание на внешность. А вот этот юный, красивый, эльфоглазый мальчик… нет, он, конечно, не стал бы кидать в нее камнями, как другие. Он лишь скользнул бы пренебрежительно взглядом и усмехнулся, поразившись такому уродству. Или – по ситуации – выдавил из себя несколько холодных и вежливых слов. Еще неизвестно, что хуже. Иногда камни предпочтительнее. Тех, кто бросает, можно ударить в ответ.
– Не заметить тебя? – Он покачал головой. – Это ты так шутишь? Айс, я мечтал познакомиться с того дня, как впервые о тебе услышал. Ученый, оперирующий понятиями, до которых здесь не дорастут никогда, маг, работающий с материями, о которых я уже не надеялся услышать, человек, представляющий мир так же, как я… Черт, – он усмехнулся, – мне с моих знаний толку мало. Я, как видишь, приспособился, принял здешние законы и правила. Так легче. А ты живешь по-своему, и все вокруг вынуждены подстраиваться под тебя. Не заметить… Это ты не должна была меня замечать. Легат Старой Гвардии – не того полета птица. Самое обидное даже не это, – Тир подвигал скованными руками, цепи чуть звякнули, – обидно то, что ты еще и женщина.
– Почему? – Она улыбалась. Удивительное чувство, необыкновенное! Раньше так было только с Эльриком. Он видел в ней женщину, сильный, мудрый, древний – он видел. Но этот мальчик…
– Да нипочему, – Тир пренебрежительно поморщился, – просто лучше бы ты была заучившейся очкастой воблой.
– Думаешь? То есть ты предпочел бы, чтобы здесь сейчас была такая вот вобла?
– Нет! – Он поспешно замотал головой: – Не надо. Ты можешь это устроить, я знаю, но… нет. Уж лучше я буду лелеять свои комплексы. Ну там, простой пилот и настоящая леди, романтика, все дела.
– Ты не обычный пилот, – сказала Айс.
– А ты – уникальный маг. – Тир вновь посерьезнел, взглянул настороженно и тоскливо: – Что я для тебя? Объект исследований? Тема для пары страниц в очередной монографии?
– Для нескольких монографий, – поправила Айс.
Рассмеялись они одновременно.
Айс по-прежнему держала его руки, и Тир, опустив голову, коснулся губами ее пальцев:
– Ты совсем другая, чем я думал.
– Ты совсем другой, – эхом отозвалась она.
И поцелуй его был таким… болезненно-сладостным, долгим и нежным, и в груди заныло от томительной неги. Распустился внутри теплый пушистый цветок, и Айс застонала от этого тепла, от сладкого щекотания лепестков, и оторвавшись от губ демона, не сразу смогла вздохнуть.
– Иди, – попросил Тир, пряча взгляд, – пожалуйста.
Руки его – пойманные птицы, напряглись, суставы чуть слышно пощелкивали. Айс смотрела – не могла не смотреть – как вжимаются друг в друга тонкие косточки. Медленно, обдирая кожу, кисти выскальзывали из браслетов.
Вот почему он закован дважды: в запястьях и выше локтей.
– Не надо, – она обхватила его ладони, сжала, – не надо, Тир. Тебя накажут за это. Я… я поговорю с царем, обещаю, он примет выкуп. Завтра или, может, через день. Не позже. Ты потерпи, ладно? Осталось совсем недолго. Ты же не хочешь вернуться домой калекой? Они ведь ждут только повода, Тир. Чем дольше ты не сможешь летать, тем им лучше. Потерпи.
Айс поцеловала его высокий, горячий лоб. Губами притронулась к длинным, колким ресницам.
– Все будет хорошо, – прошептала уверенно.
Он улыбнулся ей одними глазами. Сквозь ласковые звездочки зрачков глядела звериная тоска.
– Все будет хорошо, – повторила Айс.
И быстро пошла к дверям.
Мохнатый шарик остался висеть под потолком, по-прежнему озаряя камеру мягким и добрым светом.
Пусть.
Сам Тир в жизни не попросил бы ее об этом, но Айс-то знала, как страшно ему оставаться в глухой и холодной темноте.
Первую минуту Тир отчаянно отплевывался.
Ее вкус, ее запах… Кажется, никогда теперь не забыть.
Еще и клыки… У-у, нелюдь… Ведьма! Светильник этот. Вот дрянь! И как его погасить – непонятно.
Фу.
Скривившись, он вытер губы. Понял, что руки дрожат, и уставился на них с нескрываемым отвращением.
Она касалась их. Трогала своими мерзкими теплыми лапами. Тварь. Тварь… ведьма… Теперь всю жизнь не отмыться.
Он чувствовал себя так, как будто, проснувшись, обнаружил на лице таракана. Мерзко. До тошноты, до дрожи.
«Прекрати истерику!» – приказал он себе. И прекратил. Не то чтобы совсем, но хотя бы дрожать перестал.
Ведьма…
Все! Хватит!
Тир прислушался к тому, что делалось снаружи. Ведьма ушла. Осталась охрана.
А у ведьмы куча комплексов, что при ее внешности, конечно, вполне ожидаемо. Получилось чуток подзарядиться. И подлечила, опять же – не надо тратить драгоценные капли силы на приведение себя в порядок. Может, грохнуть все на светильник? Да ну его, не факт, что получится. Можно сделать хитрее.
– Все через жопу, – грустно пробормотал Тир, – бардак в армии.
Он вздохнул, расслабился, поймал в себе слабые токи силы. Как мало ее! Настолько привык уже работать, не считая и не оглядываясь, что собирать энергию по капле казалось унизительным.
А куда деваться? Чертова сучка чуть не ухайдокала своими экспериментами. То ей, понимаешь, горит плохо. То мерзнет хреново. То, значит, кости дробятся медленно.
Вот мразь!
– Эй, Мохнурка, – позвал он негромко.
– Чего тебе, упырь, – тут же откликнулись из-за двери.
Ну точно, подслушивал. Позабавился, надо думать, от души. И пусть его. Не жалко.
В первый раз Тир получил за «Мохнурку» по зубам, да так, что показалось, вся челюсть выпала. А потом ничего. Привык бородатый. Отзывается даже. Бесится, правда, каждый раз, но от него ничего другого и не требуется. Он бесится, а демон силы копит.
Да к тому же, а как еще его называть, ежели он весь, с головы до ног, шерстистый? Подчиненные начальника за глаза «Гладким» зовут. Льстят безбожно, потому как они рядовые, а он – десятник. Ну а Тир, тот с чинами не считается. Тир всегда правду в глаза… Ага, а Тиру за это в зубы…
– Цепи сними!
Он не просил и даже не напоминал. Он приказывал. Силу – по капле. Здесь много и не надо, Мохнурка дисциплину знает, приказы выполнять привык.
Десятник – сам! лично! – возник на пороге. Уставился на светящийся шарик под потолком. У десятника две программы в конфликт вошли, одна – старая: свет в камере быть не должен. Вторая – новая: цепи снять.
– Сюда, – напомнил о себе Тир, звякнув кандалами.
Мохнурка вошел. Следом за ним в дверь просочились двое рядовых с арбалетами. Перестраховщики. Ну куда, спрашивается, бедный демон отсюда денется? Впрочем, памятуя все сказки… из которых большая часть – правда… Делся бы, будь силенок чуть-чуть побольше.
Вот сейчас бы кандалами да Мохнурке по башке, его телом от выстрела закрыться, посмертный дар забрать… Ага. Только болт арбалетный, это вам не разрывная пуля. Болт навылет бьет. Ему что один Мохнурка, что с демоном вместе. Да и второй стрелок зевать не станет. А ошейник-то по-прежнему к стене притянут.
Отступая к дверям, десятник снова взглянул на светильник.
Тир сдержал довольную улыбку, сделал взгляд просительным:
– Нельзя его оставить?
Не вопрос это, конечно – приказ. Такой же, как насчет цепей. Нельзя, мол, лампочку оставлять. Но это Мохнурка приказ слышит, а лопушата с арбалетами слышат просьбу. Робкую такую.
– Нельзя, – отрезал Мохнурка. И вся компания вымелась за дверь.
Ну вот. Порядок. Сейчас пришлют мага, он свет выключит, и будет совсем хорошо…
– Стопор убери, – напомнил Тир закрывшейся двери.
– Понял! – рявкнул Мохнурка.
И Тир едва не укусил сам себя со злости. Думать надо, когда приказываешь. Меру знать. Этак в следующий раз Мохнурка ему честь отдаст при встрече. И что тогда остальные подумают?
Потом он остервенело отмывался под ледяной водой. Керты, в общем, зверушки не злые. Отвели камеру со всеми удобствами. Через нее даже ручеек подземный протекал. Журчал, правда, зараза, так нудно, что любой другой на месте Тира через пару дней рехнулся бы. Но Тир фон Рауб – он не абы кто. Он демон, у него психика гибкая, он и не такое выдерживал.
Когда терпеть холод не стало уже никакой возможности, он оделся, забрался на койку и свернулся клубком, закутавшись в колючее одеяло.
Вот так. Так почти хорошо. Вымылся. Зубы почистил.
Честно говоря, очень хотелось выскоблить себя наждачкой.
Тело помнило.
Гадкие, гладкие, белые лапы. Скользят по коже. Теплые. Не деться никуда, никуда не деться. Пальцы не тронь, сука!
Птаха… проверим косточки на излом… птичьи косточки…
Страшно. Страшно чувствовать свою уязвимость. Тварь, мерзкая белесая тварь, подземная рыба, безглазая… Неба не видит. Лапы ее на коже, мерзкие, гладкие лапы, теплые…
Свернувшись под одеялом, Тир уже не пытался унять дрожь. Это пройдет. Пройдет само. Со временем.
Он сыграл на голых нервах, сыграл грубо и очень небрежно. Слишком страшно было, чтоб точно выверять все жесты и интонации, слишком страшно, чтоб притворяться, что страха нет. Черт! Сработано так топорно, что остается только удивляться, как можно было в это поверить? И все же ведьма поверила. Провалилась с головой, и если никто не протянет ей руку – она уже не выберется из трясины.
А царь примет выкуп. Завтра. Или через день. Боги, пусть это случится завтра! Потому что иначе она заявится снова. Она придет.
Тир уткнулся лбом в колени и закрыл глаза.
Если она придет… если она придет завтра, она уже не сможет жить без него. Только бы выбраться отсюда, а под небом эта тварь поймет, с кем связалась. Поймет. Ради этого, право же, стоило потерпеть.
ГЛАВА 3
Думаете, преклоняюсь?
Страстию следую за?
Нет! Просто в такт изменяю
Позы, манеры, глаза.
Просто расчетливо прямо
Пешку веду на убой…
«Руку, Прекрасная Дама!
Вальс нас зовет за собой!»
О том, что царь принял выкуп, Айс узнала лишь на следующий день после того, как Тира фон Рауба с рук на руки передали послу. Все получилось очень быстро. Узнав о том, что Вальденский демон уже не интересует госпожу фон Вульф в качестве объекта исследований, царь, кажется, даже вздохнул с облегчением. И то сказать, сто тысяч цуров золота в казне куда приятнее, а главное, безопаснее, чем живой старогвардеец в подвале. Даже в цепях. Даже в ошейнике. Даже за тремя засовами на стальной двери.
Ну его, право же, к черту!
Деньги, судя по всему, привезли всего через пару часов после визита Айс к царю. И тут же обменяли на фон Рауба. И Айс поначалу не нашла в себе сил порадоваться за него, она расстроилась чуть не до слез, как девчонка, расстроилась из-за того, что не смогла попрощаться. Хотя бы увидеть еще раз. Увидеть, как он улыбается. Голос услышать.
Не получилось.
Не успела.
А теперь – все.
Тир наверняка забыл о ней, как только поднялся на борт вальденского шлиссдарка.
Нет! Не забыл! Не сможет он ее забыть!
Ведь было же, сейчас уже и не верится, но было. Совсем близко – факельные огни в узких черных глазах. Горячие, сухие губы. Чуть заметный – сердце стукает болезненно – рубчик под кожей. Такой остается, если сильно, насквозь прикусить губу. Когда больно.
«ты совсем другая, чем я думал…»
«ты совсем другой…»
Айс не умела плакать. Ни от боли, ни от досады, ни от щемящей пустоты в душе.
Айс метала ножи в полированную, сплошь покрытую тонкой резьбой двустворчатую дверь. Это успокаивало. А если кто-нибудь войдет не вовремя – впредь будет наука: стучаться надо.
Три дня спустя, поздним вечером постучали не в дверь, а в окно.
Седьмой этаж… Выше покоев Айс были лишь царские апартаменты – мода такая в мире, чем знатнее, тем дальше от земли забираются. Мода на небо. На пилотов.
Но вот снова вежливый стук в стекло.
Погасив свет, Айс, не приближаясь к окну, взглядом распахнула створки.
– Привет, – сказал Тир.
И улыбнулся – белые зубы ярко сверкнули в полутьме.
– Тарсграе! – только и выговорила Айс.
Прямо под ее окном висел двухместный болид, висел чуть накренившись, потому что Тир ничтоже сумняшеся сидел на борту, свесив ноги в семиэтажную пропасть.
Столица кертского царства. Дворцовый комплекс – купа древних деревьев высотой в пятнадцать вуашей. Этажом выше начинаются царские покои. И гвардии пилот наиболее вероятного противника, оцененный в миллион олов, сияет улыбкой, зависнув на своем болиде в самом центре этого осиного гнезда.
– Ты с ума сошел, – Айс подбежала к окну, – ты ненормальный, ты… нет, ты правда сумасшедший! Что? – Она недоуменно осеклась, когда Тир протянул ей руку.
– Пойдем, – сказал он, – ты же не собираешься провести вечер в этой дыре?
– Куда? – очень умно спросила Айс.
– В Немесри, конечно. Куда же еще везти настоящую леди? Нет, можно в Лонгви, но я Лонгви не люблю. Впрочем, если ты настаиваешь…
– Ты хоть знаешь, сколько здесь охраны? – поинтересовалась она.
– Приблизительно. Давай руку.
– Подожди, я же не одета… Нет, о чем я вообще… Великая Тьма, Тир, ты совершеннейший псих… Здесь опасно!
– Точно, – согласился он и глянул вниз, чуть не перевернув болид, – можно так брякнуться – по всему двору брызги. Представляешь, как завтра все удивятся? Выходит это царь с утра на крылечко, а вокруг мозги разбрызганы.
– Какие мозги? – Она из последних сил старалась сохранить здравость рассудка. – Были бы у тебя мозги, ты сидел бы дома.
– Да ну, – Тир поморщился, – я из госпиталя сбежал. Дома меня сейчас во как ждут. С силовыми установками, чтобы хватать, вязать и лечить. А чего меня лечить? Я, твоими молитвами, здоров и счастлив. Они же со злости… – он сделал большие глаза, большие, испуганные и загадочные, – изучать меня начнут. И на хрен замучают, – закончил буднично и печально. Оглядел ее с головы до ног: – Зачем тебе одеваться? Ты и так одета.
Айс посмотрела на свои потертые замшевые штаны, на мужскую рубашку и вздохнула:
– Подожди. Я быстро.
– Ага, – проворчал Тир, скатываясь внутрь болида, – как же. Знаем мы это быстро.
…Так оно и повелось. Раз в два-три дня он прилетал, стучал в окно и забирал ее куда-нибудь, где было людно, весело, шумно и на удивление хорошо. Айс до встречи с Эльриком поверить не могла в то, что ей может быть хорошо среди толпы веселящихся людей. И уж тем более она не могла поверить, что ей может быть хорошо в таком месте не с мужем, а с веселым и совершенно сумасшедшим чародеем. С демоном. С тварью, которая даже просто быть не имеет права.
Чем-то они походили друг на друга. Ее Эльрик, Торанго, очень старый, очень спокойный, очень опасный. И ее Тир – совсем мальчишка, улыбчивый, безбашенный и совершенно безобидный. Во всяком случае, пока он на земле, а не в небе. Может быть, они походили друг на друга непоколебимой уверенностью в себе. В своей силе. Потрясающей уверенностью, от которой полшага до нахальства, но… полшага. И она никогда не нарушается, эта тонкая грань, граница. И хочется, закрыв глаза, поверить самой.
И веришь.
С ним было интересно. Ей, пятисотлетней, было интересно с Тиром, которому не стукнуло еще и семидесяти. А ведь Айс всегда считала свое образование не только глубоким, но и весьма обширным. Куда там? Она разбиралась во многих вещах. Тир, кажется, во всех.
А главное, он умел жить без магии. Совсем. Родом из мира, где магии нет, где возможны лишь чары, а все сущее подчинено жестким и немногочисленным законам математики и механики, он видел жизнь в совершенно неожиданных и непостижимых ракурсах. И Айс смотрела вместе с ним, удивляясь, как же раньше она не замечала очевидного.
Столько нового!
Но он сумасшедший. И она тоже сходит с ума.
– Перестань! – не выдержала она однажды.
Не выдержала противоречия между разумом и эмоциями.
Было утро. Тир привез ее домой и как раз собирался откланяться, но услышав в ее голосе намек на истерику, вопросительно поднял брови:
– Что такое?
– Перестань, – повторила Айс. – Не прилетай сюда. Давай купим дом где-нибудь в городе, лучше вообще не в столице. Там будет безопасно.
– Ты высоты боишься? – удивился Тир, по обыкновению балансирующий на борту болида. – Если хочешь, мы можем ходить через дверь. Я хоть вспомню, как это – ногами по лестнице.
«Еще не хватало!»
Айс отчетливо представила, как он ведет ее к лифту, чинно раскланиваясь по дороге с охреневающей лейб-гвардией. А ведь может!
– Я за тебя боюсь, – досадливо бросила она, – если тебя заметят…
– А-а… – Такой улыбки видеть еще не приходилось. – Это да, это серьезно. – Он и вправду посерьезнел, точнее, стал загадочным, как сфинкс, замысливший мелкую пакость. – Послезавтра вечером, часов в семь, как темнеть начнет, поднимись на крышу, ладно?
– Зачем?
– Увидишь.
Тир поцеловал ее пальцы, брякнулся в кресло и стартовал, рывком машины захлопнув колпак. Пижон!
В перерыве между полетами, стоило Блуднице влететь в ангар, как ее тут же подхватили, перевернули, вытряхнули Тира на пол:
– Кто она? Колись, Суслик!
– А ба-боч-ка крылышками бяк-бяк-бяк-бяк… – пропел Тир, не вставая.
Оглядел склонившиеся над ним лица. Покачал головой:
– А за ней воробушек прыг-прыг-прыг-прыг…
– Та-ак, – сказал Мал.
– Он ее, голубушку, шмяк-шмяк-шмяк-шмяк…
– Упорствует, – выдал Падре коронное словечко палачей-дознатчиков, – придется воздействовать.
– Не надо! – сказал Тир. – Не надо воздействовать. Во-первых, я навру. Во-вторых, убегу. В-третьих, наябедничаю.
– Мне все чаще кажется, – задумчиво заметил Мал, – что у нас теперь два Шаграта.
– Куда нам их столько? – в тон подхватил Падре. – Одного и то много.
– И за что я вас люблю? – спросил Тир.
– Ишь ты, – умилился Мал, – Суслик ведь, зверушка ведь бессмысленная, а гляди-ка, любит.
– Не бьем потому что, – объяснил чуждый сантиментов Шаграт, – а могли бы. Даже ногами.
– Это Айс фон Вульф, – сообщил Тир.
И сам удивился, так тихо вдруг стало.
– Ты, легат, шутишь так? – осторожно спросил Мал.
– Не-а, – Тир встал, – не шучу. Тема закрыта и обсуждению не подлежит.
Не подлежит обсуждению! Ну да! Весь оставшийся день, весь вечер, немалую часть ночи в «Антиграве» только эта тема и обсуждалась. На разные лады, разными голосами, с выстраиванием самых разных предположений и домыслов.
Сбор в «Антиграве» был внеплановым и экстренным. Туда позвали даже Гуго. Падре связался с ним по шонээ, выразив готовность оплатить телепорт.
До этого, впрочем, не дошло. Гуго не пожалел денег на то, чтоб в кратчайшие сроки добраться до Вальдена. Он обогнал даже духов-доносчиков, и Тира чуть кондрашка не хватила, когда родной сын, явившись в Рауб, с порога заявил:
– А меня ты спросил, хочу ли я такую мачеху?
Он, впрочем, почти сразу сообразил, к чему все идет. Тир не собирался ничего объяснять, но объяснения и не понадобились – Риддин чуял кровь даже там, где она еще не пролилась.
– Есть вещи, к которым я никогда не привыкну, – сообщил он после короткого раздумья. – Например, то, что ты действительно Черный. Об этом все всегда забывают.
Забывали не все и не всегда, а лишь на то время, пока Старая Гвардия совершала очередное геройство. Но Тир понял, о чем говорит Гуго. Помимо людей, обязанных помнить и ждать момента, чтоб прикончить Черного, были еще и люди, предпочитающие забыть. Таких тоже хватало.
Они забывали.
И становились едой. Потому что те, кто помнил о том, кто такой Тир фон Рауб, были достаточно осторожны, чтоб не позволить сожрать себя.
А Гуго не пожелал вернуться в Миатьерру тем же вечером, а пожелал, наоборот, вместе со всеми пойти в «Антиграв», потому что нужно же как-то оправдать потраченные на телепорт деньги.
Оправдывать одну бессмысленную трату другой – логика подобных поступков не укладывалась у Тира в голове.
В «Антиграве» на него насели со всех сторон, лезли пальцами в душу, пили рашадское и объясняли, какой он дурак и как с этим бороться. Когда слегка захмелели, шуточки кончились, и начались серьезные разговоры. Что, вообще-то, было не принято. Потому что обсуждать женщин, своих или чужих, – моветон. Этого даже пехотинцы себе не позволяют. «Стальные» – точно не позволяют.
– Но тут случай особый, – разъяснил Фой, примчавшийся из-за особости случая из своего Лонгви, – во-первых, женщина у тебя – это противоестественно, а во-вторых, какая же она женщина, Суслик, она рыба мороженая.
Любимое занятие у людей, выдать два взаимоисключающих утверждения подряд и не замечать противоречия.
– Он трехнулся, – печально подытожил Шаграт, – переживал много, вот и спятил.
– Чего переживал-то? – прогудел Мал, разливая рашадское. Покосился на бокал Тира, с вызывающе безалкогольным апельсиновым соком…
– Но-но, – сказал Тир и показал для убедительности кулак.
Мал выдал пренебрежительное «хы», но пронес бутылку мимо, плеснув зелья Падре, Фою и Гуго.
Тир глянул на свой кулак. Глянул на Малову ладонь, в которой утонула литровая бутылка. Пожал плечами и забрал бокал со стола.
– Чего ты переживал-то, говорю? – повторил Мал и обвел всех взглядом. – Ну выпьем за баб, что ли? Раз уж и Суслик сподобился.
– Переживал он от фатальной непрухи, – счел нужным объяснить Шаграт. Выдохнул. Выпил. Понюхал заскорузлый кусок портянки, что таскал с собой на любую пьянку, то есть не расставался никогда. – А непруха у Суслика была с бабами. Вот Падра скажет, Падра у нас умный, от непрухи с бабами кто хочешь рехнется. А ведьма на Суслика повелась, потому что у нее с мужиками непруха. На что хочешь спорю. На нее даже у меня не встанет. На нее только у Красноглазого встать могло, потому что у Красноглазого всегда стоит. На все. А Красноглазый с ней развелся.
– Убедительно излагаешь, сыне, – кивнул Падре, похрустывая соленым огурчиком, – вот и встретились два одиночества. Суслик, покайся, неужели у тебя на нее стоит?
– Как скала. – Тир оскалился поверх бокала.
– М-да, – вздохнул Мал и сочувственно похлопал Тира по плечу.
Тир всех слушал, ничего не комментировал, вообще помалкивал, сидел себе у стеночки, крутил в пальцах бокал и в разговоры не вникал.
Думал.
О Хильде. Когда-то было что-то… Хильда была для него чем-то особенным. Она и сейчас особенная, но сейчас это, скорее, знание, чем ощущение. С его стороны – знание. То есть он знает, что Хильда на весь мир одна, другой такой нет и быть не может. А чутье молчит. Чутью Хильда больше не интересна. И вот уже Гуго передает от нее приветы и просьбы быть осторожнее. Гуго, живущий в двух тысячах километров от Рогера, видится с Хильдой чаще, чем Тир, которому двадцать минут лететь до императорского замка. Смешно. Впрочем, с Хильдой по-прежнему есть о чем поговорить. Она умна и обаятельна. Она сильная. И обманывать ее почти не приходится. Так, самую малость. Ту малость, которая давно уже вошла в привычку.
Жаль, конечно. И того, давнего, странного отношения к Хильде жаль. И того, что врать приходится. Ситуация, которая на Земле была бы экстремальной, в этом мире стала нормой. Там несколько месяцев среди людей давались страшно тяжело. Маска начинала давить, ложь становилась едкой, как кислота, и единственным утешением было неизбежное убийство, ради которого все всегда и делалось. А когда случилось так, что и убивать стало некого, Тир чуть не рехнулся.
Да ладно, «чуть»! Уж самому-то себе мог бы и не врать.
А здесь он почти сорок лет прожил в окружении людей. Врал все время… скажем так, с некоторых пор начал врать все время.
А не все ли равно, когда он начал врать, если люди уверены, что он делает это постоянно?
…Ты любишь больше зло, нежели добро, больше ложь, нежели говорить правду…
Падре, Падре. Иногда умный, а иногда – слишком умный. Бывают демоны, которые не любят врать. Только хватает этих демонов ненадолго.
Маска… нет, не приросла, просто возможность снять ее выпадала очень редко. И цели, ради которой стоило бы терпеть все это, не было. Тир, однако, терпел. Почему? Кто знает? Может быть, потому что выбранная маска нравилась. Маски, они должны нравиться, иначе их не надеть. Но эта нравилась по-настоящему, то есть убеждать себя в ее необходимости почти никогда не приходилось.
Может быть, он и вправду любил этих пятерых, что пили сейчас, как пилоты, ругались, как пилоты, и были омерзительны, как только пилоты и умеют. Может быть, он любил их, потому что они были пилотами?
Иногда Тиру казалось, что он их ненавидит.
В последнее время все чаще…
Сейчас он надел маску поверх маски. Так же, как делал это, встречаясь с Хильдой. Но если с Хильдой он делал это больше для нее, чем для себя, то старогвардейцев он обманывал исключительно из корыстных соображений.
Свинство?
Ага. Самому противно. А что делать?
– Нечестно это, – басил Мал, для убедительности постукивая по столу кулачищем.
– Да ладно бы нечестно, – змеей вползал в беседу Фой, – тут все куда серьезнее. Речь идет о попрании традиций. Эта дрянь на святое покусилась.
– На Суслика, что ли? – Шаграт оглядел Тира с большим сомнением.
– На нас, – Фой экспрессивно взмахнул рукой, сбил рюмку, не глядя, подхватил ее, – на наши законы.
– А-а, – Шаграт глубокомысленно кивнул, – а я уж подумал. На нас. Ха! Не дадимся.
– А ведь прав мальчик, – с неожиданным жаром произнес Падре, – я вот сидел, дети мои, слушал вас и сформулировать пытался. Верно все. Это отродье в небо сунулось, никаких на то прав не имея, ибо ползать рождено. Я понял еще, если бы она умела летать или, ладно, если б она была просто приличным пилотом. Я бы понял. Законы наши никем не писаны, а значит, и следовать им никто не обязан. Но она пришла в монастырь с чужим уставом. Внутрь не попала, так во дворе нагадила…
«Ну Падре, – пряча улыбку думал Тир, – красиво загибаешь. Тебе бы с амвона вещать, а не за пьяным столом, рюмкой вместо потира размахивая».
Падре только сейчас сформулировал для себя то, что Тиру стало ясно еще в болиде, в том самом, золотом «царском «мерседесе», который они пытались угнать. Старогвардейцы пришли за болидом. Керты их ждали. Ну и что? Когда это кому мешало? В общей суматохе Тир машину поднял.
Взлетел.
Ловите, господа! Ловите ветер в поле – демона в небе. Ха!
Кинулись ловить. А как же? Таковы правила. Те самые неписаные законы, о которых сказал Падре.
Старая Гвардия летает лучше. Кертов – больше. Все честно. Все было честно, пока не вмешалась со своей магией Айс фон Вульф. Падре сказал, что понял бы, умей она летать. Тир не был столь требователен. Он понял бы, впишись она ради машины. Все-таки ее рук детище, ее игрушка, ее подарок царю. Могло заесть, а когда заедает – все средства хороши. Даже те, что против правил.
Магия? Ну что ж, если она так привыкла.
Но Айс, в погоне за пилотом, машину своими руками уничтожила. Выжгла изнутри. Раздавила в ледяной глыбе. Утопила остатки.
Зачем?!
Вот этого никто и не понял. Ни Старая Гвардия. Ни керты. Ни Тир.
Тир – особенно.
Странная дама госпожа Айс фон Вульф.
Странная.
Познакомившись с ней поближе, дабы определить линию поведения, Тир сделал кое-какие выводы и прояснил для себя многие странности этой ведьмы. Он мог бы поделиться сейчас с остальными, поскольку выводы эти органично дополняли разглагольствования Шаграта, вновь взявшего слово. Шаграт, в силу особенностей воспитания, не скупился на эпитеты. Но рано, рано. Потом, может быть. Да и то не факт.
Айс фон Вульф. Бедная, затравленная девочка, одна против целого враждебного мира, где если не съешь ты – съедят тебя. Съедят, да еще и добавки попросят.
Суслик, счастье мое, тебе это никого не напоминает?
Не напоминало.
Хотя бы потому, что Суслик там или нет, а страшнее Зверя на Земле зверя не было. С детства. Самого раннего.
Айс презирали.
Его – любили.
Айс ненавидели.
Его – обожали.
Айс боялись.
Его – боготворили.
Он вырос садистом и убийцей.
Айс – тоже.
Интересно получается! Нет, все-таки психология – лженаука.
Но факт есть факт, Айс фон Вульф наслаждалась чужой болью. Нет, не так, как Тир. Тир, он тварюшка простая, он режет кого-нибудь и от этого тащится. Айс же получала удовольствие, сострадая. Она не умела жалеть себя (стоило научиться – хоть руки заняла бы), зато она любила жалеть других.
Она же втрескалась в него по уши, когда увидела в темной, сырой, хотя в общем вполне себе уютной камере, такого нищщасного-разнищщасного, в цепях, небритого, мужественно переносящего тяжелые испытания.
А вот когда жалеть было некого, вот тогда Айс отрывала лапки кузнечикам, резала лягушек, приживляла жабры котам, и… чем еще занимаются вивисекторы под предлогом научных изысканий? Если же попадались люди…
Демон ей попался, суке. Нашла коса на камень.
Ведьма… белая ведьма с гладкими, мерзкими лапами…
– Суслик, ты в порядке?
Он очнулся от того, что Падре тронул за руку.
– Ты в порядке? – повторил Падре, заглядывая в лицо. – Что случилось?
– Ничего, – Тир посмотрел на раздавленный бокал, на стеклянные крошки в ладони, – нет, я не в порядке. Именно по этому поводу у вас тут хурал.
За столом было тихо. Совсем.
– Ни хрена себе, господа старогвардейцы, – сказал Падре, оглядывая собрание, – да он же, мать его, действительно влюбился.
Шаграт открыл рот. И закрыл, когда Падре поднял руку:
– Все! Заткнулись. Тема закрыта и обсуждению не подлежит.
– Спасибо, – вяло кивнул Тир.
Благодарил он, конечно, не за деликатность, хотя именно так его все и поняли. Благодарил он за проделанную работу. Слухи пошли. Поползли слухи. Слухи дойдут до Айс. И Айс будет реагировать.
ГЛАВА 4
Чужая земля, рассвета не будет – сгорел.
Стреляй!
Два крыла на распятии стрел.
Через два дня Айс прогуливалась по одной из верхних террас в компании еще нескольких магов и с нестерпимым любопытством ожидала, когда же пробьют семь часы на центральной башне. Маги совершали послеобеденный моцион, подпитываясь от проходившего над дворцом силового потока, и Айс вежливо поддерживала профессиональную беседу, с легким раздражением думая, что обсуждать тонкости своей работы с легатом Старой Гвардии куда интереснее. Хотя бы потому, что он умеет слушать и понимает, о чем она говорит без дополнительной расшифровки терминов.
А с первым ударом часов из чистого неба молнией высверкнул болид. Бело-зеленый, хищный и страшный. Маги и Айс одновременно кинулись к парапету. Чужая машина провалилась вниз, к самой земле. Бесшумно сорвались из-под днища закрученные в спираль стальные копья, с грохотом вылетела дверь ангара с машинами дежурных пилотов. С неба уже сыпалось боевое охранение.
А бело-зеленый болид пронесся сквозь ангар и смазанной полосой прочертил воздух снизу вверх.
– Старогвардейцы, – обреченно сказал один из магов, – резвятся.
Старогвардейцы, числом один, действительно резвились вовсю, от широкой вальденской души приглашая к веселью всех окружающих. Окружающие втягивались – а куда денешься?
С замирающим сердцем глядя на чехарду болидов вокруг гигантских ветвей обитаемого дерева, на сумасшедшую пляску, от которой рябило в глазах, Айс ругательски ругала Тира, давила в себе желание в голос кричать от восторга и где-то на краю сознания недоумевала: почему же маги бездействуют? Понятно, почему она сама ничего не предпринимает, потому что затеял эту самоубийственную игру Тир фон Рауб, ее Тир, хвастливый, как мальчишка, и сумасшедший, как… как старогвардеец. Но эти-то, они-то почему стоят, разинув рты, и вместе с ней любуются рвущим небо танцем в исполинской кроне?
Безумная круговерть носилась над дворцом минут десять. Потом машина Тира сверкнула в последний раз и просто исчезла.
Испарилась.
– Фон Рауб, – тоном знатока сказал кто-то из магов. – Один. Не стрелял. Просто повыделываться прилетел. Уж не для вас ли, госпожа фон Вульф?
– Не думаю, – холодно произнесла Айс.
Ее собеседник лишь поднял брови и улыбнулся.
Все всё знают! Все! Что за мир такой идиотский?!
Впрочем, всеобщая осведомленность в какой-то степени была даже лестной. Многочисленные и стремительно меняющиеся увлечения старогвардейцев и так-то были темой для великосветских сплетен, хотя бы потому, что эти пилоты, выскочки из грязи куда как выше иных князей, зачастую не брезговали и принцессами. Но легат Старой Гвардии! О, это было что-то экстраординарное.
Айс без особого труда получила разрешение лично ознакомиться со всей информацией о фон Раубе, собранной кертской разведкой. Да, она отказалась изучать его на практике, в лабораторных условиях, но вела сейчас наблюдения в условиях естественных, и кто бы отказал ей в доступе к необходимым документам?
Ей – живущей всего на этаж ниже царских покоев.
Итак, Тир фон Рауб.
Подданство: Вальденская империя.
Примечание: нестареющий.
Примечание: чародей.
И значок, обозначающий крайнюю степень опасности. Смешные люди, эти шпионы.
Раса: предположительно человек.
С некоторых пор керты перестали считать Тира демоном, то есть злым духом, способным только на разрушения и убийство. Лет пятнадцать назад стало общеизвестно, что он умеет отдавать свою силу, причем отдавать безвозмездно, – сказки насчет продажи души оставьте суеверным христианам, – после чего числить его демоном стало невозможно. Демоны отдавать не умеют – это даже детям известно.
Но если не демон, то кто? Дух? Для духа он проявлял слишком много интереса к человеческим делам. Человек? Но люди не питаются чужими жизнями.
Вероисповедание: дьяволопоклонник.
Айс и раньше это знала, но лишь прочитав страшное слово в официальном документе, задумалась: а ведь правда.
В Саэти почти не было сатанистов. Их убивали, убивали как опасных диких животных. Да они и были опасны, черные колдуны, приносящие своему господину человеческие жертвы, черпающие силу в источниках, не доступных другим магам, чародеи и убийцы. Сатанистов уничтожали без жалости и сомнений. Вместе с семьями, если было хоть малейшее подозрение, что родственники тоже затронуты черной заразой.
И однако вот он, Тир, вот документ, и черными буквами по белому фону выведено: дьяволопоклонник. Живой. Даже не считающий нужным скрывать свою страшную веру.
Айс мельком пробежала несколько строк, где упоминалось о договоре между Тиром и Эриком фон Геллетом, тогда еще не императором, всего лишь графом. Устный договор, который никогда не был оформлен хоть сколько-нибудь официально и о котором, тем не менее, знали все.
Тир не приносит жертв дьяволу. Эрик оставляет Тира в своей армии.
За строчками и между строчек было куда больше. Там была невозможная, нерациональная и наивная вера в честность Черного чародея.
Там была невозможная, нерациональная и наивная верность.
До смерти и после смерти – верность человеку, который сумел поверить или хотя бы сделал вид, что поверил. Там были четыре десятка лет, в течение которых Тир держал слово. И четыре десятка лет, в течение которых император Вальденский защищал своего пилота от официальных и неофициальных убийц. От «Чистильщиков». От всего мира, если случалась в том нужда.
…послужной список…
…войны…
…разовые операции… Ничего себе – операции! Уничтожение ордена раиминов. Но ведь раиминов уничтожил Вальденский спецназ, а не Старая Гвардия? Разве нет? Правда, Тир вроде бы консультировал вотаншилльских магов, исследовавших Сердце Гор. В Вотаншилле умеют хранить секреты: о Сердце Гор известно кертам, известно наверняка еще многим, но нет ни одной записи о результатах исследований. Что же такое узнали маги – что узнал Тир? – если работа была прекращена, а Сердце Гор навсегда спрятано от людей?
Тир фон Рауб, сколько тайн ты хранишь? И согласишься ли поделиться ими?
Ей никогда не выведать всех его тайн – это Айс знала наверняка. Но тем интереснее. И потом, не в тайнах дело, а в улыбке, во взгляде из-под ресниц, пляшущих в зрачках огненных змейках, в том особенном отношении, которого удостоены только те, к кому он благосклонен.
Те, кому он доверяет.
Наверное, очень больно потерять это доверие. Наверное, это страшно. Потому что он ведь сумасшедший – Тир фон Рауб, Вальденский демон, – он из тех гениальных безумцев, для которых не существует ни законов, ни границ, ни ценности чужой жизни. И если ты сделал что-то неправильно, если ты лишился его расположения, он убьет тебя и никогда больше не вспомнит о том, что ты был живым и что-то для него значил.
Интересно, понимает ли это князь Мелецкий? Интересно, больно ли ему до сих пор от того, что он перестал быть кем-то особенным?
Что там еще в страшно секретном досье? Так… истероидный тип, эмоционально несдержан, впечатлителен, крайне жесток…
Айс слышала где-то, что жестокость – следствие трусости. Что по-настоящему смелые люди жестокими не бывают.
Раньше она в это утверждение верила. Теперь – перестала.
Старая Гвардия.
Эти люди вызывают только раздражение.
Потому что кажется, будто вне старогвардейцев Тира как бы и нет. Кажется, будто он живет лишь там, где живут остальные четверо. Все кроме – математически выстроенная иллюзия существования. Все параллельно и перпендикулярно, все, как у всех, и не складывается образа, живого человека, хоть сколько-нибудь похожего на настоящего Тира, на улыбчивого мальчишку, которого видела и знала Айс.
Где он? Где Тир в этих сухо изложенных файлах?
Женщины?
Ага, вот она, Катрин фон Рауб, в девичестве Катрин Зельц, простолюдинка из семьи какого-то эльбургского садовника. Два месяца была любовницей Тира… сбежала…
Почему?!
Она вообразила себе, что Тир собирается ее убить. Ну как же, сатанист! Или вообще демон! Как его угораздило связаться с такой идиоткой?
Полтора года Тир искал эту дуру по всему миру.
Искал ее или своего сына? Катрин была беременна.
Полтора года! Весь мир вверх дном из-за какой-то кретинки! Да подумаешь, сын! Тир, слава богам, не шефанго. Неужели дело в женщине?
Любовь?
Катрин погибла через три года после замужества. Хм, замужества. С точки зрения христиан, она и замужем-то не была. Жила во грехе…
Почему в убийстве подозревали Тира? Почему Катрин решила, что он хочет ее смерти? Что там, черт побери, было на самом деле?.. Ладно, это на потом, с этим можно разобраться позже. Главное – дальше. Главное, это то, что после смерти Катрин, то есть двадцать лет, два десятилетия, у Тира не было постоянной женщины. Ни одной. Раз в месяц – дом терпимости. И все. Тир даже не скрывал, что с удовольствием обходился бы без этого, но… куда деваться, есть такая страшная штука – гормоны.
И вдруг – тот поцелуй в подземелье, и его болид за окном, и плевать на охрану, и ради нее сумасшедшая чехарда в кроне царского дворца, и огоньки факелов в черных глазах, и удивленно перешептываются люди, и женщины смотрят не то с завистью, не то с сочувствием, и…
Двадцать лет Тир не удостаивал своим вниманием никого. А сейчас…
Эльрик когда-то выбрал ее из многих. Он любит женщин, ее могущественный и мудрый господин, он любит их, как любят вино, музыку, книги или картины. Мимолетно. Один раз попробовать, послушать, прочитать, взглянуть… Если что-то привлекло, показалось чуть интереснее, что ж, можно задержаться. Айс стала единственной, кто задержал Торанго надолго. А потом и навсегда. Это льстило ей, было приятно, чуть щекотало нервы. Это делало ее особенной. Лучшей.
А Тир не выбирал, не пробовал, не одаривал даже взглядом – просто не замечал. Не желал видеть женщин. Не желал знать, нужны ли они для чего-то, кроме как для успокоения гормональных всплесков. Демон… Это даже не льстило, это – чуть-чуть пугало. А еще было радостно. Очень.
– Почему? – спросила однажды Айс, позабыв про строгий уговор молчать во время полета. – Почему я?
Тир лишь молча посмотрел на нее. И улыбнулся. И почему-то Айс захотелось, чтобы он никогда больше не улыбался так.
Раса: предположительно человек…
Предположительно.
Он удивительно скуп на ласку, на поцелуи и прикосновения, на тонкую игру осязательных паутинок, которыми так легко опутывать женщин. Но его глаза, голос, слова, от которых то вздрагиваешь, сладостно и жарко, то взрываешься искрами, то просто нежишься, паришь, как пушинка в солнечном ветре, ни о чем не думая, просто слушая его, слушая, слушая…
Он не спешит. Чудесный, деликатный, удивительно чуткий. Ласковый, насмешливый, колючий и нежный. Он не спешит. И за это Айс была ему благодарна. Она не готова… нет, еще не готова. Хотя, уже скоро. Все идет к тому, легко и естественно. И когда это случится, это будет прекрасно. Ново. И чисто. Не измена – любовь. Ведь можно же любить двоих? Эльрик наверняка сказал бы, что можно.
Она не готова… еще не готова. Хотя уже скоро. Все идет к тому, легко и естественно. И когда это случится, это будет прекрасно. Ново. Таких, как она, у него еще не было.
Единственное, что было трудно, это касаться ее. Маска удерживалась с трудом, а из-под маски, с рычанием, такое рвалось – самому страшно делалось. Впрочем, если все и дальше будет развиваться по сценарию, до физической близости дело не дойдет. Контролировать себя до такой степени просто не получится. Тир до сих пор вздрагивал, вспоминая один-единственный визит Айс в его камеру… Теперь-то, слава богу, он не был скован и беззащитен, но Суслики – тварюшки впечатлительные, с тонкой душевной организацией. Одного раза им, Сусликам, хватает обычно надолго, если не навсегда.
Эта ведьма сама не представляла, насколько она опасна. Как данность принимала свою нечеловеческую силу, подвижность, скорость реакции, невероятную координацию. Принимала как данность, да еще и работала над своим телом почти также безжалостно, как над образцами в лабораториях. Усиливала мышцы, повышала скорость прохождения нервных импульсов, изменяла состав кожи, превращая ее постепенно в настоящую броню. Нежизнеспособная помесь орка и человека, она ваяла себя по образу и подобию шефанго.
Она собой гордилась.
И не стыдясь, хвасталась успехами.
Тир слушал. Запоминал. Делал выводы.
Два сердца… продублированная кровеносная система… состав крови… легкие… строение костей…
Слушал и понимал, что шансов против этого у него нет, не только в прямой стычке – вообще нет.
Он чувствовал себя пауком, поймавшим здоровенную осу. Только паук, наверное, был бы не рад – тут ведь неизвестно, кто добыча, он или страшная тварь, завязшая в паутине. А Тир был доволен.
Кураж.
Это не только в небе, это и на земле возможно.
Кураж.
Виток за витком тонюсенькие нити паутины. Виток за витком. Подойти ближе, коснуться лапами и тут же – в сторону, подальше, переждать, пережить инстинктивный ужас и вновь приблизиться, накинуть еще одну нить, еще одну петельку.
Интересно.
Он привязывал ее к себе, приучал и всех вокруг приучал к тому, что Айс фон Вульф, Айс де Фокс – его, демона, женщина и добыча. Чтобы на балу в честь годовщины коронации, – боги, как же он ненавидел все эти развеселые празднества! – уже никто ничему не удивлялся. Чтобы Айс чувствовала себя комфортно. Чтобы поверила в себя и в него окончательно и навсегда.
Паук. И оса. Непонятно только, что нашел в ней Князь? Зато понятно, почему он с ней развелся. Это ж такая тварь! Ее кто хочешь испугается.
– Какая она была? – спросила Айс.
– Кто?
– Катрин.
В черных глазах мелькнуло что-то, как будто снова вспыхнули в темноте огоньки факелов. Айс успела подумать, что, наверное, затрагивать эту тему не стоило. Как видно, двадцать лет – недостаточный срок, чтобы воспоминания стали просто воспоминаниями.
– Она была сильной, – легко сказал Тир, – она любила меня.
– А ты?
– Она мне так и не поверила, – он весело хмыкнул, – знаешь, очень умная была женщина. Страшная смесь разума и интуиции. Катрин прекрасно умела пользоваться и тем и другим, в сочетании и по отдельности.
– Не поверила, – повторила Айс, – но она ведь стала твоей женой?
– Нет, – Тир качнул головой, – хотя, видит Бог, когда-то я хотел этого.
– Как же?..
– Да вот так. – Он смотрел на нее с чуть насмешливым пониманием. – Она жила в моем доме, она воспитывала моего сына, и она не была моей женой. Мне нельзя верить, госпожа фон Вульф, – произнес чуть нараспев, – нельзя. Я – убийца. Вы видели в файле пометочку: крайне опасен?
– Просьба не подходить к куполу, животное крайне опасно, – улыбнувшись, вспомнила Айс.
А еще вспомнила, как погасли огоньки в глазах Тира, там, в тюрьме, когда он решил, что она боится его.
И вспомнила договор с Эриком Вальденским…
– Тебе нужно так немного, – произнесла она почти шепотом, – просто, чтобы верили, да?
– Лирика это все. – Тир выдавил пренебрежительную ухмылку. – Нам, татарам, все равно.
– А я тебе верю, – просто сказала Айс.
На следующий день ей пришло приглашение в Рогер, в замок Рогер, на бал в честь тридцать четвертой годовщины коронации Его Величества Правом Власти Императора Вальдена Эрика фон Геллета. И, кажется, даже царь обзавидовался. Потому что царя на бал к императору Вальдена уж точно никто не пригласил. Выкуп за старогвардейцев нужно принимать, когда предлагают, а не две недели спустя. Его императорскому величеству Эрику Вальденскому здоровье и безопасность старогвардейцев куда важнее, чем взаимоотношения с наиболее вероятным противником.
…– Ну как тебе здесь? – спросил Тир с такой гордостью, как будто сам выстроил замок Рогер и своими руками создал всю обстановку. – Нравится, да?
– Умопомрачительно, – призналась Айс.
Сбежав от толпы, они бродили по одному из зимних садов, в негромком свиристении птиц и журчании фонтанов.
Замок и вправду был великолепен. Он не насчитывал еще и полусотни лет и выстроен был по проекту самого Исхара И’Слэха, легендарного архитектора, создателя Лонгви, Рогера и Эредола – самых прекрасных городов в Саэти. И не только в Саэти – Айс бывала во многих мирах и могла сравнивать.
Замок был великолепен. Люди, что собрались здесь на бал, были под стать замку. Начиная с хозяина и заканчивая Мастерами. Даже старо гвардейцы, которых Айс заочно невзлюбила, оказались на высоте. Все они были с ней крайне вежливы, а вежливость падре Хоналена была, кажется, даже искренней.
Да, здесь было хорошо.
Но очень скоро Тир увел ее от людей, от шумного и веселого сборища, где все знали всех, и сильные мира сего запросто общались с сильнейшими, и она, Айс, была на равных с ними. И уж, конечно, она далеко позади оставила всех присутствующих дам. Потому что дамы эти были так, лишь приложением к своим спутникам. А она, о, она блистала сама по себе. Айс фон Вульф – сильнейший из магов в этом мире. И не только в этом.
Тир увел ее. По неярко освещенным галереям, мимо картин и статуй, по драгоценному паркету, по гладкому мрамору, в полной тишине, в уютной и ласковой полутьме.
«Сегодня», – поняла Айс. И сердце забилось часто-часто.
– Отсюда есть выход в «карман», – сказал Тир. На плечо к нему села крохотная птичка – яркий цветок на стального цвета парадной форме.
Тир поднял руку, и птаха перепрыгнула к нему на палец. Она не боялась. Ни животные, ни птицы не боялись его, это Айс заметила давно. Они его любили – осторожные, пугливые, чуткие, – любили это чудовище, с пометкой «крайне опасен» в личном деле.
Когда-то Айс сравнила его с птицей. Тонкокостный, легкий, летающий – ну кто он еще.
– Что за «карман»? – спросила она, чувствуя, что щекам становится жарко.
– Мы испытываем там новое оружие. Хочешь взглянуть?
– А… можно?!
Все мысли о романтике тут же вылетели из головы. Так «карман» – знаменитый Полигон? Место, где Эрик Вальденский проводит боевые испытания магического и иномирового оружия?! Все знали, что выход туда где-то в замке Рогер, сколько шпионов погибло, пытаясь выведать хоть какие-нибудь подробности; сколько магов отдали бы душу за возможность хотя бы одним глазком взглянуть, что же там, что там, на Полигоне. А ей… просто предлагают.
– Можно, – легко ответил Тир, – со мной можно.
Он взмахнул рукой, и птица взлетела. Повисела рядышком несколько мгновений – яркие крылья трепетали радужными полусферами. Потом исчезла. Растворилась в густой зелени.
– Там интересно. – Тир взял Айс под руку и повел через сад. – Тебе, я думаю, будет особенно интересно. Ты понимаешь в этом больше, чем все здешние маги, вместе взятые. Кстати, там есть оружие из моего родного мира. Потрясающие модели, я их люблю почти так же, как свой болид. Только они не работают. Магия, потому что. Дурацкие какие-то условности.
– А диспел? – удивилась Айс. – В смысле, генератор безмагии? Я слышала, на Полигоне есть мощный генератор. Разве нет?
– Есть, – кивнул Тир, – мы его редко включаем.
– Включишь? – попросила она. – Ну пожалуйста, а?
– Ты не боишься? – В его голосе было удивление и легкое недоверие.
– Чего?
– Безмагии.
– С тобой? С тобой я вообще ничего не боюсь. Тир, пожалуйста!
– Все, как ты захочешь, – пообещал он, отпустив ее руку, – все, как ты прикажешь.
– Ловлю тебя на слове, – рассмеялась Айс.
Потянулась к нему, но Тир уже открывал замаскированные шпалерой двери.
– Пойдем. Тут достаточно перешагнуть порог.
…– Все очень просто, – объяснял Тир, что-то нажимая, чем-то щелкая, что-то куда-то вставляя.
Айс это вовсе не казалось простым, но она внимательно смотрела, запоминала, слушала незнакомые слова: порох, капсюль, боек… обойма, ага, обойма, это понятно, взрыв – ну тоже ясно.
– Вот так, – сказал Тир очень буднично. Улыбнулся.
Айс узнала улыбку. Ту, страшную улыбку.
Успела узнать.
И выстрелил.
Все-таки автомат Калашникова штука хоть и устаревшая, но действенная. Особенно если стрелять в голову. Хоть ты тридцать три раза маг, хоть ты тысячу раз хомо-супер, а череп у тебя все равно взорвется – любо-дорого посмотреть.
Так и получилось.
Тир для верности всадил еще обойму в ее грудную клетку. Удостоверился, что оба сердца разбрызгались, перемешавшись в неаппетитную кашку с легкими и осколками кости.
Потом сходил за огнеметом.
Потом он долго сидел на каменистой земле, рядом с оплавленным пятном и смотрел на небо.
И улыбался.
Ему было хорошо.
Исчезновение такой значимой фигуры, как Айс фон Вульф – мага, совершившего переворот в мировой науке и в мировой политике, – не могло остаться незамеченным. Тир знал, что Айс будут искать. Знал и заранее озаботился тем, чтоб появилось достаточно свидетелей, которые подтвердили бы, что Айс благополучно вернулась в Арксвем, которые подтвердили бы, что видели ее в ее покоях во дворце царя и в ее лаборатории уже после бала.
Свидетели не понадобились.
Айс никто не искал, а это значило, что кто-то знал о том, что она мертва.
Или о том, что она убита.
Этот кто-то дал понять всем заинтересованным лицам, что поиски не имеют смысла. И каким-то образом сделал так, что Тиру не задали ни одного вопроса. И сам не спросил ни о чем… но он, «кто-то», умел получать ответы, не задавая вопросов. Он должен был отомстить за свою женщину, ведь он же защищал ее, он наверняка обещал ей покровительство, пусть даже об этом не было заявлено во всеуслышание.
Должен был. Да. Но не предпринял ничего.
Айс де Фокс пропала. Ее исчезновение обсуждали. Но никто, никто в Саэти не озаботился ее поисками.
Зачем искать мертвеца, от которого не осталось даже пепла?
ГЛАВА 5
Ненависть, как ни сильна порой,
Не самая сильная вещь на свете!
Праздновали с традиционным вальденским размахом. Гуляла вся столица, императорский замок был полон гостей. К тому часу, как на бал потянулись христиане, дождавшиеся завершения рождественской службы, старогвардейцы уже выдавили из Эрика разрешение покинуть торжество. Всем хотелось в «Антиграв», где публика попроще, а развлечения – повеселее.
Дружной компанией они направились на крышу замка – на посадочную площадку для особо важных гостей, где их ожидали болиды – и по дороге Тиру почему-то привиделся Князь. Поблазнился так отчетливо, что впору было поверить: Эльрик де Фокс и правда прибыл на праздник. Но, конечно, такого быть не могло. В это время Солнцеворот еще праздновали в Радзиме, и Князя ждали в гости лишь пару часов спустя.
Да. Такого быть не могло…
Тир машинально погладил по тарану устремившуюся ему навстречу Блудницу. Пытался понять, надышался он, что ли, чем-то галлюциногенным, или чувства обманываются из-за того, что долго пришлось быть среди множества людей и нелюдей, настроенных на одну праздничную волну. Князь что-то сказал ему. Видения не говорят вслух, но артикуляция была достаточно отчетливой. И если бы Князь говорил по-немецки, получилось бы, что он сказал: vorsicht!
Берегись!
Что это? Угроза? Предупреждение?
Галлюцинация.
Черт… Тир не верил в галлюцинации, зато верил в то, что Князь никому просто так не примерещится. И уж точно такое явление не к добру. Плохая примета, получить в праздничную ночь предупреждение от Мечника. И в непраздничную – плохая. Хотя, конечно, спасибо, что Мечник вообще взял на себя труд предостеречь. Мог бы ведь сразу рубануть – у них это запросто.
Две минуты, которые занял путь от замка до «Антиграва», Тир еще пытался размышлять над вывертами то ли Князя, то ли собственного подсознания, но в тот момент, когда он влетел в ангар, на связь вышел Гуго. Поздравил с праздником и буднично сообщил:
– А я женюсь.
Неожиданные и судьбоносные заявления в момент, когда машина садится на скорости три хирршаха, – опасная штука. Впрочем, Блудница успела перехватить управление.
– Никуда не врезался? – ехидно поинтересовался Гуго.
– Кажется, нет. Как ты умудрился?
– Что? Провернуть все втихую от тебя?
– Да нет же! Как ты умудрился… Черт…
Тир озадачился. Как сформулировать то, о чем он хотел спросить. «Как ты смог влюбиться?» Но не факт, что Гуго женится, потому что любит.
Тогда почему?
То есть причин-то может быть сколько угодно, но…
– Уже полгода, – сообщил сын, – а сегодня, только что, я сделал ей предложение, и она согласилась. Пап, ты не сердись, ты, конечно, всеведущий и всемогущий, но я же твой сын…
– И тебя заело, – оборвал его Тир. – Понимаю. Не сержусь. Кто она?
– Илори фон Ольтан.
– Дочь Алекса?
– Хм, – сказал Гуго со странной интонацией, – ну для тебя – да. Дочь Алекса. А вообще, эстремадская принцесса.
Он замолчал.
Тир тоже молчал. Что, конечно, было довольно глупо, потому что шонээ не позволяют собеседникам видеть друг друга, а расстояние не позволяло им с Гуго поговорить молча, не словами, но мыслями и тончайшими оттенками эмоций.
– Что не так, папа? – услышал он наконец голос сына.
– Все так. – Губы дернула нервная улыбка. – Гуго, тебе это зачем? Ты любишь эту девочку?
– Больше жизни! Больше, чем ты Блудницу! Еще с весны. Ты что, шутишь? Я женюсь на Илори, а ты спрашиваешь, люблю ли я ее!
– Ну… Я просто уточнил. В твои-то годы уже можно знать, что женятся не всегда по любви.
– Я об этом знаю с рождения. Штезаль, пап, мне бы тебя сейчас увидеть, ну невозможно по шонээ, все не так получается. Ты же рад за меня?
– Да. Очень.
– Вот. Я знаю. А я вообще счастлив. Ты бы знал, как я трясся, когда делал предложение… Нет, ты не поймешь. Ты никогда, никому… Ладно, неважно. Я прилечу, когда у них начнется служба. Ну в церкви. Илори пойдет в церковь, это надолго, а я прилечу в Рогер. Ты в поместье или в «Антиграве»?
– Пока в «Антиграве». Соберешься лететь – дай знать, я вернусь в Рауб.
– Договорились. Отбой.
Некоторое время Тир сидел в кресле, глядя сквозь приборную доску и почти не осознавая окружающей действительности. Гуго… женится. Гуго – любит. Умеет любить. По-настоящему. Как человек.
Разве это не удивительно?
Это странно. Но очень хорошо.
Жаль только, что опять захотелось самому попробовать, как это – любить? Что это? Гуго скоро тридцать, казалось, что он тоже – не умеет, что в его жилах течет отравленная кровь… А он просто никуда не спешил.
Тир выбрался из машины. Оглянулся на дверь, ведущую в холл «Антиграва».
Нет. Пусть начинают без него. Ему нужно… время… Обдумать все.
Перестать идиотски улыбаться.
Он тряхнул головой и направился к выходу на улицу.
Казимир скучал и от скуки наблюдал за этой женщиной. Он видел ее в замке – обратил внимание, потому что было в ней что-то странное, – а сейчас она была в «Антиграве». Значит, это женщина кого-то из пилотов, кого-то в достаточно высоком звании, чтоб получить приглашение к императору.
В «Антиграве» было веселей, чем в замке, в «Антиграве», в общем, было уже и не скучно и Казимира ждали в игорном зале, но, снова увидев эту женщину, он решил, что все еще скучает и надо продолжить наблюдение. Что-то с ней точно было не так. Она была красива – невысокая, грациозная брюнетка, с достойными внимания формами, – но держалась не как красавица. И слишком… резко, если не сказать – зло, осаживала тех, кто пытался завязать с ней знакомство. А ее муж или кавалер, с кем бы ни явилась она сначала в замок, а потом сюда – не показывался.
Может, он сидел сейчас за каким-нибудь из карточных столов, или играл в кости, или крутил колесо удачи, предоставив спутнице развлекаться самостоятельно. Бывают женщины, которых не увлекает азарт игры.
И, конечно, бывают женщины, которых просто-таки неудержимо влечет к старогвардейцам.
Казимир не так уж долго наблюдал за странной дамой, но мог с достаточной долей уверенности сказать, что случайно или нет, маневры по залу то и дело выводили ее к столу, за которым расположилась Старая Гвардия. Еще там был Риттер – Риттер и Падре ежегодно вместе прогуливали рождественскую церковную службу, – но не было фон Рауба.
А ведь они прилетели все вместе. По крайней мере, они все вместе снялись с крыши замка Рогер, и все вместе исчезли в расцвеченном фейерверками небе. Вряд ли Суслик свалил по дороге. Традиция есть традиция, и Рождество старогвардейцы встречают вместе. То есть кто-то встречает Рождество, а кто-то – Солнцеворот. Это все равно. Главное, что одной компанией.
Конечно, Казимиру было наплевать на фон Рауба, уже много лет было наплевать на него. Разве что хотелось иногда, чтоб эта сволочь сдохла где-нибудь в бою, или, того лучше, чтоб его зарезал кто-нибудь в грязной подворотне. Собаке – собачья смерть.
И похоже, что сегодня старогвардейцы гуляют без своего командира.
Эта мысль оказалась неожиданно разочаровывающей.
В конце концов, устав гадать, Казимир решил просто заглянуть в ангар и убедиться, что фон Рауб действительно проводит праздничную ночь где-то вне стен «Антиграва». После того как Гуго уехал в Миатьерру, Вальденский демон стал настоящим анахоретом. Переселился в свое поместье, оставив городской дом Гуго, никого, говорят, не принимает, арендаторы его боятся до икоты, а прислуга то ли сбежала, то ли Суслик сам всех выгнал.
Зачем ему прислуга? У него роботы есть.
И он не может жить под одной крышей с людьми, не может удержаться от убийства. По крайней мере, так было двадцать пять лет назад, в те времена, когда они еще были друзьями и Казимир знал о Тире фон Раубе больше, чем кто-либо другой.
Хм, а вот и Блудница. Стоит себе на своем месте в ангаре.
А Суслик где?..
Блудница качнулась, указав тараном на дверь, ведущую на улицу.
– Понял, – Казимир кивнул, – спасибо.
Нашаривая в кармане портсигар, прошел мимо вытянувшихся охранников. Бедняги. У всех праздник, только у них работа. Хотя работать в праздничные ночи – дело выгодное.
За дверью было холодно. И снежно. Казимир остановился под козырьком, закурил, наблюдая, как медленно валятся с черного-черного неба крупные хлопья. Красиво. Вдали, над городом, рвутся фейерверки, а здесь – тишина. Из «Антиграва» не доносится ни звука.
Тир стоял поодаль. Под снегом. Смотрел вверх, сунув руки в карманы летной куртки. Не двигался, как будто снегопад заворожил его, зачаровал, как змеиный танец. Подходи, убивай – он и не заметит.
Хотя, конечно, не получится убить его сразу.
Почуяв то ли запах табака, то ли мысли об убийстве, Тир обернулся.
Улыбнулся.
И Казимир вышел из-под козырька. Приблизился, посмотрел сверху-вниз. Ладонью стряхнул снег с отсвечивающих серебром волос.
– Суслик, когда-нибудь ты сдохнешь от банальной простуды.
– А я непременно должен сдохнуть от чего-то небанального?
– Да. Я собираюсь убить тебя сам.
– Сейчас?
– Фи! Скажешь тоже! Убивать демона в рождественскую ночь – это еще банальней, чем простуда.
– По-моему, ты эстетствуешь. У меня сегодня ночью было видение, знаешь. Привиделся Князь. Запугивал. А чем пугал – непонятно.
Улыбка. В глазах знакомые бесенята. Но пальцы правой руки машинально обхватывают запястье левой. Казимир много раз видел этот жест, много раз за двадцать пять лет. Неизвестно, замечали ли другие, но он – замечал. Все замечал и все понимал, как будто чувствовал сам: боль напополам со страхом, страх напополам с болью. Ужас при мысли о том, что это может случиться снова…
Иногда это приводило в ярость, потому что он помнил: Тир отрубил себе руку, чтоб спасти своего хозяина, но не сделал ничего, чтоб спасти единственного друга. А еще – потому что помнил, как испугался, и вспоминать об этом было мучительно стыдно.
А иногда хотелось сказать ему, что бояться больше нечего.
Но это, конечно, была неправда.
– Сколько еще это будет продолжаться? – спросил Казимир.
– Пока тебе не надоест. Но тебе, похоже, уже надоело. Что ты хотел мне сказать? Тогда – у раиминов, ты начал говорить, но тебя прервали. Это было что-то важное.
– Очень важное. Чтобы вырваться отсюда, мне нужно убить тебя или умереть самому. А я до сих пор не решил, что для меня предпочтительней.
– Мое мнение учитывается?
– Куда от тебя денешься? Когда-то ты говорил, что не хочешь, чтоб я ушел, но с тех пор многое изменилось…
Казимир осекся, когда Тир покачал головой.
Безмятежная улыбка, которая гораздо больше подошла бы ангелу, а не демону.
– Я не хочу, чтобы ты уходил. Это все еще имеет значение?
Ответить Казимир не успел.
– Тир фон Рауб? – донесся женский голос от дверей ангара.
Невозможно понять, что происходит в такие мгновения, невозможно понять, что служит сигналом тревоги. Зрачки, сузившиеся в вертикальные, полыхнувшие алым адские бойницы? Слишком быстрое движение за спиной? Чужое вторжение в эту ночь, в тишину, только что разделенную на двоих?
Казимир не успел отвести нацеленный в Тира удар. Зато успел принять его на себя. Успел поглотить сминающую кости силу, сжигающую плоть магию, успел вцепиться и уже не отпускать что-то, похожее на раскаленные крючья… что-то нереальное, существующее вне физического мира.
Показалось, что эти крючья вырвали его душу из растерзанного тела. Вырвали, но не смогли удержать. Никому не под силу удержать дракона… Никому, кроме…
…мне нужно убить тебя или умереть самому…
Дракон, сын Дракона, сделал свой выбор. Он обещал когда-то защищать, и он сдержал свое обещание.
ГЛАВА 6
Если выбран твой Путь, то спроси: «Кто его выбирает?»
Пусть не смеет чужак навязать тебе волю свою.
Айс причинила достаточно неприятностей нам обоим, и мне и Старшему. Но Старший свои проблемы без меня решит: куда ему деваться, он всегда и все свои проблемы решает в одиночку. А вот я-то, теми силами, которые доступны мне в Саэти, мог и не справиться. И дело даже не в том, что орки теперь обречены на победу, – это может иметь роковые последствия, но некоторые вещи нужно принимать, как есть, и просто готовиться к смерти привычного мира, – а в том, что я не имел возможности вмешаться и защитить нашего Черного.
«Нашего», потому что пока не «моего». Всему свое время. Сейчас я могу говорить это с гораздо большей долей вероятности, чем два дня, назад когда Айс добралась-таки до мальчика и чуть не убила его.
Атака была хороша. Но безрезультатна. Айс бесподобна в бою, но вот проведение подготовительных мероприятий и разведка на местности у нее хромают. Она сменила облик, она постаралась даже изменить манеру поведения и все же не учла, что готовит нападение на сверхъестественное существо, недооценила противника.
А уж того, что ей придется иметь дело с двумя сверхъестественными существами – этого даже я предположить не мог. Закидоны драконов, они, знаете ли, никаким осаммэш не прогнозируются.
Так что Айс еще в замке насторожила дракона, который не спускал с нее глаз всю праздничную ночь, и благополучно вспугнула Черного, который инстинктивно не сунулся в «Антиграв», пока она находилась внутри. Напасть в замке Айс не смогла – Черный все время был в компании Эрика и госпожи фон Сегель, а если б в результате нападения с Эриком что-нибудь случилось, я был бы недоволен.
И Старший был бы недоволен.
Со Старшим мы давно уже с трудом различаем, где он, а где я, а уж где чьи интересы затронуты, нам и вовсе без разницы.
Айс к осуществлению мести подошла со свойственной ей обстоятельностью. Умножьте обстоятельность на талант, и результат превзойдет все ожидания. Разработанный ею комплекс заклинаний разрушал плоть и связь плоти с миром, после чего захватывал высвободившуюся, дезориентированную душу. Удержать душу надолго не под силу никому, кроме богов, но с этим утверждением Айс, кажется, собиралась поспорить. И, зная ее, честно скажу, я бы не удивился, если б у нее получилось. Конечно, я не отдал бы ей душу Черного насовсем, даже поиграться не дал бы – я ненавижу такие игры, – но каких жертв стоило бы вытащить мальчика из преисподней, и каких сил потребовало бы приведение его в норму, не хочу даже думать.
Не понадобилось, и хвала богам.
Вместо Черного под удар попал дракон. Причем, мне кажется, он сделал это сознательно. Это он не позволил Айс ударить второй раз, это он, приняв истинный облик, поймал душу Черного и не отпускал до тех пор, пока почуявшие беду старогвардейцы не вынудили Айс отступить. Трогательное самопожертвование. Глупое. Если бы дракон видел, что осталось от его подзащитного, которого зацепило самым краем заклятия, он и сам понял бы бессмысленность своих действий.
Черного спасло не то, что дракон смягчил удар, и даже не то, что дракон удержал в этом мире его душу, а то, что дракон погиб и отдал посмертный дар.
Дракон – это серьезно. Достаточно серьезно, чтоб в разбрызганной по снегу кровавой каше сохранились остатки жизни. Ну и, конечно, оказалось, что все выглядит страшнее, чем есть; что не так уж Черный и пострадал (все относительно, и «не так уж» означает – не умер на месте); и что его еще можно спасти.
Спасибо тебе, светлый князь Казимир Мелецкий, ты избавил многих людей от многих проблем. Когда-нибудь это тебе зачтется. Когда драконы придут поклониться новому Вайрд Итархэ, ты будешь приятно удивлен…
Стоп, Эльрик! Отставить пророчества!
…Мальчик еще слишком юн, слишком мало знает, чтобы понимать важность души и духа. Он уничтожил тело Айс, но не предпринял ничего, чтоб отправить ее душу куда-нибудь в такое место, откуда она долго не смогла бы выбраться. На перерождение, например. Перерождение – оптимальный вариант, оно пошло бы Айс на пользу.
Впрочем, пока он просто-напросто не умеет делать ничего подобного.
Надеюсь, что, когда придет время, он сможет понять мои представления о справедливости. И простит мне то, что я позволил Айс попытаться убить его. Сами по себе попытки его прикончить Черный всегда воспринимал как нечто естественное, но есть нюанс: я не хотел его смерти. Таким образом, мой поступок становится нелогичным, а мальчика корежит от нелогичного, как от святой воды. И все же Айс заслужила право на месть. Даже несмотря на то, что Черный убил ее честно и фантастически красиво.
Интересно, давно ли я считаю красивой игру на чужих чувствах? Особенно на чувствах женщины, которая мне небезразлична?
Как бы там ни было, я радовался тому, что все обошлось. Черный сохранил жизнь и душу, а то, что дух его серьезно поврежден – не такая уж большая беда. Повреждения считаются необратимыми, но современная медицина – лонгвийская современная медицина – творит чудеса. Тем более что лечить мальчика взялся Самат, а он – Мастер, и чудеса – его специальность. Отдельно я был рад тому, что Самат вызвался лечить Черного сам, не дожидаясь моих рекомендаций. Значит, малыш ему небезразличен и наверняка не потому, что всему Лонгви известно о моей заинтересованности в благополучии Тира фон Рауба.
Я не знал, насколько все плохо, пока Самат не заявился ко мне без приглашения и без предупреждения. Он даже не стал ждать в гостиной – прошел сразу в мои личные покои и с порога сообщил:
– Эрик настаивает на коррекции духа. Князь, я не знаю, что делать.
Отличное начало беседы.
Коррекция духа – штука неприятная, некрасивая и, на мой взгляд, незаконная. Ее используют в качестве альтернативы смертной казни, выбор оставляют за приговоренными, и надо сказать, что те нередко предпочитают смерть. Потому что лучше погибнуть, будучи самим собой, чем жить дальше, превратившись в неизвестно кого.
Черный сейчас и так был неизвестно кем: просто тело и душа, не связанные духом. Но задачей Самата было вернуть ему прежнюю личность, а отнюдь не создать новую. По крайней мере, нам так казалось – мне и Самату.
А Эрик, оказывается, думал иначе.
Я бывал в клинике Самата Гахса только тогда, когда там оказывались мои люди. В этот раз я явился в клинику из-за Вальденского демона.
Ситуация выглядела ясной и недвусмысленной и давала почву для волнений, пересудов и мрачных прогнозов. Обычно сильные мира сего полюбовно делили ценных специалистов, но понятно было, что император Вальдена не отдаст своего демона добровольно, а история учила, что, если Неистовый де Фокс чего захотел, он это получит.
История преувеличивала… Но опровергать ее я не собирался.
Все, кто еще сомневался в том, что я намерен присвоить чужую собственность, присвоить Черного, от которого сам же в свое время отказался, лишились последних сомнений, как только я вошел в ограду вознесенного над Лонгви больничного комплекса.
Это забавляло.
Это раздражало.
Но все посторонние эмоции схлынули, когда маг в форме «Чистильщиков» открыл передо мной дверь в палату, где держали тело Вальденского демона.
Тело, наделенное душой, но не подозревающее о ее существовании.
Самат, колдовавший над мнемокристаллами, лишь оглянулся на меня через плечо:
– Хорошо, что вы пришли. Вот, взгляните. Мы слишком поторопились исцелить его раны.
Да. Поторопились. У Черного фантастическая способность к регенерации. Восстановили тело, вернули голодному чудищу возможность убивать и не подумали о том, что чудище, как дите малое, не знает никаких правил, регламентирующих убийство. И вот Черный заключен в силовую сферу, лишен пространства для маневра, смотрит с насмешкой. Только дайте слабину – он пройдет сквозь поля, и в клинике не останется никого живого.
Вся надежда на «Чистильщиков», на то, что у них хватит сил и внимания поддерживать сферу. А если нет – на то, что они сумеют остановить Черного.
Однажды это им уже не удалось. Тридцать семь лет назад, здесь же, в Лонгви, Черный вышел из тюрьмы, специально оборудованной для содержания демонов и магов. Просто вышел. И просто позволил вернуть себя обратно.
Доказал таким образом свою невиновность – другого способа у него не было.
И сейчас, глядя на него, идея о коррекции духа уже не кажется неприемлемой. Дать этому новую личность, убрать, убить в нем зверя, сделать его человеком – акт милосердия, подкрепленного несомненной целесообразностью. Эрик действительно желает своему демону только добра. Как и большинство людей и нелюдей, он не понимает, что такое дух, и не понимает, что нет ничего страшнее насилия над духом.
А Самат не прав насчет излишней спешки. Не вылечить тело Черного было нельзя. Потому что Самат – врач, он делает то, что должен. И я на его месте поступил бы так же. Сначала – исцелил раны, потом запер в клетку вплоть до полного излечения.
Гуго фон Рауб тоже здесь. Почти идеальная копия Черного, разве что выше и шире в плечах. Сходство не только внешнее: парень так же талантлив, как его отец, но, в отличие от отца, человечность для него не пустой звук, а люди – не еда. Мне уже не раз советовали обратить свое внимание на Рауба-младшего. Все достоинства отца при полном отсутствии недостатков, действительно, разве Гуго не лучший выбор? Вот только умница Эрик привязал его к себе, к своему сыну, сделал практически членом семьи. Гуго, рано лишившийся матери, считает матерью Хильду фон Сегель, а с принцем Эльриком они не побратались только потому, что и так считают друг друга братьями. Нет, Гуго – ветвь на стволе фон Геллетов. А вот его отец при всей своей искренней и беззаветной верности Эрику всего лишь вещь, которую нельзя купить, но можно присвоить.
Нужно присвоить.
– Как он?
Я адресовал вопрос обоим: и Самату, и Гуго. Один – врач, и ответит с профессиональной точки зрения. Второй – сын. И скажет то, что видит. Парня, конечно, жаль. Он знает о том, что хочет сделать Эрик, он не может спорить – потому что не может сказать лишнего. В их семье – не в семье фон Раубов, а в той, настоящей, к которой они оба принадлежат, – все, что происходит внутри, ни при каких условиях не выносится наружу. Это в крови. Это инстинкт. Но Гуго боится потерять отца. Поэтому, когда придет время, он попытается воспрепятствовать коррекции. Любой ценой.
Для большинства людей Тир фон Рауб – демон, который жив до сих пор по какому-то необъяснимому и почти невозможному попустительству. Для Эрика он – существо неведомой природы, которое считает себя плохим, а на деле – лучше, честнее и порядочнее большинства людей. Кто он для госпожи фон Сегель, сейчас неважно. Важно, что она тоже выступила за коррекцию.
Тоже желает Черному добра.
А вот для Гуго Черный – отец. И неважно, человек он или демон. Он тот, кто всегда рядом, даже когда их разделяют десятки арайи; тот, кто учил Гуго всему, что умеет сам; тот, кто говорит на одном языке с волками и змеями; кто одним взглядом способен подчинять себе людей, животных и духов; кто летает так же свободно, как дышит; и убивает так же свободно, как летает.
Отними что-то одно, и не останется ничего. Гуго известно об этом.
Кто-нибудь еще знает такого Черного?
Никто. Даже я только догадываюсь.
– Идет накопление данных.
Это Самат.
– Отец уже говорит со мной.
Это Гуго.
Его помощь неоценима. Черный отказывался общаться, не шел на контакт и защищался от любых попыток повлиять на его дух. От щадящих попыток. Если бы не Гуго, сумевший связаться с ним на каком-то очень глубинном… я бы сказал внутрисемейном уровне, нам неизбежно пришлось бы применить силу.
Гуго справился. Прибегнул к помощи музыки. Это трудно объяснить словами так, чтоб было понятно, но музыка – стихия его отца. Кто слышал записи лонгвийской арры под названием «Оранжевые скелеты», тот поймет, о чем я говорю. Со времен существования арры прошло почти сорок лет, а их музыка остается на слуху. Но – только в записях. Скрипка там завораживает, чарует, делает с душой слушателя что заблагорассудится. Вот Черный и попался: его душа не смогла не откликнуться на чары его музыки.
Гуго молодец. Нам бы в голову не пришло. Мы с Саматом, если честно, не надеялись обойтись без применения силы, потому что Черный не осознает себя, не помнит ничего, даже своего сына, даже свою машину.
Кстати, машина его помнит, и это доказывает, что у нее действительно есть душа. Ее собственная душа, ее собственная личность, а вовсе не отражение души ее владельца, как утверждают скептики. Не знаю, каково было Гуго, когда там, на другом конце нити, он обнаружил вместо отца злобную и жестокую тварь, не помнящую ни его, ни себя, но у него хватило терпения убедить эту тварь войти в контакт с Саматом. Кто же знал тогда, что от Самата потребуют воспользоваться этим, чтоб предать того, кто ему доверился? К сожалению, формально Черный принадлежит Эрику, и Эрик имеет право менять его дух так, как сочтет нужным.
Ладно. Разберемся.
И для восстановления личности, и для коррекции духа Самату все равно нужна информация. Те самые данные, которые он сейчас вводит в открытое для контакта сознание Черного. Это сведения о событиях, по которым можно попытаться восстановить личность, плюс кристаллы с записью ментального допроса, проведенного Хелед двадцать лет назад… Пока беспокоиться не о чем, поскольку речь идет лишь о канве, по которой в дальнейшем будет выткан сложнейший узор. Времени, однако, осталось немного. И уже сегодня вечером, в крайнем случае завтра, Самату придется либо отказаться от работы с Черным, либо выполнить требования Эрика.
Если он откажется – Эрик заберет кристаллы и будет искать другого специалиста.
Но к тому времени, как такой специалист найдется, Черный осознает себя. Он не помнит, Эрик не знает, Самат – догадывается… о том, что копия личности Вальденского демона хранится в моей памяти. Я могу исцелить его дух. Я гадал на его душе, я был им, моя пустота поглощает все и ничего не забывает.
Я могу отдать то, что взял.
И я отдам. Мне-то что? Мне же не жалко.
Было что-то… странное чувство. Ощущение себя непрочной конструкцией, висящей в белом безвоздушном пространстве. Собранный на скорую руку каркас, хрупкий скелетик, который никак не удавалось облечь плотью.
Прошло.
Волк клацает зубами, с подвыванием потягивается, наслаждаясь гибкостью и силой мышц. Что ему, мохнатому, до того, что уже второй раз он возрождается из пепла? Волк с каждой смертью становится лишь сильнее.
И, кстати, странно, почему волк, если с Казимиром тогда, в ущелье Зентукор, сражалось что-то, похожее на кошку?
Угу. Зверь, Спиноза фигов, тебе что, воскреснув, подумать больше не о чем?
Зверь?..
Ох, блин! А как же здешнее имя? Тир фон Рауб, Вальденский демон, нужно снова привыкать соотносить себя с этими словами.
Нужно ли?
– Слушай, я знаю, что все прошло успешно, но должен убедиться…
Зверь подскочил, услышав голос. И только сейчас сообразил открыть глаза.
Лучше б не открывал!
Еще один хищник. Алые глаза, белый проблеск клыков за черными губами.
Лишний здесь – слишком большой, слишком опасный, чтоб быть рядом.
– Ты что здесь делаешь? – спросил Зверь, не беспокоясь о том, насколько грубо это звучит.
– Вправляю тебе мозги.
– Зашибись. А больше некому?
– Уже кидается. Значит, все в порядке, – с ухмылкой констатировал Князь. – Ну что, можно тебя выпускать из-под полей? Убивать кого попало не начнешь?
Зверь подумал, прежде чем ответить. В состоянии карточного домика – он помнил – убить кого-нибудь было основной целью. А сейчас? Пожалуй, сейчас он какое-то время мог обходиться без убийств. То есть кому попало ничего не грозило, а грозило только тем, кого он убьет в бою.
– Вот и ладно. – Князь поднялся, и Зверь насторожился, готовый убегать или драться.
Он боялся этого шефанго – инстинктивно, как люди боятся крупных хищников, не запертых в клетку.
Нет, стыдно не было.
– Подожди, – попросил он. – Я не понимаю. Эрик не хотел, чтобы я вспоминал… или… черт, не знаю, как сказать правильно. Эрик хотел меня переделать, чтоб я больше не убивал, а ты все ему испортил. Зачем?
Ответом ему было пожатие плеч:
– Я предпочел бы, чтоб ты ничего не знал о планах Эрика. Это Гуго решил, что ты должен быть в курсе.
– Ты не ответил.
– Если ты не понимаешь, что плохого в коррекции духа, отвечать на твой вопрос нет смысла. А если бы ты понимал, ты бы не спрашивал.
– Ненавижу, – раздельно сказал Зверь. – Высокомерных. Аристократичных. Пафосных. Ублюдков.
– А меня вот мало беспокоят те, кто злоупотребляет временной безнаказанностью. – Князь улыбнулся, и улыбка даже показалась искренней, хоть и не стала от этого приятней.
– Ну так и я об этом. Князь, мы же враги. Ты хочешь убить меня. А получается, что ты помог мне и подвел Эрика.
– Я и не думал тебе помогать. Я всего лишь пытаюсь не дать Эрику совершить ошибку. Убивать или не убивать – это должен быть только твой выбор. Эрик попытался сделать этот выбор за тебя.
– Я упоминал пафосность? – уточнил Зверь.
– Да. Сразу перед «ублюдками».
– Я не перестану убивать, даже не надейся на это. У меня нет совести.
– Я и не надеюсь, – сказал Князь. – Я сам не перестаю убивать. Несмотря на то, что у меня есть совесть.
ГЛАВА 7
Ты ли это вини-вици, Зверь?
Се – твой Армаггедон?
Все постепенно возвращалось на круги своя.
Он был всегда. Неотъемлемая часть самого Зверя. Сейчас трудно поверить в то, что был период, когда Зверь не помнил о нем. И о Блуднице. Зато легко поверить в то, что именно Гуго сумел до него достучаться. Еще бы он не сумел, у него ж личные интересы оказались затронуты. Пока отец ни черта не помнил, кроме того, что он демон-людоед, Гуго не мог продолжать приготовления к свадьбе. Других дел хватало: с утра до вечера безвылазно торчать в клинике. Все командирские обязанности и полномочия Гуго передал ведомому, канцлерские дела распределил между Эльриком-младшим и несколькими министрами, но переложить на кого-то ответственность перед невестой не смог бы при всем желании. Невесты – дело такое, только для личного пользования.
Зверь постепенно раскладывал воспоминания на отведенные им места в архивах памяти. Вспомнить удалось не все, но благодаря Князю вспомнить удалось гораздо больше, чем если бы восстановлением памяти Зверя занимался кто-нибудь другой. Кто угодно другой, даже лично Самат Гахс.
То, что оказалось потеряно – не подлежало восстановлению. Нечто, не имеющее отношения к Саэти, но вроде бы не относящееся и к воспоминаниям о Земле. Двадцать семь лет назад, когда Князь проводил тот диковинный обряд, «гадание на душе», память Зверя уже была отредактирована, а доступ к некоторым файлам запрещен всем, включая хозяина. Зачем? Кто ж его знает? Если б Князь спросил тогда, Зверь бы, может, и ответил – сам ведь все сделал. Но тогда Князь проявил деликатность – он, оказывается, и на такое способен, а сейчас спрашивать уже не у кого.
Что ж, раз прятал, значит, надо было. Значит, не хотел вспоминать. А раз так, то и беспокоиться не о чем, и без потерянных файлов хватает забот.
Князь вернул ему только память о событиях, никто не смог бы вернуть памяти о восприятии этих событий. Тут следовало набраться терпения и ждать. Просто ждать. Напоминая себе, что люди вокруг имеют значение, что за именами и лицами кроются взаимоотношения, что рано или поздно равнодушное недоумение тем, что все эти… смертные претендуют на его внимание, сменится тем, что было раньше.
А что было раньше?
Блудница прекрасно слушалась его, по-прежнему была легка и подвижна, и управлять машиной оставалось удовольствием, но… «управлять». Блудница не слушаться должна, а летать вместе со своим пилотом.
Как раньше.
«Раньше» стало понятием недостижимым и непостижимым.
Как это было? Как получалось довериться Блуднице настолько, что его тело и душа сливались с корпусом и душой машины? Зверь пробовал. И костенел в кресле. Пальцы сводило на кнопках. Что-то внутри сжималось в стальной холодный шар.
Это было неправильно. Но это казалось разумным.
Мир уходил из-под ног.
Днем – знакомые лица, знакомые голоса, знакомое небо, в котором проносятся знакомые машины.
Знакомое, знакомое, знакомое…
Чужое.
Своим не становилось.
Ночью – обморочный ужас. Предчувствие беды. И по утрам руки дрожали. Так бывает, когда проходит очень сильная боль. Сменяется слабостью.
Стреляй первым. Всегда – первым, или выстрелят в тебя. Зверь стал Зверем и не мог измениться. Хотел? Может быть. Какая-то часть его пыталась вернуться к прежнему ощущению мира, а какая-то противилась этому. И душу швыряло от одного к другому, и приходилось оставаться строго посередине, дабы не допустить опасного крена.
Ровные отношения. Ровное безразличие. Ровная ярость в ответ на привычные шутки.
Главное – сдержанность.
И постепенно что-то стало возвращаться.
Летал над водой, над морем, под звездным небом. Темнота и пустота окружали сверху и снизу. В темноте и пустоте было безопасно. Совсем. Блудница вспарывала неподатливый воздух и радовалась скорости. Полету без препятствий…
Радовалась.
Когда Зверь понял, что снова слышит машину, он едва не взвыл от счастья на зимнее небо. И руки срослись с ожившими под пальцами кнопками, а душа мягко, привычно вобрала в себя душу и разум Блудницы.
И снова одна душа на двоих. Две – слитые воедино. И не тьма и пустота вокруг. Не подсвеченное звездами Ничто, а заполненное жизнью небо. Он закрывал глаза и продолжал видеть.
Океан внизу.
Спускаться ниже, ниже, ниже…
Холодные гребни волн разбрасывают брызги, и капли оседают на фюзеляже.
Можно ли почувствовать их? Может ли чувствовать эти капли металл?
Нет.
Может ли чувствовать человек, заключенный в металлическую капсулу?
Нет.
Но вместе, когда чувства машины и человека, металла и плоти сливаются воедино… Да!
И вот они холодные брызги на корпусе. Вот она близость невидимой воды. Вот она бездонность просторного неба. И прихотливо изрезанные каньоны. И черные пещеры. И частоколы сосен. И громады спящих домов.
Одна душа на двоих. Две – слитые воедино.
Жизнь налаживалась.
Старые контакты обрывались с жалобным стоном гитарных струн. Люди не были опасны – это-то он понимал. Но вот верить, как раньше, не мог. Не потому что не верил этим конкретным, проверенным в таких заварушках, каких не придумать специально, даже если очень стараться. Всем другим не верил. Миру вокруг не верил. Прочности земли под ногами. Окружающей реальности. И в реальность этой самой реальности тоже не верил. Совсем.
Эрик. Падре. Мал. Шаграт. Риттер. Фой.
Эрик…
Не надо думать об этом. Не надо, Зверь, радуйся тому, что есть, жди, когда станет лучше, и не делай хуже. Это глупо – осложнять обстановку. Это крайне нецелесообразно.
Не думать не получалось.
Эрик хотел изменить его, хотел его переделать. Желал добра и стремился к тому, чтобы нечто испорченное, сломанное, больное сделать исправным, цельным и здоровым.
Эрик хотел обмануть.
Зачем? Что же не так? Что именно не нравится Эрику, и почему он прямо не скажет о том, что вызывает его недовольство, почему не велит Зверю измениться?
Почему? Не потому ли, что боится?
Неужели хозяин проявил слабость? Этого не хотелось бы. Нет. Хозяин должен быть сильнее своей собственности, иначе он потеряет право быть хозяином. Что-то… инстинкт? Последнее время, пока память существует отдельно, только на инстинкты и можно полагаться. И что-то, похожее на инстинкт, по крайней мере, вызывающее такое же доверие, требует убедиться в том, что слабость – кажущаяся, либо уничтожить слабого. Требует сделать хоть что-то, чтоб перестать сомневаться в Эрике.
Но делать ничего нельзя. Это уже не инстинкт, это подсказывает здравый смысл. Эрик – гарант безопасности Зверя. Эрик – внук Князя. Эрик… будь оно все проклято, он же был особенным! Он и сейчас особенный, пилот, умеющий летать.
Он – сильнее.
И он не может бояться. Зато может испытывать отвращение. Эрик хотел, чтоб его демона сделали человеком, подчистили воспоминания, убрали, купировали то, что для самого демона и есть его личность, потому что настоящий Зверь – это то существо, которое кажется Эрику и остальным отвратительным. Или чудовищным. Достаточно отвратительным и чудовищным, чтоб Эрик счел необходимым уничтожить это. Для блага самого Зверя.
Люди, какими бы они ни были, всегда будут ненавидеть его и бояться. Это не новость. И это – закономерно.
Вполне подходящее объяснение, разумное и очень успокаивающее. Молодец, Зверь, теперь, когда все разложено по полочкам, стало тебе легче?
Да. Стало. Главное не думать о том, что отвращение не отменяет слабости.
История шестая
ВРЕМЯ МЕНЯТЬ ИМЕНА
ГЛАВА 1
Мне снился бесконечный путь,
Пронзающий миры.
Четыре «призрака» сопровождают каждый из четырех старогвардейских болидов. Повторяют все маневры, но не стреляют. Стрелять перестали с тех пор, как обрели материальность и выстрелы призрачных ШМГ стали наносить реальные повреждения. Авиакомплекс болид – «призраки» – недостаточно маневренная штука, и слишком велик риск при стрельбе зацепить своих.
Когда летаешь в сопровождении только одного «призрака», дополнительный ШМГ лишним, конечно, не будет, но использовали обычно все четыре фантомных болида. В сфере диаметром один шахха[8] их можно было разместить где угодно, с единственным ограничением – «призраки» были ориентированы в пространстве так же, как болид-хозяин. Их применение превратило воздушные бои в фантастическую трехмерную игру в го, и поначалу у старогвардейцев мозги плавились от усилий, но эффект того стоил. Жаль, правда, что «призраки» считались магией, так что использовать их на войне запрещала конвенция.
Эффективно. Эффектно. Но уже мало. Хотелось большего.
Вот к большему и стремились: учились управлять «призраками», учились каждый из них вести отдельно. Сначала казалось, что невозможно разорваться, воздушный бой поглощает все внимание, все пять или шесть чувств – у кого, сколько есть – и еще нередко задействует дополнительные резервы, до фантомов ли тут? Потом пообвыклись, и стало полегче. Если уж научились воспринимать «призраки» как часть своих болидов, когда они следуют за ведущим и повторяют каждый маневр, значит, можно воспринимать их как мобильную часть болидов и управлять их действиями. В конце концов, для этого не нужно совершать никаких дополнительных телодвижений, управление осуществляется силой мысли (или что там у кого вместо мыслей), а возможности мозга, как известно, даже маги не используют полностью, куда уж там пилотам.
Получалось. Не сказать, чтобы легко, не сказать, чтобы очень уж быстро, но получалось. С двумя «призраками» из четырех все управлялись уже вполне сносно. Падре удерживал три, а в ударе – все четыре.
Зверь… ну а что Зверь? Ему было проще, чем остальным, – ему помогала Блудница. Так что пока Старая Гвардия осваивала управление своими фантомами, он пытался понять, как можно переключаться, перемещать себя и Блудницу в любой из четырех «призраков». Небесполезная способность, если хочешь уйти из-под удара или хорошо спрятаться. Непонятно пока только, как к этому подступиться.
В том, что такое перемещение возможно, Зверь не сомневался. Мечники умеют что-то подобное, значит, сумеют и пилоты.
О Мечниках он знал уже чуть ли не больше, чем они сами. Врага нужно знать в лицо, даже такого врага, которого ты никогда не сможешь победить.
Выжить и уцелеть – нисколько не худший результат.
Сегодня получалось лучше. То есть получалось что-то… Падре поинтересовался, не учится ли Блудница становиться невидимой. Не совсем тот эффект, к которому они стремились, но тоже интересно. Надо будет поработать над этим.
Зверь и работал. До перерыва. Отработка особых приемов требовала отдыха, но чертовски трудно прерываться, когда ты наконец-то нащупываешь нужное направление. Так что он отправил остальных на землю, отдыхать и обедать, а сам остался в небе.
Когда старогвардейцы приземлились, связь с ними пропала. Это было уже привычным, не пугало, даже почти не злило, но Зверь на всякий случай связался с Падре по шонээ, уточнил, все ли в порядке. К этому тоже все успели привыкнуть – к тому, что командир больше не чувствует их, когда они оказываются в разных стихиях.
Терпеливо ждали, когда все станет как раньше.
Зверь не ждал. Ему ясно было, что, как раньше, ничего уже не будет.
Оставив Старую Гвардию на земле, он повторил последовательность действий, в результате которых Блудница смогла исчезнуть… В какой-то миг почувствовал себя так, как будто исчез сам. И тут же они вдвоем оказались где-то в другом месте. Чувство такое же, какое возникает, когда проходишь в дверь, ведущую на Полигон. Но здесь – в этом месте – не было ничего, кроме звезд. Пространство, не пустота – космос, полный движения и жизни. Сверкающая полоса бесконечного множества созвездий, лезвие меча, словно выкованного из Млечного Пути, пронзающего миры и реальности.
Чушь какая-то!
Страшно не было. Было ужасающе интересно. Зверь знал, как вернуться, знал, куда возвращаться, но он направил Блудницу вдоль лезвия. Летел без цели, без мыслей, наслаждаясь самой возможностью полета в пространстве, не имеющем границ. Прислушиваясь к себе.
Ему было хорошо здесь.
И это было неправильно. В незнакомом месте, в месте, о котором раньше не приходилось ни слышать, ни читать, нельзя чувствовать себя хорошо. Такие места требуют предельной – нет, такие, пожалуй, запредельной – осторожности.
Жаль было признавать это, но он отвык доверять чувству безопасности. Теперь он только чувству опасности доверял безоговорочно. Но сюда наверняка можно будет вернуться.
Нужно будет вернуться.
Надо только спросить у Князя, что это за место…
Последняя мысль оказалась такой неожиданной, что Зверь, не вынеся напряжения, ухнул обратно в Саэти. Благо все было тут же, рядышком, отделенное тонюсенькой пленкой.
Какой, блин, Князь? Он-то тут при чем?
Впрочем, он всегда при чем. От этого шефанго можно ожидать любой гадости.
Спрашивать Зверь, разумеется, не стал бы. Разве что в самом крайнем случае. Но спектр гадостей от «этого шефанго» оказался шире, чем можно было ожидать. Очередная посылка с золотой розой Лонгви и личным гербом Князя была доставлена в Рауб в тот же день. Доставлена в пустое поместье, населенное роботами. Ну еще диким зверьем в дико же разросшемся парке, совами на чердаке и змеями где попало.
Подходящее обиталище для демона. Снаружи – страшно, внутри – ужасно. Попасть в замок можно было только с воздуха, либо, вооружившись мачете, – через парк, поминутно рискуя наступить в змеиное гнездо, вспугнуть и разозлить вепря или вляпаться еще в какие неприятности. Славным местом стало поместье Рауб. Остается лишь удивляться, как арендаторы до сих пор не разбежались.
Оказалось, что почтовой службе Лонгви никакие преграды не помеха. Доставили посылку в ангар в лучшем виде. Внутри был восхитительный конструктор «Сделай сам», при виде которого у злого демона произошла перегрузка систем, отвечающих за мышление, и злой демон надо-олго завис в дверях вскрытого контейнера.
Одного взгляда хватило, чтобы понять: из имеющихся деталей можно было собрать болид. Причем такой, каких не видели в Саэти. Возможно, на чем-то в этом роде летает Князь, но машина Князя раза в четыре больше здешних болидов. Ну и вооружена соответственно так, что на ней в одиночку можно города захватывать. В общем, Князю – Князево. А Зверю, выходит, Зверево? Так, что ли? Это ж не контейнер – это сборочный цех в миниатюре. Вон даже промышленные аккумуляторы имеются, каждый в своей упаковке.
И что прикажете думать? Теперь-то кого надо бояться?
То, что лонгвийцы с посылкой в дом проникли – не страшно. Ангар, он для всех открыт. Мало ли у кого какая экстренная ситуация, здесь всегда можно совершить посадку, воспользоваться аптечкой, связаться с ближайшим диспетчером. Люди пользуются. И не гадят – дураков нет здесь гадить. Так что посылка в ангаре – это нормально. Гораздо хуже другое: Князь решил, что Зверю может понадобиться машина, превосходящая любой болид в Саэти, кроме, собственно, княжеского. Очередная необъяснимая выходка, скорее всего, обещающая в будущем серьезные неприятности. Зачем нужна машина с такими возможностями и вооружением? С кем на ней сражаться? Князь знает. Чертов провидец…
– Нет! – рявкнул Зверь на Блудницу, оживившуюся при виде обновок. – Даже не проси. Ты получишь это не раньше, чем оно нам понадобится.
От нервов он едва не упустил из виду лежащую перед самым носом книгу. Обычную бумажную книгу. Привыкнув к тому, что в Лонгви в повсеместном употреблении кристаллы, трудно соотнести лонгвийский контейнер и толстый, переплетенный в шершавую синтекожу том с золотым обрезом.
«Дорога: теория, практика, религия» – гласила надпись на обложке.
На ходу перелистывая страницы, Зверь вышел в ангар и ногой захлопнул двери контейнера. Понятно было, что Блудница очень скоро уговорит его позволить ей хотя бы примерить княжьи подарки, но пока пусть оно постоит закрытым. Меньше соблазнов, меньше опасений.
«…несмотря на то что существуют методики, позволяющие обучить выходу на Дорогу, лучше всего, если каждый путешественник между мирами, в первый раз сделает это самостоятельно…»
«…мы познакомим вас с основными приемами ориентирования…»
«…в отличие от Безликого океана и Межмирья, Дорога практически не изучена. А между тем она гораздо дружелюбнее к путешественникам, и, согласно традиции храма Шаэдера, существует именно для того, чтоб дать нам возможность перемещаться между мирами. Тогда как назначение Межмирья и Безликого океана состоит в том, чтобы разделять миры, не позволяя им взаимодействовать друг с другом…»
Ну с Безликим океаном все было ясно. Он лучше изучен из-за шефанго. Им же, шефанго, легкие пути искать в падлу, Дорогой они наверняка брезгуют, вот и плавают туда-сюда по Безликому океану, как по родным фьордам…
– Блин! – сказал себе Зверь и остановился. – Ты, придурок, не с того начал.
Он закрыл книгу. Открыл. Еще раз перечитал абзац, который первым привлек его внимание:
«…лучше всего, если каждый путешественник между мирами в первый раз сделает это самостоятельно…»
– Вот что это было! – Он строго взглянул на Блудницу, держащуюся слева и размышляющую над подарком из Лонгви. – Мы с тобой вышли на Дорогу. Мы с тобой, если потренируемся, сможем летать между разными мирами. Осознаешь перспективы?
Она осознавала перспективы. Еще и получше самого Зверя. Она была уверена, что для полетов между мирами необходимы новые двигатели, новый корпус, новое оружие, радар, магическая прицельная система, генераторы полей, система активной противоракетной защиты.
И новые аккумуляторы с гораздо большим энергоресурсом.
– Нет, – повторил Зверь. – Не сейчас.
На вложенный в книгу конверт он наткнулся, уже когда вошел в кабинет. Конверт не подписан, но внутри записка. Знакомый, четкий почерк. Как всегда, на немецком:
«Ты делаешь все большие успехи, Волк. Подумай над этим, возможно, каждая твоя смерть – это новые возможности. Пользуйся подарком, летай по Дороге, но будь осторожен: там ты на виду для любого, кто захочет тебя найти. Заинтересованные в тебе силы слишком могущественны, чтоб ты мог защититься от них самостоятельно. Поэтому при любой опасности немедленно возвращайся в Саэти».
Без подписи. Тоже – как всегда. Вот гад, ничего не сказал, только напугал еще больше. Какие силы? Что им нужно? И почему – Волк?
Откуда он знает?
«Знает – что?!» – спросил себя Зверь.
И правда. Он и сам-то затруднился бы сказать, что связывает его с волками или со словом «Волк», написанным, как имя. Шефанго придают именам большое значение, и кто поймет, из каких соображений один из них дал Черному имя Волк?
Уж не сам Черный, это точно.
Волки были для него особенными созданиями. Всегда: и на Земле и здесь. А он был особенным созданием для волков. У людей бывают тотемы, у животных – вряд ли, и все же понятие тотем было самым подходящим для описания взаимоотношений волков и Зверя. Он был их тотемом, чем-то вроде изначальной силы, то ли хозяином, то ли прародителем…
То ли сумасшедшим, совершающим типичную для людей ошибку очеловечивания животных.
Нет. Плохая тема для размышлений. О посылке и книге нужно доложить Эрику.
О записке – тоже нужно. И пусть Эрик сам думает о Князе и пытается его понять. Они родня, в конце концов, им должно быть проще.
– Я понял, – сказал Эрик, – я понял, что скоро смогу удивляться только тому, что ты долго ничем не удивляешь. Ты знаешь, что из Саэти невозможно выйти ни на Дорогу, ни в Межмирье?
Зверь скорчил гримасу. Об этом вроде бы все знали. Однако Князь же бродит между мирами когда и куда вздумается. Значит, о невозможности говорить не приходится.
– Не делай так больше. – Хильда положила руку ему на плечо. – Если Князь сказал, что это опасно, значит, это действительно опасно. Даже для тебя.
– Даже! – фыркнул Эрик.
– Не понимаю скепсиса, – нейтрально заметил Зверь.
– Все ты понимаешь. Умудряешься вляпаться в неприятности там, где их отродясь не водилось, можно представить, сколько проблем ты насобираешь на Дороге. Еще убьют, чего доброго, или что похуже сделают, а ты мне нужен.
– Похуже? – Зверь поднял бровь.
– «…Кто захочет тебя найти, – процитировал Эрик, – заинтересованные в тебе силы». Если б речь шла об убийстве, дед бы так и написал. Нет, он имеет в виду тех, кому ты нужен живым. Мне ты тоже нужен живым, так что я позволю себе быть эгоистом. Не суйся на Дорогу.
Он побарабанил пальцами по столу, разглядывая Зверя. Сделал выводы. Вздохнул:
– Ты ведь все равно туда полезешь. Любопытство больше тебя на две головы, куда только помещается, непонятно. Вот что, Суслик, слушай мой приказ: с этой минуты тебе запрещено выходить на Дорогу или любым другим способом покидать пределы Саэти. Это понятно?
– Так точно, – отозвался Зверь, с удовлетворением отметив, что Эрику стало совестно.
Память об этом приказе станет, при случае, неплохим рычагом давления на его величество.
Все-таки как легко управлять ими. Даже лучшими из них.
Даже теми, кто в небе…
Обидно.
ГЛАВА 2
…Красота – это только начало, вмещенное сердцем начало того, что вместить невозможно…
Он стал спать, чтобы видеть сны. Это был совет Князя, дельный совет, надо сказать. Сны помогали вспомнить позабытые чувства, заново пережить то, о чем с некоторых пор Зверь знал только по чужим рассказам и картинкам в собственной памяти.
Не каждый день – времени было жаль. Но раз или два в неделю он засыпал…
…Проснулся от холода. От грохота.
Не понимая, что происходит, не успев осмотреться, осознал главное: в него стреляют.
Посмертных даров хватило, чтоб приказать прекратить стрельбу. Мозги по-прежнему не успевали за телом. Зверь отдал приказ по-немецки, не понял почему, но не задумывался.
В конце концов, немецкий благодаря Князю стал почти родным…
Стоять босыми ногами на цементном полу было чертовски холодно. Зверь забрал автомат у ближайшего стрелка. И чуть не подпрыгнул от неожиданности: из-под потолка прогремел мужской голос, приказывавший открыть огонь.
Ничего себе, смертные обнаглели! Одной демонстрации силы оказалось недостаточно? Нужно повторить?
Что ж. Повторим.
Машинка незнакомая. То ли на Земле не было таких, то ли не приходилось сталкиваться… Последнее – вряд ли. Пороховым оружием интересовался нисколько не меньше, чем энергетическим… в общем, оно все похоже. Только перезарядить…
Так. Готово.
Ну ты там, под потолком, наслаждайся!
Он высадил три пули в голову тому, кто отдал автомат. Череп разлетелся в брызги.
А Зверя едва не стошнило.
Автоматчик был мертв, давно мертв, задолго до того, как оказался здесь с оружием в руках. И вкус его посмертного дара был отвратителен, как тухлятина. Это было гораздо, гораздо хуже, чем эльфы-пустышки.
Есть остальных Зверь не стал.
Просто расстрелял. Временно обездвижил. В процессе из глубины набежала какая-то девица, гораздо мельче остальных и тоже с автоматом. Скорее всего, враг, к тому же в одежке подходящего размера. Ей Зверь сначала велел раздеться, потом разнес голову, оделся, обулся и взялся за мертвяков всерьез.
Риттер, помнится, рассказывал о том, как в их ордене борются с некромантами и с порождениями некромантов. Рассказывал уже после второго столкновения с Моюмом Назаром, так что Зверь слушал с двойственным чувством. С одной стороны – знать надо, с другой – хорошо бы, чтоб никогда не пригодилось.
Пригодилось.
Блин!
Он вскрывал грудные клетки, вынимал сердца, давил их ногами в кашу. Лучше бы жечь, но, спасибо, – перебьемся без огонька. Следил за тем, чтоб в телах не осталось даже подобия – чего? жизни? – да черт их разберет! Энергии. Движущей силы. Чтоб ничего не осталось, в общем. Мертвое должно быть мертво, так говорят дома, и это правильно.
…возможно, каждая твоя смерть – это новые возможности…
А шефанго пусть заткнутся и помолчат, пока их не спросят.
Кстати, «дома» – это в Саэти, а здесь не дом. Снова другое место. Еще не хватало!
И в этом «другом месте» знают немецкий. Подумай над этим, Зверь.
При мысли о том, что он вернулся на Землю, аж передернуло. На Земле не должно быть упырей! На Земле не должно быть ничего противоестественного! На Земле… Земля идеальна! Ладно, ладно. К черту эмоции, от них сейчас больше вреда, чем пользы. Оружие незнакомое, вот и ладно. Может, это и не Земля вовсе. Может – это какой-нибудь «поэк». Вон в уголке видеокамера, она передает изображение на приемник… расположенный, кстати, не так уж далеко. Кто-то сейчас следит за происходящим, кто-то, кто отдает приказы, и, может быть, знает ответы на вопросы.
Как есть-то хочется, а! Главное, сначала допросить, а потом сожрать. Именно в таком порядке, Зверь, ясно тебе? Не перепутай!
Приказав наблюдателю явиться, он в ожидании внимательнее изучил обстановку. Смотреть было особо не на что. Стены без окон. Вентиляция. Электропроводка. Кое-где видеокамеры. И две двери. За одной – выход на улицу, где его уже ждали.
Ждали…
С этим пока ничего нельзя было сделать. Без посмертных даров – дохлый номер.
За другой дверью была чья-то боль и в перспективе – посмертный дар. Кстати, девочка за дверью тоже могла располагать какой-нибудь полезной информацией. Можно будет допросить ее, а потом съесть.
Нет ничего лучше, чем совмещать приятное с полезным.
Увидев девочку, он задохнулся, как от удара.
Это была…
Нет! Стоп. Расслабься, Зверь, дыши ровно и думай головой, а не охвостьями сентиментальности. Эту девочку ты убил лет пятьдесят назад.
Мать твою! Не эту, а ту, другую. Другую девочку ты убил пятьдесят лет назад, или сколько прошло времени, хрен его поймет со всеми этими путешествиями через гребаную преисподнюю…
Тихо. Успокойся.
Маринке было тринадцать. Если бы она дожила до двадцати, то выглядела бы сейчас так или почти так, как эта девушка. Конечно, при условии, что родители позволили бы ей постричься и разрешили курить. Эта курит, по ней видно. А Маринка никогда бы… Но как посмела эта дрянь походить на нее?!
Зверь встряхнул жертву, чтоб привести в чувство. Она была в сознании, просто недостаточно внятно воспринимала окружающую действительность. Потом он вынул кляп у нее изо рта. И тут же, как прорвало, жертва разразилась потоком слов:
– Тебе надо бежать! Тебя хотят убить, Олег! Твой отец…
Как она сказала?! Олег… Это его имя. Откуда она знает?! Что она? Обманка? Фантом? Образ, вытащенный из его памяти? И съедобна ли она вообще?
Плачет. С виду – живая. Значит, наверное, можно будет съесть.
– Ты убил меня. Меня – первую. Я спасла тебе жизнь.
Действительно. Убил. Но не ее. Тварь, кем бы она ни была, хорошо играет, но, кажется, не понимает, с кем связалась и насколько опасны такие игры.
– Неплохо выглядишь для мертвой. – Зверь старался говорить спокойно и тщательно давил любой намек на чувства, потому что тварь могла оказаться из породы тех существ, что кормятся чужими эмоциями… тварь могла оказаться кем-то сродни ему самому. Разве не смешно? – Обычно из моих рук выходят в худшем состоянии. Ты упырь?
– Это ты упырь! – Тварь аж завизжала от злости. Забавно, ей было по-настоящему больно. – Я не знаю, что с тобой сделали, ты должен помнить меня, ты обещал, ты оказался здесь, потому что я чуть не умерла…
Вот как?
Что ж, он помнил. Не ее, но помнил, и иногда даже лучше, чем хотелось бы.
Тварь поняла, что сказала лишнее, и заткнулась. Поздно. Думать надо, прежде чем что-то сказать, так-то, голубушка. Особенно, когда имеешь дело с демоном, который ну очень любит жить. С упырем, как ты верно заметила.
И откуда же она столько знает, а? Упырем его до сих пор вообще никто назвать не решался, даже Князь, несмотря на прямые намеки…
…возможно, каждая твоя смерть – это новые возможности…
– Я упырь, – он поймал ее взгляд, – ты и об этом знаешь? Ладно, расскажи мне, кто именно хочет меня убить. И что там с тобой? Ты – маг, это я вижу. Говоришь, я оказался тут по твоей милости? Рассказывай все.
Начала она неплохо. Несколько сбивчиво, но, в общем, понятно. Несла чушь, но в нынешних обстоятельствах имело смысл прислушиваться ко всему, включая то, что казалось полным бредом. Кто же знает, что может оказаться правдой?
Тем более что в процессе бреда тварь неоднократно назвала его Волком.
Чушь выходила недостоверная, но складная. Правда, чушью она от этого быть не переставала. Зверь уже смирился с тем, что он Черный, и с тем, что он демон, и даже с фактом своей неоднократной смерти начал потихоньку свыкаться. Но будущий Черный Властелин – это, извините, что? Это из какого кино? Если про «Звездные войны», тогда ладно, там плохие парни не дураки полетать на разнообразных болидах, но если, например, фэнтези, то спасибо – перебьемся. В фэнтези из летательных аппаратов только драконы, а с драконами еще поди договорись, драконы, они нервные и до того обидчивые, что только держись.
Легат фон Рауб! Прекратить истерику!
Голос Эрика оказался очень к месту, хотя откуда взялся – непонятно. Чудеса самовнушения.
Истерику Зверь дисциплинированно прекратил.
Что же ему грозит, по словам твари? Некто, по имени Змей, хочет убить его, чтобы, воскресив, сделать Кощеем Бессмертным и таким образом спасти мир? Отличные новости! Змей – полный псих, это ясно. Но убивать-то и психи умеют. А у этого на службе к тому же какие-то невероятные маги, и тот священник снаружи, про которого страшно даже думать. И факт, что этот псих, возможно, – только возможно, – расстроится, выяснив, что убить получилось, а воскресить не получается, совсем не утешает. Псих пойдет искать другого кандидата в Кощеи, а Зверь – куда? Опять в ад?
Нет, спасибо!
С тварью тем временем происходило что-то совсем непонятное. Она запаниковала, хотя он и не думал ее пугать, она начала говорить все более сбивчиво, а потом и вовсе сбилась на непрерывный, истошный вопль, как будто ее уже начали пытать, как будто с нее уже живьем сдирали кожу…
Это раздражало!
Она вспоминала! Она помнила! Тварь, сука, обманка, она действительно помнила о том, что он сделал с ней.
Не с ней!
Нет.
Да!
Убил. Воскресил. Оставил жить здесь.
Как можно дальше.
От себя.
От смерти.
От воспоминаний…
– Твою мать! – Ему одновременно хотелось и бежать от нее, и задушить ее, и забрать ее с собой, чтобы изучить, чтобы понять… – Не ори ты так, я ж еще ничего не делаю.
Она замолчала. Приказ есть приказ. А до Зверя только сейчас дошло, что все это время и он и… эта девочка говорили на русском. И что? Разве это имеет значение?
Сейчас уже ничего не имело значения. Он не успел убежать, да ему и некуда было бежать. Сзади надвинулось… Небо.
Нет. Человек.
Нет…
Чем бы оно ни было, оно подавляло, и потрясало, и было прекрасно, как самая невозможная мечта!
Зверь не оборачивался. Он ждал, пока рассеется наваждение. Собирался с силами.
Он – демон. Он – Черный. Он… у него есть небо, и ему не нужно ничего больше. У него есть небо, и больше он ни о чем не мечтает. Ни о чем!
– Она спасла тебе жизнь, – голос был гипнотическим, дома сказали бы «чарующий», – и ты любил ее, Волк. А ведь тебя не назовешь влюбчивым, верно? Оставь девочку, зачем тебе невинное дитя, ты не насытишься ею. У меня есть для тебя пища. Человек, которого ты призвал сюда. Возьми его, если голоден.
Гипноз? Чары? Нет уж, нашла коса на камень, чародей на чародея, эти фокусы мы знаем.
– Ты сильнее, – признал Зверь.
Да. Он – оно? – нет, все-таки «он» сильнее. И не нужно смотреть на него, чтобы увидеть и не поверить. Его не может быть! Такая красота невозможна, такая красота убивает. Взглянуть на это и остаться в своем уме сможет разве что шефанго… Князь! Ради всех богов, Князь, мне позарез нужна твоя Пустота! Прямо сейчас!!!
– Я сильнее, – ответил чужак, – но ты нужен мне.
– Чтобы принести себя в жертву, спасти мир, убить Антихриста и бла-бла-бла… – Зверь вспоминал Пустоту, пытался сжиться с ней и вместе с Пустотой вспоминал яд в низком, рычащем голосе, насмешливый изгиб черных губ, равнодушие под этой маской.
Равнодушие.
Равнодушие.
Пустота.
– Я многим нужен, но с такой херней ко мне еще не подкатывались. – Вот теперь насмешка была настоящей. И равнодушие было настоящим, хоть и с чужого плеча. – Отвали, красивый мальчик.
Чужаку нужна девочка. Маринка.
Козырь в игре.
Значит, так тому и быть. Этот, кем бы он ни был, боится за нее. Не понимает, не знает, что Зверь никогда, никогда больше, даже ради спасения своей жизни, – никогда больше…
Он сдернул Маринку с матраца, развернулся.
Показалось на миг, что ослеп. Настолько яростно, непостижимо для восприятия, ярко и пронзительно-чисто ударило по глазам.
Тарсграе, теперь ясно, кто это! Ангел. Ну да. Мог бы сразу догадаться: кто же еще рискнул бы в одиночку выйти против демона?
– Это хуже, чем магия, – Зверь упер в подбородок Маринки ствол автомата, – но выстрелить я успею.
Интересно, ангелы умеют читать мысли?
А эмоции?
Если этот поймет, что Зверь блефует…
Не умеют. По крайней мере, не все. И Зверь чуть не рассмеялся от облегчения, когда в голосе ангела появился едва уловимый, но уже необратимый надлом. Ангел оказался с червоточиной.
Как и демон, впрочем. У обоих место надлома – вот эта девочка. У обоих разрывается сердце при виде слез на ее лице.
Два идиота!
– Ты ничего не помнишь, – сказал ангел, – как это случилось, Волчонок?
– Не болтай! – приказал Зверь. – Иди вперед, открой дверь и скажи магам и священнику, чтобы убрались подальше.
– Обещай, что отпустишь девушку.
– На черта она мне сдалась? Девственница… не еда.
– Обещай.
Гадство! Ангел, может, и не умеет он читать мысли, но к операции его подготовили неплохо.
– А ты хорошо меня знаешь, – констатировал Зверь, – лучше, чем я сам. Ладно, обещаю. Вперед!
Маринка плакала. Ей было больно, но забрать эту боль мешало – что? память? – может, и память. Ей было больно, она была живая, настоящая, значит, он действительно сумел вернуть ее. Убил и создал заново. Сможет она жить без его поддержки?
Сможет. Вот он, ангел, идет впереди, молчит. И не нужно особо всматриваться, чтоб понять, он отдаст Маринке свою жизнь, и не часть жизни, как Зверь, а всю целиком, если понадобится.
Всю без остатка.
Любит ее. У ангелов не бывает детей, в этом смысле демонам повезло куда больше. У ангелов не бывает детей и не бывает младших сестер, так что этого ангела можно считать счастливчиком. У него есть Маринка.
Которая даже не понимает, как сильно ей повезло.
И плачет.
Ей не о чем плакать. Правда.
– Он хороший парень, да? – весело сказал Зверь. – Обменял Вселенную на девчонку. Кто ты ему? Сестра? Дочь?
– Заткнись, – прошептала Маринка.
– Дура! – Сердиться на нее он не мог, а хотелось бы сейчас. Было бы полезно. Всем троим. – Из-за тебя жертвуют целым долбаным миром, а ты рыдаешь о детской влюбленности.
Ангел вышел в дверь первым. Следом за ним Зверь швырнул Маринку в прямоугольник яркого света. Он уже почуял биение жизни рядом.
Машина. Его путь к спасению.
Прежде чем они опомнились – все, кто был там, включая чудовищного священника, один взгляд которого наверняка испепелял демонов на месте, – Зверь метнулся в машину и стартовал.
Посмертные дары, информация, продуманные пути к отступлению – все потом.
Потом.
В идеале – уже после того, как он вернется домой.
Задерживаться в этом мире слишком опасно.
Он взял и исчез. Раньше за ним такой привычки не водилось. Блудница осталась в Раубе, а Гуго знать ни о чем не знал, поэтому те, кто был заинтересован в благополучии Черного, немедленно заподозрили плохое.
А я знал о том, что он той ночью покинул Саэти, и о том, что он не вернулся, но не знал о том, что он исчез, а не выполняет какой-то приказ Эрика. В конце концов, могут же у императора Вальденского быть интересы за пределами этого мира. Если даже их не было раньше, то они могли появиться с того момента, как Черный научился выходить на Дорогу.
У меня бы точно появились. Зеш! Если б не появились, хрен бы я тут оказался.
Ладно. Неважно.
Когда мне доложили о том, что Черного ищут и не могут найти, прошло несколько часов. В том, что Черного нет в Саэти, успели убедиться. Искали на Дороге – безрезультатно. Но если его нет в Саэти, и если Эрик запретил ему покидать пределы мира, то парень мог быть уведен отсюда только насильно, а в этом случае он мог оказаться в двух местах: либо в Инферно, либо на Земле. Спросите меня, я скажу, что не вижу большой разницы, хотя это будет и не очень справедливо.
В Инферно мне было кому задать вопросы. Там живет Артур, он не сторонник возвращения Черного на Землю, поэтому охотно помог бы мне отыскать его и вернуть в Саэти. У Артура свой интерес, ему Конец Света нужен, а Черный, возвращенный на Землю, Концу Света воспрепятствует.
На Земле я тоже мог задать вопросы. На Земле тоже жил Артур, тот самый Артур, только несколькими годами младше. Но тот Артур еще не был со мной знаком, а на Землю мне проще было с Дороги глянуть и выяснить, там Черный или нет. Я и глянул. Понял, что Черный там. Пора бы уже, кстати, и по имени его называть. Сколько же можно – по одной только видовой принадлежности? Имя Черного – Волк. Приемные родители назвали его Хельгом… э-э… Олегом, да, но его настоящее имя, данное отцом, – Волк. Это у них тоже семейное. Одно имя дает отец, другое – люди. С Гуго так же получилось.
В общем, Волк был на Земле, и мне оставалось только отвернуться и уйти. Спасать парня все равно было поздно. Да и потом, что значит «спасать»? Это он должен спасать – спасать свой мир, отдавать душу и восходить на крест. Его для этого создали. Если он Землю на произвол судьбы бросит, я же ее сам уничтожу. Или Артур это сделает во главе Небесного воинства. Работа у нас с Артуром такая. Поэтому я отвернулся и пошел себе обратно в Саэти – объяснить Эрику ситуацию. Мол, его легат, вообще-то, никакой не демон, а заготовка под Вайрд Итархэ – Владыку Темных Путей, каковой Владыка должен принести себя в жертву своему миру, дабы мир мог продолжить существование. Волей обстоятельств этот печальный момент оказался отложен лет на сорок, но теперь жертва неизбежна, мир почти спасен, а о легате фон Раубе можно забыть.
Я уже почти придумал, как бы так изложить все это поделикатнее, когда меня перехватил отец Волка. Змей. Его имя Змей, или Наэйр, если на их языке. Друзья называют его Крылатым. Иногда и я его так называю. Под настроение.
– Плохо дело, – сказал он мне в спину, – когда Меч присматривается к миру с таким интересом.
– Особенно если мир неблагонадежный, – согласился я.
Мы оба знаем, что мне не нравится это делать – уничтожать миры в смысле. Я не люблю становиться Мечом и не люблю видеть то, что остается после… ну после мира. Так что в утверждении Змея крылся вопрос. Как и в моем ответе.
Не можем мы с ним без этого. Два провидца – два психа. Как не поиграться?
– Я не знаю, где он, – признался Змей. – Мир по-прежнему неблагонадежен.
Вот так новости! Волк умудрился спрятаться от отца на Земле? Там, где Змею было послушно все, начиная с небес и заканчивая подгорными безднами? Повод спрятаться у него, безусловно, был: Змей собирался убить его. Но как это вышло?
Мы сели на обочине. Закурили. Змей не мог пригласить меня в гости: мне не стоило появляться на Земле. Сам он иногда гостил у меня – у Старшего, но сегодня был тот случай, когда лучше поговорить на нейтральной территории. А нейтральней Дороги нет ничего.
– Ты пришел из-за Волка, – сказал он. – Может быть, ты сможешь найти его.
– Извини, – сказал я, – Мастера не убивают Мастеров. А если я его найду – это будет убийство.
Нет, я не люблю делать больно тем, кто мне симпатичен. Тем более я не люблю делать больно друзьям, а Змей мне друг, что бы ни случилось между нами в прошлом. И все же из песни слова не выкинешь: он хотел убить своего сына, а я хотел, чтоб парень выжил. И теперь я, похоже, мог на это рассчитывать.
Я спросил:
– Как ты нашел его в моем мире?
Змей в ответ дернул плечом:
– Я не нашел. Я даже не знаю, в котором из твоих миров он был. На Земле Волк оказался случайно и не вовремя, – досадливая гримаса. – Он когда-то убил девочку, которую… хм… любил. Считается, что он не умеет любить, но на самом деле его любовь просто не приобретает клинической формы. В общем, девчонку он убил, а когда понял, что сделал, тут же воссоздал в другой реальности.
Тарсграе! Эта семейка никогда не перестанет меня удивлять. Ладно, я могу понять, что убить женщину, которую любишь, – это не клиническая форма любви, а естественное поведение для Змея и Змеевичей. Но нельзя же таким досадливым тоном рассуждать о способностях, превосходящих мое разумение! Я знаю, что Волк – талантливый парень, я знаю, что он особенный, даже для этой семьи, где особенные все. Но о том, что он может создавать живое и одушевленное, я понятия не имел.
– Живое, – согласился Змей, – одушевленное… безмозглое! Дурища такая, хоть бы подумала, чьей жизнью рискует! – Он сердито выдохнул. – Девчонка от Волка зависела, сам понимаешь, наверное, да? Он поддерживал ее существование, а она, эта идиотка, чуть не погибла. Точнее, она погибла – технически, – но связь с Волком сохранила ей жизнь и вернула мальчика на Землю. Его чуть не убили!
– Да его хрен убьешь, – сказал я, чтоб хоть как-то утешить.
Заработал в ответ испепеляющий взгляд:
– Ты что, пробовал?
– Нет.
– И правильно. А то кто тебя знает, – Змей изобразил улыбку, но получилось так себе, – у тебя, может, хобби такое: поодиночке нас уничтожать.
Он давно не держал на меня зла за убийство его деда, этот вопрос мы решили и закрыли раз и навсегда. Так что сейчас это был просто ответный укол.
– Я закрыл Землю сразу, как только Волк там появился, – сообщил Змей, – как выяснилось, правильно сделал. Он почти сразу попытался уйти. Улететь. Захватил пассажирский самолет – вместе с пассажирами, замечу, – и сбежал бы, я даже не сомневаюсь.
Я кивнул.
Возможности потренироваться в выходе на Дорогу у Волка не было. Книгу, присланную мной, он наверняка прочел, но теории недостаточно. Он так ни разу и не попробовал выйти на Дорогу или выехать – умел только вылетать туда. А пассажирский самолет – это запас жизней. Волк предусмотрительный парень.
– Он научился выходить на Дорогу, да?
Вопрос задан таким тоном, что я почувствовал себя конунгом, которому другой конунг отдал сына на воспитание. У нас так принято…
Зеш! В следующий раз, когда я решу, что у меня слишком трудная судьба, я буду вспоминать этот вопрос и этот взгляд.
Я сказал:
– Он много чему научился. Я тебе расскажу, если хочешь.
ГЛАВА 3
Мы возвращаемся из странствий,
Но возвращаемся не мы.
Хильда фон Сегель была Эльрику симпатична. Он не назвал бы ее красавицей, но Хильда была умна, любознательна и наделена редким талантом: она умела быть женой императора и матерью наследного принца. Редчайший дар – это Эльрик знал по своему опыту. С императорами и принцами обычно невозможно ужиться, тем более сложно держать их в руках, не злоупотребляя при этом своим влиянием.
Будучи расположен к госпоже фон Сегель, Эльрик обычно не отказывал ей в просьбах высказать мнение очевидца о той или иной исторической ситуации. Другое дело, что времени на это у него обычно не было. Но уж если время находилось – вот как сегодня, – они с Хильдой могли надолго уединиться в ее кабинете, листая исторические книги, вспоминая, споря. Хильда защищала книги, которые читала. Эльрик относился к ним со сдержанным пренебрежением. Официальная история – все версии официальной истории – отличалась от реальности так же, как отличались от реальности волшебные сказки, сложенные по мотивам исторических событий.
Этим вечером на улице было прохладно – конец лета, ночи все холоднее, дни все пасмурней. Хильда приказала разжечь камин, но Эльрик решил вдруг, что камин – это лишнее. В конце концов, с ним всегда был Пожар – огненный дух, которому не составило бы труда прогреть весь замок целиком, не то что один-единственный кабинет.
Пожару не составило бы труда за несколько минут превратить замок в груду оплавленного камня, и, признаться, это было его излюбленным занятием, но Эльрик редко обращался к нему с подобными просьбами.
– Не понимаю, как это работает, – призналась Хильда. – Не могу поверить, что оно – живое.
– Он, – поправил Эльрик. – Пожар считает себя мужчиной. Хотя в действительности он – пацан лет шести. Причем это человеческие шесть лет, равные всего-то шести навигациям. И я не изменю своего мнения, – добавил он чуть громче, – до тех пор, пока Пожар не перестанет требовать у меня сказок на ночь.
Хильда улыбнулась:
– Я помню, что такое шестилетний ребенок. Пожалуй, из моих мальчишек… то есть из моего мальчика, и из Гуго… из них в том возрасте получились бы огненные духи невероятной разрушительной мощи.
Она относилась к Гуго как к сыну. Это Эльрику тоже нравилось.
Между тучами каким-то чудом умудрилась проглянуть звезда. И в это мгновение в замкнутое тепло кабинета, в камень, шелк, бархат и пергамент ворвалось ледяное и ясное пространство Дороги.
Эльрик одним движением отодвинул Хильду к стене, закрыл собой. Клинки блеснули в руках, чтоб тут же стать невидимыми.
С Дороги… могло прийти что угодно.
Как доброе, так и бесконечно злое.
Оно, это бесконечно злое – залитое кровью, страшное, – огляделось по-волчьи, сверкнув желтыми глазами из-под отросшей челки. Хмыкнуло, оскалившись:
– Князь… об этом в твоей книжке не написано.
В правой руке – нож, по лезвию которого еще расплывается красное, резко пахнущее. И эта рука поднимается – бурые пленочки крови отслаиваются с хирургических перчаток.
В жесте нет угрозы. Только неслышная даже для самого Волка просьба о помощи.
– Дай сюда. – Эльрик шагнул вперед. Забрал нож.
Хильда метнулась из-за его спины. Не обращая внимания на кровь, на запах, вгоняющий в дрожь, молча, отчаянно обняла явившееся перед ними чудовище. Волка. Вальденского демона. Черного…
– Я тебя лучше сама убью, – она зарылась пальцами в серые волосы, целовала, не разбирая, лоб, щеки, изумленные глаза, безответные губы, – в следующий раз… лучше сама! Попробуй только исчезнуть…
Эльрик подбросил нож на ладони, пожал плечами и вышел из кабинета. Третий там был явно лишним. Любой третий, кроме Эрика фон Геллета.
Право, есть что-то ненормальное в отношениях этой троицы. Женщина вносит сумятицу даже тогда, когда, казалось бы, все решено, разграничено и поделено. Но о чем он говорил? О чем не написано в книжке? И в какой именно?
Зверь не ожидал такой встречи. Но он и прямиком в личный кабинет Хильды попасть никак не рассчитывал. Большая удача, что там оказался Князь – кто бы мог подумать, что неожиданную встречу с Князем придется считать удачей? – большая удача, что он не стал задавать вопросов, забрал нож и ушел.
Вместе с ножом.
Что избавляет от необходимости объяснять, каким образом блудному демону, недо-Кощею, удалось покинуть Землю.
Удалось вернуться в Саэти.
Нет, насчет последнего Зверь и сам ничего понять не мог. Он собирался выйти на Дорогу – тем единственным способом, действенность которого ему гарантировали на Земле, – и вроде бы он как раз на Дорогу и вышел. Только не задержался там ни на миг. Его как будто подхватило воздушным течением, завертело, и – пожалуйста – вышвырнуло пред очами Хильды, как есть – с головы до ног в детской крови.
Хильде на кровь оказалось наплевать. В этом она вся: ей главное, чтобы кровь чужая. Не Эрика… и не Зверя. Сейчас она злится, сейчас она счастлива и не торопится разомкнуть объятия.
Зверь и сам не спешил ее отпустить.
Хильда…
Все надежно и все правильно. Он дома. В его руках женщина – чужая, но родная, настолько, насколько это возможно для человека. Неужели это она вызвала его с Дороги, притянула к себе – вернула в Саэти? Неужели это из-за нее он вернулся, сразу, как только сумел преодолеть притяжение Земли?
Все может быть.
Эрик появился очень скоро. Похмыкал. Принюхался и ухмыльнулся уголком рта:
– Верен себе. Ни дня без крови. Отправляйся в свои покои и приведи себя в порядок. Мы ждем тебя в эльфийской гостиной. Хильда, распорядись насчет чая для этого… трезвенника.
– А для тебя насчет чего распорядиться? – Хильда с легким недоумением взглянула на испачканный в крови рукав и нахмурилась.
– И для меня – насчет чая, – вздохнул Эрик. – Надо быть ближе к подданным.
…Семь месяцев его не было. На Земле прошло семь дней. Получается день за месяц. Впрочем, соотношение временных потоков может изменяться. Не в том дело.
У каждого из старогвардейцев было жилье в замке Рогер – на случай войны, на случай любой чрезвычайной ситуации. Его покои за семь месяцев так и не были законсервированы.
Его ждали. Все это время. Верили, что он вернется.
Домой…
Он вернулся.
Он вернулся?
Он вернулся?
Вопросы были.
Вопросы задавал Эрик. Вопросы задавала Хильда.
Ответы были не всегда. А те, что были, Зверь предпочитал оставлять при себе.
Пока он смывал с себя кровь и переодевался, в Рогер примчался Гуго. И этот вечер, и немалую часть ночи они провели вчетвером. В извращенном подобии семейного круга.
Что за грязь в мыслях?
Почему?
Это один из вопросов, на который не хочется искать ответ. Хотя, конечно, придется.
– Как там было? – Это спросила Хильда. Внимательная, чуткая Хильда, всегда тонко чувствующая любую напряженность.
Любую.
Зверь ухмыльнулся. И услышал свой голос:
– Весело, Хильда. Очень весело.
Он сказал правду. Терпеть не мог врать. Может быть, лучше было промолчать, но молчать придется о многом, о столь многом, что от маленькой и незначительной по сравнению с молчанием правды никому не станет хуже.
На Земле было весело. На Земле так быстро терялось все человеческое.
Он убивал людей, априори считал врагами всех, а потому кормился без зазрения совести. И ему это понравилось: понравилось убивать в таких масштабах. Его искали твари, каждая из которых по отдельности, явись она сюда, заставила бы поволноваться даже всемогущих Мечников. А он водил их за нос в одиночку и вынуждал действовать так, как ему нужно.
Гордился собой?
Нет. Вообще никак себя не оценивал.
Веселился. Развлекался.
Боялся, да. И если бы не страх, ни за что не ушел бы из того мира.
Князь прав – он стал сильнее. Гораздо сильнее того Зверя, которого когда-то застрелили при попытке к бегству.
Напади Казимир сейчас на такого Зверя, и лежать бы ему в ущелье Зентукор со сломанной шеей. Зверь разучился разговаривать. Он вспомнил о том, что нужно стрелять.
В сущности, не так уж это было и плохо. Задевать перестали сразу. А летал он еще лучше, чем раньше.
Процесс очеловечивания пошел по кругу и завершился там же, откуда начался. Смешно было вспоминать, как менялся когда-то, и боялся этих перемен, и спорить с ними не хотел. Не хотел, потому что… потому что тот, новый, совсем иной взгляд на жизнь и людей нравился. Стыдно было признаться, но ведь нравился. Когда думаешь не только о себе. Когда дорог кто-то, кроме себя. Когда – не один.
Сейчас было смешно.
В нем потихоньку накапливалось глухое раздражение. Но Блудница заставляла забыть о плохом и Гуго… Риддин…
Это счастье, что он есть – Гуго фон Рауб, Риддин, сын Волка. Его сын. Родившийся, чтобы жить, а не для того, чтоб принести себя в жертву.
Не заготовка под великие отцовские планы.
Настоящий.
В отличие от своего отца.
Не нужно думать об этом. Не стоит оно того. Безумная тварь по имени Змей осталась на Земле, эта тварь – никто и ничто для Зверя, мнение этой твари не имеет значения, пожелания этой твари смешны и бессмысленны.
Вот если бы настоящие родители пожелали принести его в жертву, тогда да, имело бы смысл переживать и расстраиваться, и думать о собственной неполноценности. Но настоящие, разумеется, никогда бы не сделали ничего подобного. На то они и родители.
А Князь прав. С каждой новой смертью – новые возможности, переход на новую, более высокую ступень.
Судьба манит окончательной смертью.
Судьба манит. А Зверь умирает по чуть-чуть, затягивает процесс, мучает сам себя. Нужно бросить все и умереть окончательно, ведь это единственный способ стать собой настоящим. Стать тем, для чего был создан.
По-настоящему нужной вещью.
Будь оно все проклято!
Мир потихоньку возвращался сам в себя. Зверь потихоньку возвращался в мир вокруг. Такой же черный, как когда-то. Такой же равнодушный, как когда-то. Такой же лживый.
Мир?
Нет, Зверь.
Чернота перестала быть взбаламученной взвесью и осадком ложилась на дно души.
Он не понимал, что с ним происходит, не понимал, что же ему не нравится, чего он хочет? Он даже не пытался понять. Сам себе изменил, предал собственную уверенность в том, что все должно иметь объяснения.
В том, что на все вопросы должны быть ответы.
Слишком много здесь было условностей. Слишком много бессмысленных обязанностей, странных приказов, неясных отношений. Слишком нерационально его использовали.
Когда ему стало все равно? И что изменилось теперь?
На этот вопрос ответ был. Страшный, но честный. Если ему наплевать на то, как его используют, значит, его настоящее предназначение действительно только в том и заключается, чтобы умереть. В смерти – цель и смысл, а все остальное не имеет никакого значения.
Но это неправда. Никто не живет только для того, чтобы умереть! Значит, нужно понять, чего же ему хочется. Понять – и сделать это. Найти цель, проложить курс и взлетать.
Не получалось.
Зверь не знал, чего он хочет, но начал понимать, чего не хочет.
Он не хочет больше оставаться в Вальденской армии.
Его убьют, как только он уволится. Увольняться неразумно. Но разумность бывает разная. Его убьют, как только он уволится, но если он останется здесь, он перестанет быть. Остановится. Или взорвется.
Когда решение было принято, даже дышать стало легче.
Рапорт об отставке Зверь подал Эрику следующим же утром. И выяснилось, что в кои-то веки Эрик стал рассуждать гораздо рациональнее своего легата.
– Не сходи с ума, – сказал он. – Во-первых, я не хочу тебя потерять, во-вторых, я не хочу, чтобы тебя убили. В-третьих, я хочу, чтоб ты разобрался в том, что с тобой происходит, и прекратил это. Приказ ясен?
– Так точно, – ответил Зверь. – Но я не собираюсь его выполнять.
На следующее утро он подал Эрику еще один рапорт.
Через неделю ежедневный рапорт об отставке легата Старой Гвардии стал считаться традицией, и множеству газетчиков, сплетников и женщин дал тему для множества вопросов, гипотез и анекдотов.
– Не знаю, что и думать, Князь. Не понимаю, столкнулись ли мы с результатами вашего предвидения или – с результатами ваших же, незаметных для всех действий, приведших к неизбежным последствиям.
– Сложно с провидцами?
– Вольно вам смеяться. Что с ним происходит, Князь?
– Понятия не имею.
– Не верю. Вы знаете его иначе, чем я или кто угодно из старогвардейцев, иначе, чем Гуго. И его жизнь и безопасность по-прежнему небезразличны вам. Так сделайте хоть что-то для его спасения.
– Сделаю, когда придет время. Ваше величество, вы пытаетесь удержать ветер. Он попробовал свободы, вышел на Дорогу, встретил свою кровь. Все это больше не позволит ему служить. Мальчик рожден, чтобы править или быть свободным, но никак не для того, чтобы быть солдатом и выполнять приказы.
– И все же до последнего времени он предпочитал именно выполнять приказы.
– Эрик, его считали вашим псом, но его имя – Волк. Настоящее имя. А волки, они такие: если захотят уйти – уйдут. Он не знает, что такое верность. Вам удалось выдрессировать волка – это правда, но приручить его вы не смогли. И я не знаю, для кого он станет псом. Может быть – ни для кого и никогда.
– Какие… примитивные метафоры. Не ожидал. Обычно вы более изысканны. Кстати, Князь, вы-то как, умеете приручать волков?
– Я предпочитаю собак, ваше величество. Волки – наемники, а мне нужны только друзья.
Не иначе измененное состояние сознания сказалось на его способности мыслить. Ничем другим нельзя было объяснить то, что он так долго не понимал очевидного: обновки для Блудницы, двигатели, и корпус, и оружие, и аккумуляторы – все это было заготовлено Князем как раз для нынешней тягостной неразрешимой ситуации.
Заготовлено заранее.
Конструктор в мини-цехе уже не был набором деталей. Детали были собраны в блоки, блоки подготовлены к следующей стадии сборки. На то чтоб отдать княжеские подарки Блуднице в полное и безраздельное владение, теперь требовался от силы час.
Зверь надеялся, что этот час никогда не придет. Но надежда – глупое чувство, если она не имеет под собой оснований.
Оснований не было.
– Тебе самому не надоело?
Старогвардейцы отпущены по домам. На поле тихо. И на командном пункте тихо. За окном падает, блестит под фонарями первый в этом году снег. А перед окном – император раскуривает трубку. И задает непонятные вопросы.
– Надоело, конечно.
– Ну так перестань заниматься ерундой.
– Отпустите меня, ваше величество.
– Ты уже не боишься умереть?
– Боюсь. Но это мои проблемы.
– Хильда хотела тебя увидеть.
– Благодарю, но я вынужден отказаться.
– Как всегда, – кивнул Эрик. – Ты обратил внимание: уже довольно давно тебя недостаточно просто пригласить в гости. Нужно прилагать усилия. И, заметь, Хильда неизменно их прилагает.
– А я, скотина неблагодарная, так же неизменно стараюсь увильнуть от приглашения. Вам бы радоваться, ваше величество.
Эрик взглянул на него с любопытством и улыбнулся сквозь клубы табачного дыма:
– Хм. Пытаешься быть скотиной? Неплохо, но стоит потренироваться.
– Хильда сильная, – сказал Зверь.
Его подхватило, как тогда, на Дороге. Воздушное течение, вихрь снега под фонарем, силуэт Блудницы, подобравшейся вплотную к окну…
– Берегите ее, Эрик. Постарайтесь защитить. Избавьтесь от меня, пока еще есть время.
– Перестань. – Эрик слегка поморщился. – Я предлагаю компромисс, надеюсь, ты не против компромиссов? Бессрочный отпуск…
Зверь больше не слушал. Он взял со стола первый попавшийся листок бумаги, написал рапорт – опять, в который уже раз, – протянул Эрику.
И поймал взгляд.
– Подпишите!
Сопротивление было такое, как будто небо надавило на плечи.
Опустить голову! Отвести взгляд!
Немедленно!
Зверь продолжал смотреть в глаза императора, своего хозяина.
Нет. Не может быть хозяином тот, чей взгляд пойман. Даже если он в небе. Даже если это небо сейчас раздавит, не оставив даже пыли.
Перо в руках Эрика медленно скользило по бумаге. И так же медленно, не веря себе, целовала бумагу императорская печать.
– А ведь это предательство. – Эрик выпустил листок из рук. У него болела голова, ему хотелось сжать руками виски, но он держался. Он тоже сильный, Эрик фон Геллет, император Вальдена. – Ты нарушил обещание, Зверь.
– Я не обещал быть рабом, ваше величество.
– Убирайся.
– Слушаюсь.
Это был последний приказ. Больше – никаких приказов, но этот Зверь выполнил беспрекословно.
Убираться. Да. И чем скорее, тем лучше.
Ему срочно нужно бежать. Он наконец-то свободен.
ГЛАВА 4
Волчья верность – до первого леса,
Иначе бы стал он собакой.
Потому-то в его интересах
Друзей не искать, а чураться.
Чтоб изменником в мире считаться,
Немногое нужно; однако
Есть возможность собою остаться,
И верным остаться.
Вот так вот, запросто взял и ушел. Улетел, точнее.
– Фон Рауб уволился из армии.
– Ну?!
– С треском.
За что люблю сэра Отто – начальника над всеми моими разведчиками, – за потуги на точные формулировки. Не уволился, а вышвырнули. Именно что с треском.
Долготерпение Эрика меня, надо сказать, поражало. Я бы на его месте давно Волка восвояси спровадил. Во-первых, если человек с раздражающей настойчивостью подает тебе ежедневные прошения об отставке, на это, наверное, стоит обратить внимание. А во-вторых, если этот человек раз за разом ведет себя все более вызывающе и перестает выполнять приказы, стоит задуматься о полезности оного человека на государственной службе. Или о бесполезности. В общем, о вредности его задуматься стоит.
Эрик терпел. Из одного только душевного благородства, надо полагать. Ну и немножечко из чувства ответственности за бесценную Волчью шкуру. Только, если Волку самому шкура не дорога, какого же хрена его императору о ней печься?
Эрик спрашивал меня, почему шкура стала не дорога. Тогда я сказал, что не знаю.
На некоторые вопросы по-другому просто не ответить.
Волк прослужил в Вальденской армии чертову прорву лет. Я, на что уж бессмертный, и то нигде так надолго не задерживался. И служил он отлично. А потом как с цепи сорвался.
Почему вдруг?
Почему вдруг люди начинают совершать самоубийственные поступки? Элементарно! Потому что хотят умереть. Они могут и не знать, что смерти ищут. Волк может не знать. Даже, скорее всего, не знает.
Что он взял с собой? Болид.
Двигатели на болиде – из моего родного мира. Энергозапас – на полсотни лет. Оружие – здесь такого никогда делать не будут. Из принципа.
Что еще? Да ничего.
Могу поспорить, если ангар в его замке обыскать как следует, там в какой-нибудь груде снятого железа и его талисман отыщется. Золотой чертенок, давешний подарок госпожи фон Сегель. И чертенка этого я бы в руках подержал. Цацка золотая. Драгоценная. А уж до чего восприимчивая да памятливая. Угу. Попробовать стоит.
Он спешил, потому что даже примерно не представлял, сколько времени ему осталось. Годы? Месяцы? А может, часы или минуты. Он спешил. Но, стянув через голову драгоценный медальон, поневоле задержался. Задумался.
Чертенок в летном шлеме задиристо улыбался и не думал ни о чем. У чертенка проблем не было. Он тридцать лет хранил хозяина от бед, хранил, как умел, очень старался. Он собирался делать это и впредь.
Медальон – это пеленг для тех, кто будет искать. Времена изменились. Подарок Хильды стал опасен, значит, его нужно выбросить.
«Оставить, – поправил себя Зверь, – не выбросить, а оставить здесь. За ненадобностью».
Не потому поправил, что слово покоробило. По привычке за мыслями следил.
Блудница терпеливо ждала.
И Зверь ждал.
Смотрел на чертенка.
Сколько раз делал он это с тех пор, как Айс убила его? С тех пор, как Айс убила человека, которым он был. Крутил в пальцах золотую безделушку, теплую – чертенок всегда висел на груди, под рубашкой – и вспоминал, заставлял себя вспомнить, как это – не быть зверем. Не технику поведения, не правила общения с людьми, он чувства свои вспомнить пытался.
Иногда получалось.
«Обещай, что будешь всегда носить его, Тир, ладно?»
Тогда она поцеловала его. А он, смешно сказать, удивился и растерялся.
И было что-то еще, а вот что – никак не вспомнить. Оно важно было, это забывшееся сейчас чувство. Может быть, оно было ключевым. Но…
Зато сейчас бы не растерялся. Потому что знает, как надо реагировать на самые неожиданные выходки со стороны людей. Знает, как должен вести себя старогвардеец Тир фон Рауб. Знает, какая в какой ситуации нужна улыбка, как нужно посмотреть, что сказать.
Знает. Знает. Знает.
Но не чувствует.
Ничегошеньки.
Пусть бы уж убили поскорее, чем так…
Как?
Почему другие умеют? Что есть в них такого, чего нет у него? За какие такие заслуги наградили их способностью любить? За какие грехи лишили этого умения Зверя?
Впрочем, понятно за какие.
А убивать устанут.
Когда он видел Хильду в последний раз, он задумался над тем, что она умирала бы долго. Есть такие женщины, которые и на алтаре не ломаются, умирают, но остаются собой. Хильда из таких. В ней много силы. Чистой, прекрасной, будоражащей воображение. Интересно было бы пообщаться с Эриком после ее смерти. Особенно, если Эрик увидит труп. Прекрасная вышла бы батарейка. Нисколько не хуже, чем новые аккумуляторы Блудницы. Если останется время, надо будет поразмыслить над тем, как лучше и безопаснее всего добраться до Хильды.
И хорошо бы времени не осталось.
Надо бы предупредить Эрика. Я не думаю, что Волк действительно попытается убить госпожу фон Сегель, во всяком случае, не в нынешнем своем состоянии, пока он еще может мыслить трезво. Однако у меня нет гарантии, что его безумное здравомыслие не начнет прогрессировать.
Я думал, дело в том, что он узнал, для чего его создали. Узнал, что единственная цель его жизни – смерть, и сдался, стал искать смерти. А он, оказывается, и не думал сдаваться. Парень гнется, но не ломается. Он просто потерялся в себе и в людях и нашел ориентир, который кажется ему самым стабильным. Нашел в себе то, что не менялось с течением времени, не зависело от обстоятельств, гарантировало наличие хоть каких-то эмоций.
И не было связано с небом. Это важно. Потому что Волку сейчас, чтобы выжить, нужно все самое худшее, и, кажется, он это знает.
А вообще, я стал принимать беды мальчика как-то слишком близко к сердцу.
Понимать его стал, что ли? Или это осаммэш под неестественным углом вывернулся?
Когда-то я лишился руки. И, помнится, яростно завидовал всем остальным. Особенно когда понял, что это непоправимо. Хвала богам, на тот момент со мной остались только те, кто мог простить мне все. И злость, и зависть, и боль, свою и мою.
Человеческая целостность – это настолько естественно, что даже не обсуждается. И когда твоя целостность нарушается, при том, что всех остальных чаша сия миновала, начинаешь этих остальных ненавидеть. А целостность, она ведь не только физическая.
Почему у всех две руки, а у меня одна?
Почему все умеют любить, а я – не умею?
Не любить лучше. Спокойнее. Человек, не умеющий любить, защищен от окружающих и от себя самого. Ему не нужно надевать броню. Он ни от кого не зависит. Он ни за кого не боится. Вольная птица, летающая сама по себе, ни к кому и ни к чему не привязанная. Это ли не идеал?
А рука из лунного серебра лучше живой. Она не чувствует боли. Она практически неуязвима. Она куда более функциональна, чем живая, хрупкая плоть.
Только я тогда смертельно завидовал всем, кто не искалечен.
И Волк тоже.
Смертельно.
Ему нужно время и одиночество. Чтобы смириться со своей ущербностью. Протез души из лунного серебра не сделаешь, но Змей сказал, что Волк умеет любить, умеет, просто очень по-своему. И это лучше, чем вообще ничего.
Несколько месяцев или лет в одиночестве, не наблюдая каждый день людей, с легкостью разбрасывающихся тем, за что ты готов продать душу, несколько месяцев или лет без исступленной зависти, превращающейся потихоньку в тупую озлобленность, и все встанет на свои места.
Сейчас он чувствует свою бесполезность. Все должно приносить пользу, но его – его не используют с полной отдачей. Каждый нужен настолько, насколько полезен, а он – почти бесполезен. Его жизнь бессмысленна, зато смысл будет в его смерти, и снова получается, что он живет только для того, чтобы умереть, и именно от этих мыслей Волк пытается убежать. Эти мысли опаснее для него, чем все убийцы на свете.
Думаю, я не пожалею о том, что собираюсь сделать. И в любом случае это меня развлечет.
Жизнь Зверя теперь полностью зависела от Блудницы. Активность недоброжелателей, демоноборцев и просто охотников до денег соответствовала его ожиданиям, и жив до сих пор Зверь был только благодаря своей машине.
Благодаря княжескому подарку. Но Князь оставался величиной непонятной, а потому Зверь вынес его за скобки и старался не вспоминать.
Все остальное было даже хорошо. Привычно. Как будто Саэти превратился в Землю, просто со странными декорациями. И никаких больше людей, никаких поводов для раздумий. Летай, убивай, прячься. Изо дня в день. Из ночи в ночь.
Ешь, или съедят тебя.
Зверь хорошо прятался: в Саэти спрятаться было проще, чем на Земле. Это сорок лет назад он мог бояться того, что любой маг найдет его – найдет Черного – в любой точке планеты. А сейчас Зверь сам мог найти любого мага.
И убить.
По крайней мере – попытаться убить.
Он избегал связываться с магами, не трогал даже тех, которые сами охотились на него. Корпоративный дух – опасная штука, а у магов этот дух силен. И свиреп. Так что ну их к черту. Другое дело – священники и разные там рыцари. Не так питательны, как маги, зато понимают степень риска и готовы на жертвы, а их соратники, потеряв очередного собрата, не станут превращать планету в оплавленный шар только ради того, чтоб с гарантией прикончить убийцу.
Орден св. Реска официально объявил о том, что продолжает сохранять нейтралитет в отношении Черного. Эрик Вальденский официально объявил, что Черный по-прежнему под его защитой. Сумасшедшие люди. То есть то, что ресканцы не будут охотиться – это хорошо, меньше головной боли. Но что толку сейчас от защиты Эрика? Ведь ясно же, что если Зверя все-таки убьют, это сделают так, чтоб не оставить вальденским следователям ни малейшей зацепки.
Иногда он слышал, как его пытается дозваться Гуго. Не отвечал никогда. Потому что либо ты прячешься от всех, и тогда у тебя есть шансы выжить, либо ты делаешь для кого-то исключение, и тогда тебя убивают в ближайшее время. Таковы правила, и Гуго их знает. Зверь полагал, что Гуго не ищет его специально, просто скучает, отсюда и неосознанные попытки выйти на связь.
Он редко спускался с неба – только тогда, когда мышцы уставали от постоянного пребывания в пилотском кресле. Он всегда выбирал для отдыха безлюдные места. Полностью безлюдные – например, голые острова в океане. Он сам не знал, где приземлится в следующий раз.
Но он не удивился, когда однажды, упав с небес на крохотный скальный пятачок посреди пляшущих волн, увидел в неглубокой щели наручный шонээ. В памяти прибора была одна-единственная запись. До дрожи знакомый низкий голос, ниже, чем рокот камня под ударами волн:
– Ты можешь связаться со мной по этому коду.
В памяти прибора был один-единственный код.
Слово «можешь» не подразумевало «должен» – шефанго умудряются даже в записи предельно ясно интонировать фразы. Зверь сейчас не потерпел бы никакого «должен»… А за словами крылось нечто гораздо большее, не произнесенное, просто – очевидное. Князь знал, где он. Знал, где он был, знал, где он сейчас, и знал даже, где он будет. Вот, пожалуйста, код. Свяжись, если возникнет желание.
Князь знал, что такое желание возникнет?
Тарсграе, да он наверняка был в этом уверен. И можно выключить шонээ, оставить здесь и немедленно улететь, просто в пику слишком непонятному шефанго. А можно смириться с тем, что некоторые вещи действительно неизбежны, и поддаться соблазну выяснить, какую же роль играл Эльрик де Фокс в жизни Зверя все эти сорок долгих лет.
Выяснить наконец, в чем же его-то интерес? И что ему нужно?
Как поступить?
А над чем тут думать-то? В конце концов, раз Князь провидец, значит, то, что Зверь свяжется с ним – это неизбежное будущее, разве нет? Неизбежность будущего – достаточное оправдание для зашкаливающего любопытства?
Ежась от холодных брызг, Зверь, чтоб придать себе уверенности, погладил жмущуюся к нему Блудницу. И активировал код.
– Забрать тебя оттуда? – Тут же, без приветствия, вообще без намека на какое-то вступление, поинтересовался Князь. – Погодка-то не радует.
– Куда забрать? – уточнил Зверь.
– В мой замок. Тот, на Ничьей земле, помнишь?
– Возле Фрейстина?
Князь неопределенно хмыкнул:
– Это Фрейстин был возле моего замка. Ну что?
– Забирай, – сдался Зверь.
Погода действительно не радовала.
Тогда он не успел увидеть замок снаружи. Он даже не разглядел, когда и как появился рядом Князь. Ветер с дождем и ледяные брызги волн без предупреждения сменились теплом и яркими мазками роз в темной зелени.
Замок?
– Крыша оказалась подходящим местом для розария, – сообщил Князь.
Зверь молча оглядывался.
Квадратная, ровная площадка, со стороной метров двадцать. В центре – резная башенка, по краям – парапет. За парапетом, судя по ощущениям, есть куда падать. Вокруг небо, внизу море, пахнет розами и грозой. В стороне хищно припал на шасси огромный Княжий болид. Дремлет. Ему спокойно.
Кажется, это хорошее место.
– Тебе понравится. – Князь кивнул на постеленный возле башенки ковер, на разбросанные по ковру подушки и пару предметов мебели, больше всего похожих на те же подушки, только с подлокотниками и спинкой. – Садись, поговорим.
– А где твое зверье? – Зверь только сейчас сообразил, что Князь сегодня один.
Когтистая ладонь похлопала по стене башенки:
– Дома сидят. Ждут результатов переговоров. Ты им нравишься.
– Я знаю.
– Я тебе советую пожить здесь, пока что-нибудь кардинально не изменится.
– Да? – Зверь скептически приподнял брови. – Пожить здесь до тех пор, пока люди не пересмотрят свое отношение к демонам?
– Ты не демон.
– Правда?
– Правда. Тебя сочли демоном в силу элементарной нехватки знаний. Здесь же не изучают демонологию и представления не имеют о том, что демоны – очень широкое понятие, в числе прочего включающее в себя и различных богов, и даже христианских ангелов. Демоническая форма жизни, Волк, вот что ты такое. А это совсем не то же самое, что демон. Впрочем, тебе от этого не легче.
– Угу. Поскольку здесь не изучают демонологию.
– Ну, – Князь развел руками, – тогда сформулируем так: я тебе советую здесь жить, а не пожить. В замке безопасно, в окрестностях на тебя могут начать охотиться, но ты всегда можешь отступить в замок.
– Представляю себе…
Зверь действительно представил. Очень хорошо. Представил охотников-диверсантов, проникающих в замок в произвольно выбранное время суток; представил – чем черт не шутит – попытки вломиться сюда силой; представил поджоги, взрывы, летучие яды в вентиляции… Его фантазия пошла бы дальше – в том, что касалось разных способов человекоубийства, она вообще не признавала границ, – но Князь покачал головой:
– Я же сказал тебе: в замке безопасно. Никто не может попасть сюда без моего разрешения. Обстрелять с моря, с орбиты или, скажем, сбросить бомбу тоже не получится.
– Про бомбу я не подумал, – признался Зверь. – И про орбиту. Но я все равно не верю.
Улыбку на губах Князя он охарактеризовал бы как «странную».
– Знаешь что, Волк, – тот поднял руку и достал из воздуха раскуренную трубку, – мне наплевать, веришь ты или не веришь. Меня интересует, принимаешь ли ты приглашение.
Зверь думал. Не о приглашении, а о том, как глупо было надеяться, что вот сейчас-то станет ясно, что нужно от него этому шефанго. На протяжении сорока лет Князь был для него то ли злым гением, то ли феей-крестной, и уж если даже насчет этого нет никакой ясности, то как можно было рассчитывать хоть на какое-то понимание?
Ведь не служба же ему нужна! Не может все быть так просто.
Или может?
– Я больше никому не буду служить, – сказал он вслух.
– И не надо. Я просто не хочу, чтобы ты погиб.
Это… злило. В который уже раз – спасает, не объясняет причин, смеется про себя, щурясь от табачного дыма. Его это развлекает, или в чем дело?
Что значит: «просто не хочу»? Это бессмысленно.
– Это бессмысленно, – сказал Зверь. – Все должно приносить пользу. Я убийца. Я Мастер, но я не сделаю ничего, что принесло бы тебе пользу. Я не вижу причин спасать меня.
– А то, что ты забавный – недостаточная причина? – Знакомая ухмылка, знакомая, раздражающая самоуверенность. – Мне нужен не пилот по имени Тир фон Рауб, и не убийца по прозвищу Вальденский демон, и даже не то необъяснимое создание, которое я называю Волком. Мне нужен ты. Ты уникален. Твоя смерть станет потерей не потому, что погибнет пилот, убийца или музыкант, а потому что погибнешь ты. Сойдет за причину, а, Зверь?
– Любой человек уникален.
– Рад, что ты это понимаешь.
Последние две фразы… это получилось чересчур цинично даже на вкус Зверя. Скольких уникальных прикончил шефанго Эльрик де Фокс? Уж точно не меньше, чем демон Зверь. Два урода! Два психованных урода. Хм… а это сближает.
– Это я понимаю. Это я знаю! И знаю, что в отличие от людей лично я нужен ровно настолько, насколько полезен. Для тебя я решил быть бесполезным. Значит…
– Я же говорю: ты забавный. Извини, что перебил, но насчет твоей полезности у меня есть свое мнение, и тебе придется с ним считаться. Мое предложение – приглашение – дело личного вкуса и привязанностей. Спасать я готов кого угодно, но не всякого хочу видеть в своем замке.
– «Я так хочу» – не аргумент.
– Ты так думаешь?
Как он смотрит на жизнь? Как он вообще живет? Ориентируется только на свои желания и прихоти? Считает, что достаточно силен, чтоб желания и прихоти были причиной любых его поступков?
Черт тебя подери, Зверь, думай головой! Должен же кто-то из вас двоих это делать!
Достаточно ли у Князя силы и возможностей, чтобы поступать так, как он хочет, а не так, как надо? Ты вспомни Фрейстин, ну? А запись «Яледской бойни»? А Лонгви! Этот шефанго, он действительно что хочет, то и творит. Это нерационально, но посмотри на эту самоуверенную сволочь. С его точки зрения, эгоизм и потакание своим прихотям – это и есть рациональность.
И если сейчас отказаться и улететь отсюда, ты его вообще никогда не поймешь.
– Ладно, – сказал Зверь, – спасибо. Мы останемся.
ГЛАВА 5
Ошибся ты.
И был неправым я.
Ну что ж, и кто за это нас осудит?
И взгляд согласен: мы уже не люди…
Он привыкал. Постепенно.
К отсутствию дверей, лестниц, окон и коридоров. К тому, что все это появлялось там, где было нужно. К постоянно меняющейся планировке. К залам, которые то ли были, то ли не были. Тут ко многому нужно было привыкнуть.
Жизнь где-то между сном и явью, не в мире, не в межмирье. Никаких людей, никаких новостей, никакой войны, политики, мышиной возни. И иллюзия безопасности, в которую все больше хочется поверить.
Князь отдал ему верхний этаж – то, что здесь можно было считать верхним этажом. Пространство под самой крышей, голый камень, никаких внутренних перегородок и на первый взгляд – никаких стен. Как будто потолок висит в воздухе, ни на что не опираясь, а вокруг – небо и море. Море и небо.
– Устраивайся, – сказал Князь. – Как сделаешь, так пусть и остается.
И оно осталось примерно так, как было.
А что еще нужно-то, в самом деле?
Зверь обнаружил там же, аккуратно упакованными, все свои эскизы, весь до последнего мелка набор художественных принадлежностей, портрет Блудницы работы Шаграта. А еще все свои ножи, мнемограф и коллекцию мнемокристаллов.
Все, о чем жалел, сбежав из Вальдена, и ничего – сверх.
Он понимал, почему Эрика так раздражало то, что Князь – провидец.
А замок был живым. Таким же живым, как, например, космический корабль. Но души у замка не было, он не осознавал себя, и Зверь не мог понять, что нужно сделать, чтоб осознание случилось.
Иногда казалось, что душа замка принадлежит Князю, но у Князя у самого не было души. В этом они были похожи – замок и хозяин – живые, бездушные, непонятные.
И надежные.
Князь знал, что замок живой. Князь знал, что Блудница живая.
Князь до черта всего знал.
Он предупредил, что будет время от времени появляться в замке. Но, с учетом особенностей внутренней планировки, шанс случайно встретить его где-нибудь был невелик, и Зверь только кивнул, мол, понял, буду знать. Знал. Не задумывался.
Однажды набрел на зал, стены которого были залиты кровью, стены которого кричали от боли. И не сразу сообразил, что это – его рисунки. Размещенные в правильном порядке. Те самые, на которых снова и снова умирал под ножом и никак не мог умереть отец Грэй.
Потом он натыкался и на другие свои работы. Замок был настоящим музеем – прекрасным музеем – и было странно видеть среди шедевров то, что сделал сам. Рисунки, деревянные цацки, черепа особо запомнившихся недругов, покрытые узорами резьбы. Всегда – неожиданно. Поэтому получалось, что видел дело рук своих под непривычным углом, смотрел свежим взглядом.
В основном то, что видел, – нравилось. То, что не нравилось, Зверь забирал и выкидывал в утилизатор.
Привыкал…
С ухмылкой думал о том, что не хватает только кусочков печенья или, там, сахара, раскладываемых так, чтоб приманить его к хозяину замка, чтоб приучить дикую тварь из дикого леса к непонятному и страшному шефанго.
Заметив как-то раз отблеск пламени сквозь неплотно прикрытую дверь, вошел без стука. Огонь в камине погас раньше, чем он перешагнул порог.
– Садись, – сказал Князь, широким жестом обведя неизменные подушки.
В дальнем углу сонно каркнул ворон. Где-то под потолком проснулся и затоптался орел. В небольшой комнате должен был стоять резкий птичий запах, однако же ничего подобного. Слегка пахло смолой, а еще табаком и кофе.
– Ворона зовут Ворон, – сообщил Князь, – орла – Кончар.
– А лошадь?
– Его зовут Тарсаш, и он не любит, когда его называют лошадью. Встретитесь снова – я вас представлю по всей форме.
– Пополняешь зверинец?
– Да. Тебя это задевает?
– Нет. Я не знаю, как на это нужно реагировать. Есть варианты, но неизвестно, который я выберу.
– Неизвестно, – медленно повторил Князь, – хорошо, когда есть из чего выбрать.
– Это же главная приманка.
– Волк, приманки – в ловушках. Я не собираюсь тебя ловить, ты придешь сам и уйдешь, когда захочешь, или не придешь совсем… Или, – Князь неспешно вдохнул и выдохнул дым, – тебя заставят уйти. В этом случае я верну тебя обратно.
– Правда, что ли? – Зверь хмыкнул.
Получилось вроде бы достаточно пренебрежительно.
– Даже из огня. Оттуда, впрочем, я заберу тебя независимо от того, что ты выберешь.
– Почему? Потому что я забавный?
– Потому что я так хочу.
На следующее утро Зверь впервые увидел, как распускается под небом стальная хризантема, как сотни блистающих лепестков в клочья рвут холодный воздух.
Он смотрел, не моргая. Забывая дышать. Завороженный танцем, завороженный смертью, которая впервые была так близко, но – не с ним. Он всегда был предстоятелем Смерти, ее проводником. А Князь – Князь был ее рыцарем и господином, и Смерть танцевала фламенко на лезвиях широких мечей, страстная, покорная и беспощадная.
Так красиво! Так же, как полет.
С тех пор это стало традицией: с утра, еще до рассвета, вернуться с неба, чтоб вновь увидеть яростный танец, вновь взглянуть на цветение блистающего цветка, каждый раз – нового, каждый раз незнакомого и прекрасного.
Ужасающего.
В одно такое утро – холодное, несмотря на климатические установки – белое от беспросветного снегопада, Князь снял перевязь с мечами и, усмехнувшись, кивнул Зверю:
– Давай, бойцовый кот, присоединяйся. Покажи, что умеешь.
Он и об этом знал?
До «бойцового кота» в тот раз не дошло. Оба – и Зверь и Князь – присматривались друг к другу, приноравливались и осторожничали. И хотя закончился этот первый, «пристрелочный» бой тем, что Зверю сломали позвоночник, свернули шею и переломали пару тысяч костей, обоим ясно было, что все перечисленное потребовало от Князя неожиданных усилий.
Ну хоть чего-то он не ожидал, провидец чертов!
И, разумеется, этот бой был очередным кусочком приманки, лежащим чуть глубже, чем предыдущие, в ловушке, которой нет.
Ее действительно не было.
А значит, не было и приманок.
Ни в том бою. Ни после боя. Когда Зверь снизошел до замковой кухни и приготовил для Князя нормальный завтрак вместо галет из непойми-чего, которые тот обычно ел и на завтрак, и на обед, и на ужин. Вообще, поразительно, как можно, не отказывая себе в прекрасных чае, кофе и табаке, ущемлять собственный организм в праве на вкусную и здоровую пищу?
В любом случае, ничто из этого не было приманкой, и в любом случае, приманкой было все.
А когда лучше узнали друг друга, пришло время «бойцового кота». И тут уж Зверь гонял Князя по всей крыше – благо розовые кусты предусмотрительно были огорожены силовыми полями, – а непобедимому шефанго оставалось только отступать и защищаться. В конце концов, Зверь опрокинул Князя на мокрую от снега траву, не спеша и с большим удовольствием обозначил кончиком когтя, что именно он может сейчас сломать, перерезать, оторвать или еще как испортить в меру фантазии и свободного времени.
И тогда только понял, что действительно может сделать все это.
Прямо сейчас.
Все – не обязательно, достаточно перерезать горло. Или вскрыть грудную клетку. Или – просто раздавить.
Он вернул себе человеческий облик и остался сидеть рядом с довольно скалящимся шефанго.
– Так себе кошка, вообще-то, ага?
– Вообще не кошка, – подтвердил Князь. – Кошки – мягонькие и пушистые, а ты – тварь в чешуе, еще и колючая.
– И с клювом.
– И с когтем на хвосте.
– И ядовитая.
– О? Ну спасибо, что сказал. Теперь, если внезапно помру, буду знать, с кого спрашивать.
– Но на волка я тем более не похож.
– Знаешь что, – Князь сел, потянулся за трубкой, но передумал, – может быть, все дело в твоем стремлении к максимальной эффективности. Ты должен был быть волком, но волк – животное, волк уязвим, а то, во что ты перекидываешься, почти неуязвимо и идеально вооружено. А может быть, впрочем, дело в странностях вашей семейки. Я не знаю, по какому принципу вы выбираете имена.
– Зашибись! Какая еще семейка?
– Та, в которую ты не веришь.
– Та, которая создала меня специально, чтобы принести в жертву?
– Она самая. По-моему, сейчас подходящее время сказать тебе, что Змей – мой друг. Атмосфера располагает, и вообще.
– Не вопрос.
Зверь встал, и одновременно поднялся на ноги Князь. Огромный, но уже не пугающий так, как раньше.
По-прежнему непонятный. Хотя еще минуту назад казалось, что понимание возможно.
– Я же сказал, что, если тебя заставят уйти, я верну тебя обратно.
– Не сходится, – пожал плечами Зверь, – либо он тебе друг, либо ты дашь ему умереть. Или ты не против того, чтоб твои друзья умирали?
– Когда мое мнение начинает что-то значить, умирают все. Не беспокойся о Змее, он сильнее нас с тобой, вместе взятых. Но, раз уж ты все равно не понимаешь и половины того, что я говорю, я сделаю для тебя выжимку. Слушай внимательно, возможно, больше я никогда такого не скажу. Последние дни были не самыми плохими в моей жизни: я возвращался домой, зная, что меня там ждут, и я не собираюсь отказываться от этого ради спасения какого-то там мира. Даже если это твоя горячо любимая родина. Так понятней?
– Князь, да ты эгоист!
– Я просто правильно расставляю приоритеты.
ГЛАВА 6
Была чудесная пора.
Стоял уж Ангел у двора.
Седьмой.
С трубою
И с печатью.
И, робко дергая плечом,
шептал: «Мон дье,
пора б начать, а?!»
Высокомерный, аристократичный, пафосный. Невыносимый – если охарактеризовать одним словом. Но не хочется, чтобы он был другим. Такой, какой есть, Князь, может, и не идеален, но близок к тому. Его маска сделана из чистейшего льда, холодная, неподвижная, она красива сама по себе, а перемены, любые, могут ее испортить.
Зверю не нравилась эта маска.
Но маска скрывала пустоту, и, честное слово, этот факт заставлял находить лед красивым, холод – освежающим, а неподвижность – концептуальной. Ну а куда деваться-то, если живешь с этим под одной крышей?
Куда деваться, если не хочешь от него уходить?
Князь опасен.
И все же Зверь оставался с ним рядом. Князь был единственным, к кому не получалось отнестись с ровной снисходительностью, или того хуже, – с равнодушным презрением. Остальные… Прав был Казимир, и не стоило тогда пропускать его слова мимо ушей – остальные не были ровней. Разве что Эрик. Бывший хозяин.
Но Эрик – слишком человек.
А этот?
А кто его знает? Не убил пока, вот и ладно.
Оба держали дистанцию, личное пространство каждому требовалось размером с небольшую галактику, и все равно они умудрялись не мешать друг другу. Ловушка сработала? Дикая тварь из дикого леса подошла максимально близко – настолько близко, насколько позволили подойти. Тварь уже не была дикой. И Зверь знал, что Князь никого не подпускает ближе.
Странно было понимать, что оказался в малом круге приближенных. Ведь ничего же не делал для этого. И цели такой не ставил.
Да кто его поймет, этого шефанго?
Других проблем хватает, чтоб еще и об этом думать.
Близилась война с орками. Тир фон Рауб, бывший легат Старой Гвардии, из героя и небесного рыцаря превратился в дезертира. Трусливо и подло сбежать, считай, перед самой войной – перед войной, которая потребует максимальной концентрации всех сил и возможностей, – поступок вполне в духе демона. Вообще, странно, как это Эрик мог настолько доверять заведомо вероломному созданию?
У Эрика никто спросить не рискнул, а тот оставлял пересуды без комментариев.
Старогвардейцы тоже отмалчивались. Старой Гвардией – остатками Старой Гвардии – теперь командовал Падре. Им нужно было пополнение, но никто больше не учил новых пилотов, а мастера-самородки – большая редкость. Даже большая, чем казалось: со времен набора в Старую Гвардию сменилось два поколения, и не появилось ни одного самородного Мастера.
– В мире сейчас восемнадцать Мастеров-пилотов, из них тринадцать – твои ученики. Скажи мне, Волк, если им придется выбирать между тобой и хозяевами, кого они выберут?
Вдумчивая тишина. Мягкая усмешка.
– Молчишь. Интересно, кто-нибудь из тех, кто сейчас заступается за тебя там, снаружи, понимает это?
Вряд ли они понимали. Даже Алекс – первый из учеников, худший из учеников – даже он не понимал. Алекс не такой, он тоже в небе, но это небо полководца, а не пилота.
– Ты наверняка думал об этом. О том, что было бы, не служи твои ученики правителям-союзникам. Как бы тогда сложилась их жизнь? Они воевали бы между собой?
– Мастера не убивают Мастеров.
– Ты научил их этому?
– Да.
– Бедные дети.
– Я не люблю войну, Князь.
– Знаю. К сожалению, войне наплевать на это.
Здешнее спокойствие, живая, теплая безмятежность – это от безнадежности.
Войне – наплевать.
Князь ждет войны с орками. Он готовится к ней и не надеется не то что победить, а даже отстоять хотя бы часть Радзимы. Его государство списано сразу. Радзима должна стать препятствием на пути орков на запад, но сама она будет уничтожена. Князь знает это. И все же готовится к войне.
Спокойно, покорно и безнадежно.
Зверь не понимал его.
Не понимал. И злился. Безнадежность и покорность – слова, невозможные рядом с именем «Эльрик де Фокс». Хотя казалось бы, не все ли равно?
До начала войны оставалось еще четыре года. Князь считал, что орки нападут раньше. Договор больше не имел смысла. Даже личный договор между орочьим царем и Великим Князем Радзимы. С того момента как орки осознали свою силу и свои шансы на победу, Князь перестал быть чудовищем из их кошмарных снов.
Его больше не боялись.
И с этим он тоже мирился.
– Зачем я здесь, а?! – Зверь исходил ядом и мало что не шипел от злости. – У тебя в руках – лучшее оружие, какое только можно придумать. Лучший из убийц. И что? Я тебя не понимаю!
– Как обычно.
Да уж. Как обычно. Уже несколько месяцев Зверь ждал, что Князь попросит его – прикажет ему, предложит ему– воевать на стороне Радзимы и союза западных государств.
Ждал напрасно.
Ну ладно. Воевать ему и не хотелось, да и толку с него на войне: один – не воин ни в поле, ни в небе. Но кое-что способен сделать только одиночка.
– Ведь есть же у них какие-то ключевые фигуры!
– Шенирэ?[9] Конечно. Как и в любом государстве.
– Ты не можешь сложить два и два или издеваешься?
– Издеваюсь, Волк. – Предупреждающее покачивание трубки останавливает уже готовую выплеснуться злость. – Мы же договорились, что это ты не понимаешь, так за что ты злишься на меня?
– Но я хочу понять!
– Когда-нибудь поймешь.
– Я не пойму. Я не понимаю этих ваших игрищ. Я просто убийца и упырь.
– Ты поймешь, – пообещал Князь. – Поверь мне, я же провидец.
Он улыбался. И не разобрать было, смеется или говорит серьезно.
Здесь проходила граница.
Князь виртуозно умел замыкаться в себе. Это происходило моментально, и со стороны казалось, что он по-прежнему открыт для общения, весел, дружелюбен и язвителен. Но это было очередной маской. Одной из множества. Наверное, его друзья тоже умеют различать. И, наверное, они тоже знают, что почти всегда видят только маски – ничего больше.
Откуда у него друзья? Как можно быть его другом? Не замечать его равнодушия, высокомерия, пренебрежения?
Не видеть Пустоты?
Эльрик де Фокс, шефанго с бездной вместо души – хитрая тварь, гораздо хитрее, чем может показаться при поверхностном знакомстве. Он знает, как дорого стоит его доверие. Знает, что те, кому он позволил приблизиться на ту дистанцию, на которую удалось подойти Зверю, уже не могут не любить его.
Он действительно забавный, он все еще дикий, и он по-прежнему считает себя неуязвимым, а поэтому не носит ни брони, ни масок. Смелый крылатый зверь. Недоверчивость в нем так странно переплетена с абсолютным доверием, что за него бывает попросту страшно.
Но хорошо бы он остался таким навсегда.
Людоед, конечно… ну а кто без недостатков?
Он сможет стать Владыкой Темных Путей, силой, рядом с которой гибнет все живое, – он справится. Но как жаль будет потерять то, что есть сейчас. Живое и теплое, наделенное невероятной силой, абсолютно лишенное высокомерия. Змей, и о чем ты только думал, когда создавал своего наследника? Ведь достаточно было бы сделать безмозглую чурку с глазами.
Я не отдам тебе Волка. И дело уже не в том, что он полезен, и не в том, какая роль отведена ему в грядущей войне. Знаешь, теперь я постараюсь уберечь его от войны, хоть и не верю, что это получится.
Я не отдам его тебе – просто так. Потому что я так хочу.
Извини.
– Все свои учебники ты начинаешь словами о том, что любой человек может научиться летать, просто не для каждого это означает стать именно пилотом. Лонгвийская школа, не так ли?
Вопрос оказался слишком неожиданным. В последнее время они все больше обсуждали участившиеся исчезновения болидов и шлиссдарков, машины пропадали с концами, люди и груз – тоже, и этому пока не удалось найти никаких объяснений. В контексте этих обсуждений проблемы обучения Мастеров не затрагивались, так что Зверь некоторое время озадаченно хмурился. Потом кивнул:
– Да. Лонгвийская. – И, окончательно придя в себя, язвительно добавил: – Можешь гордиться. Каждый отмечен богами, никто не создан просто так, бла-бла-бла – сам не знаю, почему я в это поверил.
– Буду гордиться. – На это Князь всегда соглашался без возражений, так что язвительность пропала втуне. – А нет ли среди людей тех, кто создан только для того, чтобы стать пищей для Волка? Что скажешь?
– Никто не живет только для того, чтобы умереть.
– Уверен?
Чтоб тебе! Нет. До сих пор не уверен в том, что смерть – не единственное, на что годен демон по имени Зверь. Но если есть люди, рожденные только для того, чтобы стать едой, то почему не быть демону, созданному только для того, чтоб быть убитым?
Нельзя думать об этом, иначе мир снова уйдет из-под ног.
Значит?
Значит, нет таких людей. Значит, ответ на вопрос:
– Да. Уверен.
– Стало быть, каждая жизнь ценна?
– Ты – чертов казуист, Князь! К чему ты клонишь? Если каждая жизнь ценна, хрена ль ты сам убиваешь людей тысячами? И нелюдей, кстати, тоже.
– Да вот. Убиваю. – Князь печально вздохнул. – Характер, знаешь, не сахар. Темперамент опять же. Но, если я не знаю – за что, я не убиваю. Чаще всего. Хочешь, предскажу, о чем ты теперь будешь думать при каждом убийстве?
– О том, не убиваю ли я своего несостоявшегося ученика. Ну и зачем тебе это было надо?
– Чтобы никогда не узнать, за что убить тебя. Зачем же еще?
ГЛАВА 7
В этом мире – ни слов, ни сути,
В этом мире – ни слез, ни крови!
А уж наши с тобою судьбы
Не играют и вовсе роли!
Какие-то охотники, кто-то из психованных магов, натравили на Блудницу то ли чертей, то ли духов, то ли шут их разберет, кого именно. Зверь, поджав хвост, удирал в замок, клятвенно обещая себе, судьбе, богам и кому попало тысячу раз сказать Князю спасибо за гостеприимство. Ничего себе, вообще, техника дошла! Чертей на него раньше не спускали.
Или духов?
Да все равно! Куда катится мир, если демона травят чертями?
Бардак в Саэти.
Замок наконец-то стал виден не только на приборах. Прежде чем Блудница опустилась на спасительную крышу, Зверь успел разглядеть у парапета высокую белоголовую фигуру.
Они приземлились в тот момент, когда с руки Князя сорвался в небо огненный смерч.
Замок – надежная защита. Черти, или духи, или неизвестно кто уже не представляли угрозы. Но над крышей разверзся огненный ад, само небо превратилось в пламя, и Зверь, тихо матерясь, слинял в самый глубокий подвал, где они с Блудницей и провели следующие четверть часа. На то, чтобы прийти в себя, требовалось время. Князь вовсе не был магом огненной стихии, у Князя, оказывается, был при себе огненный дух, причем такой, которому на один зуб оказались черти или кто они там, преследовавшие Блудницу.
Интересно, и давно это с ним? С Князем, в смысле. И где он держит такую опасную штуку? И что будет, если штука сбежит?
Зверь задал все эти вопросы портрету, отправленному в самый глубокий подвал за неизвестные грехи. На портрете был Князь же или кто-то очень на Князя похожий – причем не только чертами лица, но и характером, поскольку «я вас в упор не вижу» читалось даже в нарисованном взгляде. Только Князь на портрете был с длинными, заплетенными в косу волосами.
Неплохо, между прочим, смотрелось. Лучше, чем с нынешней короткой стрижкой. Но, конечно, носить такие длинные волосы – это надо иметь неограниченные запасы времени и такие же – терпения. Терпения у Князя хватает, а вот времени – нет.
Поймав себя на этих рассуждениях, Зверь понял, что материться уже не хочется и прятаться в подвале – тоже.
А Блудница, та с самого начала в подвал не хотела.
…Князь по-прежнему был на крыше, вернулся к прерванному занятию и состригал с кустов лишние цветы.
– Где они тебя поймали? – Он придирчиво изучал с тыльной стороны чем-то ему не приглянувшийся листик, но обращался, кажется, к Зверю. По крайней мере, привычки разговаривать с розовыми кустами за ним раньше не водилось.
– Над океаном.
– На чем летели?
– Ни на чем. Просто напали сразу со всех сторон… то есть стоп. Ты же не про чертей спрашиваешь, а про хозяев? Не знаю. Хозяев вообще не видел.
– Это не черти, это призраки орков. Спасибо, что выманил их сюда.
– Да не за что…
Наверное, по голосу было слышно, насколько он ошарашен, потому что Князь все-таки обернулся.
– Очень возможно, что это они уничтожают болиды и шлиссдарки. Я уже запросил информацию насчет птиц – если и птиц стало заметно меньше, значит, я прав. Мертвые ненавидят любую жизнь.
– Еще раз, пожалуйста. – Зверь поднял руки. – Ты сказал «призраки»?
– Неупокоенные души. Волк, ты все еще удивляешься тому, что такое бывает? Счастливое ты существо.
– Разве орки занимаются некромантией?
– После сотрудничества с Айс орки могут заниматься чем угодно. Но призраки – не обязательно некромантия, призраки, они… – Князь сердито взрыкнул. – Сдается мне, это орочьи маги делают с лесными орками что-то настолько страшное, что души погибших не находят покоя. И, честно говоря, Волк, я даже не хочу знать, что именно там происходит.
– Нам все равно придется с этим столкнуться.
– Нам… Слушай, а почему ты не уйдешь из Саэти? Отправлялся бы в мой родной мир. Или в Мессар. Там хорошо и сравнительно безопасно.
– Ну щас, – протянул Зверь, – все брошу и полечу отсюда на фиг. А за чей счет ты тогда будешь развлекаться?
– У меня тут целая планета клоунов. – Князь отвернулся к своим розам.
– Что случилось? – Зверь посмотрел на Кончара. Потом – на Ворона.
Кончар пожал плечами, а Ворон каркнул:
– Норрт.
На зароллаше это означало «ничего». Но у провидцев «ничего» штука очень непрочная…
– А что случится? – Теперь Зверь смотрел на точеный профиль Князя.
– Не знаю. Что-то серьезное.
– А выяснить, что именно, ты, конечно, не хочешь.
– Конечно, нет.
С одной стороны, это был повод гордиться своей исключительностью: он единственный, ради кого Князь дважды сознательно воспользовался талантом провидца. С другой – это иногда бесило. Не исключительность, а нежелание использовать талант в полную силу. Шефангское неприятие пророческого дара осложняет жизнь не только пророкам, но и окружающим. В нынешней-то обстановке, приближенной к боевой, все средства хороши, а возможность заглядывать в будущее попросту бесценна.
Нет. Не желает. Даже когда чует что-то. Вот и сейчас наверняка ограничится тем, что выдаст дополнительные указания своим шпионам. У него отличная разведка – лучшая в Саэти или одна из лучших, но этого недостаточно. Разведчики не вездесущи.
А Князь мог бы быть всеведущим. Если бы приложил хоть немного усилий!
…Глубокой ночью Зверь услышал – почуял, – что Гуго ведет бой. Командиру Сорвиголов воевать приходилось нередко, но этот бой был тяжелым. Впрочем, Гуго справлялся. А вот Зверь передумал улетать на охоту, извинился перед Блудницей и отправился бродить по замку.
В западной гостиной, в облаках табачного дыма, нашел Князя. Тот мерил комнату шагами, от окна к дверям, и обратно. Как в клетке. Накурено было так, что обе птицы предпочли ночевать в другом месте.
– Вот теперь – случилось, да? – спросил Зверь с порога.
– Эльфы захватили Эстремаду и Миатьерру, – отозвался Князь.
Эльфы. Вроде бы союзники… нет, не совсем так. Это же эльфы. Кому они союзники? Торанго и Эльрику де Фоксу, но не Ямам Собаки и не Лонгви. А Вальдену и вовсе враги. Теперь.
Алекс убит. В Эстремаде снова нет короля.
Хеледнар, сын Светлой Госпожи Хелед, командир эльфийского экспедиционного корпуса, решил, что ставленник Вальдена в Эстремаде означает, что Анго слишком близко подобрались к Айнодору.
– Мальчик не любит Анго. – Князь снова набивает трубку, в который уже раз за ночь? – у него есть на то основания.
– Но почему именно сейчас? Накануне войны с орками… Блин! Это потому что Вальден не может себе позволить драться за Эстремаду? А на орков эльфам наплевать?
– На орков – нет. Против них эльфы будут воевать вместе с нами… Им наплевать на людей, Волк. Да и нам с тобой тоже. Но пока война не началась, у них есть время закрепиться в Эстремаде. Нелюди… честно говоря, не представляю, на что они рассчитывают. Что в Миатьерре?
– Идут бои. Откуда ты знаешь, что я?..
– Что ты в постоянном контакте с Гуго? Волк, я же видел, как прочно вы связаны. На твою невестку открыта охота.
Илори фон Рауб – принцесса, у принцесс трудная жизнь, особенно когда столица захвачена врагом, а семья убита. Но она же не наследница престола. У Алекса есть сын… или – был?
– Убит, – сказал Князь после паузы.
Помолчал, прислушиваясь. Кивнул:
– Так, Волк, Илори тоже убита. Королевская семья Эстремады уничтожена полностью.
Накануне войны с орками.
Накануне войны, которая станет смертью мира в его нынешнем виде. Ничего не скажешь, эльфы удачно выбрали время.
– Это тот самый Хеледнар, сын Хелед и Эльнара? – уточнил Зверь. – Он будущий Светлый Господин или как?
– Вроде того. Наследник.
Окна были открыты, и в прокуренную гостиную вползало сырое приморское утро.
Зверь уселся на подоконник, поеживаясь, дышал свежим воздухом, выгоняя из легких остатки никотина.
– У Ям Собаки будут проблемы, когда Хеледнар придет к власти. Говорят, он здорово не любит тебя.
– И тебя тоже.
– Чего?! – Зверь подпрыгнул на подоконнике. – Меня-то за что?!
– Слезь, – поморщился Князь.
Он боялся высоты. Зверь знал, и Князь знал, что он знает. Зверь нипочем бы не догадался, если б не заметил, что его регулярно сгоняют с парапета крыши, с подоконников в окнах последних этажей. Коль скоро сам Князь при появлении Зверя всегда гасил огонь в камине, Зверь, в свою очередь, старался не нервировать его своими играми с высотой. Вот и сейчас послушался.
– Каких-то полгода назад, – Князь демонстративно поставил рядом с окном невысокий стул, садись, мол, не отсвечивай, – ты не удивлялся тому, что кто-то тебя не любит. Даже, я бы сказал, принимал как должное.
– Прогрессирую. Переосмысливаю ценность собственной жизни в чужих глазах. Ты на меня положительно влияешь. Так что я сделал этому Хеледнару? И ты, кстати?
– Я-то понятно: у них в семье непростые отношения, так что парню за отца обидно. А вот с тобой интереснее. Хеледнар собирается найти Светлую Ярость.
– То есть? Один из этих твоих Мечей, что ли?
– Не моих. Но ход мыслей у тебя правильный. Один Меч – здесь, – Князь положил ладонь на грудь, – второй, я надеюсь, никогда не получишь ты, а третий ищет Хеледнар.
– Зачем? Я так понимаю, от этих Мечей – одни проблемы.
– От двух из трех – действительно одни проблемы. Но Хеледнару не дает покоя мое бессмертие, а Светлой Яростью меня можно попробовать убить. Насовсем. Санкристом, кстати, тоже.
– Не поведусь, – буркнул Зверь. – Санкристом сначала меня убьют, и вообще я против геройства. Хеледнар меня загодя, что ли, не любит? Еще ничего не было, а осадок уже остался?
– Да, – серьезно сказал Князь. – Именно поэтому я думаю, что Светлая Ярость позволит ему найти себя.
– И что тогда? Ты же не хочешь его убивать. Ты же не сможешь его убить, я тебя знаю.
– Посмотрим, что тогда. Куда ни кинь, Волк, всюду клин. Надоело мне это хуже тюленьего жира, пусть бы уж закончилось все поскорее.
Князь снова взял трубку. Открыл банку с табаком.
– Нельзя же так. – Зверь уставился в окно, за которым был океан и небо, и где-то там, за океаном – Эстремада.
Нельзя так. Ждать, и ждать, и… ничего не предпринимать. Хеледнар создал достаточно проблем, Хеледнар, кажется, всю жизнь только тем и был занят, что создавал Князю проблемы. А теперь сюда впутались еще и Мечи? Вот это уж точно лишнее, не нужно смешивать реальность и то, что над реальностью. Опасно тащить свои чувства туда, где у тебя появятся сверхъестественные возможности. Опасно. Чтоб быть Мечом, нужно стать таким, как Князь, – обменять душу на Пустоту и научиться жить с этим. Тогда остается шанс не совершить непоправимых ошибок.
Хеледнар не сделает этого. Светлой Ярости нужна его душа и его праведная ненависть.
Про Мечи Князь рассказал прошлой зимой. Через несколько дней после того, как признался, что дружен со Змеем. И рассказ окончательно убил надежды Зверя сделать карьеру в сказке с высоким уровнем технологического развития. Судя по всему, Кощей из него должен был получиться самый что ни на есть фэнтезюшный, со скверным характером, дурацкими шутками и волшебным Мечом. Черным-пречерным, естественно.
Меч назывался Санкрист, им Зверя должны были убить, и с его же помощью убитый Зверь должен был стать Кощеем.
Боги, ну разве может такой бред быть правдой?!
Всего Мечей было три: Санкрист, Светлая Ярость и Звездный. Владельцы первых двух Мечей должны были люто друг друга ненавидеть и оба вместе, в два раза более люто, обязаны были ненавидеть Звездного. Постоянно между собой сражаясь, они обеспечивали относительную стабильность миропорядка, или что-то в этом роде. А как только один из них погибал, приходил Звездный и добивал выжившего. Вместе с миропорядком – на фиг он нужен, нестабильный-то? Вообще, надо признать, у Светлой Ярости и Санкриста были поводы не любить Звездного сильнее, чем друг друга. Однако судя по рассказам Князя, предыдущие владельцы относились к обязанностям халатно, поженились между собой, жили счастливо и довольно долго, а связываться со Звездным избегали. Так что теперь Светлая Ярость с гораздо большей придирчивостью искала себе нового хозяина. Санкрист не искал никого – просто ждал. Ну а Звездный – вот он, Звездный. Снова курит.
Он себя уморит никотином, если так дальше пойдет.
– На страну можно навести порчу? – Зверь сверлил банку с табаком свирепым взглядом, надеясь, что, может, она опрокинется. Или, например, потолок обвалится как раз над ней. Или…
– Можно, – Князь закрыл банку и стал раскуривать трубку, – но сложно. Не в человеческих силах.
– А ты Эстремаду, часом, не проклинал?
– Хм.
– Исчерпывающий ответ.
ГЛАВА 8
По террасам дворца моего короля
Лупят молнии класса небо-земля.
Страны, которая тридцать лет назад принудила Эльрика де Фокса поклясться, что он никогда ее не захватит, больше не существовало. А значит, клятва больше не имела значения.
Всю следующую неделю Зверь не находил себе места. Не понимал, что происходит. Не мог даже улететь из замка надолго, потому что Князь появлялся и исчезал без всякой системы. Потому что Князь нуждался в его присутствии, хоть и не признался бы в этом даже под пытками.
Он угасал на глазах, как будто его отравили медленно действующим ядом. Но на шефанго не действуют яды.
Через неделю Лонгви объявило войну Миатьерре и Эстремаде.
Эльфам.
Накануне войны с орками. Когда все силы и ресурсы должны были быть сосредоточены на решении одной задачи – на том, чтобы остановить грядущее нашествие.
Лонгви объявило войну Миатьерре и Эстремаде. Да, у Лонгви нет армии, способной вести наступление, зато у барона Лонгвийского, у конунга Вотаншилла, у Великого Князя Радзимы есть весь остальной мир.
– Можно мне с тобой? – спросил Зверь.
К Князю, кажется, нужно было привыкать заново. И лучше было бы остаться в замке, не бросаться в глаза, не провоцировать.
– Валяй, самоубийца, – ухмыльнулся Князь. – Только помни: никакой магии.
Через час они вместе улетели в Лонгви.
А в это же время на следующий день Миатьерра была свободна от эльфов.
И от людей.
Покорность и безнадежность – слова, невозможные рядом с именем Эльрик де Фокс. За последние полсотни лет об этом, кажется, забыли все, кроме Зверя. Зверь и сам, признаться, начал забывать. Начал считать, что Князь, которого он привык видеть и думал, что знает, – это и есть настоящий Эльрик де Фокс. Тот, который спокойно и обреченно ожидает нападения орков, пожимает плечами на все разговоры о его слабости, об утраченном могуществе и прощает даже смертельные оскорбления.
Это ж надо было так ошибиться! Да еще вместе с большинством населения планеты!
Вот он, Эльрик де Фокс, тот, которого прозвали Неистовым, хотя он по-прежнему предпочитает старое прозвище Осэнрэх.[10]
Беженцам не препятствовали убегать, но жгли все. Даже камень. До черного пепла.
Зверь помнил Фрейстин.
Сейчас многие вспоминали Фрейстин.
И стоило бы бояться этого шефанго, но Зверь был восхищен неудержимой, холодной яростью и бешеным стремлением к цели. Эстремада захвачена, Миатьерра уничтожена и тоже захвачена. Где-то посмеивался Николас фон Ведуц, не утруждая себя даже словами: «я ведь предупреждал», а остальной мир хватался за голову и проклинал свое недоверие… или доверчивость. Они не верили предупреждениям фон Ведуца, но они поверили в слабость Эльрика де Фокса.
Зверь не воевал. Но он повсюду сопровождал Князя. Неслышный, невидимый, его принимали за кого угодно, только не за Тира фон Рауба, разыскиваемого по всей планете, преступника, убийцу и дезертира.
Это было опасно. Наверное. Зверь не задумывался об опасности.
Он был восхищен. Почти влюблен. Его бывший хозяин, Эрик фон Геллет, некогда поразивший воображение, никогда не был таким. Эрик не сильнее и не слабее, он другой. Совсем. Эрик – человек. Князь – нет. Князь – это стихийное бедствие. Тайфун, цунами, землетрясение и извержение вулкана.
Эстремада больше не была королевством. В Эстремаде больше не осталось недовольных – победив в войне, захватив страну, Князь не побрезговал использовать магию. Поигрались и хватит. Он не собирался прощать былого вероломства.
Он знал, за что убивает.
Лишенная гордости, сломленная, поставленная на колени, Эстремада признала нового хозяина. Не короля. Короля она больше не заслуживала.
А орки начали наступление на Радзиму.
– Князь… Эльрик, я тоже буду воевать.
– Нет.
– Да.
– Ты ведешь себя как ребенок. Тебя узнают, если ты будешь летать. Узнают и убьют. На войне это проще простого.
– Устанут. А ты защитишь меня, если что, ведь так?
– Я тебя лучше сам убью…
– На войне от меня будет польза.
– От тебя и так есть польза, дурень. Я же говорил тебе. Или такую пользу ты не признаешь?
– Не признаю. Я не могу себе этого позволить. Но ты – можешь.
Власть в Орочьих горах сменилась перед самой войной. На престол взошла царица, царь – просто исчез. Складывалось впечатление, что его исчезновение положительно сказалось на боеспособности армии и на боевом духе.
К началу войны в Вежаград собрались войска со всего материка. Официально они считались наемниками, неофициально, может, еще и приплатили бы за право защищать людей от нелюдей. Нелюди, впрочем, тоже присутствовали. В Вежаграде стояли гномы – Князь был дружен с главами многих родов, и все они прислали в Радзиму своих воинов. В Вежаграде стояли Несущие Бурю – айнодорский экспедиционный корпус под командованием Хеледнара, буквально только что едва унесший ноги из Эстремады. По соседству с эльфами разместились шефанго.
Сорвиголовы прибыли в Вежаград одними из первых, немногим позже Рыцарей Неба. И почти сразу Гуго фон Рауб и Рыцари устроили жуткое побоище с эльфами Хеледнара.
Пилоты – против эльфийского спецназа… Эльфы едва не убили их. Убили бы, если б не запас посмертных даров.
Князь лично разнимал драку. Он сам и его хиртазы, без оружия, зато в силовой броне, растаскивали людей и эльфов подальше друг от друга, бранью и оплеухами приводили в чувство. И непонятно было, на что рассчитывали эльфы, зная, что окажутся в одном городе с эстремадцами, чью родню и друзей они убивали. На что надеялся Хеледнар, зная, что окажется в одном городе с Гуго фон Раубом?
– Им наплевать на людей, – напомнил Князь.
Наплевать – настолько?
Зверь был близок к тому, чтоб начать уважать эльфов.
Гуго носил обручальные кольца, свое и Илори, на цепочке, вместе с нательным крестом. Учился не помнить и никогда больше не любить. Память – это не всегда боль, но Гуго пока еще не знал об этом, слишком свежей была рана, слишком мал список потерь.
Он казался Зверю взрослым, пока был далеко, пока они жили через океан друг от друга и не виделись, и не разговаривали даже по шонээ. Но теперь он опять был рядом, такой молодой и по-человечески уязвимый. Зверь надеялся, что Гуго не убьет в себе способность любить, но не знал, есть ли основания у такой надежды.
Несущих Бурю Хелед отозвала на Айнодор. Вместо них в Вежаград прибыли Всадники Ветра – внутренние войска Айнодора. Такая себе гвардия, в которой не было никого моложе пятисот лет. Командовал ими Эльнар из замка Звездопада, муж Светлой Госпожи, достойный соперник Эльрику де Фоксу в сражении за сердце Хелед.
Эти эльфы вызывали озноб у тех, кто их видел. Они жили, чтобы воевать, но никто, кроме них, не мог сказать, с кем же они воюют на своей благословенной богами земле. На ком оттачивают боевое искусство. И что же за враги у них, если прекрасные, холодные, хрупкие эльфы стали, подобно шефанго, наводить страх одним только равнодушным взглядом?
Люди, эльфы, шефанго и гномы отправлялись воевать.
Керты выжидали. Керты собирались напасть на Вальден, как только Вальден окажется втянут в войну. Союзники орков, они не скрывали своих намерений, прекрасно понимая, что выбора у Вальдена нет и не будет. Сил вести войну на два фронта не было ни у кого.
Зверь знал, что Радзима готова к войне, и он был одним из немногих, кто знал, что Радзима готова, в том числе к войне партизанской. По всей территории страны были оборудованы схроны с оружием, припасами, одеждой, портативными телепортами и шонээ – со всем, что может понадобиться в тылу врага. Никакой магии, да. Но Радзима собиралась воевать и после того, как будет захвачена. После того, как война закончится где-то далеко на территории Вальдена.
Орочьи войска перешли границу Свитана, почти не заметив сопротивления.
Вот и сказалась невозможность вести разведку в Орочьем царстве, сказалось упорное нежелание Князя пользоваться пророческим даром, сказалась плодотворная работа Айс де Фокс. Те существа, которые шли по землям Радзимы, уже не были орками. Наверное, это их призраки носились перед войной в небесах, истребляя на своем хаотичном пути все живое.
…маги делают с лесными орками нечто настолько страшное, что души погибших не находят покоя…
Неудивительно, что они не находили покоя, эти несчастные души. Их телам не позволили умереть, но и вернуться туда у призраков, наверное, попросту не хватало смелости. Даже у призраков лесных орков, которые почти ничего не боялись.
С призраками разобрались, еще пока воевали за Эстремаду.
С бездушными телами воевали сейчас за Радзиму.
И проигрывали войну.
Орки шли по центральной Радзиме. С юга их теснила Степь, но по линии Каменьграда и Росы территории были потеряны. Также потеряли Стралу – столицу княжества Повна. За Устье и за Соль – город в памятном Зверю княжестве Пристепье, еще шли бои, но ясно было, что и эти города будут захвачены. В своем пути на запад орки тратили время только на крупные города, крепости поменьше брали в осаду, а по возможности – стирали с лица земли, призвав на помощь духов. Радзимцы отступали, используя тактику выжженной земли.
Когда-то так же воевали и пядь за пядью отступали лонгвийцы, уничтожая собственный город, чтоб не достался врагу. Тогда люди воевали с шефанго. Сейчас орки воевали с людьми, шефанго, эльфами и демонами.
Старая Гвардия – теперь их было четверо, поскольку ресканцы вынудили Риттера вновь стать старогвардейцем, а Риттер не очень-то сопротивлялся – воевала здесь же, на восточном направлении. Но Зверь не летал вместе с ними.
Он командовал осиротевшими Рыцарями Неба, иногда они летали вместе с Сорвиголовами, а порой к ним присоединялись авиаподразделения Радзимы и Лонгви. Уничтожали бомбардировщики орков, прикрывали – свои, в том числе и вальденские, истребляли живую силу противника. В свободное от этого занятия время Зверь вел разведку с воздуха. Конвенция запрещала использовать мнемографы, но никто не смог бы запретить рисовать демону, проклятому идеальной памятью.
А объединенные войска отступали, отступали и отступали.
– Князь, я понял, почему ты не хотел, чтоб я пошел в Орочьи горы. Потому что обещал оркам двадцать лет мира.
– Я же говорил, что ты поймешь.
– Полгода думал. Ты все-таки псих. Но сейчас-то ты можешь отправить к ним убийцу. К царице. К генералам. К, мать их, политрукам.
– Да. Но сейчас нам до них не добраться. Я нужен здесь. И ты нужен здесь. А обращаться к другим Мечникам с просьбой убить женщину я не могу и не буду.
ГЛАВА 9
И – два клинка крылами за спиной.
Мечники были отдельным подразделением. Каждый из них умудрялся совмещать командование войсками и личное участие в боях. Перебрасываемые на разные участки фронта, в зависимости от того, где была в них нужда, они вдохновляли одним своим видом.
Да что там – достаточно было слухов о том, что Мечники рядом, чтоб остановить отступление, удержаться на позициях. Их участие переламывало ход боя.
Мечники были ужасны. Чудовищны. Куда там оркам!
Мечники были прекрасны.
Зверь не раз видел их сверху. И безошибочно различал сверкание стальной хризантемы, распускающейся в руках Князя. Не у каждого из Мечников бой превращался в убийственный цветок. Они были разными, и скоро Зверь научился различать их всех.
Хелед, ученица Эртугула, уничтожала врагов, как бешеное рыжее пламя. Эртугул, ученик Кхаша, рубил направо и налево, словно и не убивал вовсе, а так, размахивал руками исключительно для собственного удовольствия. Его жена и ученица, маленькая эльфийка Тари, была застенчива и непредсказуема, как тихая ядовитая змея, и как змеи мелькали в ее руках узкие гибкие клинки. Ученик Тари, Роланд, сражался так же неудержимо и гордо, как его земной тезка.
Там, где проходил Оскил Моряк, ученик Кхаша, орки падали, словно придавленные ветром колосья, а мечи его ученика – менира Гальпера Вурига – брезгливо вскрывали, убивали, отбрасывали, чтоб тут же забыть о том, что попалась на дороге какая-то мерзость. Сродни его брезгливости было холодное спокойствие Таили Тана, с одинаковым презрением относящегося и к жизни и к смерти, и к своей и к чужой.
Бакр, ученик Безана, был жаден, скупился на движения, оставлял за собой почти неповрежденные трупы. Зато, как бич, сплетенный из ветра и трав, весело и гибко проходил по полю боя Степан Батпыртау, ученик Бакра, господин начальник разведки Саронта.
Пляска мечей Енги-хана, ученика Эльрика, походила на бешеную пляску молний в ревущей буре. В отличие от хана, методичен и расчетлив был старый Узман – вечный Узман – Эльрик рассказывал о нем, говорил, что старик старше, чем Степь, а может, даже старше неба над Степью. Но настоящим воплощением Великой Степи, яростной, жестокой и кровавой, был Толга – ученик Узмана.
Александр Тарсхолль, ученик Эльрика, спешил, торопился, и взгляд не успевал уследить за ним, зато сам Александр успевал повсюду. Его жена Ферике, ученица Эльрика, и не пыталась угнаться за мужем, она вообще ни за кем не пыталась угнаться, она просто наводила порядок, избавлялась от мусора, убивала, убивала и убивала.
Страшнее всего было, когда Эльрик выпускал на свободу своего огненного духа. Никакой магии – магия нужна для того, чтобы держать духов в подчинении, а Эльрик терпеть не мог рабов. Ему нужны были только друзья. И огненное чудовище оставалось с ним добровольно.
Просто потому, что его тоже когда-то допустили в малый круг приближенных?
Или потому что никому, кроме Эльрика, не пришло бы в голову рассказывать твари, способной в одиночку уничтожать города, детские сказки?
За духом оставался серый, легкий пепел и больше ничего. Ничего живого.
Если бы только Эльрик позволил ему делать все, что хочется. Но Эльрик – чертов придурок, сдвинутый на честности и чести и прочей аристократической, пафосной, высокомерной бредятине, – выпускал духа только тогда, когда к помощи духов прибегали орки.
Эти бои на уровнях всех восьми стихий провоцировали природные катаклизмы и были невыносимы для тех, кто умел видеть, слышать и чувствовать. Болиды и шлиссдарки выходили из строя. Люди, наделенные магическими способностями, теряли сознание, а случалось, и разум. Бесновались и умирали животные.
Бывало так, что на сотни километров в небе оставались только машины Старой Гвардии, Сорвиголов и Рыцарей Неба. Это обеспечивало немалую свободу действий, но в условиях столкнувшихся грозовых фронтов, снежного бурана, землетрясения и чуть ли не метеоритного дождя немного толку было от такой свободы.
Духи не были использованием магии в войне. Трансформация орков не была использованием магии в войне. Орки продолжали наступать.
Они казались неуязвимыми, они не знали страха, прекрасно владели оружием, мастерски управляли болидами и шлиссдарками. Они были гораздо сильнее людей.
И координировали свои действия, как будто были одним существом.
К Солнцевороту от партизан пришли сведения о том, что бесстрашие орков и их сверхъестественная дисциплина – следствие постоянного вмешательства извне, следствие контроля со стороны то ли какой-то силы, то ли какого-то непонятного существа. Полубог, демон или тотем, кем бы ни было это создание, оно никогда не покидало церемониального шатра, ему прислуживали сехазмелы и лично Терсехазмел, а также ежедневно приносили человеческие жертвы.
Сехазмелами назывались высшие чины религиозной иерархии орков. Терсехазмел был главой культа. И о том, что же за существо скрывается в церемониальном шатре, что же это за штука, перед которой склоняется сам Терсехазмел, можно было только догадываться.
– Мит перз! От х'сейнш, от арата[11] догадываться!..
От княжеского рыка в окнах задребезжали стекла. Лес откликнулся гулким эхом, а люди побледнели и огляделись в поисках укрытия.
Проходившие мимо штабной избы шефанго радостно заржали и остановились послушать.
– Прошу прощения, – сказал Князь.
– Характер, – ядовито шепнул Зверь, – темперамент.
О да! Ему можно было. Ему вообще все было можно.
– Все свободны. – Князь барабанил пальцами по столу. – Волк, тебе я когда-нибудь башку отверну, доиграешься.
Изба опустела в считаные секунды.
– А может, мы нашли болт на шестнадцать? – спросил Зверь, занося на карту последние данные воздушной разведки.
– Мм?
– Ну болт такой. Если его вывернуть – жопа отвалится.
– Убрать его, и может быть, что-то сломается. Ты это хочешь сказать? – Князь вертел в руках пустую трубку. – Шаграт наверняка рассказывал тебе: орки когда-то дружили со стихиями. Они были похожи, стихии не терпят принуждения, и орки – не терпели, однако нашлась сила, собравшая их в единое государство, нашелся бог, оказавшийся сильнее духов, и бог этот покровительствал царю и сехазмелам. Теперь царя нет, о царице мы почти ничего не знаем и не можем до нее добраться, зато есть это… этот… зеш! есть нечто, о чем известно, что орки от него зависят. И я думаю, что без божественного вмешательства тут не обошлось.
– Это ты к чему?
– К тому, что вряд ли этот болт получится открутить человеческими силами.
– Эльрик, – вкрадчиво мурлыкнул Зверь, – я тебя правильно понимаю?
– Да.
– И я могу делать все, что сочту нужным?
Несколько мгновений Князь молча смотрел на него. Потом потянул пальцами висящую в ухе серьгу и хмуро спросил:
– Разве я тебе когда-нибудь что-нибудь запрещал?
Вечером он был одним из рядовых в патруле, к ночи стал офицером, близилось утро, и под командованием Зверя теоретически находилась уже сотня чудовищ, называвших себя орками.
Если б они его увидели – убили бы на месте. Но никто не обращал на него внимания. Никто не заинтересовался тем, что делает в ставке Терсехазмела, среди лучших из лучших, среди избранных, недомерок ростом примерно в половину модифицированного орка.
Нет-нет. Неправильная формулировка. Изменившиеся орки считались избранными, говорить о модификациях было дурным тоном.
Постоянный отвод глаз не требовал сил, но поглощал внимание. И Зверь спешил. Любая ошибка грозила большими неприятностями, а чем дольше он пробудет среди орков, тем выше опасность ошибиться. Он наскоро копировал тех, кого убивал, забирал посмертный дар, прятал труп и шел дальше, прикрывшись непрочной иллюзией украденной личности.
Сейчас он стремительно разбирал на запчасти сотника, распихивая детали по сундукам с одеждой. Проникался тем, что теперь он сам – сотник. Радовался тому, что сехазмелов охраняют гвардейские части и сотники имеют право подходить к жрецам.
То, что надо. Пожалуй, к рассвету, отсюда можно будет убраться.
В «шкуру» сехазмела он влез, как в родную. Нормальный горный орк. Ненамного крупнее Шаграта – чуть-чуть пониже самого Зверя – злобное, кровожадное дерьмецо. Счастье-то какое, даже притворяться не надо! Внутреннее самоощущение жреца так хорошо легло на душу, что Зверь, потеряв остатки совести и оставив инстинкт самосохранения под той же грудой церемониального барахла, где спрятал жертву, прямиком направился в палатку Терсехазмела.
Его не остановили. На него обращали внимание, приветствовали, кланялись – его видели! И принимали за своего.
Как хорошо быть жрецом! Как хорошо копировать того, кто близок тебе по духу.
Чем был занят Терсехазмел, Зверь не разглядел – это его не интересовало. Он вошел в палатку, надел на пальцы кастет и треснул верховного жреца по башке.
Блуднице потребовались секунды, чтоб пролететь через стойбище. Терсехазмел лежал в отключке, и система защиты оказалась нарушена, так что попытки жрецов остановить болид не увенчались успехом. Жрецам требовалось время, чтоб перестроить схемы взаимодействия, и Зверь с Блудницей использовали это время с максимальным эффектом.
Сгрузив Терсехазмела в кресло, Зверь защелкнул на жреце ремни, заклинил пряжки. Блудница унеслась в небо. Зверь перешел в режим «сехазмел» и развил бурную деятельность, внося беспорядок в снаряжение погони и усугубляя поднявшуюся суматоху. Долго так развлекаться было, конечно, нельзя, но он постарался получить максимум удовольствия, прежде чем смылся из стойбища.
Блудница должна была отстрелить кресло с Терсехазмелом возле одной из сожженных деревень и лететь дальше, петляя, уводя за собой погоню. В конце концов, орки либо нарвались бы на передовые отряды людей, либо бросили затею. Поймать Блудницу не под силу даже духам, особенно если духи расстроены и дезориентированы временной потерей контакта с главным из служителей культа.
По крайней мере, Зверь надеялся, что духи расстроятся. Раз уж они до сих пор сотрудничали с орками без принуждения, значит, отношения строились на личной приязни. А когда тот, к кому ты испытываешь приязнь, перестает отвечать на звонки и письма, это огорчает. Ведь правда?
Выбираясь к деревне, Зверь дошел в размышлениях до мысли прямо сейчас связаться с Князем и выяснить, насколько огорчительным будет факт, что тот не ответит на вызов шонээ. Он ведь не ответит – война же, магия под запретом.
А шонээ у него, кстати, всегда при себе. Как и у Зверя. В случае чего можно запеленговать друг друга, магия там не магия. Чтоб вытащить Зверя из неприятностей, Князь многим готов рискнуть.
Засыпанное снегом пепелище как будто сошло с военных фотографий. Еще осенью это пугало до дрожи: Зверь родился в стране, где войну – ту войну – помнили спустя десятки лет и будут помнить спустя столетия. Останки деревень с торчащими из обгорелых остовов печными трубами были как возвращение в кошмар, разделенный с тремястами миллионами соплеменников.
И плевать, что он не человек… Кошмарам это без разницы.
Разглядев под одной из труб кресло, в котором корчился, пытаясь выбраться из хватки ремней, живой и относительно здоровый Терсехазмел, Зверь перестал думать о глупостях и стал думать о приятном.
Несколько прекрасных часов наедине с жертвой. Что может быть лучше?
Жаль, правда, что нескольких часов у него не было. Скорее всего, духи уже оповестили сехазмелов о том, где находится их старшой. Сами духи ничего Зверю не сделают, потому что очень боятся, но кроме духов есть еще и орки. А они, сволочи, не боятся вообще ничего.
По крайней мере, до тех пор, пока в церемониальном шатре в стойбище Терсехазмела находится что-то, лишившее орков способности бояться.
На допрос не ушло много времени. Гипноз – не магия и не запрещен к использованию во время войны. Времени ушло бы еще меньше, если бы Зверь не переспрашивал, уточняя, правильно ли он понял, все чаще сомневаясь в своем знании орочьего языка. В конце концов, у жречества же свое, профессиональное арго, может, Терсехазмел рассказывает совсем не то, что Зверь слышит.
Выходило, что слышит Зверь именно то, что ему рассказывают. В церемониальном шатре, в окружении священных знаков и черепов убитых врагов, жил бывший царь, ныне – Великий Мертвый. Могучий воин, способный потягаться с Мечниками в боевом искусстве, харизматичный лидер, вдохновляющий свой народ на войну до полного разгрома людей и эльфов, бессмертный, как боги, и, как боги, неуязвимый.
Заминки возникали по двум пунктам. Во-первых, насчет Мечников. Зверь не понял, стал ли царь Мастером, или что имел в виду Терсехазмел? Во-вторых, насчет неуязвимости. В конце концов выяснилось, что воинское умение даровано Великому Мертвому богом, следовательно, является Искусством, следовательно, да, Великий Мертвый – самый настоящий Мастер. Ну а неуязвимость – это неуязвимость. Ни одно существо, вышедшее из чрева матери, и ни один дух или демон не способны ни ранить, ни убить Великого Мертвого.
– А… э… как насчет яйцекладущих? – уточнил Зверь.
Вопрос не встретил понимания.
И в любом случае, использование птиц, рыб или змей для выполнения столь сложной задачи, как убийство Мастера, скорее всего, потребовало бы применения магии. В принципе, наверное, можно было попробовать обратиться за помощью к панголинам, донимающим набегами Восточную Альбию. Но… маловероятно, что они согласятся.
Панголины, они очень некоммуникабельны. К тому же они тоже людоеды.
Зверь убил Терсехазмела. Позвал Блудницу. Пора было возвращаться к своим.
Князь выслушал его доклад, ничего не уточняя, ни о чем не переспрашивая. И у Зверя ненадолго возникло дурное ощущение, что он знал – заранее знал о том, что расскажет Терсехазмел.
– Это не Мастер, – только и сказал Князь, когда Зверь закончил.
– Можно подумать, это главное, что нас сейчас беспокоит!
Получив в ответ ухмылку, от которой за километр несло издевательством, Зверь понял, что сказал глупость. Мастер бывший царь или нет, имело значение. Для Эльрика – имело. И для Зверя – тоже.
Мастера не убивают Мастеров.
– Но Терсехазмел сказал, что его умение от Бога. Как талант…
– О да, – тонкие пальцы развязывают кисет, тяжелый аромат табака щекочет ноздри, – умение от Бога. Что бы ты взял за могущество, неуязвимость, воинское мастерство?
– Взял? Может, отдал?
Усмешка в ответ:
– Нет, Волк. Ты из тех, кто берет. И устанавливает свои расценки. Ну так что бы ты взял?
Зверь подумал.
– Наверное, душу. Во-первых, душа – мощный энергоноситель, во-вторых, без души он от меня никуда не денется. Такой могущественный и неуязвимый, он же мне и самому пригодится.
– Вот. А Мастер без души… – усмешка на миг становится кривой, нехорошей улыбкой, – это так себе Мастер. Не настоящий. Его можно убить. В нашем случае его нужно убить.
Зверь подумал еще. Взвешивал за и против. Вроде бы все сходилось.
– Блудница может… – сказал он. – По-моему, она отвечает условиям. Она не рождена, и она не дух и не демон. А еще она умная и отлично умеет драться.
Князь вздохнул и досадливо показал верхние клыки:
– Не говори глупости. Великий Мертвый тоже отлично умеет драться. Мы еще не видели его в бою, но, я думаю, его оружие даже лучше, чем у остальных орков. А остальным оружие делали по технологиям, которые подарила Айс.
– Зачем ты только впустил ее в Саэти?
– А тебя?
– Я полезный! Кстати, Блудница же не будет драться с этим Мертвым врукопашную. Она его просто расстреляет и все.
– В одиночку – нет. Волк, это плохая мысль.
– Предложи лучшую!
– Я как раз думаю над этим.
– Да не над чем тут думать! – Зверь вскочил, снова сел. Задумался. Князь уже не смеялся над ним, и это было непривычно. – Что не так? Что вы, Мечники, можете против болида. Без магии-то?
– Я сужу по себе. – Князь качнул трубкой. – Меня ваши смешные ШМГ не достанут. И его не достанут.
– Ты меня запугиваешь? Или отговариваешь?
– Отговариваю.
Ну вот. Лучше бы не спрашивал! И так-то страшно.
Но других идей все равно нет.
– Волк, если он действительно такой, как мы, ты потеряешь Блудницу навсегда. Не сможешь восстановить. Она просто погибнет. Эта твоя машина, она – все, что у тебя есть.
– Уже нет. – Зверь оскалился не хуже шефанго. – Уже – не все. А ты дурак, если не понимаешь этого!
ГЛАВА 10
Им дали цель, как будто шавке дали кость,
Не мать, а мачеха наемная судьба.
Уходят профи, чтобы сладко вам спалось
В своих двуспальных, комфортабельных гробах.
Старая Гвардия впервые за время войны должна была идти в бой вместе с другими Мастерами. Вместе с Сорвиголовами и Рыцарями Неба.
Прикрывать Блудницу.
Сложностей не ожидали – летать вместе приходилось не раз. До войны. До захвата Эстремады. Потом все как-то вдруг переменилось, и стало иметь значение то, что и Сорвиголовы и Рыцари – ученики Тира, а Тир… ну с ним все сложно.
Падре слушал полетное задание и думал, что все они, все четверо, даже Шаграт – он помнится, бесновался, когда Тир сбежал из Вальдена, и обзывал бывшего легата словами, среди которых «курва» и «шалава» были, пожалуй, самыми мягкими – сейчас снова внимают каждому слову бывшего командира. И это кажется нормальным. Естественным. Как будто ничего не изменилось.
Сейчас они дослушают, разойдутся по машинам и отправятся в бой.
Только в этом бою – как и в десятках предыдущих – командовать Старой Гвардией будет Хонален Монье, по прозвищу Падре.
А Тир… с ним действительно все сложно.
И странно видеть, какими глазами смотрят на него их дети. Они никогда не смотрели так на своих отцов. Для них, для Лязо Малевича, для Энеро Монье, Тир больше, чем командир. Для них он – учитель. А учителя не становятся бывшими.
Такие учителя, как Тир фон Рауб. Предатель и дезертир.
Сбежал. Струсил. Оставил своего хозяина накануне войны.
В это многие поверили.
Он вдвоем со своей машиной проник в сердце орочьей армии, взял в плен и убил главу орочьего жречества, получил нужные сведения и невредимым вернулся домой. Сверхъестественные способности, да. Демону такие дела – раз плюнуть. Но Падре видел этого демона в разных ситуациях и знал, что не все, что кажется легко выполнимым, действительно является таковым.
И все же теперь именно они должны отправиться в ставку Терсехазмела. Причем, в отличие от Тира, им там придется драться. А сам он останется на земле. В относительной безопасности. Его работу сделает его машина…
Теперь говорят, что он просто сменил хозяина. Эрик заметил не так давно, что, оказывается, и волка можно приручить. Он сказал это Князю, а тот в ответ пожал плечами:
– Я до сих пор в этом не уверен, ваше величество.
А Тир, бывая на земле, следует за Князем тенью, игнорируя взгляды, шепот за спиной и всевозможные слухи. Видимо, это наиболее безопасная модель поведения – наиболее вызывающая – наиболее удобная им обоим.
Князь приручил волка? Да шут его знает! Но он увел волка из стаи – это точно. Превратил в одиночку. И вот это он сделал зря.
Старогвардейцы двумя парами до начала боя атаковали зенитки. Для подавления зенитных средств нужны пилоты, умеющие хорошо стрелять, бомбить и ориентироваться, но когда речь идет об авиагруппе, состоящей из Мастеров, проще, наверное, бросить жребий, чтоб решить, кто чем займется.
Может, Тир и бросал жребий.
А может, рассудил из каких-то своих соображений. Он же знал их всех – и старогвардейцев и молодежь, – знал так, как они и сами-то себя не знали.
Рыцари Неба, назначенные осуществлять прикрытие от воздушных атак, описывали круги в поисках целей, но орки еще не успели понять, что на них напали. Что нашлись сумасшедшие, сумевшие добраться до стойбища сквозь все преграды, мимо всех защитников, прорвавшиеся сквозь усиленное после вылазки Тира охранение. А пятеро Сорвиголов уже заливали землю внизу горючей смесью, сбрасывали шрапнель, расстреливали мечущихся орков из ШМГ.
Работали.
С Блудницей был только Гуго. Шел ведомым. Сопровождал до цели.
С первого захода они снесли церемониальный шатер – гигантское сооружение, разрисованное наводящими страх узорами. Как Тир и предупреждал, с падением шатра на волю вырвались разъяренные демоны. Падре не увидел их – никто, кажется, не увидел, но почувствовали все. Тир несколько раз повторил им держаться подальше от шатра. Подальше от Блудницы. Духи, Великий Мертвый и вообще все сверхъестественное должны были достаться одному только Гуго.
Каково это – быть сыном демона?
Кабину одного из Сорвиголов залило изнутри грязно-красным. Болид, потеряв управление, бесцельно понесся по прямой, пока не ударился о дерево.
Каково знать, что отец жертвует тобой ради того, чтоб выслужиться перед новым господином?..
Демоны завладевают мыслями! И в небе от них спасения нет!
Падре сначала шепотом выругался и только потом заговорил вслух, атакуя не успевший взлететь шлиссдарк, с которого пытались стрелять по Гуго:
– Бог! Непорочен путь Его, чисто слово Господа; щит Он для всех, уповающих на Него…[12]
Хотелось верить, что это поможет не только христианам. Сорвиголовы – язычники, все, кроме Гуго и Энеро. И Мал с Шагратом – они тоже…
– Ты дал мне щит спасения Твоего, и десница Твоя поддерживает меня, и милость Твоя возвеличивает меня…[13]
Падре не видел, корчатся ли в муках демоны, настигнутые добрым словом, но видел, что оркам не удается организовать эффективное сопротивление.
– Я преследую врагов моих, – орал он, расстреливая оставшиеся на земле машины, – и настигаю их, и не возвращаюсь, доколе не истреблю их; поражаю их, и они не могут встать, падают под ноги мои, ибо Ты препоясал меня силою для войны и низложил под ноги мои восставших на меня.[14]
Великий Мертвый казался чудовищем даже по сравнению со своими измененными подданными. Блудница и Гуго атаковали его снова и снова, но огромный, стремительный, он уклонялся от выстрелов ШМГ. Кажется, это он отдавал приказы демонам.
Двое Рыцарей, в нарушение запланированной тактики, сунулись помочь командиру, но вспахали таранами землю, едва успев развернуться для атаки. Тир ведь предупреждал насчет духов! Дети, олухи, прости господи! Оставьте нелюдя – нелюдям.
Один из непрошеных героев был ранен, второй… Второго Падре перестал чувствовать. И остальные – тоже.
Сорвиголовы выделили пару для прикрытия выжившего Рыцаря.
Гуго сумел прорваться в клинч, увернулся от месящих воздух клинков.
Увернулся?
Фюзеляж его машины лопнул изнутри. И в этот момент таран Блудницы вонзился в спину Великого Мертвого.
Блудница пролетела сквозь орка. Ввинтилась в подброшенное ударом тело и прошла насквозь. Тир умел это. Больше – никто. Раздирать человеческое тело на две части – это игра для демона. Для демона и его живой машины.
Падре казалось, что он слышит хруст костей и рвущейся плоти. Но, конечно, это была иллюзия.
Орки больше не сопротивлялись.
Гуго выбрался из останков болида, сел на землю, но Блудница, стряхивая кровь, как собака стряхивает воду, скользнула к нему. Замерла, ожидая, пока сын хозяина сядет в пилотское кресло.
Старогвардейцы и Сорвиголовы прикрывали Рыцарей, пока те извлекали из болидов тела убитых и помогали раненому. Есть идиоты, утверждающие, что героизм – это глупость. Кто так говорит, – хуже орков. Глупость – это то, что сделали двое, бросившихся на помощь Гуго. Глупость – это то, что не имеет отношения к героизму.
Падре уже присмотрел шлиссдарк, который доставит их всех обратно, но насколько безопасней было бы вернуться домой на своих болидах. Насколько проще в предстоящем разборе полетов было бы обойтись без объяснения таких нелепых младенческих ошибок.
– Хонален, – тихо обронил Риттер. – Они же из Эстремады, ты помнишь? Добыча для демонов.
Пристыдил, солдафон.
Дети, у которых не осталось ничего: ни семей, ни короля, ни родины – эти дети уже не верят в Бога.
Еще не верят.
Что у них есть, кроме неба и друг друга?
Риттер прав, они добыча для демонов, и хорошо, что Риттер видел, хорошо, что Падре видел, как они совершили ошибку. В предстоящем разборе полетов не нужно слишком заострять на этом внимание, а вот Тир должен знать, как уязвимы его ученики. Пусть сделает что-нибудь. Он должен знать, что можно сделать.
И, Господи помоги, что сказать ему теперь? Когда двое его учеников убиты?
Великий Мертвый стал просто мертвым и растерял все величие. Снег подтаял там, где пролилась на него черная кровь, но уже через час снегопад засыпал пятна, а растерзанное тело склевали птицы.
Эта смерть стала переломным моментом войны. Волна орков, уже докатившаяся до границ княжества Сувор, замедлила продвижение, остановилась и начала отступать. Князь был прав – орков насильно удерживали вместе, их тела исковеркали, души изгнали, дух извратили, и сейчас, лишившись божественного покровительства, они потеряли волю к победе. У них осталась лишь безадресная злоба, пожирающая себя самое.
Старогвардейцы, Сорвиголовы и Рыцари Неба сломали войне хребет.
Остановив орков на восточных границах Сувора, объединенные армии перешли в наступление.
В один из метельных дней рефраса, когда ветром сдувало с неба болиды и переворачивало шлиссдарки, стоило лишь пилоту зазеваться, Князь остановил Зверя на входе в ангар.
– Сегодня у тебя другое задание, Волк. Ты сделал свою работу, теперь возвращайся в замок.
– Перестраховываешься?
– Лучше сейчас, чем когда люди решат, что ты больше не нужен. Я знаю, как это выглядит. Но давай обсудим это после войны.
– Ты не знаешь, как это выглядит. – Зверь надел шлем и демонстративно включил портативный шонээ. – Эльрик, меня столько раз использовали, что я в состоянии отличить заботу обо мне от желания поскорей от меня отделаться. Заканчивайте тут сами. Удачи.
– Я приду, как только появится просвет в делах.
– Давай уж, не задерживайся. Меня нельзя надолго оставлять без присмотра.
Они распрощались на этой оптимистической ноте. И уже ночью Зверя теплом и безмятежностью встретил замок на Ничьей земле. Место вне сна и яви, вне мира и Межмирья, место, где не было ни войны, ни опасности, ни новостей.
Только память об убитых мальчиках… Которых он не научил самому главному – не погибать в бою.
А Блудница не беспокоилась о чужих смертях. Блудница была просто счастлива тем, что ей можно получить обратно свои двигатели, оружие и корпус. Во время войны приходилось быть, как все. Это трудно, если успел привыкнуть к хорошему.
Александр Тарсхолль, для всех Мечников старшего поколения остающийся Сашенькой, воспользовался тем, что враг рассеян и лишен Божьей милости. Он добрался до центра Орочьих гор, проник в подземный город, прошел стражу, орков, духов, жалкие остатки жречества и убил царицу, ни на секунду не озаботившись тем, что убивает женщину. Александр Тарсхолль был родом не из Саэти, а из мира, где давным-давно победили идеалы демократии и всеобщего равенства. Александру Тарсхоллю было все равно, кого убивать.
Окончательно деморализованные орки, бросив захваченные города, попытались раствориться в лесах. Их даже особо не искали – у объединенной армии тоже почти не осталось сил. До тех пор пока не появятся новые сехазмелы, до тех пор пока горные орки не вернут себе милость Бога, об угрозе с востока можно было не беспокоиться. Орки лесные немало времени потратят на то, чтобы восстановить подзабытые шаманские практики, а когда восстановят – начнут мстить за все, что им довелось претерпеть. И в первую очередь месть будет направлена на горцев.
О людях лесные орки постараются даже не вспоминать. Люди из скота превратились в опасных хищников, но остались животными. А животным не мстят. Животные вообще не достойны внимания.
Война умирала. Это случилось не в Вальдене, как ожидалось, и даже не на западе Сувора. Война заканчивалась у подножия Орочьих гор. Результат превзошел ожидания, но впереди было еще столько дел, что Эльрик никак не мог выкроить время, чтоб наведаться в замок.
Слишком много дел.
Конец войны не означает наступления мира.
История последняя
ГЛАВА 1
И небо рвется на струне опалово-острой,
Пристывшей кровью к эшафотам и погостам.
Слишком много дел. Огромная страна еще долго будет оживать после войны. Люди не голодают – об этом позаботились заранее. Люди не замерзают. У людей есть крыша над головой. И дети продолжают ходить в школу – это главное, чтобы дети жили, и учились, и взрослели, чтоб никакая сволочь война не помешала им.
– Эльрик! – Роланд без предупреждения, без единого вопроса появился на пороге. – Эрик убит.
Эрик…
Убит?
Убит во время боя с бандой одичавших орочьих пилотов. Старогвардейцы возвращались из боевого вылета, расстреляв боезапас. Они шли домой, когда встретили этих орков, летевших на запад с запасом зажигательных бомб.
Орков вынудили сбросить груз над безлюдной степью.
Но Эрик погиб.
Князь не поверил. Не стал переспрашивать. Роланд сам понял. Кивнул:
– Это правда. Я видел его.
Эрик. Погиб.
Как это? Эрик? Нет, не может такого быть. Даже в этом проклятом мире так быть не может. Должна же остаться здесь хоть какая-то справедливость. Ну?!
«За что?!»
Молча. Люди вокруг, много людей – не протолкнуться. На тебя, Князь, смотрят во все глаза.
Молчи. Кричи безмолвно, когти в ладони вонзая, чтобы кровь, чтобы этой болью ту, большую, страшную, задавить хоть на секунду.
«За что? Боги… Сначала сын, теперь – внук…»
Молчи.
– Продолжайте работать. Я вернусь позже.
И чтобы не исчезать у всех на глазах – вежливость, спокойствие – по узким лестницам во двор, на ходу меняя личину. Князь? Какой князь? Ах, князь Радзимский! Так шляться где-то изволит, кто ж за ним усмотрит, за князем-то?
И уже на крыльце увидел, как спикировал с небес прямо на заснеженный людный двор бесцветный болид. Выпрыгнул на землю, ловко и гибко, черноглазый, сероволосый, мрачный. Огляделся, людей не видя – плевать он хотел на людей, искал глазами одного-единственного, чуял, что здесь, рядом, но увидеть не мог.
Личина.
– Ты здесь зачем? – недовольно спросил Эльрик, подходя вплотную. Посмотрел в огромные, диковатого разреза глаза. – Уже знаешь?
– Значит, правда.
Эльрик кивнул, глядя на будничную суету вокруг.
Молчал.
Этому летучему вообще не следовало здесь появляться. Война закончилась, а в мирное время среди людей ему места нет. Сейчас никто не тронет. Сегодня, завтра, может, даже с неделю он будет в безопасности. Пока помнят, как он воевал, пока не вспоминают, кто он и чем страшен. Но лучше не ждать, пока вспомнят. Лучше убраться прямо сейчас. Иначе – убьют.
Он знал это.
Знал, но почувствовал смерть Эрика, смерть старогвардейцев и вот прилетел, примчался из-за океана с другого материка. Явился сюда с отчаянной и бессмысленной надеждой: вдруг ошибся. Подвело чутье. Вдруг это мара, морок, обман…
Глупый зверь. Хищный, злой, неприкаянный.
– Возвращайся, – сказал Князь. – Ты им уже ничем не поможешь.
– Я прилетел не из-за них. – Его искренность, как всегда, обезоруживает. Выбивает опору из-под ног. – Я из-за тебя прилетел, Эльрик. Ты же рехнешься, если меня рядом не будет.
Свернуть ему шею за наглость – дело на доли секунды. Но он ведь даже не рассматривает такую возможность. Бестрепетно берет за руку, прижимается лбом к тыльной стороне ладони и закрывает глаза.
Упыреныш. Живой, безбашенный громоотвод, тезка тому – яростному и слепому – что ворочается в груди, рвет когтями сердце в поисках выхода и успокаивается, недовольно ворча, когда черноглазый летун вытягивает из него силы, и злость, и волю к жизни.
Мальчик, ты хоть знаешь, что сумел усмирить?
И, как будто отвечая на незаданный вопрос, зрачки в черных глазах превращаются в вертикальные щели – сдвоенные оконца в ад:
– Я предоставляю мертвым погребать своих мертвецов.[15] А ты этого не умеешь.
Они стояли под пронизывающими порывами ветра. Посреди людного двора – наедине. Движение мира замедлилось, неслышное за прозрачной стеной разделенных на двоих мыслей.
– Тебе нужно пополнить запас посмертных даров?
– Да.
– И я так понимаю, не за счет тех, кто охотится на тебя?
– Да.
– Ближайшие пару месяцев я сам собираюсь посвятить чему-то в этом роде. – Эльрик подергал висящую в левом ухе серьгу. – Думаю, будет лучше, если мы поработаем вместе. Мне не помешает поддержка с воздуха.
– Убивать вместе с тобой?
– Драться вместе со мной. – И улыбка, страшноватая такая. – Геррс арро хиссн.[16] Или ты полагаешь, Волк, я постесняюсь сказать о тебе «несс х'геррсе арро»?[17]
Зверь провел ладонью по фюзеляжу Блудницы, смахивая невидимые снежинки.
– А ты не будешь отсылать меня в замок, когда станет слишком опасно?
– Не буду. Но будь готов уйти, если я стану слишком опасен.
– Понял. Учту.
Ревел погребальный костер, на котором горели тела Эрика, Мала и Шаграта. Один костер на всех. Летали вместе – сгорели вместе. А тело Падре закопали в освященной земле. А Риттера похоронили в склепе – в орденской усыпальнице для героев. Старой Гвардии больше нет. И нет того, кто создал Старую Гвардию. Как получилось, что они – непобедимые и неуязвимые – погибли в дурацкой стычке?
После войны.
Они не могли погибнуть. Только не в небе!
Зачем ввязались в тот бой? Орки везли горючую смесь, ну и что? Разве их некому больше было остановить? У радзимцев есть свои пилоты, есть свои истребители.
Глупый, безответственный поступок. Бессмысленный. Раздражающий.
Зверь злился на Эрика, злился на старогвардейцев. Злился на себя.
Он прибыл на похороны вместе с Князем. Как всегда – вместе с Князем, за левым плечом, он никем не притворялся, и ни от кого не прятался. И он слышал это: «твое место там», «твое место в огне», «вместе с ними…», «…вместо них». Конечно, он слышал. Об этом думали, это даже произносили, хоть и шепотом, хоть и пугаясь собственной смелости.
– Если бы ты был с ними, – сказал Лязо Малович, – они не погибли бы.
Но его не было, и некому было поделиться со старогвардейцами посмертными дарами. Означает ли это, что он виноват в их смерти? Может, и нет. Но смерть Эрика точно на его совести.
И все же сейчас Зверь был с Князем, и Старой Гвардии больше не существовало, а империя Вальден принадлежала Эльрику фон Геллету.
Зверь не жалел о гибели Старой Гвардии – Старая Гвардия исчерпала себя, стала бесполезна, как бесполезны все, кто не способен передать свое искусство следующим поколениям, но Эрик был нужен. Эрик оставил Вальден на сына, а тому еще учиться и учиться, чтобы править такой огромной страной, чтобы достойно защищать ее.
Эрик, прежде чем погибать, должен был подумать о том, сколько людей от него зависит.
Должен был, мать его, подумать о тех, кто его любит.
В любой другой ситуации заявление о поддержке с воздуха можно было счесть чистой воды альтруизмом со стороны Князя. Настолько, насколько Князь и альтруизм вообще совместимы. Но здесь, на населенных орками землях, Зверь и Блудница действительно не были лишними. Вместе с Вороном и Кончаром они вели разведку. Находили прячущиеся в лесах орочьи поселки, находили деревни, укрытые в горах. Измененные орки, неприкаянные, беспорядочно бродили по своим землям, и их тоже нужно было искать. Все они – и обитатели поселков и деревень, и орки-бойцы, когда Князь являлся по их души, довольно быстро понимали, что сопротивляться бесполезно, и пытались убегать. У них был шанс уйти от Мечника, очень быстрого, очень опасного, неуязвимого, но все-таки не вездесущего. Был шанс скрыться в лесу или в горных пещерах, затаиться, спрятаться. Но сверху их настигали выстрелы болида, их, как траву, косили острые серпы под днищем, и уж конечно, никто из бегущих не мог сравняться в скорости с бесшумной серой машиной.
А еще орки бросали оружие. Орочьи женщины падали на колени, умоляя о пощаде, плакали и кричали орочьи дети, совсем маленькие дети… Зверь лишь улыбался, глядя, как Князь опускает мечи, не умея, даже и не пытаясь заставить себя убивать безоружных и беззащитных.
Убийца? Да он скорее себя позволит зарезать.
Сдавшимися орками занимался Зверь. Если позволяло время, обходился ножом, без изысков – жертв было столько, что, даже убивая их быстро, сил он забирал более чем достаточно. Не боль, так страх – страха хватало. И уж, конечно, жизни. Чужие жизни. Сладкие посмертные дары.
Впрочем, некоторыми он все-таки лакомился подолгу. Попадались иногда такие экземпляры, что просто грех убить, не замучив.
Когда время не позволяло. Зверь орков просто расстреливал.
Князь уходил. Всегда. Убивал всех, кто сопротивлялся, и уходил.
Но ни разу не запретил расправляться с выжившими.
А однажды на дневке, в одном из схронов, сказал вдруг, словно продолжая разговор:
– Палаческую работу за меня всегда делали другие.
– Мне она нравится, – напомнил Зверь.
– Знаю. Хисс от'геррс аш асс,[18] – спокойно сообщил Князь.
И принялся полировать свои мечи.
Мечей было аж четыре – работы надолго.
– Когда это? – не понял Зверь.
– Да каждый раз. – Князь усмехнулся. – Чего ты ждешь? Что я тебя когда-нибудь сам убью за то, что делаешь с орками? Но я же не убил тебя за то, что ты делал с людьми. И вот за это…
Замшевый лоскуток перестал скользить по стали. Князь отложил его и вынул из воздуха нож. Очень знакомый нож. Тот самый, которым Зверь открыл себе выход с Земли.
– Тринадцать девочек. – Князь протянул нож Зверю. – По нашим меркам они уже не были детьми, так что тебе повезло.
– Среди орков до хрена детей.
– Это орки.
– За что ты их – так? Ведь не только за Эрика. Ты же убивал их и раньше.
– Это орки. Великая тьма, мальчик, ну какой из тебя Вайрд Итархэ, ты же не знаешь элементарных вещей. Ты наверняка слышал про ожерелье из орочьих клыков. Про него многие слышали.
Зверь осторожно кивнул:
– Все слышали, но мало кто верит. Никто не видел этого ожерелья.
– Ты веришь?
– Я же знаю тебя. Скорее всего, ты всегда носишь его с собой.
Князь улыбнулся. Сунул руку за пазуху и достал мешочек из синего шелка, с вышитой черным по синему оскаленной кошачьей мордой.
– Ожерелье из орочьих клыков, все о нем слышали, никто не видел. Вот, полюбуйся.
Клыки нанизаны на прочную нить, правые клыки, как и рассказывали. Нанизаны через один. Перемежаясь правыми же клыками гораздо меньшего размера. Человеческими?!
– Эльфийскими. – Улыбка Князя стала такой, что Зверю захотелось отодвинуться от него подальше. Он сдержался: нельзя показывать свой страх. Нельзя провоцировать.
Орочьи клыки. Эльфийские клыки… Князь убивает и орков и эльфов, убивает без жалости.
И без смысла…
Потому что?
– Потому что они – символы?
– Потому что Санкриста нет, и Светлой Ярости нет, и кто-то должен присматривать за тем, чтоб ночь и день в свой срок сменяли друг друга. И мне плевать, Волк, дети они или взрослые. Я сам – не смогу, по крайней мере, до тех пор, пока я в своем уме. Но я – должен. Так что, как видишь, ты делаешь за меня мою работу.
Это была работа. Всего лишь. Но если так, то… почему погиб Эрик? Или надо спросить: зачем он погиб?
Нет. Ни о чем не надо спрашивать. Князь ответит. Князь не способен пощадить себя, значит, нужно хоть иногда делать это за него. Все равно ведь забрать его боль не получится – эти Мечники, они же бешеные, они защищают свои души инстинктивно и убивают не глядя… Эрик погиб для того, чтобы Звездный снова занялся истреблением орков. Как все просто: тех, кого ты любишь, убивают, чтобы заставить убивать тебя.
И как эффективно!
ГЛАВА 2
Мир рассыпался тенью иллюзий и чьих-то имен.
Это в Млечном Пути угасает шальная звезда.
Истребляли всех подряд, но если был выбор, то Князь предпочитал уничтожать большие города, те, в которых было множество магов. В больших городах были арсеналы с магическим оружием, и загнанные в угол орки использовали все средства, чтоб спастись. Им можно было – война закончилась.
Для Князя и для Зверя арсеналы Радзимы, Лонгви и Вотаншилла были недоступны. Использование магического оружия означало, что Радзима, Лонгви или Вотаншилл объявили оркам войну. А в войне магия под запретом.
Поэтому обходились тем, что было под рукой. Магией Мечников. Магией пилотов.
Справлялись. И все же такие бои – настоящие бои – были опасны. Даже для Зверя. Даже для Князя. Даже для странного симбиоза шефанго и демона.
В городе, лежащем впереди и внизу – в просторной котловине, на удивление для этих гор, богатой лесом и водой, – водились не только орки, но и духи.
Для двоих многовато, и Князь это учел. Велел Зверю держаться подальше, ограничиться уничтожением ясно видимых целей. А в идеале – вообще не лезть в бой. Интересная логика. Для двоих, значит, магов, магии и духов многовато, а для одного Князя будет в самый раз, так, что ли?
Зверь такой логики не принял.
– Тогда хотя бы не утюжь землю, – распорядился Князь. – Не видишь цель, и хрен с ней. Я разберусь.
Ага. Хорошо придумал, нечего сказать. Пока он разберется – его в клочки порвут. За прошедшие недели Зверь не раз и не два прикрывал Князя от дальнобойных орудий, от магов, до которых Князь мог не успеть добраться сам. От духов, кстати, тоже. Так что знал, что делал, когда не соглашался с рекомендациями.
И правильно, что не согласился.
С самого начала боя, сразу после уничтожения двух орудийных гнезд, которые просто-таки напрашивались на то, чтобы их уничтожили, пришлось делать по два, а то и по три захода на цель. Биолокаторы Блудницы работали исправно, но орки уже знали о них и научились маскироваться. Стреляли отовсюду, повсюду была протянута невидимая, липкая паутина защитных полей, в небе и по земле прокатывались валы огня, на мгновения лишавшие Зверя самообладания. Городские улицы, да еще в горах, – казалось, что орки, как жуки, прячутся даже под камнями.
И все же двадцать пять «призраков» Князя, четыре «призрака» Блудницы, и сам Князь, и Блудница со Зверем – они справлялись. Давили сопротивление. Убивали живых и уничтожали неживое. Этот город погибнет, от этого города останется каменная крошка. Так же, как от тех, что были найдены раньше.
Так же, как от тех, что будут найдены потом…
Зверь шарахнулся от вспухшего между домами огненного шара. Поднялся выше… И тут над Блудницей раскрылся силовой купол. Болид упруго отбросило вниз. В огонь. Сдавило полями. Зверь заорал от боли, забился, вырываясь из ловушки. «Прыгнуть» удалось не сразу. А когда удалось, они с Блудницей прыгнули в небо не меньше чем на харрдарк.[19]
Это от страха…
Он не сразу сообразил, что Князь видел, как их затянуло в огонь, но не видел – не мог увидеть – как они «прыгнули». Он рванулся обратно. Понесся над городскими крышами, разыскивая Князя… А когда нашел, понял, что опоздал. Сегодня был плохой день.
Очень плохой.
День, когда Князь начал убивать наравне со Зверем.
Он забыл себя, поддался страсти убийства, самому желанному, самому изысканному наслаждению.
Он был ужасен.
Потому что Князь не мог делать такого, просто не мог. Тот Князь, которого знал Зверь, не способен был поднять руку на безоружного, не рвал скрюченными пальцами сердца из-под ребер, чтобы впиться в них зубами, не рубил на куски уже мертвые тела.
И лишь когда некого стало убивать, сквозь звериный оскал проступила привычная личина. Как растрескавшаяся ледяная маска. В нее не верилось, потому что застывшее в резком спокойствии лицо пятнала кровь. Черная. Чужая.
– Дерьмо… – хрипло прорычал Князь, кривя перепачканные губы. – Гратте зеш!
Сегодня был плохой день.
Сегодняшний Князь, неистовый, страшный, потерявший рассудок, почти напугал Зверя. Не странно ли, будучи существом без жалости, без совести и чести, испугаться, узнав, что кто-то еще может оказаться таким же? Не странно ли, смеясь над всеми этими глупостями, ощутить вдруг острое сожаление, когда видишь, как попирает собственные законы тот, кто казался их незыблемым воплощением?
Странно, конечно. Противоестественно. Но такой уж был день сегодня.
Ночевали прямо там, в подвале бывшего храма. От храма осталась пыль. А подвал уцелел, чистый, ухоженный, здесь хранили храмовую утварь, здесь даже пища и вода нашлись.
Зверь не спал – избыток отнятых жизней позволял ему провести без сна и пищи еще лет десять, не меньше. Зверь сидел на полу, привалившись плечом к стене, и смотрел на вытянувшуюся вдоль всей той же стены Блудницу. Машина лежала прямо на брюхе – антигравы были отключены, чтобы не светить по округе магией – и являла собой зрелище… тоже странное, если не сказать противоестественное. Как и прошедший день, начиная с того мгновения, когда из души Князя рванулся на волю собственный княжеский Зверь.
Забавно… забавно. Уж не ревность ли это? Ты полагал себя личным Зверем Князя, а оказалось, что Князь вполне способен обходиться без твоей помощи. Тотальное уничтожение в его исполнении выглядит даже эффектней, чем в твоем. Уж, во всяком случае, страшнее. Оказывается, Пустота княжеской души полна чувств и эмоций, и там, в Пустоте, эмоции переплавляются в холодное, безысходное сумасшествие.
Дурацкие мысли, право же.
Зверь смотрел на Блудницу, позволяя глупым идеям и нелепым предположениям растворяться, таять, впитываться в камень, в землю над головой, в корни растений, цеплявшихся за эту землю. Если не хочешь думать – просто не думай. Это он умел. Они оба это умели, Зверь и его машина. В конце концов, под черепом и в сердце воцарилась приятная, легкая пустота, такая же безмятежная, как небо.
И тем грубее показалось вторжение в эту безмятежность чужого страха… нет, не страха… печали?.. нет, опять нет… беспросветной тоски, страшной, жуткой, черной.
Первым – и очень естественным – побуждением было сбежать отсюда. Вырваться из-под земли, оказаться как можно дальше от этого места, от этой боли, от этого ночного, полярного холода, казалось, вытягивающего жилы. Зверь даже на ноги вскочил, прежде чем успел сообразить, что деваться-то ему некуда. Наверх нельзя – снаружи могут быть орки, далеко ли, близко, кто их знает, все равно не стоит привлекать их внимания.
Только потом он начал соображать нормально, понял, что ночь-то теплая и печалиться не о чем, и магией вокруг не пахнет, значит, это не чье-то зловредное воздействие, а просто эмоции, не его и не Блудницы. А… чьи?
Нет.
Нет, даже при том, что других вариантов не было, такого тоже быть не могло. Не могло…
До сегодняшнего дня, до мгновения, когда маска изо льда пошла трещинами, растаяв от жара орочьей крови.
– Князь? – осторожно окликнул Зверь.
Тихо. Чтобы не разбудить, если вдруг – дурацкая надежда – ему показалось, почудилось, и Эльрик спокойно спит. У него чуткий сон, но он ведь не станет просыпаться от тихого оклика. Если никакой опасности нет, если Зверь на страже, лучше любой собаки, о чем беспокоиться?
– Д'шаггах, – с легким раздражением бросил шефанго.
Слишком быстро ответил. Слишком точно отмерена доза недовольства. Слишком выверены эмоции. И Князь всегда спит на спине. Он падает и отключается на четыре часа. На спине. Вытянувшись во весь рост. Он никого не боится. И, конечно, он не сворачивается клубочком, кутаясь в спальник, бесполезно пытаясь защититься от холода. Бесполезно, потому что в подвале тепло.
– Князь, – чтобы оказаться вплотную достаточно одного шага. Тесно здесь, под землей. – Что случилось?
Дурацкий вопрос.
– Отвали, Волк, – уже на вальденском ответил Князь. На тот случай, видимо, если Зверь вдруг не понял зароллаша.
И, боги, как ему больно… Зверь не мог забрать эту боль. Только не у Князя, не у Мечника, с ними не проходят такие штуки. Зверь мог лишь держаться подальше, вот прямо сейчас – как можно дальше от этого незнакомого шефанго, чьи тонкие пальцы, обтянутые плащом, вцепились в плечи в попытке удержать ускользающее тепло.
Увидеть его таким – означает смерть.
– Уходи. – Князь вдруг оказался на ногах и уже застегивал на себе перевязь с мечами. – Сейчас же, Волк!
Зверь, не задавая вопросов, метнулся к поднявшейся над полом Блуднице. Открыть колпак он успел, а забраться внутрь – уже нет. Высокий молодой эльф, вышедший из светлого полукруга портала, нанизал его на меч и стряхнул себе под ноги. Посмертные дары побежали сквозь пальцы вместе с кровью.
Хеледнар… Эльф, который чуть не убил Гуго. Эльф, из-за которого Гуго лишился любимой женщины.
Князь уже был рядом. Одним ударом выбил из руки Хеледнара меч. Вторым – отправил эльфа в полет через весь подвал. Сгреб Зверя и, как куль муки, сунул в кабину.
Кровь останавливалась. Скоро начнет затягиваться рана.
Зверя не убить сразу даже самым волшебным мечом. Даже если это – Светлая Ярость, или как ее там.
Этот меч уже не лежал на полу, он снова сиял в руках Хеледнара. Эльфийский принц, похоже, не пострадал от удара. Он атаковал. Зверь повел Блудницу к выходу из подвала. Что бы здесь ни происходило – это не его дело. Князь настолько сильнее Хеледнара, что даже боя не будет. Князь просто выпорет мальчика и отправит к мамочке.
– Придурок! – услышал Зверь. И едва не отозвался по привычке, но Князь говорил не с ним, а с Хеледнаром. – Угомонись! Убьешь меня, и от Саэти ничего не останется.
Какое там «убьешь»? О чем он, вообще?
Светлая Ярость сияла все ярче. Зверь зажмурился – из глаз текли слезы. Вроде бы они с Блудницей уже были снаружи, но выжигающий сетчатку свет мешал сориентироваться.
– Да стой же ты! – пробивался сквозь свет низкий, страшный голос. – Хеледнар…
И не осталось ничего, кроме ослепительной белизны. А в это белое, звонкое, ворвался перекованный в клинок Млечный Путь. Меч из звездного света и беззвездной тьмы.
На мгновение замерло все. Залитый светом Хеледнар с ярко светящимися глазами. Набирающая высоту Блудница. Князь, со звездным мечом в руке.
Рядом, словно распахнутое арочное окно, зиял выход в Межмирье.
– Туда, – приказал Князь Хеледнару, – бой будет там.
И повернулся спиной к противнику. Лицом к порталу. Выйти из мира можно, только глядя вперед, иначе мир не отпустит тебя. Даже если ты можешь уничтожить его одним ударом меча.
Зверь понял, что будет дальше – он знал, что сделал бы сам, окажись он на месте Хеледнара. И он бросил Блудницу вниз…
Не убивать! Эльрик не хочет его убивать!
…он почти успел.
Хеледнар не отсек Князю голову – Блудница сбила атаку, – и Хеледнар ударил Князя в спину. Вытолкнул в Межмирье. Черная кровь веером брызнула в пустоту. Горячая кровь – в равнодушный холод.
Упав на колено, Эльрик обернулся. Сквозь Хеледнара он взглянул на Зверя, и тот понял. Перевернувшись, Блудница хвостом, что было сил, толкнула эльфа вперед. К Князю. За пределы мира. Туда, где оба могут погибнуть без вреда для Саэти.
Князь не успел подняться. Он все-таки не был Зверем. И Зверь еще не успел отдать ему посмертные дары… ни одного. Светлая Ярость взлетела и опустилась. И снова. И еще раз, прежде чем Блудница пролетела сквозь портал, нанизав Хеледнара на острие тарана.
Он был бессмертен, этот эльф. Со своим волшебным мечом он был бессмертен. И все, что смог Зверь, это выбить из него дух, оставить парить в пустоте, медленно замерзая, в ожидании помощи.
Князь? Жив, хвала богам!
Жив, но умрет с минуты на минуту.
В машине аптечка… остановить кровь. Сначала первая помощь, а там разберемся.
Посмертные дары уходили, как вода в песок. Без эффекта.
Князь покачал головой: «Не надо».
– Я умру от ран, – черные губы скривились, изобразив улыбку, – это не страшно, Волк. Я вернусь.
– Когда?! Меня нельзя надолго оставлять без присмотра, забыл, что ли?
Вернется он! Придумал тоже. А если нет? Раны-то нанесены Светлой Яростью. Прецедентов не было, никто не знает наверняка, что будет, если один из Мечей умрет после боя с другим.
– Не держи меня, Волк…
Ха!
Зверь велел Блуднице перевернуться и переложил Князя на фюзеляж, как на носилки. Нет эффекта от посмертных даров, говорите?
А что же тогда означает «не держи»? Нет уж, мы подержим. И разрешения не спросим.
Когтистые пальцы разжались, и рукоять Звездного выскользнула под ноги. Клинок уходил в бесконечность, в обе стороны – в бесконечность. Дорога между мирами, вымощенный звездами путь. Князь учил ориентироваться здесь, Князь учил многому, а Зверь был хорошим учеником и никогда ничего не забывал.
Бок о бок с Блудницей они вышли на Дорогу, и направились в тот мир, где им могли помочь.
В родной мир Князя.
Посмертные дары утекали, как кровь…
ГЛОССАРИЙ
Авондер. Герцогство на Старом материке, расположенное к западу от хребта Варигбаг, к северу от Ниторэй, между северной частью хребта и океаном. Примерно за четыреста лет до описываемого времени был захвачен Эльриком де Фоксом для Ям Собаки. С тех пор Авондером правит эрте (наследный конунг) де Морк. Столица – Хабел.
Религия: преимущественно эльфийско-шефангский пантеон.
Айнодор. Большой остров-государство, населенный исключительно эльфами и находящийся под покровительством богов эльфийского пантеона. Правители: Светлый Господин и Светлая Госпожа. На описываемый момент Айнодором правит Светлая Госпожа Хелед. Столица – Лассэдэлл.
Религия: эльфы поклоняются Каири Нуру (Светлому Владыке), Урани Нуру (Темному Владыке), Дэйлэ (Двуликой богине Любви и Смерти) и некоторому количеству богов, подчиненных Каири и Урани Нурам.
Акигардам. Царство, расположенное на Старом материке. Земли кертов, находящиеся под покровительством кертского бога и могущественных духов природы. Расположено к югу от Вальдена. Правит, естественно, царь. У кертов, так же как и у шефанго, и у орков, получив титул, правитель лишается имени. Столица – Арксвем.
Религия: керты поклоняются богу Орсию, который, в свою очередь, время от времени во плоти приходит к своему народу и оказывает царю помощь и содействие.
Аллакултак. Полуостров на юге Старого материка. Почти целиком занят Измитским сейдитом.
Альбия. Империя на Старом материке, расположенная к юго-западу от Великой Степи, к северу от Измита. Альбия отделяет земли людей и гуманоидных нелюдей от странных мест, где обитают разумные и агрессивные ящеры. Населена преимущественно людьми. Последние несколько столетий Альбией правит нестареющий человек по имени Ворои. Столица – Немесри.
Религия: христианство.
Анго (Ямы Собаки). Тоже остров, тоже большой. Часть империи Ямы Собаки, ее «головной офис». Населен преимущественно шефанго. Правитель: Торанго (это имя и титул одновременно). Столица Шенг.
Религия: за редким исключением шефанго чтят Тарсе, он же Урани Hyp, он же Темный Владыка; также шефанго отдают дань уважения брату-близнецу Тарсе, эльфийскому богу Каири Нуру, и очень любят и уважают Дэйлэ.
Арта. Одно из баронств, входящих в состав империи Вальден. Расположено на северо-западе Вальдена, на границе с Варигбагом.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон и христианство.
Архон. Баронство Вальдена, сохранившее независимость, даже когда все остальные баронства были объединены под рукой Эрика фон Геллета. Архон расположен на границе между Вальденом и Акигардамом. Правитель – Николас фон Ведуц, барон фон Архон, ведущий политолог Саэти.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон, христианство.
Бурза. Одно из княжеств Великого Княжества Радзимы, расположенное на юго-восточной границе с Вальденом. Столица – город Бурза.
Вальден. Земли, лежащие к западу от Радзимы и Галадского моря, к востоку от хребта Варигбаг. С юга Вальден граничит с Акигардамом, с севера омывается океаном. Империя, в состав которой вошли почти все государства, расположенные на территории под тем же названием. Исключение – Архон и Лонгви. Первым правителем и создателем империи был Эрик фон Геллет, сейчас Вальденом правит его сын – Эльрик фон Геллет. Столица – Рогер.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон, радзимское язычество, христианство.
Варигбаг. Горный хребет на Старом материке. Северная часть Варигбага разделяет Вальден и Авондер, южная – отделяет княжество Галкан от королевства Ниторэй. Царство гномов. Расположено в хребте Варигбаг, на хребте Варигбаг, под хребтом Варигбаг и бог знает где еще – от гномов всего можно ждать. Правит царь.
Религия: гномы поклоняются своему создателю, Мастеру-Руднику, кроме него чтят Каири Нура и Урани Нура как создателей мира. Всех других богов принципиально считают не богами, а духами, которые слишком много о себе возомнили. Впрочем, поскольку гномы традиционно дружны с самыми разнообразными духами, к богам они тоже относятся неплохо. Стараются не обижать.
Ведуц. Одно из баронств империи Вальден, расположенное на южной границе Вальдена. Нынешний барон фон Ведуц находится в дальнем родстве с представителями одной из знатных кертских семей и с Николасом фон Ведуцем, бароном фон Архон. Ходят слухи, что, пользуясь родством, барон фон Ведуц довольно часто обращается к знаменитому родственнику за полезными советами, благодаря чему имеет репутацию человека, который никогда не ошибается и всегда делает правильный выбор.
Религия: поклонение духам природы, христианство.
Великая Степь. Многонациональное государство, расположенное на востоке Старого материка, южнее Радзимы и Орочьего царства. Традиционно Великой Степью правят представители народа халха. Последние сто лет правитель Великой Степи – Енги-хан, нестареющий человек, Мечник.
Религия: сибирский шаманизм.
Великое Княжество Радзима. Государство на севере Старого материка, к западу от Орочьего царства. Великое Княжество Радзима состоит из восьми княжеств, разделенных по территориальному и национальному признаку. Правители подчинены великому князю, но обладают весьма широкими полномочиями. Не совсем «каждый конунг сам себе конунг», но где-то близко к этому. Правит Радзимой Эльрик де Фокс.
Религия: каждая народность радзимов поклоняется своим богам и чтит богов других народностей, но свои проблемы предпочитают решать самостоятельно и не очень-то на богов и духов рассчитывают.
Вотаншилл. Один из конунгатов Мессара. Населен преимущественно людьми. Правитель – Эльрик де Фокс. Часть территорий Вотаншилла конунг отдал институту магии. Пожалуй, зря отдал. Маги совсем распоясались, а прижать их нечем.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон.
Галадское Побережье. Государство Старого материка, расположенное к западу от Великой Степи, занимающее все восточное побережье Галадского моря. Со времен создания государства правит им Бакр, нестареющий человек, Мечник.
Религия: в основном шаманизм, заимствованный у степняков, но претерпевший изрядную трансформацию.
Галкан. Княжество Старого материка, расположенное в Эстрее, к югу от Лонгви, к северу от Ниторэй. Галкан отделяет Ниторэй от Акигардама. Княжество считается независимым, но традиционно им правят наследные принцы Ниторэй перед тем, как взойти на королевский престол. Тяжело в ученье – легко в бою: несколько лет управления землями на границе с агрессивными и могущественными соседями дают будущим королям Ниторэй опыт, какой они не получили бы ни в одной королевской школе.
Религия: христианство и шефангско-эльфийский пантеон.
Геллет. Самое северное графство Вальдена.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон, радзимское язычество, щепотка христианства.
Гинсафад – горы на Старом материке, отделяющие Измит от Великой Степи.
Граничный Кряж. Княжество, южная территория царства гномов, занимающая немалую часть хребта Гинсафад. Княжество населено исключительно гномами. Правит князь, высшая власть – царь.
Измитский сейдит. Многонациональное, объединяющее несколько государств, образование на юге Старого материка, на полуострове Аллакултак. Населено преимущественно людьми. Столица – Салбыкта, плюс города-столицы каждого из семи государств, образующих сейдит. Правитель – сейд, он единственный, кто совмещает функции светского и духовного лидера. Правители остальных семи государств имеют только светскую власть.
Религия: мусульманство.
Ирвин. Герцогство на Старом материке, расположенное к западу от Варигбага, севернее Авондера. Правитель – конунг Арсайг. Столица – Ирвин.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон.
Иойкуш. Хребет на южном побережье Эстрейского моря.
Кодер. Одно из баронств Вальдена, часть империи Вальден. Расположено на берегу Галадского моря, на юге граничит с баронством Монсут.
Ледена. Город-государство в Эстрее на Старом материке. Сердце христианского мира. В Ледене живут и работают главы церкви Саэти. В 2428 году шефанго уничтожили Ледену, обезглавили церковь и наконец-то сумели найти с христианами общий язык. За прошедшие десятилетия Ледена, конечно, восстановилась, но с тех пор христиане и язычники живут между собой в относительном мире и согласии.
Лонгви. Лонгви – это Лонгви.
Мессар. Западный материк. Мессар почти целиком принадлежит Ямам Собаки, за исключением эльфийского княжества Наллия на северо-западе и формально независимого государства Хелонр на юго-западе. До открытия Мессара большая его часть принадлежала империи Грата, но когда материк открыли, империи не понравилось то, что у них появились соседи. А кому без подготовки понравятся соседи шефанго?
Сейчас на территории империи Грата расположены конунгаты: Фотштессе, Фоштессе и Моркштессе.
Миатьерра. Герцогство в Эстрее, на клочке земли между Эстрейским морем и юго-западной частью Ниторэй. Миатьерра имеет давнюю и славную историю противостояния самым разнообразным захватчикам, в том числе гораздо более сильным, чем она сама.
Религия: христианство.
Монсут. Одно из баронств Вальдена, часть империи Вальден. Расположено на берегу Галадского моря, на юге граничит с Акигардамом. Баронство примечательно тем, что на его территории расположен город Хорн, почти целиком населенный орками, принявшими христианство.
Наллия. Эльфийское княжество на северо-западе Мессара. Тот факт, что официально название столицы произносится и пишется на зароллаше, смущает умы, но ни шефанго, ни эльфы не утруждают себя объяснениями. Княжество населено людьми и эльфами. Столица – Шат'рисса (Звездное Острие).
Религия: шефангско-эльфийский пантеон.
Нермесс. Конунгат в центре Мессара, севернее Хелонра. Населен преимущественно людьми. Правит конунг Ресс.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон.
Ниторэй. Королевство на Старом материке, огибающее южную оконечность хребта Варигбаг. С запада Ниторэй омывается океаном, с юга – Эстрейским морем. Правит король Реннарекс VI. Столица – Орен.
Религия: христианство и шефангско-эльфийский пантеон почти в равной пропорции.
Ничья земля. Территория на западе Мессара, между конунгатами Тарсхолль и Нермесс. Ничья земля принадлежит Эльрику де Фоксу, не населена никем, обходится без правителя и без религии.
Ольтан. Одно из самых больших и могущественных баронств империи Вальден. Расположено в центре империи, южнее Арты, севернее Ведуца. Семья фон Ольтан ведет свое происхождение аж от Перпенто Длинной Бороды – основателя Эстремады. Казалось бы, где Ольтан и где Эстремада, а вот, поди ж ты. К сожалению, последний барон Алекс фон Ольтан был убит вместе со всей семьей. Скорее всего, теперь фамилия Ольтан будет добавлена к фамилии какого-нибудь другого баронского рода Вальдена, к которому перейдет также и власть над баронством.
Религия: в основном христианство.
Оскланд. Государство Старого материка, расположенное в Эстрее на северном побережье Эстрейского моря, на узкой полоске между морем и Акигардамом. Населено преимущественно людьми. Правит Оскландом с незапамятных времен основатель государства Оскил Моряк, нестареющий человек, Мечник. Оскилу помогают в управлении мениры – высшее оскландское дворянство. Один из мениров – Гальпер Вуриг, нестареющий человек, Мечник, ученик Оскила. Столица – Зеестер.
Религия: христианство.
Саронт. Герцогство в Эстрее, на западном берегу Галадского моря, южнее Монсута, восточнее Акигардама. Населено людьми самых разных национальностей. Со времен основания Саронтом правит халха Джанибек, нестареющий человек. Столица – Идел.
Религия: любая, кроме сатанизма.
Тарсхолль. Один из конунгатов Мессара. Расположен на востоке материка, к югу от Наллии, к северу от Ничьей земли. Населен преимущественно людьми. Правит конунгатом Александр Тарсхолль, шефанго человеческого происхождения, нестареющий, Мечник.
Религия: шефангско-эльфийский пантеон.
Фрейстин. Вольный город на границе Тарсхолля и Ничьей земли. Был уничтожен Эльриком де Фоксом.
Хадан. Государство на юге Старого материка. Хадан находится восточнее Измита, отделен от Измита заливом Язык Лжеца. Правитель Хадана носит титул «шарид». До 2556 года Хадан и Измит относились друг к другу весьма холодно, и даже потихоньку, вяло и лениво, между собой воевали. Но с тех пор как Измит обрел священную для обоих государств книгу Коран Тухфата, взаимоотношения значительно улучшились, а недавно наследник шарида побратался с наследником сейда. Столица – Рашада.
Религия: мусульманство.
Хелонр. Княжество на юго-западе Мессара. Некогда было колонией Эстремады, сейчас считается независимым, но находится под покровительством империи Ямы Собаки. Правитель – князь Таруни. Столица – Минадо.
Религия: в основном христианство, но без эльфийско-шефангского пантеона тоже не обошлось.
Хиту. Остров-государство к юго-востоку от Старого материка. Даже сейчас, когда в мире неплохо развиты коммуникации, про Хиту все равно известно гораздо больше сказок, чем правды. Остров населен людьми, но многие из них путем самосовершенствования достигли сверхчеловеческих способностей. А шедевры, выходящие из рук хитусских мастеров, известны на всех трех материках. Правит Хиту Сын Восьми Стихий – существо, похожее на человека. Сын Восьми Стихий появляется в священном зале одного из храмов Хиту в тот же день, когда умирает его предшественник, проживает около столетия и умирает, чтобы ему на смену пришел другой такой же. Так было, и так будет, и хитуссцы очень довольны тем, что в их стране никогда не случится проблем из-за престолонаследования.
Религия: на Хиту поклоняются стихиям и восьми великим духам, которые их олицетворяют.
Цепь Следов Бога. Объединение четырех государств: Дарды, Зерина, Урджияса и Хашхара. Государства расположены к востоку от Хадана, считаются сателлитами Хадана, но в действительности находятся с соседом в очень неровных отношениях. Цепь Следов Бога – плодородная, холмистая местность, с хорошим климатом, но чрезвычайно воинственным населением. Потомки хитуссцев, народа абшада, населяющего Хадан и степняков-халха, обитатели Цепи Следов Бога готовы воевать всегда и со всеми. Они надежно защищают Хадан от хитусской экспансии и хитусских пиратов, они всегда готовы оказать Хадану поддержку в непрерывной войне с Великой Степью, но при этом они не пускают Хадан к своим природным богатствам и никогда не пускали к побережью Восточного океана.
Религия: шаманизм, поклонение духам стихий, мусульманство, христианство.
Эстрейское море. Море, на южном берегу которого расположена Эстремада, на северном – Миатьерра, Ниторэй и Оскланд.
Эстремада. Королевство на Старом материке, на южном берегу Эстрейского моря. В 2555 году Эстремада была захвачена Эльриком де Фоксом, но уже в 2560 году группа заговорщиков, прибегнув к шантажу, вынудила Эльрика де Фокса отречься от престола. С тех пор для Эстремады начались трудные времена, и в результате серии войн она потеряла и независимость, и право называться королевством.
Религия: христианство.
Эстрея. Область, включающая в себя юг Акигардама, Оскланд, юг Ниторэй, Галкан и Саронт.
ТАНЦЫ СО ЗВЕРЕМ
Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне.
Прочитав трилогию Натальи Игнатовой, невольно вспоминаешь слова кенигсбергского мудреца. Ибо, несмотря на то, что явной цитаты из Канта в романах нет, не покидает ощущение, что знаменитая фраза о двух вещах, заставлявших великого философа удивляться и благоговеть, постоянно пульсировала в голове автора при написании романов о Звере. Потому как главными сквозными мотивами цикла стали именно «небо» и «мораль».
Книги, составившие трилогию, создавались не сразу, не на одном дыхании. Оттого и вышли непохожими одна на другую. Вначале был написан роман «Последнее небо», а спустя несколько лет появились «Пыль небес» и «Волчья верность». Используя модную нынче терминологию, можно сказать, что цикл образуют именно два последних романа, а первый является как бы «приквелом» к ним, то есть сочинением, в котором описываются события, произошедшие до начала собственно истории героя.
«Последнее небо» – весьма необычная для отечественной фантастики книга. Трудная, в некотором смысле даже экспериментальная. Приступая к ее написанию, Игнатова уже была отнюдь не новичком на литературном поприще. К этому времени писательница создала несколько произведений в жанре философского фэнтези-боевика, среди которых особо выделяется монументальная эпопея «Чужая война» – добротное, ладно скроенное и стилистически выверенное сочинение. Казалось бы, самой Судьбой предопределено, чтобы Наталья обживалась в удачно освоенном пространстве, поставляя на книжный рынок продукты вдохновения, где главными героями будут все те же эльфы, гоблины, орки, шефанго и прочая живность, пришедшая к нам из западноевропейского фольклора. Однако не тут-то было. Вслед за «Змеей в тени орла» появляется произведение, вызвавшее неоднозначную реакцию у читателей и критики. Основной причиной было то, что главным героем «Последнего неба» стал маньяк-убийца, законченный садист. Одним словом, Олег Зверь.
Человеческая природа сродни звериной – это неоспоримый факт. Основная разница между людьми и животными лишь в наличии у нас искры божественного разума. Но порой инстинкты берут свое, и тогда в глубинах нашего сознания просыпается звериное начало. Этому посвящено не одно научное исследование, многие сотни и тысячи художественных книг. Основоположник европейского натурализма Эмиль Золя вообще призывал писать о человеке как о частице животного мира и руководствоваться при этом теми же соображениями, что и ученый-естествоиспытатель, наблюдающий за подопытным зверьем.
При поверхностном чтении романа Игнатовой нет-нет да и ловишь себя на мысли, что листаешь учебник судебной психиатрии. Автор со всеми подробностями, чуть ли не документально живописует эпизоды насилия, совершаемого Зверем над своими жертвами. Чувствуется несомненное влияние Голливуда, столь осязаемое в российской «молодой» (имеется в виду возраст авторов) фантастике рубежа тысячелетий. Вспоминаются то «Кошмар на улице Вязов», то «Техасская резня бензопилой», то «Багровые реки» и прочие яркие и общеизвестные образчики жанра. Иногда к горлу подкатывает волна тошноты и душа закипает от возмущения. И думается: откуда ж еще совсем молодой автор да к тому же дама черпает детали и частности (язык не поворачивается сказать «вдохновение») всего этого? И для чего нужен подобный эпатаж? Да еще и не в мейнстриме, а в массовой, адресованной прежде всего молодежной аудитории литературе. Ужели только для того, чтобы помодничать и привлечь таким образом внимание к своей персоне?
Но подобные раздумья возникают лишь при первом, беглом знакомстве с текстом «Последнего неба». Повторимся, что книга эта довольно сложная и требует вдумчивого прочтения, а не просто перелистывания страниц. Когда настроишься на нужную волну и начнешь не только следить за перипетиями лихо закрученного сюжета, но и осмысливать суть происходящего, прислушиваясь к авторским мыслям и комментариям, перечитывая стихотворные вставки, расширяющие пространственно-временные рамки повествования, то понимаешь, что перед тобой текст, созданный в лучших традициях русской психологической прозы. Это не просто история одного маньяка, но попытка едва ли не научного исследования глубин человеческого сознания. Если говорить об определенных ориентирах, то роман Игнатовой ближе всего к творчеству Достоевского и экзистенциальной прозе начала XX века.
Несмотря на фантастический антураж, придаваемый произведению упоминанием звездолетов, космической экспансии, различных видов инопланетян, не покидает ощущение, что книга написана о нас и о дне сегодняшнем. История Олега Зверя – это отчасти предупреждение. Автор предостерегает от увлечения новомодными эзотерическими и оккультными учениями, словно чумное поветрие распространившимися в современной России. Всевозможные сатанисты и язычники со своим необычным антуражем и таинственными обрядами привлекают внимание подростков, обещая неокрепшей психически ребятне неординарную жизнь и занимательные приключения. И детишки, очумевшие от сидения в Интернете и виртуальной реальности, словно повинуясь звукам волшебных дудок, идут вслед за новоявленными гаммельнскими крысоловами.
Так произошло и с Олегом Зверем. Попавшись на удочку преступника, он совершает первое и главное в своей жизни предательство, поправ и погубив первую любовь. Вся остальная жизнь героя (или, вернее, антигероя) состоит из бесконечной вереницы убийств, свершаемых в полубезумном бреду. То ли это жертвы на алтаре сатаны, то ли попытка новой кровью смыть ту, первую. Забыться в кровавом угаре. Невольно вспоминается «Страшная месть» Гоголя. А еще «Слово о полку Игореве» с мощным образом князя-оборотня Всеслава, серым волком рыскавшего по земле Русской и нигде не находившего упокоения своей смятенной душе. Человек, забывший Бога, возомнивший себя ровней Создателю. Таков Олег Зверь. На протяжении всей книги мы наблюдаем его трансформацию, постепенное превращение из человека в нелюдя, в существо, не поддающееся идентификации. Кто он? Повелитель зверей, монстр, прельщающий все живое. Не антихрист ли явился на Землю? Роман «Последнее небо» ставит больше вопросов, чем дает ответы.
Некоторым ключом к разгадке тайны Зверя дают его взаимоотношения с небом. Неслучайно и в первой, и в последующих книгах цикла этот мотив является одним из главных. Лишь в небесах Олег сбрасывает личину, становясь открытым и практически беззащитным. Только бездонная синь помогает ему забыть о своем втором «я», о звериной природе и на некоторое время он опять становится человеком, знающим, что такое Любовь и Дружба. Клятвы, данные в небе, для Зверя священны. Так, может, это падший ангел, вспоминающий то, что когда-то и он обитал здесь, а не в преисподней?
Интересен используемый Игнатовой художественный прием, придающий циклу элемент технофэнтези. Это необъяснимые и специфические взаимоотношения Зверя со своими летательными аппаратами. Герой силой своего разума одушевляет мертвые механизмы, вступая с ними в некое подобие эмоционально-телесного контакта. Болиды становятся как бы частью организма Олега, превращая его в биокибера. Беспощадно относящийся к людям, Зверь холит и лелеет машины, будто это его дети или любовницы. Лишь в компании с ними он чувствует себя относительно комфортно и спокойно.
Вторая и третья (за исключением последних глав) книги цикла написаны уже в более традиционной манере. Это смесь приключенческого фэнтезийного боевика с упоминавшимся выше технофэнтези. Писательница перенесла Олега Зверя, получившего здесь имя Тира фон Рауба, в мир героя «Чужой войны» Эльрика де Фокса. Основой сюжета становится распространенный в фантастике прием с попаданием героя в непривычный мир и процессом адаптации в новой реальности. Хотя если быть точным, то не Зверю приходится осваиваться в этом мире, а попавшему сюда одновременно с ним князю Казимиру Мелецкому – потомку драконов, умеющему обретать истинный драконий облик. Итак, бароны, драконы, эльфы, оборотни, орки, шефанго… Типичное фэнтези. Полно, типичное ли? Какое-то оно неправильное у Игнатовой, как те пчелы из истории о Винни Пухе. Ни тебе магии, ни могущественных артефактов. Войны и те какие-то неинтересные, напоминающие наши, земные.
По сути, перед нами разворачивается история одного элитарного подразделения. Летчик Тир-Зверь, не мыслящий своего существования без неба и самолета, на пустом месте, из ничего создает авиацию. Причем не какие-то волшебные ковры-самолеты или что-то в этом роде, более приличествующее данному миру, а самые настоящие аэропланы-болиды. А затем наступают суровые будни: тренировочные и боевые вылеты, зависть менее привилегированных и обласканных начальством коллег, придворные интриги, война и мир. Где уж тут о душе думать, времени не остается. И все-таки история трансформации главного героя продолжается.
Уже в первом романе Игнатова попробовала провести эксперимент по «очеловечиванию» Зверя. Со второй половины книги мы с волнением, надеясь на чудо, начинаем следить за тем, как внутри героя прорастает нечто людское. Однако развиться этому ростку до конца и принести плоды автор не дает, полагая, что таковой финал будет надуманным. Предавший первую любовь Зверь также становится жертвой предательства. Лучший друг выносит Олегу смертный приговор и собственноручно приводит его в исполнение. Трагический исход становится не концом, но лишь началом нового пути. На первый взгляд Зверь не изменился, а, повинуясь железной воле Эльрика де Фокса и обстоятельствам, до поры до времени спрятал поглубже свою истинную натуру. В любой момент он снова готов убивать, лия реки крови. Его поведение – это всего-навсего ритуальный танец Разрушителя, отдающего таким образом последние почести намеченной жертве.
Но не слишком ли уж тщательно он маскируется? Обзаводится друзьями, ради которых готов пожертвовать здоровьем и самой жизнью. Начинает интересоваться женщинами, а не одними одушевленными механизмами. Находит нечто подобное любви, обзаводится семьей, испытывает радости и печали отцовства. Странно для нелюдя, зверя. Вы уже приготовились к счастливому финалу, где последует раскаяние и перевоспитание монстра. Однако тон повествования резко меняется, а сюжет делает неожиданный поворот. Зверь и здесь теряет все, что ему стало дорого, и вновь впадает в безумие берсеркера, которому в голову ударил пьянящий запах крови. Нет, видно, не суждено ему переродиться. Тем более что автор наконец приоткрывает завесу тайны его происхождения и назначения. Оказывается, что Тиру уготована планида Черного Властелина (а кем еще может стать центральный фэнтезийный антигерой?). Игнатова здесь откровенно иронизирует и потешается над литературными штампами, вконец запутывая читателя. Властелину предопределено стать не создателем и владыкой вселенской империи, а искупительной жертвой. Хотя возможны варианты. Третий роман не ставит точку в повествовании об Олеге Звере. Сюжет явно не завершен. А это значит, что его история в недалеком будущем получит развитие. И кто знает, какие неожиданности приберегла для нас Наталья Игнатова?..
Игорь ЧЕРНЫЙ
Примечания
1
Эльрик де Фокс. Шефанго. Мечник, ученик Танара И'Хола. Наследный конунг Фокса, конунг Вотаншилла, герцог Авондера, герцог Наллии, герцог Ирвина, Торанго, Хан Великой Степи. Маршал Ниторэй. Маршал Альбин. Командир гвардейского полка легкой конницы Его Величества Гриде I. Доктор ментальной магии Вотаншилльского магического института Магистр этнографии Оренского университета. Глава Мечников. Сейчас: конунг Вотаншилла, барон де Лонгви, Великий князь Радзимы.
2
Дэйлэ – Двуликая (заролл.). Богиня любви и смерти.
3
Стихи Екатерины Снежиной.
4
Псалт. 51:5.
5
Дар, талант (заролл.).
6
Выражение эмоций, обозначающее досаду на чужую глупость или упрямство (заролл.).
7
Букв, «мертвый слуга» (заролл.).
8
Приблизительно 25 км.
9
Здесь – стержень; основа; нечто значительное.
10
Здесь – чудовище (заролл.).
11
Эльрик высказал свое мнение о необходимости догадываться, а не знать наверняка. Мнение цензурно не переводится.
12
Пс. 17:31.
13
Пс. 17:36.
14
Пс. 17:38–40.
15
Матф. 8:22.
16
Драться вместе с тобой (заролл.).
17
Мы дрались вместе (заролл.).
18
Ты дерешься за меня (заролл.). Это одна из традиционных формул, обязующих шефанго определенным образом относиться к тем, кто подпал под действие формулы.
19
Приблизительно 2500 м.
Bashka__7 для Spaces.ru










Наталья Игнатова


Врагов выбирай сам


Демоны, драконы, пляшущие ведьмы, чувырлы и прочие твари буквально парализовали жизнь людей. Не было от них никакого покоя, пока не появились рыцарь Артур и его названый брат маг Альберт.
Версия 1.1 - вставлена обложка, отредактированы ссылки - валидный вариант (Kot73).





Bashka__7 для Spaces.ru

ПЕРВАЯ ЗАПОВЕДЬ
Я буду сниться тебе после смерти,
Под маской желтого шелка.
Я очень тихо сыграю на флейте,
И очень недолго.
А ты пытайся в какой-то ответ
Интерпретировать звуки.
(Я очень тихо играю на флейте.
На грани слуха).
А на востоке восходит коллапс.
Пойдем посмотрим украдкой;
Чтоб не увидел случайно кто нас,
Несу я флейту в сухих птичьих лапках.
Играю музыку с легкой гнильцой,
Сбивая дыхание;
Под желтой маской упрятав лицо,
Под желтой тканью.
Не зная нот, подбираю на слух
Мелодию вивисекций,
На грязном каменном страшном полу
Усевшись с флейтой чудесной.
Шелк, шелк, лицо мое скрой,
Оставив глаз угольки.
Коллапс восходит черной звездой,
И бездны его глубоки.
Я прячу в себе такую же тьму
Под маской желтого шелка,
Лицо собрав себе самому
Из костяных осколков.
Я мифологию вновь воссоздам,
Маску подставив югу.
Слушай, как по антарктическим льдам
Пробиралась тайком Кали-Юга.
День Гнева
То ли архитекторы насмотрелись фантастических фильмов, то ли подобная планировка отвечала их собственным представлениям о том, как должны выглядеть помещения стендов и полигонов для испытания прыжковых двигателей, независимо от этого Мастиф готов был придушить что создателей фильмов, что строителей.
Уже четыре с лишним минуты он шел по совершенно одинаковым, бесприютным и мрачным коридорам, отличая один переход от другого лишь по номерам, написанным на стенах светящейся краской.
В шлемофоне осторожным шелестом проносились голоса с периферии:
– Где он сейчас?
– Коридор 12 D, между переходами 8 и 14..
Надо сказать, по поводу нумерации переходов у Мастифа тоже накопилось много тихих незлобивых слов.
Однако все слова он оставил на потом. Если это самое «потом» случится когда-нибудь. А сейчас он молча крался вдоль скучной, выкрашенной в серо-зеленый цвет стены, прогонял в памяти карту здания и одну за другой обезвреживал засевшие здесь группы Провозвестников.
Путь получался коротким, но довольно извилистым. О безопасности же не шло и речи. Кто знает, какая сволочь засела на дороге. Тут ведь за любым поворотом целый взвод бойцов разместить можно. А еще растяжки...
Мастиф замер, на полшага не дойдя до очередной. Осторожно перешагнул и отправился дальше. Разминированием займутся специалисты. Опять же потом.
И все с тем же условием: если это «потом» наступит. А вообще-то он был в отпуске...
ПРОБУЖДЕНИЕ
Старик сидел в глубоком кресле и, недовольно хмурясь, в который уже раз перечитывал письмо. Послание доставил сегодня утром донельзя уставший голубь. Птица была накормлена, напоена и сейчас отсыпалась в большой клетке, соседствуя с парой своих собратьев. А старик читал. И ворчал в седые усы:
– Сопряженные точки... Идеальное взаимостояние... А я говорю, аберрация... да, и буду настаивать. Третья?.. Да хоть бы и сотая, ведь надо же учитывать периоды... Это вам не математика, это – наука. А мы, как дети, как... как я не знаю... маги.
К слову сказать, именно магом старик и был. Но именовать себя предпочитал ученым. Дела мира, из которого пришло письмо, не особенно его интересовали, дела же мира, в коем он обитал, не нуждались ни в чьем вмешательстве. Потому что никто, кроме него, здесь не жил.
И вот, пожалуйста, письмо: полоска шелка, исписанная очень мелким, разборчивым почерком: «...рассеянное Солнце сфокусируется в зодиакальной линзе в момент прохождения Псевдоблизнецов в отраженном Сатурне через шлейф Марса...», и длинная цепочка чисел и символов. Профессору Илясу Фортуне вновь удалось рассчитать момент «идеального взаимостояния», возможность какового единодушно отрицалась и практикующими астрологами, и специалистами по постзодиакальной стереометрии.
Они отрицали, а профессор считал себе. Трижды его расчеты подтверждались, и у старого мага, близоруко перечитывающего послание, не было оснований сомневаться в том, что Фортуна и в этот раз окажется прав. Но это-то ничего, это пожалуйста: почтенный профессор вновь утер нос надутым ослам из академии, и старик готов был искренне поздравить учителя при ближайшей личной встрече.
Недоволен же он был тем, что теоретические выкладки нуждались в практическом подтверждении. А практика, увы, была делом весьма и весьма хлопотным, особенно с точки зрения отшельника, давным-давно удалившегося от мирской суеты.
Старик бросил письмо на мраморную столешницу. Потянулся, кряхтя, и поднялся на ноги с неожиданной для его преклонных лет живостью.
– И все-таки говорить о системе рано. Да, господин профессор, я настаиваю. Шесть ложнолунных фаз до и после перигея...
Он прошел в изрядно захламленную комнату, служившую, очевидно, сразу и спальней и столовой, а иногда, судя по пятнам на деревянном полу, еще и кухней. Или лабораторией? Кто их, магов, поймет? Взял с табурета возле кровати магическую книгу и побрел обратно к креслу и клетке с голубями.
– И кто, скажите, компенсирует расход материалов? Ему легко распоряжаться, а у меня что, драконьи пещеры? Если каждые сто лет пересчитывать взаимостояние, камней не напасешься.
Маг продолжал ворчать, пока открывал книгу, пока возился, устраиваясь поудобнее, пока листал страницы в поисках нужных формул, а когда нашел, разом замолчал, строго выпрямился в кресле и, пошарив рукой, вытащил из воздуха три крупных необработанных алмаза:
– Экспериментальный пробой номер пять дробь одиннадцать, – произнес старик совсем другим голосом, звонким и спокойным.
Сухие коричневые пальцы в порошок растерли один из камней.
В неуютной, просторной комнате потемнело: погасли пронизывавшие пыльный воздух солнечные лучи. В открытые окна, низко пригнувшись, глянуло черное, без единой звезды, ночное небо.
Второй алмаз рассыпался белым порошком, и стена, обшитая темными от времени деревянными панелями, растаяла, обнажив поросший мхом и белесыми травинками серый камень. Широко размахнувшись, старик бросил третий алмаз прямо в шершавый бок скалы, вспыхнула и погасла в темноте яркая радуга, мох сгорел, задымилась трава. Как глыба льда под жарким солнцем, скала начала подтаивать, слезиться прозрачной влагой. Маг вернулся к книге и занялся настоящим волшебством.
Белым по синему – ровные строчки заклинаний, чеканные буквы и пылающие черви магических символов, книга гудела чуть слышно, иногда начинала трещать и похрустывать, а страница принималась мерцать, и медлили проявиться новые слова. Тогда скрюченные пальцы загребали из воздуха целые пригоршни драгоценных камней, сухие ладони перемалывали самоцветы в муку, и магия творилась своим чередом, в мягком гудении, в льющемся из книги неярком голубоватом свете.
Серый камень стал неясной тенью, более темной, чем ночная тьма в комнате. Сквозь тень эту, как сквозь кисейный полог, проступили очертания подземной полости.
– Лайтболл! – каркнул маг, не отрываясь от книги, и снова: – лайтболл, лайтболл!
Три маленьких веселых солнышка взлетели к потолку, покружились и, выстроившись цепочкой, устремились в темноту.
Непроглядный мрак шарахнулся в стороны и вверх. Пещера оказалась огромной, и не разглядеть было ни стен ее, ни потолка – только размытая темнота вокруг да два светлых полупрозрачных пятна в самом центре.
Поднявшись из-за стола, маг стал стряхивать с ладоней каменную пыль и вглядываться в призрачные очертания.
– Поверить не могу, – пробормотал он севшим голосом, затем откашлялся, склонился над книгой, осторожно дописал еще несколько символов и вновь взглянул в глубину пещеры. Два каменных постамента вырастали там из каменного пола, и два саркофага со стенами из прозрачного хрусталя стояли на возвышениях, испуская неяркий, холодный свет.
– Экспериментальный пробой номер пять дробь одиннадцать прошел успешно, – сообщил старый маг в гулкую пустоту, – из Прохладного мира в Теневую Лакуну установлен портал, проницаемый для нематериальных магических объектов, что можно считать практическим подтверждением расчетов профессора Фортуны. Приступаю ко второй стадии эксперимента.
Пощелкивая на ходу пальцами, он подошел к границе между деревянным полом комнаты и камнем пещеры, оглянулся на стол с тихо гудящей книгой и шагнул вперед. Клубы пыли взлетели из-под ног, обутых в сандалии. Маг чихнул, почесал в бороде и решительно направился к саркофагам.
Толстый хрусталь изрядно запылился со времен последнего успешного пробоя. Маг, щурясь, всмотрелся в глубину одного из гробов, избегая прикасаться к нему, очень близко и пристально осмотрел второй. Что там внутри было – не разглядеть. Старик прикинул на глаз расстояние между постаментами, встал посередине и глубоко задумался.
Он помнил, как гробы вносили сюда, устанавливали на каменные пьедесталы, искусственное происхождение которых не вызывало сомнений. Помнил, как искрили под хрусталем натуго свернутые стазисные поля. Как улыбался Иляс Фортуна:
– Взаимостояние вот-вот закончится, Ольжех, надо поспешить...
Профессор хотел навсегда избавиться от тех, кого заточил в стазис и прозрачный камень, он только и думал о том, что Теневая Лакуна открылась, возможно, в последний раз. Он даже перестал гордиться тем, что трижды безошибочно предсказывал ее наложение на мир людей. Трижды... а где третий раз, там может быть и четвертый. Он спешил тогда, еще не зная, что очень скоро потребует от своего ученика нового пробоя, но попытки одна за другой будут заканчиваться неудачей.
– Вы всегда узко мыслили, господин Фортуна, – вполголоса заметил Ольжех, – вам удалось вычислить связь между идеальным взаимостоянием и наложением Теневой Лакуны, но вы отказываетесь признать, что надмировое движение в целом находится под очевидным влиянием сил, недоступных вашему разуму. И вы снова хотите пробудить эти силы. Дело ваше. Но не говорите потом, что я не предупреждал.
И, поморщившись, он выдернул из бороды длинную волосину.
– Трах-тибидох-тибидох, – пробурчал себе под нос. Подождал немного.
Ничего не изменилось.
– Но ведь как-то он это делал, – возмутился Ольжех, – как-то он это делал! Мало данных. Совершенно определенно, нет никакой возможности работать, располагая столь жалким количеством информации!
Каменные стены, которым была адресована тирада, холодно ее проигнорировали.
– Новейшие технологии ущербны в отрыве от корней, – наставительно сообщил маг, – но иногда у нас просто нет выбора.
И поднял руку, защищая глаза.
Толстый слой пыли с пола, постаментов и хрусталя сдуло порывом холодного ветра. Столбы синего света ударили в недосягаемый темный потолок. Радужные переливы стазисных полей закружились все быстрее, быстрее, пока не слились в слепящие белые полосы, а те, в свою очередь, бесследно растаяли.
Ольжех поморгал (глаза слезились от света), влез на возвышение справа и склонился над прозрачной крышкой.
По законам легенд и сказок, там должна была бы покоиться невиданной красоты юная девица. Спящая, разумеется. Ожидающая во сне прекрасного принца, который разбудит ее трепетным жаром своего поцелуя.
Ольжех на роль принца ну никак не подходил. Впрочем, и в гробу лежала не девица, а как раз наоборот.
На каменном дне, мирно сложив на груди руки, лежал юноша. Совсем молоденький, почти мальчик. Красивый, что правда, то правда, но ничуть на заколдованную принцессу не похожий.
Его густые черные волосы вились крупными кудрями, смоляные пряди эффектно разметались по голубому хрусталю – иные женщины от лучших куаферов не могут добиться такого художественного беспорядка. Длинные загнутые ресницы опускались на скулы пушистыми полукружьями. Чернущие. Цвет волос и ресниц позволял предположить, что и глаза у юноши черные, точнее, темно-темно-карие. С отсветами жаркого, бесовского огня, который пленяет женские сердца, а мужчин заставляет без нужды класть ладони на эфесы мечей и распрямлять плечи, невольно уподобляясь бойцовым петухам перед дракой.
Маг рассматривал спящего и рассеянно дергал себя за бороду.
– Ну, красавец, – буркнул он, – просыпаться будешь?
Вместо ответа юноша глубоко вздохнул. Грудь его поднялась, явственно обозначились ребра под тонкой рубашкой.
– Живой, – констатировал маг. Слез с постамента и шустро взобрался на второе возвышение.
Там в хрустальном гробу лежал еще один человек.
Тоже очень молодой. Но на этом его сходство с соседом и заканчивалось.
Коротко остриженные волосы даже в полутьме отливали золотом. Такой цвет бывает у солнечных лучей, когда день переходит в вечер. Загорелое лицо, худое, с острым подбородком, было настолько же неприятным, насколько красивым был облик того, черноволосого. Лицо аскета.
– Тощий какой! – Ольжех недовольно поморщился. – Говорил я, откормить сначала надо, а потом уж в стазис. Подъем! – Он постучал по хрустальной крышке. – Вставать пора.
Золотоволосый проигнорировал. И маг рявкнул, притопнув ногой:
– Тревога! К бою!
Первыми ожили руки. Метнулись, ударившись о стены. Пальцы царапнули холодный камень. И открылись глаза. Темно-синие. Холодные. В глазах была ярость, без намека на страх или непонимание.
– Как был дикарем, так и остался. – Маг заставил себя отвести глаза от бешеных синих огней. – Сейчас, сейчас. Открою.
Без напряжения он сдвинул кажущуюся неподъемной прозрачную плиту. Золотоволосый рванулся встать, но смог лишь сесть, уцепившись за край саркофага:
– Что это?
– Смотря где, – без особого дружелюбия ответил старик. – Ежели вокруг, так пещера. А ежели что с тобой, так это ты с непривычки. Ничего, оклемаешься скоро, будешь как новенький.
– А, господин Ольжех, – без эмоций констатировал парень. – День добрый. Где мой брат?
– Спит еще. – Маг кивнул на соседнюю гробницу. – Он себе на уме. Как захочет, так и проснется. Зато на своих ногах пойдет.
– Где Миротворец?
– Ох ты ж на мою голову! Вот он, вот лежит, – старик ткнул пальцем в нишу над усыпальницей. – Давай-ка я тебе помогу выбраться.
– Я сам.
– Не смеши мои тапочки, сэр Артур.
Впрочем, он позволил парню попробовать. И тот действительно сам выбрался из гроба. Правда, уже на полу качнулся и начал оседать. Маг шустро подставил свое сухое плечико. Кажется, он должен был рухнуть под тяжестью золотоволосого, однако ж ничего, не рухнул и даже помог Артуру добраться из пещеры до комнаты, где усадил в свое собственное кресло.
– Дальше не надо, – сказал он, пресекая попытки юноши подняться. – Дальше тебе пока нельзя. Реальность, знаешь ли, штука хрупкая. Как бы не потрескалась.
– Где Крылан?
– Подох. В смысле помер.
– Сволочи.
– Слушай, сэр рыцарь, – нахмурился маг. – Ты что, ждал, что мы еще и лошадь твою спать уложим?
– Хотелось бы. Выпить есть?
Ольжех возвел очи горе:
– Вода.
– Понятно. – В ровном голосе Артура впервые прорезалось что-то похожее на сарказм. – Все как всегда.
– Я сейчас уйду, – сказал маг. – Скоро вернусь. И принесу.
– Ладно.
– Веди себя хорошо. – Старик наставительно воздел сухой палец. – Встать не пробуй. Вот вода. Вот еда.
– Мясо? – Тонкий горбатый нос шевельнулся, принюхиваясь. – Стоп. А какой нынче день недели?
– Воскресенье, – с легким сердцем соврал Ольжех. – Ешь.
– Как скажете. – Парень пожал плечами и плеснул в кубок воды из кувшина.
Дом старого мага стоял на краю широкой, поросшей мягкой-мягкой травой лужайки. Одной стеной он врастал в монолитную скалу, три других таращились в беззвездную тьму распахнутыми окнами. Справа и слева, выбегая из-за скалы, шелестели широкие ручьи, их дальние берега всегда были скрыты плотной завесой тумана.
Ручьи обрывались с края лужайки шумными водопадами. При свете солнца видно было, как далеко внизу белые искристые струи сливались, рождая переменчивые радуги. Сейчас, в темноте, радуг конечно же не было, но вода шумела даже громче, чем днем. А уж куда она падала, этого не знал никто, кроме самого Ольжеха. Казалось, будто скала, дом и лужайка – остров, парящий в облаках. И ничего нет вокруг. Только небо.
Так оно, собственно, и было.
Ольжех не без оснований считал, что его мир – лучшее место для уединения. Точнее, он считал так, пока не пришло письмо от профессора Фортуны.
– Связь между идеальным взаимостоянием и феноменом Братьев очевидна, – сообщил Ольжех не то себе, не то траве под ногами, – и только слепец или дурак может отмахиваться...
– А профессор твердит про недостаточность фактического материала, – произнес молодой веселый голос.
От скалы отделился клочок тумана, на глазах собрался в человеческий силуэт, мгновением позже оформилось лицо, блеснули яркие глаза.
– Рад видеть тебя в добром здравии, господин Ольжех.
– А чего мне сделается, Варг? – Маг небрежно кивнул в ответ на поклон. – Значит так, слушай меня внимательно. Этого вашего... Безымянного можете отправлять сюда. Но предупреди его, чтобы был поосторожнее. Один из тех, кто его встретит, – рыцарь.
– Какой?
– Храмовник, – мрачно буркнул Ольжех.
– Храмовник? В твоем доме? – Тот, кого звали Варгом, расхохотался, сверкнув острыми белыми зубами. – И вы не перегрызли друг другу глотки?
– Глотки грызть у вас принято, – отрезал старик.
– Подожди, – Варг перестал смеяться и помотал головой, – извини, я не хотел тебя обидеть. Но мне сказали, что здесь будет маг.
– Маг тоже будет. – Ольжех пожевал губами. – Их двое. Рыцарь и колдун. Два брата.
– «Феномен Братьев». – Варг вновь улыбнулся. – Как в сказках, да? Ладно. Я скажу Безымянному.
– Уж потрудись, – пробурчал старый маг. – Да, где там у вас, – он дернул головой, – вино купить можно?
Варг поднял брови в таком искреннем изумлении, что Ольжех разъярился окончательно:
– Да не себе я, – зарычал он неожиданно низким голосом, – не себе! Чего ты пялишься?
– В столице. – Его собеседник попятился к ручью. – Есть там погребок, «Алмаз» называется. Лучшие вина. Не ошибешься.
Маг фыркнул вместо прощания. И исчез.
Варг постоял еще с минуту, размышляя над услышанным, и исчез тоже.
И почти сразу в дверях появилась высоченная, стройная фигура Артура. Парень огляделся. Посмотрел на черное небо:
– Намутили колдуны. День ведь на дворе... – Он как-то нерешительно потер подбородок, огляделся вновь и пробормотал тихонько: – Да будет свет. И стал свет.
Два старика тяжело смотрели друг на друга через длинный тяжелый стол, заваленный книгами и бумагами. Господин Ольжех и профессор Иляс Фортуна, ученик и учитель. Оба седые, оба костлявые, с одинаково водянистыми, давно уже выцветшими глазами. Похожие, как братья.
– Сколько можно мусолить одну и ту же тему? – склочным голосом спросил Ольжех. – Вы считаете, что идеальные взаимостояния, а также связанное с ними Наложение укладываются в систему. Я не согласен с этим, но готов признать вашу точку зрения. Так почему бы вам, профессор, не открыть глаза пошире и не взглянуть на проблему с моей стороны?
– Ты разбудил их? – скучно поинтересовался Иляс Фортуна.
– Я убрал стазис.
– Они проснулись?
– Да!
– Кто первый?
– Рыцарь.
– Жаль.
– Профессор, еще не поздно все исправить. Можно просто оставить их там: маленький колдун не умеет делать пробои. А я готов отказаться от Прохладного мира: «карманов», в конце концов, предостаточно, найду себе другой дом.
– Я ценю твою жертву, Ольжех, – кисло поморщился Фортуна, – но ты преувеличиваешь опасность.
– Вы же сами считали, старый вы... В первый раз идеальное взаимостояние наблюдалось за полгода до перигея. В двадцатый день второго месяца весны. Вы помните? И снова – через полгода. Если даже мы и не знаем точно, когда родился первый из братьев, то уж насчет второго известно все вплоть до часа рождения. Двадцатое апреля года сто семнадцатого от Дня Гнева.
– И снова рыцарь первый, – не услышав собеседника, пробормотал профессор. – Ты засек время, Ольжех?
– Что?
– Время между пробуждением первого и второго?
– Когда я уходил, колдун еще не...
– И когда ты поумнеешь? Прекращай болтать и отправляйся домой, может быть, еще успеешь. Мне нужно знать точное время, ясно? Да, и по поводу влияния Братьев на космогонию... чушь, чушь и еще раз чушь! Не они, Ольжех – на них. Через них, если тебе угодно. И я уже объяснял тебе, что не использовать такие силы есть глупость непростительная. Куда большая, чем использовать их неосторожно. Все. Ступай.
Вымывшись, обсохнув и переодевшись, Артур вернулся в пещеру. Постоял над усыпальницей брата. Тот уже не лежал в чинной позе покойника. Он перевернулся на бок и сладко спал. Крепко спал, улыбаясь чему-то.
– Лентяй, – укоризненно вздохнул Артур. Сдвинул прозрачную крышку, чтобы братик, в случае необходимости, мог выбраться из своего гроба. А потом достал из стенной ниши седельные сумки и тяжелый двуручный топор в чехле из тонкой кожи.
Вытащив все это добро на солнечный свет, рыцарь бросил сумки на траву, затем расчехлил топор и придирчиво осмотрел сверкающее лезвие. Хмыкнул удивленно:
– Порядок.
Вновь надел на оружие чехол... и вскочил на ноги, прислушиваясь.
В небе кто-то голосил.
Артур отступил к дверям, перекинул топор из руки в руку, машинально оглаживая пальцами топорище.
А из безоблачной, высокой сини вывалилась с громким, протяжным воплем черная фигурка. Человек падал вниз, раскинув ноги, нелепо выставив вперед зажатый в руках клинок. И вопил, вопил, вопил.
Бросив топор, Артур перехватил крикуна в воздухе, перекатился с ним по траве, смягчая падение.
– Убьешься, придурок. – Он выдернул из рук заткнувшегося человечка тонкий кинжал. – Кто ж так летает?
– А... а как? -задохнувшись, спросил летун.
– Низко. Не спеша. И уж не с такой ковырялкой наизготовку. А если б ты на него напоролся?
– Я думал, вдруг враги.
Артур покачал головой, не глядя, бросил кинжал за спину и, потеряв к гостю всякий интерес, вернулся к своим вещам.
Гость же, напротив, с искренним восторгом проследил, как его оружие, сверкнув, описало в воздухе дугу и до середины лезвия вонзилось в стену дома. Высоко. Зря не достанешь, а и достанешь – не вытащишь. Он все-таки попробовал: поднявшись на цыпочки, добросовестно тянул и дергал рукоять, украшенную чешуйками волчьего пауропода, но кинжал как будто врос в шершавое дерево.
Оставив попытки вернуть оружие, человечек присел поодаль от Артура и, положив руки на коленки, а подбородок на руки, принялся наблюдать за рыцарем.
Артур же расстегнул одну из сумок, вытащил куртку из тонкой, почти прозрачной кожи. Разгладил ее на траве, придирчиво проверяя каждый шовчик, каждый стежок тончайшей металлической нити. За курткой на свет явились такие же тонкие перчатки. Прозрачные, выгнутые пластины поножей. Шлем точь-в-точь как у рыцарей Храма. И, наконец, дивной красоты пояс, набранный из тяжелых золотых блях.
Пояс на фоне невзрачных доспехов смотрелся чуждо, прямо-таки вызывающе. Незадачливый летун открыл было рот... и закрыл.
Артур не обращал на него внимания, задумчиво перебирал пальцами чуть потертый у пряжки подбородочный ремень, подергал, рванул резко. Ремешок держался, но...
– В Грачах делали? – подал вдруг голос незнакомец.
Артур отложил шлем и глянул на гостя внимательнее.
Тот был невысок ростом. Сравнительно молод. Темноволос, как большинство людей в Единой Земле. А глаза большие, полные какого-то непреходящего изумления. Впрочем, после полета, что пережил этот малый, изумляться негрешно.
– Как звать? – буркнул рыцарь.
Человечек задумался и признался после паузы:
– Не помню.
– Из Долины?
– Из Единой Земли.
– Угу. – Рыцарь кивнул. – Здесь зачем?
– Помощи просить.
– Ага, – Артур достал из бездонной сумки полевую форму храмовника, развернул, встряхнул на ветерке. Вновь посмотрел на гостя – Колдун?
– Нет! – очень быстро ответил тот.
– Маг?
– Нет!
– Хорошо.
– Мне нужна помощь в очень важном деле.
– Не к нам. – Юноша поморщился и выволок из сумки еще один сверток. – Это к хозяину. Он скоро вернется.
– А вы... вас двое, да? Вы и брат?
– Угу. – Артур продолжал осмотр своих вещей. – Только братишка спит еще. Что скажешь хорошего, музыкант?
– По... почему музыкант?
– Потому что мозоли. – Рыцарь достал из кисета маленькую, побитую трубку и стал неспешно ее набивать. – Что новенького в Долине делается?
– В Единой Земле?
– Ну.
– У меня гитары нет. Я с ней лететь побоялся. Хотите, я вам так песню спою? Ну, то есть расскажу.
– Расскажи. – Артур закурил, окутавшись белесым дымом. – Я хоть знать буду.
– Когда-то был доблестный хайдук Зако по прозвищу Золотой Витязь, – начал Безымянный, чуть покачиваясь в такт собственным словам, – он совершил множество подвигов, победил самого Некроманта, много путешествовал, и неисчислимое множество земель повидал на своем веку...
Артур хмыкнул. Но слушал внимательно.
– И однажды приехал хайдук Зако к некоей цитадели, что воплощением ужаса и скорби высилась на мрачной равнине, бесприютной, безжизненной и безнадежной.
И был в цитадели некто, ненавидящий все живое, кто начал говорить с Зако. И соблазнил он доблестное сердце льстивыми речами, помрачил чистую душу хитросплетением лжи и недомолвок, не лгал говоривший, но не сказал и правды. Звал он Зако на бой во имя Света, против Тьмы и всех порождений ее, обещал силу и власть, и возможность использовать их на благое дело. И Зако согласился.
Но стоило лишь доблестному хайдуку дать свое согласие на великий бой с великим Злом, как страшно содрогнулась цитадель, и громко расхохотался говоривший с ним:
– Отныне, о доблестный хайдук, твое тело станет принадлежать мне! А ты, безгласный, бездыханный, бессильный, будешь во веки веков охранять цитадель.
И стало так.
С тех пор душа хайдука, заключенная в камень, пребывает в цитадели, бессильная изменить свою жалкую участь.
Но Некто не знал, что, когда отбирал он тело у Золотого Витязя, возмущение мира стало столь велико, что умершие восстали из могил... Во всяком случае, один восстал, – добавил рассказчик, запнувшись. – Ваш покорный слуга.
– Так ты еще и мертвый? – без особого удивления уточнил Артур.
– Ну... да. Я умер, а потом вот... вот так.
– Ясненько.
Юноша выбил трубку о камень. Встал. Поднял топор. И аккуратно приложил собеседника обухом по темени.
Тот упал, не издав ни звука.
Артур крепко связал тело добытой все из тех же сумок веревкой. Взвалил на плечо. Отволок к своему опустевшему гробу. Сбросил гостя туда – благо тому хрустальный саркофаг оказался совсем не тесен. А потом задвинул на место прозрачную тяжелую крышку.
– Отдохни, покойничек. – Рыцарь поднял, было руку: осенить усыпальницу крестом, но, подумав, не стал. Еще подохнет тот, внутри. А он, может статься, Ольжеху нужный.
Потом Артур сидел на краю обрыва, свесив ноги в туманную бездну, курил уже третью по счету трубку и ожидал. Все маги, которых он знал, были весьма и весьма неторопливы. Только Альберт, младший братишка, не успел еще набраться этой высокомерной неспешности. Но и он сладко спал в своем гробу, совершенно не думая о том, что время-то идет.
Впрочем, до появления Ольжеха спешить действительно было некуда.
Артур очень надеялся, что разбудили их с Альбертом не для того, чтобы сообщить об очередной пропасти, в которую якобы катится Единая Земля. Попросту говоря, Долина. Надоело уже до судорог! Спаси этих. Чтобы спасти, убей тех. Чтобы убить, вступи в сговор с такими тварями, каких порядочный храмовник должен изничтожать быстрее, чем вспомнит первые слова «Отче наш». Хватит. Наспасались. Больше всего хотелось вернуться домой... Ну, не домой, конечно, дом давно разрушен. Вернуться бы в Шопрон. Пред светлые очи командора. И жить спокойно. Присматривать за братишкой, который, увы, вновь возьмется за гнусное свое колдовство. Может статься, за несколько месяцев мирной жизни Артур сумеет убедить брата в том, что тот избрал гибельный путь.
Ну и Катерина, конечно, заждалась уже. А Галя с Марийкой! Ирина, поди, все глаза выплакала. И кто скрашивает трудную жизнь с нелюбимым мужем Алесе и Лане?
На этом благочестивые размышления были прерваны. Появился Ольжех с бутылкой в руках и сразу начал орать:
– Почему светло? Откуда солнце? Где твой братец?
– Спит, – отрезал Артур.
Ольжех, как курица крыльями, взмахнул рукавами и побежал в дом. Через минуту вернулся и снова вызверился:
– Ты что здесь устроил, мальчишка?! Где ты взял солнце?
– Я? – удивился Артур.
– Взаимостояние, – застонал Ольжех, – пробой в Теневую Лакуну. Тридцать четыре самоцвета, сто лет работы, километры формул, а этот... Ты хоть понимаешь, что натворил? Солнце сдвинулось... Солнце! Ты привязал Теневую Лакуну к Прохладному миру.
– И что? Будет у вас погреб.
Ольжех каркнул и сел, прижимая к себе бутылку. Артуру стало жаль старика. Он выдавил ободряющую улыбку и добавил:
– Там темно. Холодно. Овощи хранить можно...
– Тебе... – маг задохнулся, откашлялся, – тебе было сказано: сидеть и не двигаться.
– Я что, дурак...
– Да!
– ...делать все, что вы говорите? – без заминки продолжил Артур. – Тут к вам прилетел какой-то. Я его в гроб уложил. Самое место.
– Что?.. – Ольжех вскочил, выронил бутылку, подхватил ее на лету. – Куда уложил? Кто прилетел? Что еще ты тут наделал?
– Да живой он, – поморщился юноша, – я его легонько. Но он все равно мертвый. Так что лучше пусть там и остается, где есть.
– Что?.. – безнадежно переспросил Ольжех. – Зачем только я тебя разбудил?
– Это я у вас спросить хотел. – Не дожидаясь ответа, Артур встал и ушел в дом. Вернулся он оттуда с двумя кубками. Один протянул магу: – Не пейте из горла – дурной тон.
– Рассказывай, – приказал Ольжех, безропотно отдав вино.
– Нет уж, – хмыкнул Артур, – пускай сам рассказывает.
– Так он живой?
– Мертвый.
– Но...
– Вернее, не-мертвый. Я его оглушил только. А покойником он еще раньше был.
– Свалились вы на мою голову, – пробормотал старый маг и, окончательно смирившись, отхлебнул из своего кубка, – герои... Что ты, что братец твой...
– Альберта не троньте, – набычился Артур.
– Да не трогаю я никого. – Ольжех вздохнул. – Толку-то. Ладно, куда ты его девал?
– К себе в гроб.
– Ох-хо! – Маг поднялся и снова побрел в дом.
Артур остался сидеть на обрыве, прихлебывая из кубка и любуясь радугами в тумане. Вино было вполне даже ничего.
Ольжех и Безымянный явились рука об руку. Маг был мрачен. Певец моргал на солнышко, а изумление, раньше стывшее только в глазах, сейчас явственно читалось во всем его облике. Приближаться к Артуру он опасался: сел на травку чуть поодаль, так, чтобы, в случае чего, можно было одним движением нырнуть в открытую дверь.
– Ну, рассказывай, – повторил Ольжех.
– Что рассказывать?
– Все рассказывай. С начала и по порядку.
– А-а, понял. – Менестрель выпрямился, откинул с лица длинные волосы и начал: – Когда-то был доблестный хайдук Зако...
Рыцарь обернулся, и Безымянный закашлялся на полуслове.
– Продолжай, продолжай, – подбодрил его маг.
И певец продолжил. Слово в слово. Длинную, глупую историю, которую Артур уже имел счастье выслушать.
Дойдя до оживших мертвецов, музыкант вновь споткнулся. Бросил на Артура настороженный взгляд.
Ольжех покивал каким-то своим мыслям, а потом каркнул:
– Тебя что, дурак, не предупреждали, с кем ты говорить будешь? Нашел о чем болтать! Ладно, все понятно. – Он разом ополовинил свой кубок. Глянул на Артура...
В дверях, одной рукой протирая глаза, а другой придерживаясь за стену, появился Альберт.
– Уже пьете, – заметил он. И зевнул. – А мне?
– А умыться? – без особой надежды спросил храмовник.
– Потом. – Альберт махнул рукой. – Пожрать есть что-нибудь?
Ольжех опять поднялся и побрел в дом, бурча привычную уже песню о свалившихся на его голову героях, идеальном взаимостоянии, дикарях и еще каких-то невнятных своих горестях.
Потом Альберт ел, пил и вслушивался в себя. Взгляд его в конце концов стал настолько рассеянным, что Артур не выдержал:
– Ты о чем думаешь?
– Я чего-то не помню, – неуверенно пробормотал маг, – но не помню, чего.
– Меня помнишь?
– Тебя забудешь, как же.
– Значит, все в порядке. Этого старого... господина, – рыцарь кивнул на Ольжеха, – помнишь?
– Ну да. Ученик профессора.
– Ага, и профессора, значит, помнишь?
– Помню.
– Слушай, братик, – синие глаза заблестели, – а заклинания ты свои помнишь?
Красивые брови Альберта сошлись на переносице.
– Нет, – он медленно покачал головой, – заклинания не помню.
Артур улыбнулся гадко, но так радостно и искренне, что улыбка показалась приятной:
– Вот и славно. Вот и хорошо.
– Да я вспомню, – отмахнулся юный маг.
– Ты сколько лет их учил?
– Ну когда ты поймешь? – Альберт закатил глаза. – Я не учу заклинания. Заучиваются лишь базовые законы взаимодействия материй и стихий, на основании которых настоящий ученый конструирует...
Улыбка Артура погасла
– Да один хрен, колдовство это и ересь! – Он помотал головой. – Не умничай.
– А ты не придуривайся. Все ведь понимаешь.
– Я?! Да я...
– Опять вы за свое! – Ольжех неприкрыто зевнул. – Вот что, певец, пока они всерьез не схлестнулись, расскажи-ка этому красавцу свою историю.
– Когда-то был доблестный хайдук Зако, – размеренно начал Безымянный.
И дальше покатилось по осточертевшей Артуру колее. Рыцарь зевнул вслед за старым магом и вытянулся на траве, созерцая безоблачное небо.
– Ну и что? – спросил Альберт, когда менестрель замолчал. – Очень интересно, конечно, но... братец, – он кинул на Артура тревожный взгляд, – нас заставляют ввязаться в это дело?
– Вас никто не заставляет. – Ольжех затряс головой.
– Нас и раньше никто не заставлял, – взъярился Альберт, – а били все, кто не ленивый. Нет уж, теперь сами справляйтесь.
– Как скажете. – Старик развел руками. – И все-таки я попрошу вас. Вот тебя, рыцарь, особенно попрошу.
Артур под перекрестными взглядами брата и Ольжеха сел. Передернул плечами. Покосился на Альберта:
– Мы же с тобой ничего не потеряем, – неуверенно пробормотал он.
– Да. Если нас раньше не убили, так теперь наверстают.
– Ну... – Юный рыцарь задумался. – Сколько раз нас могли прикончить за то время, пока мы тут... в безопасности. Кстати, – обернулся он к Ольжеху, – а сколько времени прошло?
– Сто лет, – небрежным тоном ответил старик.
– Сколько?! – хором спросили оба брата.
– Сто лет. Пробой в Теневую Лакуну возможен лишь во время идеального взаимостояния... был возможен... до сегодняшнего дня... А взаимостояние...
– Вот оно что! – нехорошим голосом произнес Альберт. – Артур, ну их к черту. Пойдем отсюда, пусть сами разбираются.
– Сто лет, – ошарашенно бормотал Безымянный певец, что-то лихорадочно высчитывая на пальцах. – Сто. Колдун и храмовник... Так это что... Это про вас?
– Да пошел ты! – сердито буркнул черноглазый маг.
– Вообще, это я должен говорить, – нейтральным тоном заметил Артур, – тебе подобает выражаться более изысканно.
– Про них, про них, – думая о чем-то своем, кивнул старик, – и песни про них. И сказки про них. Все про них. Вы, мальчики, вообще, знаете, что героями стали? Гм... посмертно, конечно. Так что спокойной жизни можете не ждать.
– Разберемся как-нибудь, – проворчал Альберт.
– Подожди! – Артур глубоко задумался. – Он прав, нас ведь в покое не оставят. Нас и разбудили-то, чтобы запрячь.
– Черта лысого!
– Не сбивай меня, пожалуйста, – попросил рыцарь, – знаешь ведь, мне думать трудно. Значит, слушай внимательно. Этот Зако, он герой. Настоящий, хоть и хайдук. Не то что мы с тобой. С Некромантом, говорят, дрался. Кто такой Некромант, кстати? Некрофилов знаю...
– Маг, работающий с некротической и некробиотической энергиями. – Альберт поджал губы. – И что с того?
– Да как «что»? Мы вернем парню его тело, и пускай дальше он подвиги совершает. А нас с тобой это касаться больше не будет. Ты колдовством своим займешься.
– А ты спасением моей души? Артур, ты в самом деле в это веришь?
– Почему нет? Просят люди, как отказать?
– Маги, между прочим, просят, – прищурился Альберт, – по-твоему, так и вовсе колдуны.
– Отмолю, – махнул рукой Артур. – И себя, и тебя. Не переживай.
После завтрака младшего из братьев последовала пауза, в течение которой рыцарь и Ольжех курили, не-мертвый менестрель нервно постукивал пальцами по колену, а Альберт проверял свои вещи ничуть не менее придирчиво, чем Артур незадолго до этого оружие и латы.
– А жемчужина? – поинтересовался он у Ольжеха. – У меня здесь жемчужина была. Такая, – он показал старику сжатый кулак, посмотрел сам и кивнул на брата, – вот как его кулачина.
– Жемчужина? – неискренне удивился Ольжех. Альберт выразительно промолчал.
– Мы решили, что тебе она ни к чему, – вздохнул старик, – и изъяли.
– Украли, – уточнил молодой маг.
– Изъяли, – настойчиво повторил Ольжех.
– A попросту говоря, сперли, – хмыкнул Артур. – Это мы словно бы при детях и стариках выражаемся.
Альберт глянул с надеждой, но старший брат, вопреки обыкновению, младшего не поддержал:
– Правильно сделали, что сперли. – Он ухмыльнулся. – Онa, кажется, силы твои колдовские увеличивала, да?
– Вот именно!
– Вот именно, – кивнул Артур. – Так зачем тебе такая дрянная вещь?
– Но... но ведь украли! А воровать нечестно! Ты сам всегда говорил...
– Так не я же украл! – Рыцарь поднял брови. – Колдуны сперли. А они, за редким исключением, все ворье и разбойники. Чего ж ты возмущаешься, если своей волей с сволочью связался?
Менестрель хлопал глазами, переводя взгляд с Артура на Ольжеха, с Ольжеха на Альберта, с Альберта опять на Артура. Юный маг кипел от негодования, а старый с видом глубоко философским попыхивал трубочкой. И на лице у него было написано, что подобные разговоры он слышал сто лет назад, слышит сейчас, полагает, что услышит в будущем, и ровным счетом ничего оные разговоры ни для него, ни для всех прочих магов, или «колдунов», не меняют.
– Ладно! – Альберт завязал свой мешок и встал. – Сочтемся. Ну что, мы идем?
– Сейчас.
Артур расстегнул вторую седельную сумку, вытащил из нее два небольших, но очень тяжелых мешочка.
– Переложу, для равновесия, – объяснил, расстегивая вторую сумку, – на себе ведь переть придется.
– А Крылан твой где?
– Уморили Крылана. М-маги. Такой зверь был! Здоровый как бык.
– У вас там что? – спросил у Альберта Безымянный.
– Золото, – пожал плечами юноша. – Двадцать тысяч в монетах Большого мира. На деньги Долины – сорок тысяч больших львов получается.
– Сколько?! – задохнулся певец.
– Сорок. Ну там плюс-минус. Нам же надо на что-то жить.
– Герои! – насмешливо каркнул Ольжех, когда менестрель, не решаясь поверить, обернулся к нему. – Им, знаешь ли, много не бывает. Все собрали? – он критически оглядел братьев. – Тогда слушайте внимательно. Я отправлю вас в «Звездец»... тьфу, чтоб ему! в «Звездень».
– В «Звездец», в «Звездец», – ухмыльнулся Артур. – Он что, сто лет простоял?
– И еще сто лет простоит. Любимое место отдохновения всяких... героев. Чего б ему сделалось? Сообразите там, что да как. Поосмотритесь. Кстати, храмовников из Шопрона в Сегед поперли.
– Чего так? – нахмурился рыцарь.
– Да уж было за что. Тебе ли не знать? Ну а дальше сами решайте, что делать. Вот и все, собственно, – Старик выбил трубку. – Надеюсь, я вас долго теперь не увижу.
– Взаимно. – Артур забросил сумки на плечо. Ольжех пошевелил пальцами, бормотнул что-то, и вся троица исчезла. Просто растворилась в воздухе.
День Гнева
... А вообще-то он был в отпуске. Их всех отправили отдохнуть, всю группу. Сразу после короткой, но вымотавшей до предела работы в аэропорту Шарль де Голль. Тогда думалось, что Провозвестники утихнут надолго. После такого удара они не должны были скоро оправиться.
Должны – не должны, психам законы не писаны. Психи в своем ритме живут, еще и нормальных заставляют под себя подстраиваться.
Мир сходит с ума – постепенно, но процесс идет, неспешный и неотвратимый.
Дерьмо!
... Группа из четырех человек за очередным поворотом. Этих нужно брать тихо. А вот дальше можно будет не стесняться.
Третья группа из пяти. Загадывать рано, но, кажется, он успевает...
Этого храмовника в «Звездеце»... то есть в «Звездне», конечно, но непристойное название, прижившись в незапамятные времена, само выворачивалось, что на языке, что в мысли... одним словом, не видал Милрад раньше этого храмовника.
«Не иначе издалека пожаловали, может, из самой Добы», – размышлял он, и сам, не доверяя служанкам, поспешил из кухни к отдельно стоящему столу, за которым пировали двое путешественников и певец, как бишь его... не важно. Не он платит.
В том, что двое мальчишек были путешественниками, Милрад не сомневался. Такую парочку, обитай она в городе, приметил бы давно. Один – очень высокий, с волосами цвета светлого золота храмовник в орденских одеждах. Другой – жгучий красавец, чернявый, что твоя головешка, нарядившийся в вызывающие, черно-багровые тона, которые, надо отдать парню должное, были ему очень к лицу. Ну и музыкантик в обычной своей радужной рубахе и ярко-зеленых штанах.
Милрад предположил поначалу, что чернявый красавец – отпрыск какого-нибудь богатого, а может, и знатного рода, заявившийся в стольный город Шопрон поглазеть на людей и показать себя. А храмовник, известное дело, в сопровождающих. Они, храмовники-то, работой не брезгуют. Абы кого охранять, конечно, не возьмутся: не хайдуки все-таки, рыцари благородные, но если какого достойного господина или вот сопляка богатого, которому блажь стукнула без свиты в поход отправиться, так это пожалуйста.
С храмовниками, ясное дело, куда угодно без опаски можно. Они ведь любую нечисть одной только молитвой... а если уж совсем туго, то и промеж ушей приложат. У этого вон топор какой, всем топорам топор.
Хорошо богатому: захотел – поехал. А тут сиди жди, пока из Средеца караван с вином прибудет. Караваны, они в свой срок ходят, и хоть озолоти купец рыцарей, те до времени с места не двинутся.
Хотя деньги примут с благодарностью.
А может, чернявый от пятой жены десятый сын? Тогда ясно, почему без свиты. Дома ему искать нечего, если и перепадет от наследства кусочек, так когда еще, а жизнь-то проходит. Вот и приехал в столицу. Мечтает конечно же не о гвардейских рядах Недремлющих – куда ему, недомерку? – но в дозволенные маги или, в крайнем случае, в чиновники метит наверняка. И чтоб выслужиться перед герцогом, удачно жениться... Хотя в его-то годы... Нет, мечтает он не выслужиться, а подвиг совершить, и лучше не один. А еще о любви, чтобы как в сказках
Хе-хе, а у герцога дочка подрастает.
Вообще говоря, Милрад Брюхотряс, потомственный хозяин «Звездня», повидал в своем трактире всяких и давно уже не удивлялся ни богатым постояльцам, ни даже знатным – всякие захаживают, знаете ли. Да. Просто парочка и менестрель не в счет, – войдя в зал, без раздумий направилась к столу, за который без разрешения Милрада не садились даже храмовники. Над столом этим, с виду ничем не примечательным, дабы не возникало у людей несведущих желания отнестись к нему без должного почтения, висела резная табличка с четкой и разборчивой надписью. И рыцарь, увидав ее, легонько тронул чернявого красавчика за плечо. Молча. Так же молча указал на надпись.
Чернявый прочел. Что-то сказал негромко, и заржали оба так, что на них стали оборачиваться, это при том, что в «Звездне» вечерами шум стоит изрядный.
Вот тут-то Милрад гостями и заинтересовался. Потому как обиделся. Не всякий трактир может похвастаться тем, что Миротворец со своим названым братом-ангелом предпочитали его всем другим в столице. Да и в дальних землях не было ничего подобного. Милрад знал это от отца, а тот – от деда. «Звездень» – единственный.
Очень хотелось поговорить с менестрелем – уж этот-то рассказал бы, что за нахалы пожаловали в стольный Шопрон. Но Брюхотряс никак не мог вспомнить имени музыканта, а окликать его простым «эй ты!» не годилось. Не абы какой певун подзаборный: он, если слухам верить, для самого герцога петь мог бы, с господского стола кормиться и бед не знать.
Слухам Брюхотряс верил. Не всем, конечно, правдивым только, но уж отличать их от брехни давно умел безошибочно.
И с чего бы этому... как же его звать-то, а? С чего бы ему сейчас при двух пацанах сшиваться? Да еще без гитары. Когда это было, чтоб этот и без инструмента? Народу-то в зал понабилось – сесть некуда, стоят, стены плечами отирают, ждут, чем их музыкант сегодня потешит. А он знай сказки сказывает, о песнях и не вспоминает. Спрашивают – смеется только: голос, мол, сорвал, палец вывихнул, живот крутит. Не до песен.
Тут было над чем подумать. Но пока что на размышления времени не находилось.
Трое служанок и забредшая на огонек шлюшка Любава, позабыв про дела, окружили троих гостей. Смеялись заливисто, ели, пили и закусывали, радуясь нежданной щедрости.
– А я слышала, из храмовника даже под пыткой монетки не выдавишь, – мурлыкнула Любава, заглядывая в ярко-синие глаза рыцаря.
– Под пыткой не выдавишь, – кивнул тот, подливая ей в кубок сладкого вина, – хотя смотря как пытать.
– Я попробую... – чуть охрипшим голосом проворковала шлюха.
– Позже, – согласился синеглазый.
Уже стемнело за окнами и закоптили подвешенные на цепях масляные светильники, когда храмовник подозвал Милрада к столу.
– Сколько? – спросил коротко.
Боясь спугнуть удачу, трактирщик брякнул:
– Тридцать леев.
– О! – сказал рыцарь и укоризненно глянул на музыканта. – А ты: «В два раза, в два раза». Людям верить надо. На четыре белых, – это ж, считай, не обжулил, а так, побаловался.
Милрад похолодел. Проклятый храмовник, коему полагалось бы уже лыка не вязать, считал... да как храмовник считал! Дернул же бес накинуть эти проклятые четыре лея! И что теперь? Заплатит? Или, осерчав, милостиво в зубы сунет?
Рыцарь между тем выложил на стол две серебристые монеты по десять леев. И шесть матовых, белых.
– А это за честность, – он выудил из кошеля ма-ахо-нькую денежку.
«Ну зато не в зубы», – облегченно вздохнул Милрад.
Компания поднялась и вместе с девицами отправилась наверх, в жилые комнаты.
Брюхотряс ссыпал деньги в кошель. Еще раз помянул тамплиера недобрым словом, вертя в пальцах последнюю монетку. Одна бани. Тьфу! Даже в самые плохие дни бани сверху нельзя было считать приварком, а уж с заказа стоимостью почти в тридцать серебряных...
Правду говорят, проще выжать воду из камня, чем деньги из тамплиера.
Ладно, завтра он потребует свою долю еще и с девок. Быть не может, чтобы им не заплатили! Уж Любава-то дело знает.
«Завтра» дало себя знать громовым стуком в дверь Милрадовой комнаты. Трактирщик ошалело глянул в окно – небо только-только начинало светлеть, – поднялся, кряхтя, и побрел открывать.
За дверью стоял давешний храмовник. Одет он был в тонкую нательную рубашку и хлопковые штаны. В руках держал свой страшенный топор.
– а...э-э... – сказал Брюхотряс и застыл, не отводя глаз от оружия.
– Вставай, дармоед, – дружелюбно произнес рыцарь, – мне нужна вода.
– Кувшин – десять баней, – машинально сообщил Милрад.
– И давно у тебя водопровода нет?
– Почему это нет? – обиделся Милрад, – как раз есть. «Звезде...» кхм... «Звездень», может, и не лучший в столице...
– Понял-понял. – Парень досадливо поморщился. – Водопровод есть, но у постояльцев твоих денег столько не бывает. Иди, распорядись там. Да пошевеливайся.
– Как скажете, благородный сэр, – Брюхотряс окончательно проснулся, – оденусь только, и все будет в...
– Выполняй.
Рыцарь закрыл дверь, а Милрад – рот.
Водопровод в «Звездне» действительно был. И Милрад Брюхотряс, равно как и отец его, Йожеф Брюхотряс, и дед, Стоян, и прадед, Будай, тоже, разумеется, Брюхотрясы – спасибо далекому предку Николае за благозвучное прозвище, – словом, все поколения трактирщиков, начиная с Будая, наличием водопровода в своем среднего пошиба заведении гордились необычайно. Даже не потому, что вода не из цистерны, а, как в богатых домах, – прямо из Ноева озера, да еще и особым образом очищенная, а потому что подводили ее к «Звездню» на деньги самого Альберта Северного, названого брата Миротворца, говорят, что самого настоящего ангела. Ей-ей, с крыльями и прочим всем, что там ангелам полагается.
Вот только пользы, кроме гордости, от водопровода особой не было. Ну на кухне ясное дело, а так... Прав храмовник, не часто бывают здесь постояльцы, готовые покупать воду не кувшинами, да чтоб каждый стакан сосчитан, а сразу и много. Заходить заходят, на стол посмотреть, прочитать, что так, мол, и так, сам Миротворец с братом своим за этим столом сиживали. Ну, пьют-едят, это понятно. А чего ж не есть, когда кухня хорошая? О винах и говорить не приходится, местных хоть залейся, да еще издалека привозят. Вот со дня на день из Средеца караван придет. Но чтобы остаться, чтоб хоть ночку да переночевать, на это у богатых другие гостиницы есть. Тоже, понятно, с водопроводами.
Впрочем, бывало всякое. Поэтому трубы в дорогих комнатах прочищались дважды в месяц, чтоб, если вдруг случится надобность, Милраду достаточно было просто подать воду. Но как же он, дурак, вчера-то не сообразил все сделать? Ведь весь вечер на молодого господина таращился, думал, как хорошо богатым быть, а то, что богатые моются чуть ли не каждый день, напрочь из головы вылетело.
Вчерашняя обида на скупого рыцаря испарилась вместе с остатками сонливости. Милрад постоял немного возле труб, любуясь блестящими вентилями и подсчитывая будущие денежки, и побрел на задний двор: раз уж разбудили до солнышка, надо убедиться, что и прислуга не спит уже.
Вспомнив по дороге, что опять пренебрег утренним правилом, забормотал было: «Господи Иисусе, помилуй меня, грешника...», открыл скрипучую дверь, да так и остановился на крылечке, глядя, что выделывает с топором золотоволосый храмовник.
Брюхотряс понасмотрелся на всяких. «Звездень» давным-давно, еще при отце его отца стал излюбленным местом постоя, гулянок и встреч хайдуков со всех концов княжества. На заднем дворе, как водится, разминались или дрались, – когда дружески, а когда и всерьез. Иногда и вправду было на что посмотреть.
Но этот...
Милрад, не отрывая глаз, наблюдал за размытым в утренних сумерках силуэтом, слушал свист лезвия, взрезающего воздух, почесывал пузо и благодарил бога за то, что ему, трактирщику, от дедов-прадедов достался «Звездень». А значит, не придется никогда бродить по дорогам, ночевать где попало и встречаться в бою с людьми вроде этого. Или, того хуже, встречаться с теми, кто заставил этого выучиться так владеть топором.
Пока Брюхотряс глазел, звездная россыпь в небе погасла, лишь две или три самые упрямые искорки еще пытались мигать, словно надеялись победить бледным светом сияние поднимающегося из-за гор солнца.
Рыцарь отложил топор. Скептически глянул на Милрада. Качнул головой:
– Ладно, пока девицы спят, и ты сгодишься.
Трактирщик спал с лица и побледнел, как козий сыр.
– Прости его, Господи, за нечестивые надежды, – вздохнул храмовник. И объяснил: – Спят девчонки, умаялись. Завтрак мне сам подашь. Вино из Средеца мы не все вчера выпили?
– Есть еще.
– Тогда принесешь малый кувшин «Росы» и воды со льда. Вперед.
– А кушать что изволите?
– Ничего. Ступай.
Иляс Фортуна внимательнейшим образом прочитал отчет Ольжеха об экспериментальном пробое и еще более вдумчиво изучил короткую, но содержательную записку, сообщавшую о том, что по прихоти Артура Северного солнце сдвинулось, и идеальное взаимостояние было нарушено. По мнению Ольжеха, это свидетельствовало в пользу его теории о влиянии «феномена Братьев» на псевдозодиакальное движение.
Почему Ольжех, несмотря на веру в Творца, отказывался признать существование сил не просто влияющих, а направляющих движение миров, профессор не понимал. Что до него, так он давным-давно уверился: так называемый «феномен Братьев» есть четкое и недвусмысленное проявление Божьей воли.
Творцу угодно было переместить призраки светил так, чтобы Теневая Лакуна совместилась с миром людей. Творцу угодно было, чтобы Братья вернулись (иначе зачем бы он открыл доступ к Теневой Лакуне?). А когда дело было сделано, нужда в идеальном взаимостоянии отпала и солнце «сдвинулось». Все очень и очень просто, если только не задумываться над тем, на кой черт сдались Господу двое мальчишек.
И не надо бояться Братьев: они действительно всего лишь мальчишки, которых угораздило родиться во время идеальных взаимостояний, за полгода до и полугодом после перигея. Всего лишь. Господь использует их в каких-то своих великих целях. А профессор Фортуна – в своих. Не великих. Но тоже довольно значительных.
Рыцарь появился в зале, когда Милрад, позевывая, наладился подремать за стойкой. Посетители скоро пойдут косяком, только успевай поворачиваться, но отчего не покемарить, пока есть несколько свободных минуток. Час ранний... Брюхотряс перекрестил рот: ох ранешенько пришлось подняться. Спать бы еще да спать, девки все сами сделают. Им легко по утрам вставать, девкам-то – молодые, здоровые. Так ведь спят, мерзавки, и будить их не моги: храмовник заезжий, нате-ка, заботу проявить изволил. Кто бы о Милраде позаботился!
– Спишь? – поинтересовался тамплиер, подходя к стойке. – Лучше правило утреннее прочти. Дел у тебя сегодня много будет, гляди и на «Отче наш» времени не найдешь.
Милрад нахмурился: когда это он успел признаться, что еще не молился? А рыцарь, не дожидаясь ответа, выложил на стойку две серебристые монеты.
– Слушай сюда, Брюхотряс. Братец мой и музыкантик спят. Ты их не буди. Как проснутся, чтобы было им чем опохмелиться, ясно? Накормишь, напоишь. Вздумаешь обсчитать, придавлю, как собаку. А если сделаешь все как надо, мы с тобой дружить будем. Лады?
– Ты не больно-то грозись, – буркнул Милрад, глядя на монеты. Двадцать леев? За один только завтрак? – Мы, знаешь, пуганые. А брат твой тоже того, ну, моется по уграм?
Рыцарь удивленно приподнял светлые брови:
– Да. А что такое?
– Ну так мне резона нет его обсчитывать. Я на одной воде, знаешь ли, прокормлюсь.
– Прокормишься, – храмовник кивнул, – а помолиться все-таки не забудь.
Развернулся и ушел. Дверь негромко хлопнула. А Милрад, прибрав деньги, развалился на стуле и задумался, когда же он успел проболтаться, что пренебрег сегодня утренними молитвами?
Брат Яков проснулся до солнца, когда прислуга еще смотрела десятый сон. Эта привычка вставать к первому часу молитвы была едва ли не единственной, оставшейся со времен монастырской жизни. Брат Яков давно уже не слышал, как читаются одна за другой молитвы первого часа, третьего и полуденная – как заведено было в ордене, – но, поднимаясь до рассвета, он кроме утреннего правила читал часы Богоматери, устремляясь душой к Небесной Владычице, а помыслами к процветанию Храма во имя спасения всех живущих в Единой Земле.
Покончив с молитвами, брат Яков возвращался к делам земным и становился Яковом Бердничеком – чорбаджи1Его Высочества герцога Элиато меняльной конторы.
Все на благо ордена и во славу Божию.
Все.
Даже попавшие в немилость, высланные из столицы в далекий Сегед, лишенные права собирать налоги, храмовники продолжали контролировать обращение денег в Единой Земле.
Золото, серебро и самоцветные камни сами по себе не представляли ценности, и согласно многочисленным суевериям даже хранить их дома или просто держать в руках было в высшей степени неосмотрительно. К тому же будь у тебя хотя бы и пудовый самородок или полный сундук самоцветов, ты и корочки хлеба на них не купишь, если не обменяешь на принятые в обращение монеты.
В идеале, который, к глубокому сожалению Якова Бердничека, был недостижим, все драгоценности, найденные или добытые удачливыми хайдуками, должны были пройти через меняльные конторы ордена Храма... ох, простите, разумеется – Его Высочества. Пройти и уйти, большей частью к дозволенным магам, которые использовали драгоценные металлы для создания всякого рода полезных вещиц – т-с-с, ни слова об этом – для магов диких, иначе говоря, интуитов. Те тоже умели многое, но при этом не сковывали себя «Кодексом Разумной Полезности», давным-давно определившим границы дозволенного волшебства.
Практически же, увы, многое уходило безвозвратно к тем же самым интуитам, в преступных целях использующим добытые контрабандой материалы. Каким путем дикие маги добывали драгоценности, чорбаджи и рыцарям Кодекса оставалось только догадываться.
Хм. Яков Бердничек не любил догадываться. Он предпочитал знать.
Вот, например, есть в Шопроне человечек, через руки которого проходит большая часть контрабандных драгоценностей. Некий Ежи Цыбань (человечишко-то так себе: пьянь и дрянь) – единственный, любимый и донельзя избалованный наследничек Косты Цыбаня, старшины купеческой гильдии. Но то ли кровь сказалась, то ли дал бог ума разгильдяю, а только все дикие маги княжества с ним дела ведут. Ну и хайдуки, ясное дело, тоже не спешат с добычей к чорбаджи Его Высочества герцога Элиато. Они сначала к Цыбаню заглядывают, и только если навар риска не стоит – кому охота из-за ерунды какой на строительство дорог загреметь? – в меняльную контору идут.
Скажете: так куда же ты смотришь, господин чорбаджи? Что ж ты об этом Ежи Цыбане Недремлющим не доложишь? Или в орден Храма, коли уж с рыцарями Кодекса дела иметь не хочешь. А господин чорбаджи мог бы ответить, что Храм давно все знает. И про Цыбаня, и про то, что он, Цыбань, сейчас один такой на все княжество Обуда. Сидит, как паучок, лапами за ниточки дергает, а прочие другие все на этих ниточках пляшут. И слава богу, что оно так. И пусть оно так и остается. А возьмут Недремлющие Ежи Цыбаня, и что начнется? Беспорядок начнется, разброд и брожение. Свято место не бывает пусто, но, пока его кто новый займет, и Храму и Недремлющим – всем головной боли прибавится.
А так... И ведь что хорошо: не любит маленький Ежи рыцарей Кодекса, ну просто страсть как не любит. А к ордену Храма, наоборот, со всем уважением относится, как и подобает любому жителю Единой Земли, благонравному подданному Его Высочества. Ездит он много, Ежи Цыбань. Раньше, пока простым контрабандистом был, приходилось ему из конца в конец Единой Земли мотыляться, а сейчас и надобности уже нет, а все равно ездит. Привык. Он ездит и видит, что не все так гладко в герцогстве, как люди в столице думают. Оттого и орден Храма чтит. А за что уж он Недремлющих не терпит, это его, Цыбаня, дело сугубо личное.
Раньше было не так. Давно, правда – сам Яков и не помнил тех времен, – но были контрабандисты тихие, а Недремлющие не дремали, и уж точно никому не пришло бы в голову перебегать дорожку ордену Храма.
Но раньше и сам он, Яков Бердничек, был бы ордену не нужен. Служил бы, конечно, с его-то головой – храмовники головастых ценят. Но будь ты хоть семи пядей во лбу, все равно без особого таланта рыцарем не станешь. А сейчас такие, как чорбаджи Бердничек, в ордене на вес золота – рыцари, с бойцами на равных. И хранятся на маршальском складе шопронского монастыря серебряные доспехи брата Якова, и есть у него право носить особое оружие, и форма парадная: белая туника, белая гербовая котта да белая эсклавина дожидаются того торжественного дня, когда Яков Бердничек вновь сможет в них облачиться.
Дождутся ли?
Золото, золото, золото...
И серебро. И самоцветы.
Все это появлялось в Единой Земле извне. Из Большого мира. Клады возникали и исчезали, повинуясь своим таинственным законам.
Бердничек не вникал. Откуда берется золото – не его дело.
Его задачей было присматривать за драгоценностями, добытыми неведомо как, неведомо от кого. Менять их на деньги. Принимать деньги в рост. Вкладывать в дела, заметая, если такова была воля Храма, все следы. И следить за порядком.
Вот буквально сегодня, раным-рано с утра, Яков узнал, что в церковной казне начали скапливаться... излишки. Да, пожалуй, излишки – самое подходящее слово. Зачем церкви хранить у себя проклятый металл? Уж не хочет ли митрополит Шопронский сделать дозволенным магам какой-нибудь особенный заказ? Или, того хуже, не замыслил ли владыка связаться с дикими магами, желая стребовать с них что-нибудь совсем уж хитрое? Дикие маги, как известно, не слишком любят продавать артефакты, однако если предложить им ну очень много...
Для прояснения ситуации следовало узнать, копятся ли в церковной казне только золото и серебро, или там оседают и самоцветы? Если да, значит, можно предполагать, что владыка собирается иметь дело с колдунами. Ибо всем известно, что драгоценные камни еще более восприимчивы к магии, чем мягкий металл.
Интересная работа у чорбаджи, особенно если он непосредственно сенешалю Единой Земли подчинен. Порой думаешь: в отставку бы, ведь и годы не те уже, и в монастырь вернуться хочется, дожить последние годы в мире и покое. Но разве встретишь в монастыре, даже за год, столько людей интереснейших, сколько через меняльную контору за неделю проходит?
Бердничек как раз думал, стоит ли выяснять подробности о церковной казне в том же источнике, из которого уже получены сведения об излишках, или имеет смысл побыть подозрительным и опросить нескольких независимых наблюдателей, когда заявился к нему один из таких вот «интереснейших».
Храмовник.
Совсем мальчик. Однако, по нашивкам судя, рыцарь, а не оруженосец, да еще и с крылатой стрелой на рукаве: знаком гонца с особыми полномочиями. Длинный, худой, суровый. Блондин. Тут-то Яков и заинтересовался: ну откуда бы, скажите на милость, взяться в Шопроне блондину?
Парень вошел, и в конторе сразу стало тесно и светло. Золотые волосы да глаза ярко-ярко синие – неудивительно, что вокруг посветлело. Этакое солнышко явилось.
С топором.
Бердничек встал и вежливо поклонился. Во-первых, потому что давно отвык иначе вести себя с высокомерными храмовниками, во-вторых, потому что подобной вежливости требовала роль. А в роль он вжился так, что порой забывал, кто на самом деле откуда и какого обращения заслуживает.
Но, вставая, и кланяясь, и бормоча приличествующие слова приветствия, чорбаджи разглядывал гостя и голову ломал: кого же это с кем свели, чтобы такое родилось? Изучение фенотипов было не более чем увлечением. Так, от скуки, в свободное от работы время. Какие, скажите на милость, могут быть фенотипы в обществе, намертво закрытом от внешнего мира? Один, максимум – два. И все сплошь представители динарской расы... Правда, на юге не повывелись еще светловолосые потомки народов, населявших Единую Землю до Дня Гнева. А с востока, из Добротицы, не так давно приезжал в столицу некий хайдук Зако по прозвищу Золотой Витязь, так тот, говорят, с виду типичный ариец. Бердничек сам хайдука повидать не успел, о чем и сожалел до сих пор: когда еще представится возможность зарисовать такой экземпляр?..
И вот пожалуйста!
Сам пришел.
Разглядывая визитера, Яков завел с ним вежливую беседу. Одно другому давно уже не мешало: думаешь в одну сторону, действуешь – в другую, говоришь – в третью. Такая жизнь.
– Доброе утро, благородный рыцарь. А вы раненько, однако. Все ли благополучно в Сегеде? Не досаждают ли эльфы? Как здоровье почтенного сэра командора?
– Да. Нет. Не знаю, – коротко бросил юноша. И объяснил: – Я давно не был в Сегеде.
– Вы пришли забрать деньги? Вложить деньги? Обменять серебро, золото, камни?
– Обменять и оставить. Это не деньги Храма.
– Понимаю.
Такое тоже случалось частенько. Рыцари отдавали в рост суммы, смешные по сравнению с вложениями ордена, зато добытые законным путем: патрули Храма во время своих регулярных вылазок наталкивались на бродячие клады чаще, чем хайдуки, целенаправленно эти клады разыскивавшие. Правду говорят: нечистый ищет, где светлее. Что ему хайдуки? Лучше он святым людям проклятый металл подсунет.
Святые люди драгоценности забирали, но к искушению оставались равнодушны. Им самим денег иметь не полагалось по Уставу, а родственники и любовницы святых людей святыми не были, так что усилия рогатого пропадали втуне.
– Сколько желае...
Яков заткнулся, когда синеглазый поставил на его стол два тяжеленных, туго набитых мешочка. Услышал спокойное:
– Десять. И десять. В старых монетах. По-нынешнему, значит, двадцать и двадцать. Всего сорок тысяч больших львов.
Бердничек молчал.
Рыцарь развязал один из мешков, на стол вытекла тускло блестящая золотая волна, и чорбаджи опустился на свой стул, хватаясь за сердце.
– Чистые, – храмовник понял его по-своему, – без проклятия. Три тысячи леев разменяйте на что-нибудь более ходовое, остальное я оставлю.
– Ка-а... ах. Боже мой... Какой процент вы хотите?
– Вклад не срочный. Пять годовых, как обычно.
Пять. Поди ж ты, все-то он знает! Но откуда все-таки взялся этот красавец? Золото без проклятия... да в Единой Земле уже сто лет как забыли о проклятых кладах... Даже сказок не осталось.
Бердничек перебирал темные золотые кругляши и понимал, что соглашаться на пять процентов никак нельзя. По крайней мере, нельзя делать это с ходу. Вздохнув, он оторвался от пересыпания монет:
– Видите ли, сэр...
– Артур.
– Хм-м... это знаменитое имя. Видите ли, сэр Артур, появление на рынке такой суммы приведет к неизбежному...
– Слушайте, господин Бердничек, – насмешливо прищурился мальчишка, – вы кому вкручиваете? Если б вы разом бросали в дело те суммы, которые получаете от ордена, Храм давно уже нашел бы себе другого чорбаджи.
– Три, – безнадежно сказал Яков и наконец-то вошел в роль весь, без остатка.
– Пять.
– Но поймите же и меня! Пять процентов. Две тысячи...
– Тысяча восемьсот пятьдесят.
– Боже мой, ну пусть так, но речь ведь идет не о леях – о больших львах, а это в сто раз больше, вы подумайте только – в сто раз!... Три с половиной.
– Что вы торгуетесь, как на базаре? Можно подумать, ваш годовой доход бывает меньше ста тысяч.
– Леев! Леев, а не львов. Между прочим, бывает. А еще налоги...
– Чего?
«Вот зараза!» – Где-то в глубине души Яков парнем восхищался. Орден есть орден. Там все такие. Дерутся за каждую бани, на одном лее наваривают по десять, или по льву, выражаясь народным языком, а уж на льве... Хм, ну, предположим, на льве можно заработать большого льва, то есть в десять раз больше, однако добыть клад в сорок тысяч этих львов...
Да о такой находке должны звенеть на каждом углу!
А рыцарь неожиданно сдался:
– Шут с вами. Сойдемся на четырех.
Бердничек едва не спросил о причинах столь нежданной щедрости. Однако вовремя удержался.
Взвешивать золото он приказал двум пожилым, напрочь лишенным любопытства приказчикам. Сэр Артур терпеливо ждал, развалившись в кресле и вытянув длинные ноги. Яков подумывал, что на будущее стоит озаботиться весами вроде больших рыночных. Время ползло. Монеты звенели.
И что самое обидное: сумма сошлась ну просто до пылинки. Ни единой бани выгадать не удалось.
Яков отдал храмовнику два нетяжелых, но объемистых кошелька с тремя тысячами леев. Поклонился:
– Рад буду и дальше иметь с вами дело. Передавайте мой нижайший поклон командору.
– Всенепременно, – буркнул сэр Артур. И ушел. В конторе сразу стало просторно и темновато.
– Что в мире делается? – ошарашенно вопросил чорбаджи, адресуясь в пустоту. – Артур... Интересно, мда-а...
Сообщить о неожиданно крупном вкладе он мог и вечером, вместе с ежедневным отчетом. Но сэр Яков не зря занимал свое место вот уже три десятка лет: сэр Артур, оставивший почти сорок тысяч «больших львов» на имя Альберта Северного, – это событие определенно требовало внеурочного доклада. И лучше выглядеть дураком, проявив излишнюю осмотрительность, чем стать таковым из-за своей нерасторопности.
«Знаменитое имя. – Артур выбирал лошадей. Придирчиво выбирал, доводя барышника до остервенения. – Знаменитое... чтоб им всем пусто было. Имя как имя. Насочиняли сказок! – Он следил, как купец гоняет на корде серого жеребца. Мерин был бы предпочтительнее, но, в общем, и этот сойдет. – Нашли тоже героев...» – Артур щелкнул пальцами:
– Достаточно.
И вновь принялся тщательно осматривать скакуна. Не то чтобы в этом была нужда: он убедился уже, что серый, во-первых, неплох, во-вторых, ничего лучше все равно не сыщется, однако барышник злился. Артур тоже злился, и ему приятно было сознавать, что в своей злости он не одинок.
Барышник злился молча. Все слова, какие были у него по поводу лошадей, он высказал в самом начале торга – как разогнался, так и не смог остановиться. Слова же, которые были у него по поводу покупателя, купец, сжав губы, пережевывал и глотал. Давился ядом, но молчал, лишь зыркал недобро.
Рыцарь, кстати, смотрел нисколько не веселее. Под льдисто-синим взглядом ежились даже лошади, что уж о людях говорить. Он наконец оставил серого в покое и мрачно уставился на лошадника. Оглядел от макушки до мысков начшценных сапог, так внимательно оглядел, словно и его купить собрался:
– Сколько ты хочешь за этого жеребца, того гнедого мерина и ту кобылу, с чулком на правой передней?
– Ну, жеребец – полсотни львов...
– Сколько? – переспросил рыцарь таким тоном, что всякое желание торговаться пропало. Запросишь больше, храмовник ведь может и так увести. На нужды ордена. И поди с ним поспорь.
– Сорок, – сказал мальчишка, как отрезал, – сорок за жеребца. Двадцать за мерина, больше он не стоит. И тридцать львов за кобылу. Пошли кого-нибудь к шорнику за сбруей. Да, и распорядись отвести лошадей в «Звезд...» в «Звездень». Для Альберта Северного. Ясно?
– Для кого?! – Купец от изумления забыл о злости. Синева в глазах рыцаря плеснула бешенством.
– Мне повторить?
– Не надо, – барышник поднял руки, примирительно растопырив пальцы, – не надо, благородный сэр. Все сделаю.
– Ну и молодец, – буркнул тамплиер.
Барышник гладил серого жеребца по гладкой шее и смотрел вслед переборчивому покупателю. Ничего не скажешь, хорошее начало дня. Вроде трех лошадей сразу сбыл, но ведь не за те деньги, на какие рассчитывал. Вроде ордену Храма продал, но уж больно храмовник злой попался: даже если понравятся лошадки, все равно не доложит, у кого купил.
Альберт Северный... Не переводятся дураки!
Что за люди? Думают, чтоб героями стать, одного имени хватит. Наслушаются сказок – и туда же, подвиги совершать. То пьянку с дебошем, то беспорядки на кладбище, а то девок портят за раз по дюжине...
Представив себе сразу дюжину порченых девок, купец нехотя допустил, что это-то, пожалуй, за подвиг сойдет Но тут же решил, что новоявленный Альберт Северный на такое вряд ли способен. Этаких геройств, если песням верить, даже за братцем его не водилось. А тот по бабской части силен был – не чета нынешним.
Артур же позабыл о купце сразу, как только расплатился за лошадей. Первым пунктом в списке дел на сегодня стояло у него посещение церкви, и кто же виноват, что попалась по дороге меняльная контора? И конные ряды какой-то умник из муниципалитета перенес с Навозной площади на Стеклянный пустырь, то есть, опять-таки, чтоб по пути из «Звездня» до церкви святого Михаила мимо не пройти? Ну, строго говоря, сам виноват, сэр рыцарь: когда в храм идешь, на мирскую суету отвлекаться не следует. И скажи на милость, сэр Артур Северный, давно ли тамплиеры ходят в дом Божий с тремя пудами золота в рюкзаке?
Ладно, следовало признать, что в контору Бердничека – о ней вчера хорошо отзывались два заглянувших в «Звездень» пожилых хайдука – зайти собирался. Ну а где одно, там и два. Семь бед – один ответ. Не согрешишь – не покаешься...
Артур с любопытством разглядывал стены домов, как знакомым улыбаясь горгульям, зевавшим на водостоках, провожал глазами редкие в этот ранний час экипажи...
Изменился Шопрон.
Вчера еще... сто лет назад... дома здесь стояли пустые, похожие на черепа, с угрюмыми окнами-глазницами: стекла, едва лишь хозяева за порог, тут же вынимали предприимчивые соседи. Слишком смелые, чтобы уезжать. Или слишком глупые. А по мостовой бродили мертвяки. Безопасные днем, но до крайности неприятные. Они пахли. И они были голодны. И по ночам они убивали.
На Стеклянном же пустыре, как раз на месте конных рядов, было тогда кладбище. Хорошее кладбище, дорогое, с зелеными деревьями, которые заботливо поливались за счет будущих покойников, с мраморными усыпальницами в тени этих деревьев, с фамильными склепами. С великим множеством покойников настоящих, тоже дорогих. И тоже голодных.
Кладбище стало пустырем за одну ночь. Даже меньше чем за ночь – за несколько часов. Не так уж много времени ушло у Артура на то, чтоб согнать в ограду всех городских мертвяков. Еще меньше потребовалось Альберту, чтобы превратить и мертвяков, и деревья, и мрамор, и даже землю в черное стекло. Прочное такое. Толстое и звонкое. Поначалу, пока было горячим, стекло шло пузырями и невыносимо воняло, воняло гаже, чем бродячие покойники. А потом застыло. Успокоилось. И стал пустырь.
Сейчас вот лошади бьют копытами в шершавую черную корку, а она звенит. И не пугаются ведь, что интересно. Или лошади стали такие, непуганые?
А ведь мог бы пойти в собор святого Георгия. То есть мог бы пойти в любой храм, благо хватает их в Шопроне – столица все-таки, – но, если так уж надо, чтобы благостно и величаво, чтоб колонны в бесконечность, и свет, словно с небес, а от дверей до алтаря не меньше двухсот шагов, то собор святого Георгия самое то, что надо. Во-первых, от «Звездня» не на запад, мимо меняльной конторы и Стеклянного пустыря, а на юг, мимо складов, кордегардии Недремлющих и лучшего в Шопроне дома терпимости... гхм.. м-да. Во-вторых, при святом Георгии как раз и расположены казармы ордена Храма. Еще вчера следовало пойти туда и по всей форме доложить о прибытии.
Высокий тонкий крест над собором святого Михаила был уже четко различим на фоне светло-синего неба. Артур посмотрел на него, ожидая привычной радости и лучиков света, что покалывают душу, как тонкие щекотные иголочки... И отвлекся. Увидел эту женщину. Она шла навстречу по другой стороне улицы, и что-то в ней было... Что-то... не так.
Одета в черное, нет, в темно-темно синее. На лице маска-домино. Это не траур, это сейчас так принято одеваться. А вот волосы черные, смоляные просто. Змеями вьются... упругими такими, блестящими. Идет – как по ниточке ступает. Голова поднята. Плечи прямые.
Герцогиня!
Артур забыл о храме, о кресте в синем небе, о неизбежных сложностях, связанных с посещением церкви святого Георгия, и целый квартал шел следом за незнакомкой, пока не понял, что же неправильно. А когда понял, вздохнул с облегчением и огляделся: где-то неподалеку он видел цветочницу.
– Простите, госпожа...
Ирма обернулась, увидела форму храмовников и почувствовала свое сердце где-то в ямочке между ключиц. Сердце колотилось. Выпрыгнуть хотело. И убежать.
Поздно.
– ...возьмите это.
Цветок. Господи-Боже-милосердный-да-будет-воля-Твоя... цветок. Майская астра – ярко-желтый шар с лепестками-лучиками.
А храмовник-то – нашла кого бояться! – совсем молоденький. И глаза у него, ох и глаза! Не бывает у людей таких, такие – у ангелов. Синие-синие-синие... Яркие!
– Откуда ты, мальчик? – Ирма взяла цветок и постаралась не улыбнуться. Ей даже удалось подпустить строгости в голос. – Разве ты не знаешь, что это невежливо – останавливать на улице незнакомую даму?
– Вежливость – для мирян.
И правда.
Ирма вернулась с небес на землю. Ангелы с синими глазами остались на небесах, а на земле был этот мальчик в форме ордена Храма. Звереныш. Пещерные львята похожи на пушистые игрушки, но зубы у них острые, как кинжалы, и шкура усыпана ядовитыми шипами. С ними нельзя играть.
С этим – тоже.
Храмовник отступил на шаг, оглядел ее с головы до ног, как художник, оценивающий картину. Кивнул. Развернулся и пошел прочь. Ни тебе «до свидания», ни, впрочем, «вы арестованы», что, безусловно, приятно.
Ирма стояла с цветком в руках. Наверное, она красиво смотрелась со стороны – вся в темном, почти черном, с ярко-желтой майской астрой. Но не мог же этот мальчик остановить ее только для того, чтобы внести последний штрих...
В картину?
Бывает же! Ирма передернула плечами, хотела выбросить подарок в ближайшую канаву, однако не выбросила. В конце концов, выходя сегодня из дома, она и сама подумывала дополнить свой мрачноватый туалет какой-нибудь броской деталью. Если б не собиралась в церковь, так бы и поступила.
Она понюхала астру. И снова посмотрела вслед уходящему рыцарю.
Женщина была дикой ведьмой, интуиткой, но это Артура не беспокоило.
Он слегка жалел, что не увидел ее лица. Зато с удовольствием вспоминал ровную и легкую походку и то, как взволнованно подымалась ее грудь, как переливался тонкий шелк платья. Красивая женщина, высокая. И гордая какая. Испугалась, но виду не подала.
Идти в таком настроении в храм было немыслимо. Артур и не пошел. Вернулся в «Звездень». Хозяин, завидев его, оживился, оторвал зад от табурета и поспешил навстречу с «Утренними ведомостями» в одной руке и конвертом – в другой.
– Вам послание, благородный сэр. Сейчас только принесли – чуть в дверях вы с посыльным не встретились. Вот, извольте.
Конверт.
Печать с храмом, увенчанным куполом.
Артур молча взял письмо. Не глядя, сунул трактирщику пять баней и пошел к себе.
Добрые или злые, но события начали развиваться независимо от него.
Дверь в комнату Альберта была незаперта, сам Альберт мирно спал, уткнувшись носом в подушку и до ушей натянув одеяло. От солнышка прятался. Артур всегда выбирал для младшего спальни окнами на юг, надеясь, что солнечные лучи заставят лентяя проснуться пораньше.
И ни разу его надежды не оправдались. Ну да ладно – это дело обычное.
Пройдя в свою комнату, он запер дверь. Распечатал письмо. Ругнулся сквозь зубы, хмуро разглядывая ровные черные строки.
«Сэр Артур, – гласило послание, – до меня дошли слухи о Вашем появлении в трактире «Звездень». Может быть, когда Вы закончите отдыхать после трудных и, несомненно, великих подвигов, Вы соблаговолите наведаться в Сегед, дабы я мог пообщаться с Вами лично?»
Подписи не было. Да и не требовалось ее. Кто может вызывать рыцаря в Сегед, кроме командора Единой Земли?
– Уже донесли, – мрачно пробормотал Артур, складывая послание и доставая трубку. – Ну что за люди?!
Он закурил от подожженного письма. И сидел, задумчиво глядя, как сгорает в бесшумном рыжем пламени листок бумаги.
Итак, свершилось. Командор вызывает его в Сегед. Новый командор. Что известно ему о сэре Артуре Северном, рыцаре, без вести пропавшем сто лет назад? Многое, надо полагать, известно. Многое. Но не все. Письмо вот прислал... Не подозревает сэр командор о том, что Артур Северный отродясь читать не умел.
Плохо.
Как, бишь, Ольжех сказал? Герои? Вот то-то и оно. О героях чего не знают, то придумают, так всегда бывает, и лучше уж правда, чем такие выдумки.
Вчера вечером Безымянный не поленился, понарассказал историй одна другой интереснее. И все про братьев. Про Братьев, вернее. Один, понимаешь, Миротворец, посланный Заступницей, дабы защитить от зла дольний мир. А второй, того не лучше, – ангел, воплотившийся в человеческом теле и творящий направо и налево чудеса – только шум стоит.
Слушать смешно. Вспоминать – противно.
Сто лет назад о героях речи не шло, зато много разговоров было о костре или плахе или об арбалетном болте в голову. Последнее, впрочем, всерьез не обсуждалось. Один раз только сэр Герман, тогдашний командор Единой Земли, заикнулся, что, может быть, болт лучше, чем костер. Быстрее и... и вообще.
Не поняли тогда командора.
Быстрее? А куда спешить-то?
И хорошо, что совсем не улыбалось сэру Герману отдать своего рыцаря под трибунал. Отдавать пришлось бы обоих: Артура и Альберта, и неизвестно еще, кому досталось бы больше: им двоим – за колдовство или ордену Храма – за пользование услугами колдунов. С другой стороны, сожгли бы их с Альбертом тогда, сейчас не было бы дурацких сказок.
Опасных сказок.
Артур курил.
Он в самом деле не знал, что хуже: быть колдуном или героем.
Вчера вечером еще получалось отмахнуться от размышлений. И ночью тоже получилось. Не до того ночью было. А с утра червячок сомнений, бодрый и выспавшийся, взялся вгрызаться в грешную рыцарскую душу. И вот, пожалуйста: «соблаговолите наведаться в Сегед, дабы я мог пообщаться с Вами лично».
Слог, изысканный до насмешливости. Видать, не терпится новому командору христианское рвение проявить.
«Может статься, не такой уж он и новый, – напомнил себе Артур, попыхивая трубкой, – сто лет прошло. Кто знает, когда орден в его руки перешел?». Значит, старому командору не терпится. Еще того не лучше.
В какой-то степени Артур понимал главу ордена. Живешь так вот, живешь, все тихо и спокойно, и вдруг, здрасьте пожалуйста, появляется живая легенда. Вроде бы как твой подчиненный, но кто их, легендарных, знает? Они, легенды, мертвые куда лучше, чем живые. И у большинства, кстати, хватает совести помереть вовремя. То есть не то чтобы они сами это делали, но, если верить сказкам, доброхотов, желающих помочь герою с переходом в лучший мир, хватало всегда.
И ведь помогали. А потом плакали и сочиняли песни.
Дурацкие.
В общем, думай, не думай, а в Сегед ехать надо.
– Второй день живу, – буркнул Артур, в последний раз затягиваясь сладковатым дымом, – а уже весело.
Лошадей «для Альберта Северного» привели, когда часы на городской башне пробили восемь.
Артур еще разок заглянул к брату – тот спал как убитый. Ну лентяй! Ста лет ему мало. Будить его Артур не стал. Оставил на столе кошелек с деньгами, поцеловал младшего в черные вихры на затылке да прикрыл ставни, чтоб не лезло в комнату жаркое нахальное солнце.
Ну вот и все.
Пора в Сегед.
День Гнева
... Кажется, он успевает. Времени предостаточно. Провозвестники, по обыкновению, сообщили о своих намерениях за двадцать четыре часа до акции. Они всегда давали людям время покаяться перед смертью, проститься и уладить все неотложные дела. Они также давали время и на эвакуацию. «Бегите. Рано или поздно вам некуда будет скрыться». И они всегда использовали принцип «мертвой руки».
Командир региональной группы по борьбе с терроризмом очень быстро сообразил, что не справится своими силами, и запросил помощи. Что ж, был отпуск и нет отпуска. Бывает.
Мастиф не стал поворачивать за угол. Он срезал его, пройдя сквозь стену и появившись за спинами четверых Провозвестников.
– Не двигаться! Молчать!
Сектанты, вооруженные короткоствольными пороховыми автоматами – и где только добывают такое старье? – послушно замерли, ожидая дальнейших распоряжений. Мастиф терпеть не мог работать с Провозвестниками. Почему-то, беря их под контроль, чувствовал себя так, как будто с головой погружается в липкую слизь.
А эти к тому же еще и не искомая третья группа. Просто пост, выставленный в коридоре. И конечно же они понятия не имеют, где их командир с активатором запуска «прыжкового» двигателя.
– Вы ничего не видели, – сказал Мастиф, – на вашем участке ничего не произошло. Меня здесь нет и не было. Повторить!
– Я ничего не видел, – заговорили все четверо в один голос, – на участке ничего не произошло.
Мастиф кивнул и пошел дальше. Уже через несколько шагов он учуял за стенами еще одну группу. Сверился с планом: раздевалка, совмещенная с комнатой отдыха. Ага. Там-то наверняка и есть искомый командир с активатором.
Когда все закончится, то есть, опять же – потом, Мастиф душу вытрясет из умника, догадавшегося пропустить в СМИ информацию о том, как спаслись остатки команды без вести пропавшего в космосе транспортника «Покровитель»...
Альберт проснулся поздно. Вообще, вставать много позже брата было для него в порядке вещей. Артур-то поднимался еще до солнца и свежий, размявшийся, успевший и умыться, и помолиться, и позавтракать встречал зевающего брата беззлобным:
– Господин колдун проснуться изволили, значит, дело к вечеру.
Альберт повернулся на постели. Глянул в окно сквозь полузакрытые ставни. И задумался: что скажет Артур сегодня? Дело действительно шло к вечеру. А потом юноша узрел лежащую на столе записку и понял, что сегодня старшего вообще не увидит.
Выведенные каллиграфическим почерком несколько слов сообщали:
«Я в Сегеде. Деньги у Бердничека. Понадобятся – получишь по перстеньку. Не спи долго. Не забывай умываться. Делай зарядку и не злоупотребляй пирожными. Артур».
«В Сегеде он, – хмыкнул Альберт. И снова посмотрел в окно. – А ведь, пожалуй, треть пути уже сделал». Старший брат его так и не научился признавать значительные по меркам Единой Земли расстояния за что-то серьезное. Для него поездка в далекий Сегед была и оставалась всего лишь небольшой прогулкой: три дня – туда, три – обратно. Пустяки! Впрочем, по поводу своего возвращения Артур не написал ни слова. И деньги оставил в Шопроне. Значит, может вернуться не скоро. О том, что брат может не вернуться вовсе, Альберт даже не задумался. Чтобы с Артуром да случилось что-нибудь!
Рядом с деревянной кружкой, полной пряно пахнущего рассола, нашел маг туго набитый кошелек. Деньги на мелкие расходы. Этой мелочи хватило бы на год безбедной жизни. Тем лучше. Не нужно будет связываться с неведомым Бердничеком. Кто он такой, Альберт понятия не имел. Надо полагать, меняла. Не та порода людей, с которой хочется общаться.
Альберт зевнул. Потер глаза. Умыться, что ли? Можно и умыться. Не убудет, в конце-то концов.
В зале «Звездня» было по обыкновению многолюдно. Брюхотряс присматривал за многочисленными посетителями. Подсчитывал дневную выручку. Краем глаза поглядывал на чернявого красавца, который вел себя не менее странно, чем его светловолосый спутник. Братья! Как же! Если так, то он, Брюхотряс, – архиепископ. Впрочем, в истории Единой Земли были когда-то двое, столь же несхожие, но считавшие друг друга братьями. И мало ли на свете дураков, что тщатся подражать героям древних сказок?
Альберт взгляды трактирщика чувствовал, но внимания не обращал.
Привык.
К удивлению привык. К непониманию. Даже к страху чужому. Уже не представлял себе, как это на него или на Артура вообще внимания не обратят. Завтракал спокойно. Остальные посетители обедали. Безымянный певец, как выяснилось, проснулся незадолго до полудня, поел и убрел куда-то в город. Ну и пусть его бродит. В конце концов даже у мертвого могут быть в Шопроне свои дела. Сто лет назад, скажем, мертвых здесь было немногим меньше, чем живых. И все покойники вели себя очень деловито.
Краем уха Альберт слышал разговоры. Обсуждались виды на второй урожай, недавнее чудо вызывания воды, сотворенное отцом Денисом, новый архиепископ... последний штурм эльфами замка Сегед.
«Еще и эльфы, – без особого удивления констатировал юноша, заканчивая завтрак и допивая сок, – мало нам было нечисти».
Он подозвал худенькую проворную служанку. Ветка, так ее звали. Расплатился за еду. Тайком от Брюхотряса вложил в узкую ладошку девицы блестящую желтую монетку.
– Спасибо, господин Альберт. – Ветка глянула из-под ресниц неприкрыто, зазывно. Развернулась, обдав легким запахом пота, и помчалась к другому столу. Хорошая девушка. Все они хорошие. И те, что ушли ночью с Артуром. И эта, с которой так славно провел время Альберт. Вообще хорошо, что они есть. Девушки, женщины..
Маг понял, что невольно настроился на волну размышлений старшего братца. У него, ясное дело, без женщины и сегодня не обойдется. Нет, Артур не тамплиер, он вообще не рыцарь, он жеребец стоялый. Ладно бы можно было списать на сто лет воздержания. Так братец и раньше... как бы это сформулировать?... относился к прекрасному полу весьма трепетно. Словно обет на нем лежит за весь орден Храма стараться. Ни сил не жалея, ни времени.
И ведь не жалеет.
У ворот мага перехватил трактирный конюх:
– Ты, что ль, Альберт Северный будешь?
– Ну я.
– Для тебя там кобылку привели. И мерина. Еще жеребец был, но его рыцарь увел. На нужды Храма. А кобылку с мерином я вычистил, покормил, все чин чином. Седлать?
– Нет. Я пешком пройдусь. Спасибо за труды.
– Такие спасибы и кошке приятны. – Монетка в пять баней потерялась в широкой грязной ладони. – Да ты бы хоть глянул на лошадок-то!
– Чего там глядеть? – Альберт махнул рукой. – И так ясно, что маленькие и смирные.
– Что смирные – это да, – согласился конюх. – А насчет маленьких, это ты зря. Ничего такие лошадешки.
– Плохо.
– Почему плохо? – озадачился конюх.
– Падать высоко, – снисходительно объяснил Альберт. И вышел на улицу.
Он опасался, что за прошедшую сотню лет от их с Артуром столичного дома осталась груда мусора. Но пока добирался от трактира до центра Шопрона, сообразил, что опасения эти напрасны. При здешней жаре и сухости ничего страшного с домом сделаться не могло.
И действительно, большой трехэтажный особняк стоял себе, окруженный высокой кованой оградой. Целенький. Даже стекла не побиты. И высохший сад выглядел нетронутым. Мертвые стволы коряво тянули к небу колючие ветви. Те, что стояли сто лет назад, продолжали стоять и сейчас. Те, что упали задолго до того, как дом перешел в собственность братьев, лежали себе.
– Ничего не меняется, – удовлетворенно пробормотал Альберт.
Открыл калитку и остановился, узрев скрюченный труп.
Труп был несвежий. Изрядно поеденный мышами. Высохший. Если он и пытатся когда-то сгнить, попытки эти успехом не увенчались.
– И что ты здесь делаешь, красавчик? – озадаченно вопросил юный маг.
Труп молча скалился в небо.
Альберт перешагнул через неведомого покойника. Прошел по узкой дорожке к крыльцу. И снова остановился. На сей раз его внимание привлекла надпись на входной двери:
«Дом является собственностью ордена Храма» – гласило уведомление.
Для тех, кто читать не умеет, на дверях красной и белой краской был намалеван тамплиерский крест.
– А вот это уже хуже. – Альберт покарябал краску ногтем, сел на крылечке и сосредоточился.
К своему глубочайшему удивлению, он понял, что мысли Артура заняты отнюдь не дамами и не лошадьми. Такое бывало, если случалось побеспокоить брата во время молитвы. Но тогда до него было не дозваться. Альберт попробовал однажды проявить настойчивость и с тех пор зарекся. В тот единственный раз он здорово обжегся о звонкий и одуряюще-светлый кокон, что окутал старшего. Сейчас Артур вроде не молился. Альберт потянулся к нему, тихонько окликнул.
– Что у тебя? – тут же вскинулся Артур.
– Вот, – маг перевел взгляд на дверь, чтобы старший мог прочитать надпись, – «собственность ордена Храма». И что делать?
– Едрить твою!... – ругнулся храмовник. – Я думал, случилось чего. Заходи, не стесняйся. Будут приставать, покажешь перстень. Ты у нас тоже собственность ордена Храма.
– Сам ты собственность, – обиделся Альберт.
– Естественно. – Кажется, Артур пожал плечами. – Еще вопросы есть?
– Пока нет.
– Хорошо. Если что, кричи.
Альберт прервал контакт и скептически оглядел дверь. В общем-то старший прав, если дом – собственность ордена, значит, он собственность также и Артура. Следовательно, Альберт имеет полное право этим домом распоряжаться.
На дверях висело запирающее заклятие. Висело. Сто лет назад. Сейчас этой магией только попахивало. Кто-то сумел войти в дом. Альберт потянул дверную ручку, заглянул в темноту холла и поморщился. Конечно, и здесь не обошлось без сюрпризов. У самого входа лежал относительно свежий труп, а дальше различалось два основательно истлевших.
– Вор на воре, – недовольно пробурчал маг. – Что за город!
Воняло ужасно.
Развеяв запах простеньким заклинанием, Альберт принялся наводить поверхностный порядок. В пепел сжег оба тела: у калитки и в доме. Собрал в кучку и вышвырнул во двор бренные останки более ранних посетителей. Прошелся по комнатам. Обнаружил в одной из гостиных сразу четыре скелета, лежащие в совершенно неестественных позах, и решил на будущее оставлять в доме менее сильные охранные заклятия. Чтобы у пострадавших хватало сил выбраться на волю.
У этого решения наличествовал всего один минус. Поскольку, скорее всего, погибшие были ворами, позволить им выбираться из дома и умирать на улице означало потерять то, что они пытались украсть. Взять было особо нечего, но ведь важен принцип.
– Чем-то нужно жертвовать, – задумчиво бормотал маг, выметая из своей спальни мелкие косточки, – выбор между чистым воздухом и безопасностью. Ничего себе дилемма!
Он развел в саду большой костер, куда полетело все: части тел, обломки мебели, истлевшие в труху книги и шпалеры, мусор и крысиный помет, трупики насекомых. Огонь был почти прозрачным, горело бездымно, но жарко. Альберт сидел на скамеечке, смотрел на костер и думал, что прибрался он хорошо, а главное, быстро. Хотя Артур, пожалуй, будет недоволен тем, что воры лишились христианского погребения. Но Артуру можно ничего не рассказывать...
– Привет! – послышалось из-за калитки. – Войти можно?
– Смотря зачем, – настороженно ответил Альберт. – Вы кто будете?
– Может, на «ты»? – без лишних экивоков предложил человек, открывая калитку. – Меня зовут Варг.
– Зовут?
– Да.
– А имя у тебя есть?
– Только для меня.
– Варг. – Альберт выгнул смоляную бровь, разглядывая незваного гостя. – Оборотень. Да еще и колдун. Хорошо устроился. Не боишься в столице появляться?
– Ты же не боишься. И я не колдун. Я маг.
– Ну?
– Баранки гну. У нас с тобой один учитель.
– Ясненько, – кивнул Альберт, – садись, не стой.
– Вообще-то с этого следовало начать, – укорил его Варг, усаживаясь на скамейку.
– Вообще-то не следовало начинать с предложения перейти на «ты», – парировал Альберт. – Будешь врать, что зашел в гости просто так?
– Не буду. Зашел посмотреть на живую легенду. Я только час назад узнал, что ты – это ты.
– Посмотрел?
– Посмотрел.
– Это все?
– Не совсем. Профессор Фортуна приглашает тебя в гости. Он живет там же, где и сто лет назад. Не заблудишься?
– Да уж как-нибудь. – Альберт погасил огонь. Все, что могло сгореть, уже сгорело, а жечь костер на голой магии было глупо. – Приедем, как только сможем.
– Приедете? Ты и братца-рыцаря хочешь с собой притащить?
– Тебе что-то не нравится?
– Злой ты какой, – удивленно констатировал Варг. – Я ж тебе ничего плохого не сделал.
– Так что, ждать, пока сделаешь? – резонно спросил Альберт. – Все. Спасибо, что не поленился передать приглашение. В дом не зову, у меня там не прибрано.
– Безымянного я к тебе отправлю, – предупредил оборотень, ничуть, похоже, не обижаясь на то, что его откровенно выпроваживают. – Не надо ему без присмотра по городу шляться Ну, до встречи. Глядишь, еще свидимся.
– Угу, – без энтузиазма кивнул Альберт. Варг легко поклонился, развернулся и отправился к калитке.
– Что за молодежь пошла? – риторически спросил себя Альберт. – Хамы. Сплошные хамы. Никакого понятия об элементарной вежливости.
Странно, но за сто прошедших лет Долина почти не изменилась. Во всяком случае, та ее часть, которую наблюдал Артур по дороге на Сегед. Разве что поубавилось людей в окрестных деревнях.
Но это объяснялось просто: герцог наконец-то издал долгожданный указ о заселении Кестхея и Шиофока – двух древних городов на берегу озера Балатон. В Долине более чем достаточно было незаселенных земель, даже с городами, а кое-где и с водой в потребном количестве, но все-таки озеро, да не Ноева лужа, а настоящее: огромное и глубокое – это нечто особенное. А что чуть дальше от Шопрона, так за близость к столице пусть вельможи держатся.
К тому же герцогский указ обещал надежную защиту, должным образом освященную под посевы землю и послабление в налогах. Достаточно веские доводы, чтобы сняться с насиженного места и отправиться на освоение новых территорий.
– Неплохо, – констатировал Артур, пересекая сухое русло Рабы и через перила моста оценивая уровень воды на дне. Ручеек – воробью не утопиться, если так дальше пойдет, лет через десять и столицу куда-нибудь в Веспрем перенесут, как думаешь?
Серый жеребец – Артур окрестил его Серко и долго радовался своей изощренной фантазии – услышав голос всадника, дернул ухом. Высказал, значит, свое полное пренебрежение к тому, куда будет и будет ли вообще перенесена столица.
Других собеседников не было. Но сам с собой или вот с лошадью Артур разговаривал куда охотнее, чем с людьми, пусть даже и самыми внимательными и вежливыми. Во внимательных подозревал ищеек Кодекса. Вежливых же – просто в злокозненности.
Дорога плавно изогнулась, огибая лес с романтическим именем Златая Роща. Красивое место. Может, когда-то лес и вправду был невелик, но уже на памяти Артура Златая Роща тянулась вдоль дороги на добрых три часа. И не пешего ходу, куда там! На три часа бодренькой рыси Крылана. Поперек же, то есть с северо-востока на юго-запад, в сторону от прихотливых изгибов наезженного тракта, лес никто не мерил. Артур помнил, что еще сто лет назад Златая Роща подбиралась к развалинам Веспрема. А сейчас, наверное, странные деревья с белыми стволами и светло-желтыми листьями смотрятся в Балатон. Там, где не добрались до них с топорами и пилами настойчивые переселенцы год назад... сто лет... Впервые увидав этот лес, Артур был тронут его яркой, нездешней красотой. Златая Роща удивительным образом казалась ему похожей на кружевное – золотой и серебряной проволоки – плетение, такое тонкое, что металлические нити кажутся подсвеченной солнцем паутиной Он видел такие кружева в Большом Мире. Тамошние мастера-ювелиры плели из золота и серебра плащи и платья, и чепраки для лошадей, и занавеси на окна. Они украшали паутинную основу цветами и листьями из жемчуга и пыли драгоценных камней. И Златая Роща, насквозь пронизанная солнечным светом, была такой же тонкой и красивой, гибкой, звенящей... паутиной.
Тогда Артуру было худо, очень худо И он приезжал сюда, когда становилось совсем невмоготу, забирался глубоко в лес, подальше от опушки, давным-давно облюбованной горожанами для увеселительных прогулок. Трава в роще была обычная – зеленая, очень нежная, и это было красиво: травинки зелеными стрелами пробивались сквозь золотые, тонкой ковки листья на земле; серебристые стволы с червлеными по коре протоками; пятна света на вороной шкуре Крылана. А однажды лучик голубого света от лезвия висящего на седле топора и тень самого Артура сложили рисунок на одном из стволов в измученные, безмолвно умоляющие о пощаде глаза. И не нужно было долго присматриваться, чтоб разглядеть на другом дереве кричащее от боли лицо. А ветви третьего заламывались, как человеческие руки.
Артур даже не удивился, когда серебристая кора под ножом окрасилась кровью.
Люди... Конечно, люди. Златая Роща пожирала их так же, как любая другая нечисть. Такая красивая... такая страшная. Куда более лютая, чем оборотень или какой-нибудь пещерный тролль.
Это было давно... год назад... давно. Очень. Тогда орден Храма уничтожил все деревья-людоеды, что росли поблизости от Шопрона и деревень вокруг, но, надо думать, никому с тех пор не хотелось погулять по зеленой траве под золотыми кронами. Вдруг из упавших когда-то семян проросли новые чудовища? И тонкие стволики с длинными ветвями-щупальцами ждут, нежась в солнечных лучах, пока кто-нибудь слишком глупый, или слишком смелый, или просто неосторожный залюбуется их нездешней красотой. И будет приходить, снова и снова, каждый месяц, каждую неделю, каждый день... и однажды не сможет уйти.
Артур вовремя прогнал из головы завораживающую картинку. И какое-то время ехал, старательно не думая вообще ни о чем. Разглядывал красивые, с белыми стволами и светло-желтыми листьями деревья. Удивлялся: ведь, казалось бы, сколько раз видел – давно пора привыкнуть, – и все равно каждый раз вызывает лес странную тревожную грусть. Кстати, если командор будет настроен хоть сколько-нибудь мирно, надо доложить ему о том, что из семян и вправду взошли новые чудовища. Артур узнал их, они его. Поздоровались, значит. Что ж, наше вам со всей взаимностью.
Вообще, борьба с лесами шла с переменным успехом. Здесь, в княжестве Обуда, давно уже было спокойно, и именно поэтому Златая Роща с ее чудовищами так напугала шопронцев. Относительно тихо вели себя леса на западе и севере Добротицы: если и осталась там нечисть, так у нее хватало ума людям на глаза не попадаться. Зато на восток Добротицы, на самый восток, туда, где заканчивается земля и начинаются болота, даже колдуны предпочитают не соваться. Ну и, конечно, есть еще медье Средец, равно любимое людьми и чудовищами, – непрерывная головная боль ордена Храма. Земля там щедра, и произрастают на ней необыкновенные сорта винограда, и средецкое вино по праву считается лучшим в Единой Земле (что бы ни воображали себе по этому поводу в Шопроне, хвалясь своими виноградниками и виноделами), однако дороговато оно обходится, и немалой кровью удобрена Средецкая земля.
А еще есть Лихогорье. И княжество Аграм, маленькое, но густо населенное разнообразнейшими чудищами. Аграм – узкая полоска гор и лесов вдоль южной границы княжества Обуда – земли хорошие, богатые водой, и люди держатся за них, несмотря на чудовищ. Несмотря даже на то, что на самой границе Аграма и Лихогорья раскорячилась черная гора Триглав.
Если же миновать эту гору, уйти живым от того, кто живет на ней, и по самой границе болот ехать на юго-восток, через неделю такой езды в вонючей трясине, посреди зарослей мертвых черных деревьев увидишь город. Белый. С ажурными дугами уходящих в никуда мостов. Остров белого камня, черепичных крыш, крестов над храмами и солнца в витражах. Остров, вокруг которого черное, булькающее пузырями болото, и нечисть, и чудовища, и над всей этой грязью – мосты. Золото, серебро и хрусталь.
Альберт, впервые услышав от Артура про Белый Город, не поверил. Потребовал показать. И Артур, скрепя сердце, взял младшего с собой в долгое, слишком тяжелое для мага путешествие через Лихогорье, мимо Триглава, вдоль Аграмских гор.
Взял, и не слишком жалел потом, хотя, конечно, за время поездки не раз приходилось ругать себя последними словами. А младший, увидев город и мосты, первым делом брякнул: «Мираж». И, потаращившись на стены и шпили, предложил: «Давай брод туда поищем».
Артур тогда смеялся, припоминая младшему всех его «дураков» и «рыцарей» и прочие добрые слова, каких у Альберта для старшего братца всегда водилось в изобилии. В понимании братишки «рыцарь» и «дурак» были... синонимами.
Артур хмыкнул. Стоило учиться здешней грамоте, чтобы в голове совершенно не ко времени, хотя и к месту, всплывали слова на языках, неведомых в Долине. Чтоб им, чудикам, которые книжки пишут, икнулось на том свете!
«Это что-то феноменальное, – бурчал, помнится, профессор Фортуна, Альбертов наставник, краем уха слушая, как его воспитанник учит читать громилу-рыцаря, – мозгов нет, зато память эйдетическая».
Альберт обижался и яростно уверял профессора, что мозги у Артура есть, просто он ими не пользуется.
Артуру было все равно. На память он действительно не жаловался, но ничего особенного в этом не находил. В горах, в условиях непрерывной войны, выручали зачастую лишь память и наблюдательность. Читать на языке Долины отец Лучан, настоятель Северного монастыря, не научил – сам не умел, зато способность видеть и запоминать вколотил намертво. В буквальном смысле слова вколотил – скор был на расправу. Чуть что не так – хрясь палкой по хребту. Не захочешь – выучишься.
К вопросу о феноменальности... Слово всплыло в памяти и потянуло за собой новую цепочку мыслей. С точки зрения того же профессора, Долина – нечто совершенно необъяснимое. Взять хотя бы воду. Большая река, если судить по остаткам русла – очень большая, просто огромная, – пересохла после Дня Гнева. Остались озера да горные речки, которых с трудом хватает на то, чтобы питать водой поля и сады. А леса тем не менее чувствуют себя замечательно. И в их глубине, это знают все, бьет множество родников. В лесах влажно. В лесах бывают туманы, совсем не такие, как дома, в горах, но туман он и есть туман – водяная взвесь. Она тает под солнцем. Поднимается вверх. И по уму-то должна проливаться дождями. А дождей нет. Или правильнее будет сказать, что дожди идут не там, где должны бы, а там, где нужно людям.
И что непонятно профессору? Полям без воды никак. Садам тоже. Огороды крестьянские хоть и махонькие, а тоже дождика хотят. Вот и проливаются дожди над полями, садами и огородами. Монахи молятся, а Господь милостиво подправляет небесную механику.
Фортуна говорил о климате. Об отсутствии такового. О том, что в Долине не меняются сезоны и лето можно отличить от зимы только по календарю. Артур не видел в этом ничего особенного – в местности, накрытой стеклянным колпаком, глупо надеяться на перемену погоды. Вот в горах, где он жил, пока не приехал в Долину, все было как положено: жаркое лето, дождливая осень, снежная зима, а весна, если повезет, то ранняя, солнечная, вся в зелени и грозах. Во время одной из своих лекций в пустоту профессор обмолвился, что в Долине смены времен года не было все время, сколько он здесь живет. Лет уж триста, если верить Альберту.
– И кстати, когда еще была возможность, я выезжал в горы посмотреть, что у нас делается по ту сторону, – журчащий голос колдуна просочился в память без приглашения. – То, что я увидел, разумному объяснению не поддается. Местность там, за горами, меняется! Я имею в виду, меняются ландшафты и климатические пояса! Да, и время течет вразнобой, как будто разделившись на несколько потоков.
На Альберта это произвело впечатление. Во всяком случае, тогда братишка задумался. Он всегда так: натолкнется на что-нибудь непонятное и давай думать.
А Артур, сколько себя помнил, знал, что в Большом мире все меняется и течет. Довольно быстро. За те пятнадцать лет, что прожиты в монастыре, довелось и степи повидать, бесконечные, разноцветные, жаркие; и густые еловые леса на пологих холмах, между которыми хлюпала болотная вода; и такие же горы, как свои собственные, где даже небо было не отличить от родного; и совсем уж странные странности – папоротники до небес, тараканов и стрекоз в два человеческих роста, муравьев, на которых можно ездить верхом...
Пахнуло магией. Дорога впереди была перегорожена ярким красно-желтым щитом. Артур свернул на обочину, придержал коня, проезжая мимо развороченного дорожного полотна, мимо рабочих, разбрасывающих щебенку.
Поодаль, пустив лошадей пастись на свежей траве у опушки, расположились пятеро наемных хайдуков-охранников. Они резались в карты и, увлеченные вспышками заклинаний и мельтешением фигурок на расстеленном плаще, не сразу заметили рыцаря. А когда заметили, поднялись до того неспешно и неохотно, что Артуру захотелось подъехать ближе и вытянуть плетью самого мордатого.
Он сдержался. И мысленно попросил у Господа прощения за недостойные мысли.
Чуть дальше, там, где каменную подушку уже залили черным дымящимся асфальтом, двое магов-первогодков, старательно хмурясь, катили по дороге тяжеленный пресс. Когда Артур проезжал мимо, что-то у них засбоило, и пресс пошел юзом. Прервав сосредоточение, тот из магов, что был пониже, дал тычка тому, что был повыше, и выразился весьма некрасиво.
Артур хмыкнул: опять виноват. Он сам и его топор зачастую становились помехой магическим действиям даже тогда, когда в этом не было необходимости. Оглянувшись напоследок на обнаглевших хайдуков, он поспешил дальше. Пусть люди работают.
Варг был не единственным визитером Альберта. Почти сразу вслед за оборотнем явился рыцарь в форме храмовников. Спешиться не пожелал, представился сэром Емилианом и вежливо, но весьма сурово осведомился, по какому праву дом, принадлежащий ордену Храма, оказался вдруг занят. Маг вытянул из-за воротника висящий на тонкой цепочке перстень с алым крестом по белой эмали:
– Это дом моего брата. Сэра Артура. Он сейчас в Сегеде.
– Еще один Артур! – Сэр Емилиан поджал губы. – И не надоело? А ваше имя, конечно, Альберт?
Альберт удивился несвойственной рыцарям проницательности и кивнул:
– Да.
Храмовник стянул перчатку, посмотрел на собственный перстень. Тот тускло светился. Сэр Емилиан хмыкнул, смерил Альберта удивленным, но, впрочем, вполне доброжелательным взглядом:
– Что ж, знак подлинный, передан вам добровольно. Ладно, живите пока. Когда... сэр Артур появится в столице. передайте ему, пусть зайдет в наши казармы.
– Хорошо, – покладисто согласился Альберт.
– Всего доброго. – Сэр Емилиан подтолкнул коня каблуком и направился дальше.
Что рыцарь, что его массивный скакун казались воплощением брезгливого уныния. Артур объяснял когда-то, что храмовники не любят задерживаться в городах и службу в столице воспринимают как синекуру лишь первые день-два. Потом душа начинает проситься «в поле». «В поле» – это значит хоть в леса, хоть в Пустоши, хоть даже и на болота, лишь бы делом заняться. Судя по сэру Емилиану, он торчал в Шопроне уже лет десять.
Альберт потаращился вслед рыцарю сквозь чугунное плетение ворот и вернулся в дом. Составлять список.
Список всего.
Обстановку нужно было восстанавливать с нуля. Из шести спален, что были в доме, кровать уцелела только в одной. Из хорошего дерева делали. Не рассыпалась в труху за сотню лет. Альберт решил считать эту спальню своей. Ночевать в собственном, пусть и пустом доме было все-таки веселее, чем в гостеприимном, но чужом трактире.
Он сидел в задумчивости на той самой кровати и пытался сообразить, все ли учел, когда в дверь громко постучали. Альберт выглянул в окно, увидел возле дверей двух солдат-гвардейцев и с ними рыцаря в бело-голубых одеждах и поморщился.
Недремлющие пожаловали. Рыцарь Кодекса.
Неспешно спустившись вниз, Альберт открыл двери и вопросительно уставился на солдат. Молча.
Те молча смотрели на него. Подразумевалось, что хозяин спросит, чего желают незваные гости, но хозяин спрашивать не спешил.
Нарушил тишину рыцарь. Молодой, не намного старше Артура. Румяный. С юношески гладкой кожей. Лишь над верхней губой только-только пробивалось нечто, обещавшее впоследствии стать усами.
– Этот дом – собственность ордена Храма, – сообщил рыцарь, стараясь говорить басом. В отличие от сэра Емилиана, представиться парень не пожелал. Да и наплевать было Альберту, как его там зовут. Не любил Альберт Недремлющих. За что, спрашивается, магу любить тех, кто ставит своей целью изничтожение магии?
Он выпятил подбородок и вновь извлек из-за воротника заветный Артуров перстень.
– Вы – тамплиер? – искренне изумился рыцарь.
«Такой тощий, и вдруг храмовник», – додумал Альберт то, что не было сказано вслух. Он не то чтобы обиделся. Просто смерил Недремлющего взглядом точно так же, как давеча его самого мерил взглядом сэр Емилиан, но без следа доброжелательности. Отступил в холл и закрыл двери.
Тут же вновь послышался требовательный стук.
– Ну что еще? – сердито спросил Альберт. После паузы – видно, не было у рыцаря Кодекса привычки разговаривать с закрытой дверью – последовал ответ:
– В этом доме недавно творилась волшба. Извольте предъявить разрешение на использование магических артефактов.
– Вот кретины, – пробормотал юноша вполголоса. Поморщился, почесал нос, пытаясь сообразить, куда же сто лет назад они с Артуром засунули это самое разрешение. Не вспомнил. Открыл дверь и как можно более грозно рявкнул:
– Если у вас, сэр, не-знаю-как-вас-там, есть претензии к ордену Храма, обращайтесь в казармы тамплиеров. Если вы желаете предъявить ордену Храма обвинение в колдовстве, милости прошу туда же. Меня оставьте в покое и извольте убираться к чертовой матери.
Секундой позже он сообразил, что Артур, мастер непристойностей, никогда не поминал черта и уж тем более мать или там бабушку нечистого. Но что сказано, то сказано. Альберг захлопнул дверь перед носом у ошарашенного рыцаря и поспешил к себе в спальню, готовый каждую секунду связаться со старшим братом и запросить помощи. Уже сверху, осторожно выглянув в окно, он увидел, как Недремлющий в сопровождении гвардейцев бредет к калитке. за которой, привязанный к кованому крюку, скучал высокий худой конь.
Или кобыла.
Это не имело значения.
Надо полагать, парень и вправду решил заглянуть в казармы храмовников. Альберт мысленно посочувствовал ему и выбросил из головы всю эту историю.
Остановился Артур, чтобы дать отдых коню, только вечером, когда солнце уже скрылось за пологими горами. Порадовался за себя и за скакуна – не ошибся, выбирая. Серко сравнительно легко сделал немалый переход почти до самых берегов Балатона. Уже на закате миновали полуразваленный древний город Веспрем, Златая Роща действительно добралась до него, и тоненькие серебристые побеги с желтой листвой росли прямо из стен. Была мысль остановиться на ночь в каком-нибудь из домов: в городе хватало колодцев с водой, а тамошнюю траву, густо прораставшую сквозь мостовые, с удовольствием щипали лошади, но соседство Рощи отбило всякую охоту к ночевке в городе. Поехали дальше. Тем более что и Серко не выказывал признаков особой усталости.
Сэр Герман – прежний командор Единой Земли – как-то спросил полусерьезно, имея в виду вороного Крылана: «Ты, Арчи, где тулпара купил? Такие только в сказках водятся». Сказки были ни при чем, что Артур командору и объяснил: чтобы лошадь подольше не уставала, чтобы все было в порядке и со сбруей, и с припасами, и со всякими важными дорожными мелочами, достаточно, отправляясь в путь, испросить покровительства Пречистой Девы.
Сэр Герман тогда не очень поверил. Он сказал, что молятся перед путешествием все без исключения, а по два перехода за один день делает только Артур. На это возразить было нечего, и каждый остался при своем убеждении.
И все равно сказки были ни при чем. В сказки сэр Артур Северный не верил с тех самых пор, как убедился, что большинство говорящих зверей смертельно опасны для человека.
Веспрем остался южнее. Дорога раздвоилась, а широкая, мощенная камнем тропинка – немногим уже, чем, собственно, тракт – позвала к приземистой трехэтажной гостинице.
Узкие окна в сумерках загадочно светились. Внутри уже кто-то пел, громко, немузыкально и разноголосо. Серко недвусмысленно дал понять, что ему заранее нравится здешняя конюшня. В общем, выбирать не приходилось.
А сто лет назад здесь не было ни гостиницы, ни, кстати, перекрестка. Сто лет назад дорога, далеко огибая озеро Балатон, вела на юго-восток, к Сегеду, на севере же, там, куда уходила новая асфальтовая полоса, искать было нечего. Пустоши там, на севере. И Развалины. Плохие места. Или Его Высочество герцог согласился наконец с необходимостью проложить к Развалинам торный путь? Хорошо, если так.
Уже темнело, когда Альберт добрался до «Звезденя». Он прошел в обеденный зал, скользнул взглядом по вечернему многолюдству, жестом остановил поспешившего навстречу Милрада:
– Ветка где?
– Сейчас позову, – с готовностью отозвался трактирщик, – вас музыкантик искал.
– Да, – Альберт поморщился, – он здесь сейчас?
– А куда б ему деться? Вон их компания, на дальнем краю стола. Позвать?
– Вот его звать не надо. – Маг разглядел наконец в чадной полутьме Безымянного, оживленно беседующего с какими-то своими приятелями. – С тебя ужин и Ветка.
– Комнату я за вами оставил.
– Это напрасно.
Альберт прошел к их с Артуром столу, тому самому, над которым висела дурацкая табличка, что, мол, сто лет назад за этим столом имел обыкновение сиживать Миротворец, отчего место это стало каким-то особенным. Брехня безбожная. Во-первых, потому что Миротворцем старший зовет свой топор, а тот, естественно, сидеть не может. Во-вторых, стол был другой. На том столе Альберт, пробуя подаренный Артуром нож, вырезал красивую надпись: «Арчи – дурак». Глубоко вырезал. Чтоб не соскоблили. А здесь надписи никакой нет. Вот люди! Стараешься для них, а они...
Ветка подлетела почти сразу. Поставила на стол кружку с пивом, тарелку с толсто нарезанным окороком. Улыбнулась.
Альберт улыбнулся в ответ. Нарочитая суровость таяла, не удержать.
– Садись, – он кивнул на скамейку. – Есть хочешь?
– Хочу. – Ветка уселась рядышком. Взяла кусок мяса. – А ты что, больше здесь жить не будешь?
Она была так откровенно расстроена, что Альберт даже растерялся слегка. Артур в таких ситуациях никогда не терялся. Он и сейчас, наверное, сообщил бы девице что-нибудь вроде:
– Здесь не буду. И ты сегодня не здесь будешь, – после чего со спокойной душой увел бы Ветку туда, куда счел нужным.
У молчуна-рыцаря всегда было что сказать женщине. И всегда то, что он говорил, оказывалось к месту. Альберт так не умел. Поэтому он сделал вид, что занят окороком. И лишь после паузы, набравшись нахальства, произнес:
– Здесь не буду. У меня дом в городе. Я собирался тебя пригласить. В гости.
– Когда? – улыбнулись серые глаза.
– Сейчас.
Странно с ней. Еще вчера все было понятно и ясно. Ветка сама пошла за ним в комнату. И осталась. А сегодня приходится набираться смелости, чтобы снова... В присутствии старшего Альберт подобных сложностей не испытывал. И, надо сказать, с некоторых пор это начало раздражать. С некоторых пор – это сто лет назад, но кажется, что все было совсем недавно. Сколько можно вести себя так, будто в первый раз заговорил с женщиной? Достаточно того, что до знакомства с Артуром Альберт Северный – тогда еще просто Альберт – вообще не особо задумывался о том, для чего Творец, кем бы он ни был, разделил людей на два пола. Других мыслей хватало. И дел других. И, как это ни прискорбно, но столь важный аспект бытия, как плотская любовь, оставался где-то за скобками. Вроде и есть он. А вроде и ни к чему.
– О чем задумался? – спросила Ветка, заглядывая в лицо. – Ты кушай. А я горячее принесу, – она вскочила на ноги, – уже, наверное, готово.
И сейчас Артур поймал бы ее за руку. Усадил рядом. А трактирщик, понимая все без слов, сам забегал бы с подносами и кувшинами.
Ветка уже отошла от стола, когда Альберт остановил ее:
– Пусть хозяин побегает. Может, жир растрясет. А тебе поесть надо.
– Как скажешь, – послушно согласилась Ветка, опуская свои невероятные ресницы.
Не так уж это и сложно, оказывается. И, в общем, не так уж страшно. И сегодня вечером эта девочка с удивительными медными кудрями пойдет с ним. Не за деньги пойдет. Не потому, что ее принуждают. А потому, что ей самой хочется уйти, хочется провести с ним еще одну ночь.
Женщина! Удивительное дело, как получается у них подчиняться, и выворачивать все так, будто это они решают? И черт с ними, с женщинами вообще, но что касается Ветки... Интересно, а если бы речь шла не о ней, а, скажем, вон о той, высокой... как ее зовут? Артур наверняка знает... Да, так вот, о Ветке и, кстати, об Артуре... если бы речь шла о другой женщине, толкнуло бы раздражение по поводу собственной застенчивости на новые подвиги? Набирался бы ты смелости, господин маг, если б хотел пригласить в гости не рыженькую кроху с серыми глазами, а любую другую девицу? Вон их сколько в зале!
Альберт поразмыслил над этим, глядя, как Милрад самолично расставляет на столе тарелки с ужином, и пришел к определенным выводам.
Выводы, надо заметить, слегка озадачили. Выходило, что невзрачная – глаза да кудри – худышка Ветка зацепила чем-то. Именно из-за нее, а не для того, чтобы выглядеть самостоятельным, явился он в «Звездень». Может, девчонка не просто так себе? Может, она ведьма? Просто скрывается хорошо? Может...
– Не хочу вам мешать, – громко заявил Безымянный, плюхаясь на скамейку рядом с Веткой и улыбаясь во все зубы, – но Варг сказал, что ты теперь главный. Сказал, ты знаешь, что дальше делать.
– Гуляй пока, – процедил Альберт, поднимая на музыканта глаза.
Что увидел тот в его взгляде, осталось для самого Альберта загадкой, но улыбка разом угасла. Менестрель молча кивнул и исчез. Секундой позже его голос послышался уже из другого конца зала.
– Эк его сдуло! – рассмеялась Ветка. – Слушай, вы с ним дела какие-то затеяли, да?
– А что?
– Да ничего, – она расправила передник, – просто не обижай его зря, ладно? Блаженный он, это все знают. Давно бы мог при воеводе каком или даже при князе зажить как сыр в масле. Его, говорят, и герцог приглашал в музыканты придворные, а он все бродит. Песни поет. Странные. Говорят, он и в Пустошах был, в Сером лесу эльфийском королю пел, на Триглав поднимался...
– На Триглав?
– Это говорят так. – Ветка подняла брови, хлопнула ресницами. – Ты спроси у него, он расскажет.
– Как его хоть зовут-то? – спросил Альберт. Между тонких бровей залегла чуть заметная морщинка. Прозрачные глаза сосредоточенно потемнели...
– Слушай, а я не помню. – Ветка моргнула, на сей раз без всякого кокетства, просто от растерянности. – Вот вертится где-то тут... – она покрутила рукой возле уха, – а поймать – никак. Да ты у него и спроси. И про Триглав, и про имя.
– Спрошу, – кивнул Альберт, – обязательно спрошу.
А уборку Ветка не оценила.
Когда Альберт распахнул дверь дома, она вошла в полутемный холл и остановилась, оглядываясь:
– Фу, какой свинарник...
– Почему это свинарник? – обиделся маг. – Я прибрался, подмел, даже полы вымыл.
– И стены заодно, – фыркнула Ветка, – одной и той же тряпкой, да?
Альберт пожал плечами, не желая уточнять, что тряпкой он не пользовался вовсе.
– Тут простой уборкой не обойдешься! – Ветка прошлась по мозаичному полу. – Посмотри только: пол побит, шпалеры выцвели, а здесь вон и вовсе клочьями висят. И светильник, – она подняла голову, разглядывая древнюю лампу под потолком, – непонятный какой-то.
– Волшебный, – объяснил Альберт и уточнил торопливо: – разрешение есть.
– А зажигается как? – спросила Ветка. Маг нашарил на стене тонкий резной рычажок. Повернул. Просторный холл залило мягким светом.
– Ну и свинарник! – Ветка рассмеялась. Волосы ее светились, как начищенная медь. – Менять тут все надо, господин Альберт. А дом хороший, – она открыла дверь в зеркальную залу, заглянула, прошла к другой двери, – когда-то здесь красиво было. Если б не храмовники, давно уже занял бы кто-нибудь. Повезло вам с братом.
– Здесь туалетных комнат аж четыре, – похвастался Альберт.
– Каких? – Ветка удивленно обернулась.
– Туалетных. Ну там души, ванны и... всякое разное. Даже вода горячая. И все работает. Разрешение есть, – добавил он, предваряя вопросы.
– Ванны? – повторила Ветка. – Вода горячая... Это мыться чтобы?
– Да.
– А деньги?
Альберт лишь улыбнулся.
– Твой брат – храмовник, – вспомнила Ветка, огляделась вокруг: – Надо же, как бывает. Слушай, они все такие богатые?
– Не знаю. – Альберт порадовался тому, что еще днем не поленился и снова подключил дом к городскому водопроводу, а заодно почистил и, где надо было, поменял трубы. Тут же подумал, что Артур по поводу этих самых «подключил», «почистил» и «поменял» прошелся бы нелестным словом. Мол, «мы пахали, сказала муха, слетая с быка». Но ведь сделал же! В смысле, распорядился, чтобы воду провели, и насчет труб, и... – Пойдем, – он взял Ветку за руку, – покажу тебе спальню.
– А ванну?
Странно, днем ее глаза казались серыми, а сейчас, как и прошлой ночью, Альберт мог поклясться, что они зеленые, как горошины в стручке, как небо на закате...
– Ванну – это обязательно, – кивнул он, обнимая девушку за талию. Удивительно приятным было ощущение. Не от талии, хотя, конечно, не без того – от осознания себя настоящим волшебником. Без всякой там магии, без ничего... Маленькое чудо. Показать этой зеленоглазой совсем другую жизнь, чем та, к которой она привыкла.
Рассохшиеся двери неприятно скрипели от сквозняков, но право же, эти досадные звуки были полностью искуплены роскошью, что предстала перед Веткой, когда Альберт с поклоном открыл перед ней дверь ванной комнаты.
Мраморная облицовка нисколько не пострадала за сто лет, и сейчас гладкий, полированный камень матово засветился. Бело-голубые стены, серо-белые пол и потолок, неглубокий полукруглый бассейн, выложенный все той же мраморной плиткой.
– Ух ты, – Ветка остановилась на пороге, оглядываясь вокруг, – как красиво!
– И удобно, – добавил Альберт. – Вот здесь, видишь, рычажки? Ими можно регулировать температуру воздуха и влажность. А...
– Что делать?
– Теплее или холоднее. А вот тут, смотри, регулируется темпера... в общем, вода, горячая или холодная, или теплая. Любая.
– А за той дверью что?
– Душ.
– Как это?
– Да просто вода льется сверху, а внизу утекает.
– А там? – Девушка показала на другую дверь.
– А там... э-э... Да вот, сама посмотри. – Апьберт открыл дверцу.
– Это... А! Я поняла, – Ветка покачала головой, – ну совсем как у нас в комнатах для богатых. А остальным просто дырка в полу. И не в доме, а на заднем дворе. Как интересно богатым быть! А это что?
– Биде, – коротко объяснил Альберт, не зная, то ли смеяться ему, то ли начинать краснеть. Определенно, прежде чем приглашать в дом женщину, следовало проконсультироваться у старшего, что ей можно показывать, а что нельзя. И главное, как объяснять назначение того, что показывать можно.
Кстати, Артур со своими женщинами обходился вообще без экскурсий. В дальнейшем это тоже надо будет взять на вооружение. Наверняка ведь есть какая-то отработанная технология, какая-то схема, алгоритм, безотказный и надежный. Не может не быть. Артур ведь им пользуется. Он увлек Ветку обратно в ванную комнату:
– Там все понятно, а здесь смотри: вот это раковина, чтобы умываться.
– Как цветок. – Ветка пальцем потрогала гладкую поверхность. – Ой! – Ее глаза, сейчас почему-то и вовсе голубые, распахнулись. – А это мыло, да? Настоящее?
– Н-ну. – Альберт слегка озадачился, потому что понятия не имел, что такое «ненастоящее» мыло. – А какое еще бывает?
– Бывает мыльный камень, – наставительно сообщила Ветка. – Странный ты какой. Сразу видно, что всю жизнь богатый. В лавках, где мыльный камень продается, никогда, наверное, не был, да? Туда только прислуга ходит, всякое нужное для хозяйства покупать, что господам не интересно. Но он щиплется. Я настоящее мыло покупаю иногда. У меня и сейчас кусочек лежит. Он так пахнет!... – Она мечтательно улыбнулась, потом снизу вверх заглянула Альберту в лицо: – Тебе смешно, да?
– Нет, – он помотал головой, – просто... я не знаю, я мыльного камня не видел ни разу.
– А, ничего особенного, – Ветка махнула рукой, – и не пахнет, и щиплется, и вообще им стирают, а не моются. Мне только непонятно, почему у тебя мыла так много, да еще и разноцветного? Зачем?
– Э-э... – Не объяснять же ей, что вся эта роскошь предназначена исключительно для женщин, женщин, которых приводит Артур. А старшему везет на таких, каким и особняк в три этажа особой роскошью не кажется. – Ну... ну, скажем, вот это, – Альберт показал на голубой, слабо пахнущий не то листьями, не то дождем овал, – умываться. Оно тонизирует... ну, для кожи полезнее. Вот это, светло-желтое, антибактерицидное. Я тебе потом объясню, что такое бактерии, ладно? А вот здесь, – жестом фокусника он раздвинул дверцы утопленного в стене шкафчика, и Ветка ахнула снова.
Альберт мысленно поблагодарил Артуровых дам, которым помимо цветов и украшений обязательно требовалась разного рода дорогая мелочь вроде ароматических солей, душистого жидкого мыла, наполнителей для ванн и прочей ерунды. Они без этого не жили. Чахли и дохли. А поскольку старший обычно понятия не имел, когда и с кем именно заявится домой, требовалось, чтобы все было в лучшем виде в любой момент времени.
Порядок есть порядок. И сегодня, еще не зная, что здесь будет женщина, Альберт позаботился о том, чтобы шкафчики во всех ванных комнатах наполнились этими бесполезными, но почему-то привлекательными для дам игрушками.
И вот пожалуйста! Главное, объясняя Ветке, что и зачем, не запутаться самому.
Ванна тем временем начала наполняться водой, и Ветка, позабыв на время о других диковинах, присела на краю бассейна, глядя, как прозрачные, чуть парящие струйки льются из отверстий в стенках:
– Слушай, вода и вправду теплая!
– Конечно, – ответил Альберт, – она потому и потекла не сразу. Время нужно было, чтобы нагреться.
– Здорово как!
– Можно что-нибудь добавить в воду, соль или ароматизатор, или пену. Чего ты хочешь?
– Я не знаю, – девушка обернулась к нему, – ты в этом лучше разбираешься.
Все верно. Все так, как должно быть.
Альберт разыскал в шкафчике стеклянный флакончик совершенно неприличной формы и высыпал в воду несколько черных, блестящих гранул. Совсем немного.
Как наяву всплыл в памяти голос старшего:
– Скользкие они в воде. Но что-то в этом все равно есть...
Ноздри Ветки вздрогнули, вдыхая странный, смутно знакомый аромат.
– Это что?
– Увидишь, – пообещал Альберт.
Нежный пар курился над водой, поднимался вверх, к выгнутому потолку, предметы теряли четкость, подернулся матовой поволокой гладкий мрамор.
– Жарко, – тихо-тихо сказала Ветка и медленно поднялась на ноги. – Ты поможешь мне раздеться?
День Гнева
... Без вести пропавшего в космосе транспортника «Покровитель».
Очень зрелищно смотрелась на экранах телевизоров выжженная на сотни километров земля, черные оплавившиеся бока скал, о которые разбилось бушевавшее пламя, серый пепел в небе – он висел там несколько недель. Те, кто, смакуя, описывал эти разрушения, ни на миг не задумались о том, что подобное можно устроить и на Земле, а не только на далекой, никому не интересной планете.
Дитриха официально объявили пропавшим без вести, а он взял и вернулся. Дитрих фон Нарбэ по прозвищу Гот. Славный мальчик. Пилот. Мастиф относился к нему как к брату. Младшему братишке. За неимением других... Был еще один, настоящий, сын матери и отчима, ровесник Гота, но... это грустная история. Грустная и не до конца понятная.
А мир сходит с ума. Дитрих вернулся, и однажды ночью, пьяный до такой степени, когда все равно, кто вокруг тебя и что вокруг, важно лишь то, что творится в собственной душе, вот в таком состоянии он рассказал... Рассказал о другом человеке, о пилоте милостью божьей, о палаче и убийце, о нелюди, какой на земле нет места.
Нет места.
Дитрих убил его.
– Убить себя мне было бы легче, – сказал он очень серьезно. И ни следа опьянения не было ни в голосе, ни во взгляде.
А Мастиф молчал. Не знал, что сказать. Знал лишь, чего говорить нельзя, ну никак нельзя. Он никогда не видел своего настоящего брата. Он лишь слышал о нем. О палаче и убийце, о нелюди, какой на земле нет места, о пилоте... но не божьей милостью, нет. О Боге тут и речи не шло.
Дитрих убил его. Что ж, кто-то когда-то должен был это сделать.
Думать об этом сейчас не время.
Опять сквозь стену. И раньше, чем успели увидеть, раньше, чем успели понять, что происходит, – команда:
– Не двигаться! Молчать!
Обыденная работа...
Каменная стена отгородила дорогу от Серого леса, и Артур придержал коня. Огляделся растерянно:
– А это еще зачем?
Стена уходила вдаль, насколько хватало взгляда. Дорога стелилась у ее подножия.
Тяжелые камни громоздились один на другом, раствор их удерживал серьезный: Артур чуял в нем магию и не был уверен, что магия эта дозволенная.
Мрачноватая стеночка. Складывали ее от души, высота-то – двух всадников с головой скроет.
Солнце светило почти строго в спину, но теплые лучи, отражаясь от камней, не делали стену более веселой. Скорее наоборот. Артур представил себе, каково ехать под этим непонятным укреплением, когда солнце глядит с востока и на всю ширину дороги ложится черная, горячая тень.
Горячая. В Долине иначе не бывает.
Выходит, поспешил он с выводами о том, что ничего за сто лет не изменилось.
– Чудные дела творятся. – Рыцарь похлопал коня по шее. – Ладно, вперед. Там разберемся.
Довольно скоро за плавным поворотом дороги обнаружилась притулившаяся под стеной деревянная будочка. Скромненькая такая будочка об одном окошке. И бревно поперек дороги, подвешенное на манер колодезного журавля. И скучная охрана в лице двух сержантов-храмовников.
– Стоять, – заорали они, щурясь на солнце, что нимбом сияло у Артура над головой.
Повинуясь всаднику, Серко, не сбавляя рыси, летел прямо на стражников. Артур услышал скрип арбалетных воротов. Оскалился зло. И тут его наконец разглядели.
Сержанты вытянулись в струночку. Закачалось спешно поднимаемое бревно. Придержав коня, пока освобождали ему дорогу, Артур увидел, как из будочки вышел на свет божий монах в черной рясе с веревочным поясом. Монах в общем-то как монах. Только вот непонятно, что делает он на заставе. Пришел чернорясый донести до братьев слово Божие? Вряд ли, конечно. Просто сержанты пустили бродяжку передохнуть чуток. Не по уставу, конечно, зато по-человечески.
Расспрашивать братьев в присутствии рясофора2было ниже рыцарского достоинства. Тронув Серко пятками, Артур поехал дальше. Стена, охрана, да еще и приблудный монах. Все это пока что не укладывалось в голове.
Стена защищает от Серого леса. Ну, то есть, скорее всего, так. Однако кого бояться в лесу, если последних друидов там повыбили еще сто лет назад? Волков, что ли?
«Оборотней», – всплыла неприятная мысль.
Рыцарь повел плечом. Тонкая кожа надетого поверх формы доспеха матово блестела под солнцем.
Оборотни. Вот они, оборотни – хорошая шкура, не уступит самой лучшей броне, но не стоят они того, чтоб стенами от них отгораживаться.
Серко летел дальше, выбивая копытами глухую ритмичную дробь. Славный конек, очень славный. Не чета, конечно, почившему от старости Крылану, однако за неимением лучшего...
Крылан был из Большого мира. Из-за гор. А этот – дитя здешних скудных земель.
И новая застава. Солнце уже сместилось, светило чуть сбоку, так что разглядели издали. Не пришлось даже сбавлять ход, пролетели не задерживаясь. Здесь помимо братьев-сержантов дежурил конный рыцарь. Артур машинально кивнул, завидев нашивки. Получил ответный поклон. И промчался.
Монахи и здесь наличествовали. Числом трое.
Зачем?
Что толку от них на заставе? Драться они не могут. Им убивать нельзя. Никого. Даже нечисть. Демонов гонять будут?..
Артур подскочил в седле. Натянул повод. Не ожидавший такой выходки Серко недовольно замотал головой, чуть поддал задом.
– Уймись! – Рыцарь заставил скакуна идти ровным шагом, в зародыше подавляя попытки бунта.
Демоны? Но демонов не бывает. То есть, тьфу, бывают, конечно, сам не раз встречал, и с Альбертом вдвоем. И гонять демонов случалось в хвост и в гриву, и самим убегать. Но то демоны привычные, опасные более для тела, нежели для души. Даже суккубы...
Епископская церковь имеет дело совсем с другими.
Другие, они тоже где-то есть, где-то, наверное, даже близко, потому что людям враждебны и пользуются любой возможностью устроить какую-нибудь пакость, но... это тонкие материи, заумь, которую только чернорясые книжники и могут понять.
А если эти самые книжники ошиваются на боевых постах храмовников?
– Я ведь туп, как дерево, – напомнил Артур то ли себе, то ли недовольному жеребцу, – даже не как дерево. Я туп, как тамплиер, верно? Делать выводы – не моя работа. У меня ума не хватит сделать правильные выводы. Значит, что? Значит, я ошибаюсь. Это, правда, тоже вывод... Парадокс, мать его через коленку.
Он позволил Серко пойти ровной, размашистой рысью. Хотелось закурить, но не хотелось возиться с трубкой.
Демоны? Так близко к людям?
Похоже, разбудили их с Альбертом не просто потому, что какой-то там Золотой Витязь заговорил с кем не следует. Что за жизнь такая поганая? Лучше б вообще не будили.
О том, что брат уехал в Сегед, Альберт вспомнил лишь на следующий день, когда проснулся. А проснулся он, по обыкновению, поздно. То есть о Сегеде Альберт не забывал, а вот то, что дом профессора расположен там же, поблизости, как-то вылетело из головы. Ленясь вставать, юный маг беззлобно обругал себя за недомыслие, полюбовался на лучики света, что пронизывали пыльные окна, прикрыл глаза и потянулся к Артуру:
– Братец...
Удивительно, но и на сей раз обошлось без женщин. Зато Альберту представилась возможность критически оценить некоего Серко, нового Артурова коня, и сравнить его стати со скакунами заставы... Заставы?
– Что у тебя? – поинтересовался рыцарь.
– Ты где?
– На дороге. – Кажется, Артур улыбнулся. – А вы, господин маг, проснуться изволили? Дело к вечеру.
– Врешь ты все, – обиделся Альберт, – еще и полдень не наступил. Слушай, я тут подумал, нам ведь к профессору надо.
– Правда?
– Ну. Может, ты меня в Сегеде дождешься, а оттуда вместе поедем. Зачем тебе лишний раз туда-сюда мотыляться?
– В Сегеде? – странным тоном переспросил старший. – В Сегеде это вряд ли.
– Почему? – Альберт понял вдруг и сел на постели. – Ты... у тебя неприятности, да?
– С чего ты взял? – удивился Артур. – Просто, я еще не знаю, как там обернется, а дикий маг в компании с рыцарем может показаться подозрительным, не находишь?
– Ну вот, – расстроенно вздохнул Альберт, – а я хотел, как лучше.
– Лучше, если ты без меня приключений искать не будешь, – отрезал Артур, – придумал тоже, в одиночку по дорогам шляться. Все. Отбой. Я скоро вернусь.
Альберт оборвал связь, задумчиво выглянул в окно, вздохнул, разглядывая мертвые деревья в саду, и побрел делать зарядку. Артур ведь спросит, делал или нет. Можно, конечно, соврать. Но можно и позаниматься. Чего там! А обедать пойти не в харчевню, а в кондитерскую. И Ветку с собой позвать.
Ветку он нашел в одной из гостиных. Подоткнув юбки и закатав рукава, она рыжей молнией носилась по просторной зале. В распахнутые окна дышало радостное солнце, пахло раскаленной землей и пылью. На узорном паркете грудой валялись обрывки истлевших обоев. Светильник покинул свое законное место под потолком и уныло стоял в углу. Ветка, вооружившись скребком на длинной ручке, сдирала со стен остатки клея, сбивала узкие резные планки. В воздухе реяла, оседая на пол, взвесь штукатурки с выскобленного потолка.
– Ф-фух, – выдохнула Ветка, заметив наконец хозяина, – не смогла я! Такой дом, такой замечательный, и такое свинство. Ты возьми меня в служанки, – она прислонила скребок к стене и подошла к Альберту поближе, – я тебе из дома картиночку сделаю. Честно. Тут дел-то... то есть дел много, но я справлюсь. Одну гостиную я уже почистила. Эта вторая. За одно утро, видишь? Ты только реши, как ты дом обставить хочешь, а я...
– Подожди, – Альберт поймал ее руки, перепачканные ладошки, которые только что с энтузиазмом указывали на стены и потолок, – не торопись так. Ты что, сама все хочешь делать?
– Конечно! – Ветка улыбнулась и фыркнула, сдувая упавшую на лоб прядку волос, – И сделаю. Ты меня только возьми...
– В служанки, – кивнул Альберт. – Мало тебе «Звездец..», то есть «Звездня», я хочу сказать? Слушай, давай сделаем так: ты будешь... – он задумался, вспоминая, как это называется в приличных домах, – да, будешь экономкой. Домоправительницей. А что, по-моему, хорошая мысль. Деньги есть. Найдем мастеров, они все сделают. А ты будешь смотреть и руководить. Вот хоть прямо сейчас. Мы с тобой позавтракаем, и приступишь.
– Ты это взаправду? – Ветка взглянула на ладони, потом на юбку. – Можно я руки помою?
– Конечно, – удивился Альберт, – зачем ты спрашиваешь?
– Так ведь вода…
– Воды много, тебе-то уж точно хватит. Кстати, ты же говорила, это платье выходное.
– Не это, – девушка оглядела порядком запылившуюся юбку, – я же в другом уходила. Там клинья шелковые вставлены и вышивка. А лиф из настоящего бархата. А ты и не заметил, да?
– Заметил, – машинально соврал Альберт, – просто...ну...
– Не заметил, – Ветка укоризненно покачала головой. – Мужчины вообще платьев не видят. Как будто не для них наряжаешься. Я с утра в «Звездень» сбегала, переоделась, чтобы за уборку взяться. Ладно, ты подожди, я сейчас умоюсь, а потом и завтрак подам.
– Какой завтрак?
– Вкусный. – Она прищурилась. – Говорю же, я в «Звездень» сбегала. Заодно и еды прихватила. Здесь-то у тебя кухни пока нет, готовить негде. Ну все, я скоро.
Она крутнулась на пятке – только зашелестела, разлетаясь, юбка – и умчалась вверх по лестнице.
– А теплой водой можно умыться? – донесся сверху звонкий голос.
– Даже с мылом можно, – крикнул в ответ Альберт, – возьми голубое, оно с утра для кожи полезнее.
– С утра? – Ветка перегнулась через перила. – Какое же сейчас утро? Полдень миновал! А я – то слышала, что маги вовсе не спят.
Не дожидаясь ответа, она умчалась в ванную.
Альберт смотрел ей вслед и не замечал, что улыбается. Задумчиво. Хитро. Самоуверенно.
«Что-то скажет Артур?» – подумалось мельком.
Хочется думать, что старший брат одобрит выбор. Почему нет, собственно говоря? Почему бы Альберту не обзавестись собственной постоянной женщиной? Артур вот только мечтает пока, все у него времени нет, все на бегу... Старшего обставить – это да, это идея получше, чем поручить Ветке заботы о доме.
И вообще...
Прошедшая ночь стоила того, чтобы Ветке остаться здесь – хоть домоправительницей, хоть кем угодно. Или это зелье так подействовало? Да нет, ночь в «Звездне» была нисколько не хуже. Просто другая. Просто...
Лишенный деликатности ветерок влетел в открытое окно, поднял с половиц тучу штукатурки и швырнул ею в задумчивого мага.
Альберт возмущенно чихнул, встряхнулся и отправился в спальню – ждать обещанного завтрака. Интересно, что у старшего за сложности в Сегеде? Что там может так «не обернуться»?
К ночи Артур и Серко добрались до излюбленного гонцами и просто спешащими путниками места стоянки. Здесь, что характерно, тоже обнаружились перемены. Вместо просторного сарая, натужно выдававшего себя за гостиницу, стоял у дороги приземистый каменный дом...
«Каменный, а не деревянный, – сообразил Артур. – Это когда леса кругом – хоть город строй».
Он припомнил науку отца Лучана и отправил удивление в один уголок разума, к демонам, а удивившую картинку – в другой, к монахам. Чувства – к чувствам. Факты – к фактам. Кусочек за кусочком, и когда-нибудь мозаика сложится. А пока – забыть. Да, и еще забыть, что заставы у стены были первыми постами ордена Храма за два дня пути. От самого Шопрона не встретилось больше никого из братьев. Чудищ, правда, тоже не встретилось. Может быть, просто отпала надобность в постоянном патрулировании тракта и его окрестностей?
Ну да. А стена от кого? От солнышка?
Возле дома была коновязь, сейчас пустовавшая. Над дверями красовалась вывеска с ярко-желтой кружкой, из которой лезла ярко-белая пена, и с неестественных размеров курицей на соответствующем блюде. Внутри же, как и следовало ожидать, был прохладный зал с узкими окнами и колодцем, обнесенным каменным бортиком.
– Сэр рыцарь желает переночевать? Ну конечно, что же я спрашиваю, ведь не уедет же благородный сэр на ночь глядя. Вот-вот стемнеет, а впереди, я могу заверить сэра рыцаря, нет ни единого трактира, кроме вонючей дыры Ядвиги Кобылищи. Дыра она во всех смыслах дыра. То есть даже в самом наипохабнейшем, потому что, да будет известно сэру рыцарю, прозвище свое Ядвига недаром получила, и...
– Распорядись насчет коня, – велел Артур, даже не разглядев толком в полутьме, кто это подлетел к нему. Да кто бы ни был, пусть он разливается перед Серко, тому все равно. Надоест болтовня – укусит.
Позже, вымывшись и отдохнув, Артур ужинал в зале с колодцем под непрерывную болтовню сдуревшего от безлюдья трактирщика. Тот наконец-то сообразил представиться, выяснилось, что зовут его Захаром Качией, а также что в «Пенном пиве» бывает порой яблоку упасть негде.
Это когда идут караваны из Добротицы, Средеца или Аграма. Но караваны, как без сомнения должно было быть известно сэру рыцарю, ходят в свой срок, и все остальное время, увы, постояльцы в трактире – большая редкость.
Раньше Захар на время затишья просто закрывался и уезжал в Сегед, но с той поры, как начали заселять земли вокруг Балатона, нет-нет, да и заглядывают к нему гости без всяких караванов. Сами по себе. Переселенцы, которые из Обуды или с Дакийского княжества, те и без охраны путешествовать не боятся. Собираются толпой побольше да идут на свой страх и риск. А чего, спрашивается, им не идти, если последних чудищ уже лет десять как на Болота отогнали. Правда, вместо чудищ разбойнички появились, ну так мужики, которые на Балатон идти рискнули, любого разбойника в пять узлов закрутят, руки-ноги оборвут, спицы вставят и плясать заставят.
Узнал Артур, что Захар вдов, что уже две его младших жены удачно вышли замуж, а третью, опять-таки младшую, он взял недавно. Эта самая жена какой-то пришибленной тенью сновала по залу, без нужды протирая столы. Что обе дочери учатся в Араде ткацкому мастерству, хотят работать на волшебных станках, какие делают маги, а сыновья – все трое – служат в Карцаге в войсках Недремлющих, и старший вот-вот станет рыцарем Кодекса.
Сам Захар был родом с юга. Из деревеньки у самых Бургасовых болот. Об этом он мог бы и не упоминать отдельно: говорить так много, так долго и так самозабвенно умели только южане. Впрочем, было у тамошних уроженцев одно несомненное достоинство: их совершенно не беспокоило, слушает ли собеседник, или давно утерял нить разговора и дремлет себе под непрерывную болтовню.
Артур слушал.
И многого не понимал.
Ему очень хотелось расспросить Захара подробно, если нужно – с пристрастием. Да нельзя было. Подразумевалось, что он, храмовник, и так знает, что к чему. Стене, например, как понял Артур, было уже лет семьдесят. А застав на тракте орден Храма не держит уже шестой год. И тракт на север проложили давным-давно, сразу после того, как ушел Миротворец. Тогда почти до самой границы с Пустошами стало безопасно, а в медье Фейер, близ озера Вира, даже заселили какой-то город с длинным названием. Но сейчас народ оттуда бежит, то ли потому, что Балатон все же лучше, чем Вира, то ли правду рассказывают, что чудища совсем озверели и никакого спасу от них не стало. Народ бежит, а «старый осел Миртил безбожно наживается и даже перестроил свой клоповник», потому как гостиница его оказалась аккурат на перекрестке.
Пришлось аккуратно направлять трактирщика в нужную сторону и просеивать его трепотню, складывая шелуху в одну кучку, зернышки в другую, жемчужины, буде попадутся такие, – в третью.
Да еще и за лицом следить. Потому что когда Захар мимоходом, как обо всем известном и не стоящем обсуждения факте упоминает об эльфах, регулярно штурмовавших Сегед, очень хочется взять его за грудки и рявкнуть прямо в лучащуюся радушием морду: «Что еще за эльфы, твою мать?! Доложи по порядку».
Впрочем, все и так потихоньку проясняется. Эльфы самые обычные. Живут в Сером лесу, делят его с тамплиерами. Раньше, говорят, и людей резали, но, когда стену поставили, поутихли малость.
– А что-то я вас раньше здесь не видел, сэр рыцарь. – Захар разглядел наконец-то крылатую стрелу на рукаве Артура. – Новый гонец будете? В столице служите небось?
– Да, – кивнул Артур.
Старый орденский обычай позволял отпрыскам уважаемых родов проходить службу в Шопроне, под началом самого командора Единой Земли. А теперь, ввиду опалы... хотя какая опала? За девяносто лет все, поди, и забыли, что храмовники когда-то служили в Шопроне, бок о бок с Недремлющими. В общем, как бы там ни было, рыцари благородного происхождения могли всю жизнь провести в столице, на этакой синекуре, пользуясь всеми орденскими привилегиями и ничего не делая. И на пенсию они выходили раньше, чем полевые бойцы. И седели годам к сорока. Потому что столица – ядовитое болото, где светские власти и епископская церковь следят за тобой во все глаза, где каждый неверный шаг чреват неприятностями и для тебя, и для всего ордена Храма.
– Ну, Сегед – это, конечно, не Шопрон, – глубокомысленно заметил Захар.
«Пошел бы ты», – мысленно пожелал ему Артур. Рассуждать на тему «столица-провинция» ему не хотелось совершенно. Нужно было переварить свалившиеся аж за сотню лет сведения.
Странно, почему же в Шопроне об этом ни слуху ни духу? Или для них теперь и вправду три дня верхами – другой край вселенной? Нет, но ведь ходят же караваны... Стоп-стоп. Караваны. Торговля... Бердничек, этот ростовщик милостью Храма, он же вспоминал об эльфах! А я – то, дурень, решил, что он о тех, мелких, которые молоко скисляют. «Святый Боже, – взмолился про себя Артур, – ну откуда бы здесь еще и эльфам взяться? И так от нечисти не продохнуть!»
Захар рассказывал еще что-то. О видах на урожай в оазисах. О говорящем мосте в Междуречье. О драконах... Эту трепотню Артур привычно почитал за словесную шелуху и больше не вслушивался. Говорящие мосты, драконы и прочие сказочные гадости он оставлял на обсуждение таким вот скучающим южанам да веснушчатым девкам, которым нечем заняться долгими зимними вечерами.
Он напомнил себе, что зимы здесь не знают.
Впрочем, это не мешало упомянутым девкам слушать и верить всяким разным глупостям. И вообще, хоть и веснушчатые, а встречались иной раз такие...
Захар продолжал разливаться соловьем, добравшись уже до каких-то оживших покойников.
– Достаточно, – оборвал его Артур.
– А и то, – согласился трактирщик, – и спать ведь пора, сколько ж можно лясы точить. Заболтались мы с вами, сэр рыцарь, заговорились, вон за окнами темень какая...
В своей комнате Артур, как и ожидал, обнаружил пришибленную младшую женушку. Молча сунул ей денег и выставил за порог.
Терпеть не мог – вот так, через «не хочу». Терпеть не мог мужей, подкладывающих младших жен под каждого мало-мальски знатного гостя. Терпеть не мог жен, которые плакали, но боялись ослушаться. По-хорошему-то следовало бы найти для нее хотя бы несколько добрых слов: нельзя оставлять без внимания тех, кто страдает и не умеет сам побеждать уныние, но доброта вся куда-то ушла, устала, наверное, от долгой дороги. А на одних лишь благих намерениях далеко не уедешь.
Сегед оказался обнесен новой полосой укреплений, замкнувшей в себе ту его часть, что была когда-то посадом.
Издалека увидел Артур яркие флаги на круглых островерхих башнях: гербы пяти княжеств и значки всех земель, объединенных под властью Его Высочества герцога; под защитой ордена Храма; под опекой епископской церкви.
Красиво.
И встретил Сегед Артура усиленной привратной стражей: двое рыцарей, четверо сержантов и шестеро загадочных чернецов, препоясанных вервием простым.
При взгляде на безобидных монахов Артура передернуло.
Да что же такое стряслось в Долине?
Здесь уже недостаточно было форменной одежды и нашивок. Остановили. Приказали спешиться.
Артур спрыгнул на землю. Ответил на поклоны рыцарей. Старший из них попросил предъявить грамоты, удостоверяющие личность.
От такой просьбы Артур слегка опешил. Никаких грамот у него при себе отродясь не водилось, а буллу, удостоверяющую его особые полномочия, он сдал тогдашнему командору еще сто лет назад, перед тем как уехать к профессору. Артур представился. Сказал, что прибыл по распоряжению командора. После ссылки на начальство – пропустили. И его. И Серко.
Город сильно разросся. За стенами стало тесновато, и даже вечно загаженные, заваленные мусором рыночные площади превратились в улицы. Чистые. Узкие. С высокими многоэтажными домами. Орден Храма привечал людей, что правда, то правда, но, пока Артур ехал к внутренним стенам, отделяющим крепость от города, ему казалось, что вместе с храмовниками в опалу попали все, кто когда-либо принимал таинства из рук орденских священников.
Двуглавая церковь – извольте радоваться. Вера одна, каноны – общие, а паству делят, как волки ягненка.
Артур не спешил. Серко, которому полагалось бы уже притомиться, напротив, рвался вперед, тянул повод, картинно выгибая длинную шею. Подковы его процокали сначала по асфальту, потом – ближе к центру – по брусчатке.
Артур слушал эхо подков. Многоголосое, звонкое, даже уличный шум не заглушат его. Радостное такое эхо.
Здесь, в Сегеде, было все, чего раздражающе не хватало в Шопроне: были почтительные взгляды прохожих; настоящие, от души, а не вынужденные, сквозьзубовные улыбки: простолюдины снимали шапки и не плевались через плечо, когда рыцарь скрывался из виду. Здесь было, как раньше. Даже сердобольные дамы с корзинками в воротах госпиталя казались знакомыми. И то, что сам госпиталь разместился прямо в городе, не прячась за стенами крепости, было правильно: орденские лекари-маги принимали всех страждущих, потому что «смирение и милосердие» – не просто слова.
Рай. Рай на истерзанной солнцем земле Долины.
И запах воды от реки.
Между прочим, царящие вокруг благолепие и порядок – прежний порядок – вселяли надежду на то, что и встреча с новым командором пройдет мирно. Кем бы он ни был, новый глава ордена, он чтит традиции и, может быть, допускает, что нет ничего сверхъестественного в возвращении одного из братьев после столетней отлучки. Может быть. Может быть, он также допускает, что обвинения в колдовстве, выдвинутые против этого брата, были необоснованными? И что упомянутый брат действительно находится в кровном родстве с неким колдуном. А также что колдун этот – вовсе не колдун, а обыкновенный маг. Ну, пусть не самый обыкновенный...
Нет. Верится с трудом. Собственно, вообще не верится. Но деваться все равно некуда: был приказ явиться в Сегед, значит, надо явиться. А там как пойдет.
На площади перед крепостными вратами его опять остановили. Вновь спросили удостоверяющие личность грамоты. Услышав, что таковых не имеется, приказали оставить оружие. Поскольку Миротворец и так висел у седла, а считать оружием нож было, с точки зрения Артура, совершеннейшей глупостью, он честно сказал, что не вооружен. И едва не нарвался на неприятности. Ему указали на нож. Пожелали обыскать. Артур совершенно неприлично послал желающих. Извинился в душе перед Богородицей: братьев ведь посылал. И добил охрану таким словесным изыском, что неприятности закончилась, не начавшись.
– Ну... умеете, – покачал головой пожилой уже рыцарь, – оставьте оружие, брат Артур. Все. Нож тоже. И проходите, вас проводят.
На том и сошлись.
Внутренний двор цитадели охраняли арбалетчики. То есть даже не охраняли. Они там просто были. В количествах, недоступных разумению. Человек десять, не меньше, дежурили на стенах. Это пронзительно и очень болезненно напомнило вдруг о доме, и Артур остановился, глядя на солдат.
Стража на стенах. И... да, машины. А в угловой башне дежурит маг. Его просто не видно отсюда. Не верится: город в самом центре Долины выглядит готовым отражать нападение армии. Организованной армии. Что же такое эти эльфы? Откуда они взялись?
Артур разглядывал стрелков и прикидывал, что, если количество братьев за прошедшее столетие не возросло хотя бы троекратно, значит, четверть всего сегедского гарнизона занята на охранении в данный конкретный момент. Эти десять арбалетчиков, да шестеро бойцов на воротах, да четверо, с которыми только что едва не схлестнулся...
Четверть. Если дежурят по шесть часов, получается, что занят весь гарнизон. Но, скорее всего, график скользящий. Все равно много. То есть мало. То есть...
Людей мало, работы много. Всегда так было.
Так, да не так. Не приходилось раньше защищаться от вражеских армий. Здесь, в Долине, не приходилось.
Провожатые сопели за спиной, намекая, что задерживаться, дабы обозреть все фортификационные новшества, не время. Понятно, что не время. А ну как он и вправду шпион. Вот только чей? Интуитов? Ну, это смешно. Любой колдун, явившийся со злом, на земле Храма отдал бы богу душу... или не богу, не в этом суть. Эльфийский? Может быть, однако, если верить разговорчивому хозяину «Пенного пива», эльфы людей ближе чем на выстрел не подпускают. А стреляют, заразы, хорошо. Лучше, чем хотелось бы.
Кому еще, в здравом уме и твердой памяти, придет в голову строить козни против ордена Храма? Не рыцарям Кодекса ведь, в самом деле. Они, конечно, далеки от любви к храмовникам, но все же союзники, а не враги.
Коридоры. Арки. Залы. Двухстворчатая резная дверь.
Один из сопровождающих сержантов скрылся за ней. Через секунду появился и взглянул на Артура с настороженным любопытством:
– Вас просят, брат.
Очень хотелось вздохнуть поглубже, как перед прыжком в ледяной ручей. Но перед смертью не надышишься.
Артур решительно нахмурился. И толкнул тяжелую створку.
... Он не преклонял колен ни перед кем, кроме Всевышнего и Пречистой Девы. Лишь они заслуживали такого почитания. Так учил отец Лучан. С этим соглашался и тот командор. Однако, перешагнув порог аскетически убранного кабинета, Артур сделал шаг вперед и упал на колено перед человеком, что поднялся из-за стола ему навстречу.
Огромный, старый, седой, словно выцветший под лучами здешнего безжалостного солнца, его встретил сэр Герман. Командор. Тот самый, что управлял орденом сто лет назад. И голос был тот же самый. Ехидный. С явственными металлическими нотками:
– Ну-ну. Наш гордый рыцарь принял меня за Богородицу?
Он благословил Артура легко, не задумываясь. Так, словно исчезал тот всего на несколько дней, а теперь вернулся из очередной своей сумасшедшей вылазки. Словно... словно не прошло сотни лет, которая, если честно, совершенно не укладывалась в голове.
Рыцарь склонил голову, принимая благословение, глянул на командора исподлобья. Он боялся, что, стоит отвести взгляд, – и все исчезнет. Окажется просто видением – бессмысленной попыткой выдать желаемое за действительное...
А струны в душе уже пели звонко и радостно, отзываясь на легкое движение суховатых пальцев, на короткую цепочку слов:
– Да пребудет с вами Господь, брат Артур.
«Настоящий», – Артур вздохнул, понял, что все это время задерживал дыхание, увидел насмешливую улыбочку сэра Германа и окончательно уверился в реальности происходящего.
– Вольно, рыцарь, – хмыкнул командор, – возьми кресло и садись. Есть хочешь?
– Нет. – Артур переставил тяжелое кресло от стены к столу.
– Ах ну да, я запамятовал, – с легкой досадой сказал сэр Герман, – у тебя ведь по нечетным «дни алкоголика»?
– Между прочим, – сообщил Артур, – я теперь знаю, что значит алкоголик.
– Книжки читал. – Командор кивнул. – Дело полезное. Хотя и вредное. Так приказать, чтоб воду подали или не надо?
– Прикажите.
«Дни алкоголика» – понедельник, среда и пятница. Пост. Артур в эти дни не ел вообще ничего, пробавляясь сильно разбавленным вином. Эта его привычка поначалу вызывала удивление окружающих, потом непонятно на чем основанное уважение. И только сэр Герман так и не перестал ехидничать по поводу «трехразового питания – вторник, четверг, воскресенье». Субботу командор опускал, во-первых, потому что она не вписывалась, во-вторых, потому, что по субботам Артур позволял себе, кроме вина, лишь несколько кусков хлеба.
Сам он никогда не утруждал себя объяснениями столь странных представлений о том, как нужно поститься. Жил, как привык. Ел то, что считал нужным. Насмешки сэра Германа пропускал мимо ушей.
Вот и сейчас.
– Ну и где ты шлялся? – поинтересовался глава ордена, разливая по кубкам вино.
– Нигде не шлялся. – Артур взглянул на начальство честными синими глазами. – Спал. В Теневой Лакуне.
– Боже мой, – уныло протянул сэр Герман, – я опять слышу какие-то дикие разговоры о совершенно бесовских материях. Спал, значит? Все сто лет?
– Я не знал, что столько времени прошло.
– Он не знал! А знал, так что бы сделал? Проснулся?
– Может быть. – Рыцарь пожал плечами. – Во всяком случае, я бы попробовал.
– Ладно, – без особого доверия подытожил командор, – забыли. Ты как, насовсем вернулся? Или потому что я приказал?
– Потому что вы, – грустно ответил Артур. – У меня еще...
– Дела. Нужно убить с десяток «СТРАШНЫХ» врагов и полсотни врагов помельче, так?
– Всего одного. И не убить, а... я еще не знаю.
– Чтобы узнать, ты и твой драгоценный братец, конечно, направитесь к этому старому растлителю душ.
– Вы про Фортуну? – осторожно уточнил Артур.
– А про кого больше?
– Он жив?
– Живехонек. Характер только еще гаже стал.
– Ну, у вас, сэр, тоже не сахар. А вы, значит, все так же вместе работаете?
– С колдуном?! – возмутился командор. – С чего это ты взял?
– Так, предположил. – Артур подавил желание отодвинуться вместе с креслом. Тем более что кресло было тяжелым. – Нет – значит нет. Я не говорил. Вы не слышали.
– Ты не говорил, – командор махнул рукой. – Ладно. О событиях после вашего с Альбертом загадочного исчезновения ты знаешь?
– Орден выставили из Шопрона.
– Да. Был собран святейший трибунал, где постановили, что... хм, сейчас вспомню дословно: «все содеянное Миротворцем и его богомерзким братом при содействии рыцарей ордена Храма прямо противоречит канонам веры, каковые оставлены нам Господом и истолкованы, по Его указаниям, святым Невиллом Наставником».
– Кем содеяно? – обалдело переспросил Артур, оставив без внимания общий смысл приговора.
– Миротворцем, – с удовольствием повторил сэр Герман.
– Миротворец – это топор.
– «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими». Думать надо было, прежде чем имя топору давать. Тебе, я вижу, не смешно? Мне тогда тоже было не до смеха. Когда вы ушли, нечисть притихла, демон с Триглава то ли сбежал, то ли развоплотили вы его – не поймешь, а мы оказались не у дел. Не нужны. Обложили нас тогда со всех сторон: и герцог, сам знаешь за что; и Недремлющие; и конечно же епископская церковь. Отобрали земли, храмы, кладбища, лишили права отправлять службы, наложили епитимью такую изысканную, что... навязали своих священников, и, кстати, обязали платить десятину. Спрашивается, из каких таких доходов? Честно скажу тебе, Артур, у меня была мысль содеять что-нибудь некрасивое... решить проблему силовыми методами. Но мы сдержались. Мы преисполнились смирения. Мы семнадцать лет исправно платили налоги, мы отбывали эту проклятую епитимью, ты не поверишь, милостыню собирали. А потом появились эльфы. И нечисть зашевелилась. И очень скоро пришли сообщения о первых убийствах. Вот тогда про нас вспомнили, кто мы и зачем нужны, но, увы, к тому времени орден Храма обнищал настолько, что уже не мог называться боевым. Сам знаешь, сколько стоит содержание наших маршальских складов... – Командор замолчал, мрачно глядя прямо перед собой.
– Простите, сэр Герман, – как можно мягче заметил Артур, – но это ведь называется шантаж?
– Надо было видеть, как они перед нами выплясывали. – Старый рыцарь со вкусом приложился к вину. – Знаю-знаю, безгрешный брат мой, ты выше мирских соблазнов, но, каюсь, я до сих пор вспоминаю об этом с удовольствием. Сто пятидесятый год. Приговор святейшего трибунала пересмотрен. Ордену по очереди приносят извинения митрополит, генерал Недремлющих, отдельно – командир гвардии и конечно же Его Высочество герцог. Тот вообще изволил высказаться в том смысле, что очень сожалеет о том, что его третья младшая жена не понесла тогда от благороднейшего из рыцарей. Вот так-то, брат Артур. Мы могли бы вернуться в Шопрон, но монастырь святого Франциска в Сегеде был в те неприятные семнадцать лет одним из немногих, где мы нашли искреннее гостеприимство и милосердие. А Храм, ты ведь знаешь, прощает людям обиды, но на добро отвечает добром. И мы остались. Денег у нас, разумеется, хватало: мы могли бы платить эту несчастную десятину еще лет двести. Так что... ну, стену ты видел сам. Монстры в последнее время убрались на окраины, поближе к болотам. Вот, собственно, и все. Ну а что у тебя? Сколько времени тебе нужно, чтоб покончить с мирскими делами?
– Две недели, – ответил Артур, поразмыслив.
– Как обычно. Никаких перемен за сотню лет. Отправил бы я тебя, конечно, убить эльфийского короля. Возьмешься?
– Почему нет?
– Потому что ты мне живым нужен. Хотя... с вас станется. Убьете. Ладно, это потом. – Опершись руками о стол, сэр Герман наклонился вперед. – Ну спрашивай, рыцарь. Что тебя в первую очередь интересует? Эльфы? Драконы? Мосты говорящие?
– Чернецы, – брякнул Артур, не задумываясь. Спросить хотелось обо всем сразу, и монахи были в списке далеко не первыми, но идти на поводу у начальства почему-то не захотелось. – Зачем они при заставах?
– Чернецы, значит... – Командор вздохнул. – Я подозревал, что ты умнее, чем выглядишь. Был бы дурак, давно бы убили. Ну, как пожелаешь, благородный сэр, пусть будут чернецы. – Отхлебнув вина, он откинулся на спинку кресла. – Кстати, что ты сам о них скажешь? Хорошие люди?
– Я же ничего не знаю, – дипломатично ответил Ар-тур, – да и вообще, не мне судить.
– А ты не суди. Мне твои ощущения интересны. М-м?
– Ну... монахи. Не знаю... лишние они на заставах.
– Угу. – Сэр Герман задумался, потом сообщил: – Много я рассказать не могу, набросаю лишь картинку. Понимаешь почему?
– Чтобы я сам подумал.
– Именно. Взгляд у тебя не замылен, и выводы делать ты умеешь. Разберешься сам, поможешь разобраться и мне тоже. Согласен?
– Согласен, – Артур вздохнул, – ладно, рассказывайте.
– Ну что ж. Году в двести четырнадцатом от Дня Гнева, или в две тысячи двести пятнадцатом от Рождества Христова, короче, двадцать лет назад, тогдашний митрополит возжелал, чтобы у церкви появились свои бойцы. Орден Пастырей – воители с Диаволом за души человеческие. Сказал – сделал. Причем на удивление быстро. На данный момент боевиков во славу Божию шесть тысяч человек, разбросанных также, как мы, по всей Единой Земле. Определить их цели и задачи затруднительно. Я бы сказал, что пастыри суют свой нос во все. Просят их об этом или не просят – они вмешиваются. В стычки с эльфами, в охоту на колдунов, в ловлю преступников... в управление герцогством. Его Высочество с некоторых пор прислушивается к их советам. Странные это люди, Арчи, – командор грел кубок в ладонях, – их считают святыми. И, знаешь, иногда я задумываюсь: а вдруг и вправду?
– Они творят чудеса? – спросил Артур, пропустив «Арчи» мимо ушей. Сэр Герман называл его так раньше, называет сейчас. Сэру Герману можно. – Если да, то...
– Может быть, это и чудеса. – Командор покачал головой. – Как ты верно заметил: судить не нам. Но плоть они усмиряют, аж страшно делается. Не моются. Совсем. Вода, мол, есть драгоценность, важнейшая из всех, и грешно расходовать ее на ублажение плоти. Пить – это пожалуйста: поддержание жизни в бренном теле угодно Господу. А мыться – уж лучше ближнего убить. Целибат вот блюдут и фугах призывают.
– У нас тоже целибат.
– У нас жениться нельзя, – уточнил сэр Герман, – да и то лишь в том случае, если до пострига не успел. Пообещав свою верность Богу, ты уже не можешь ничего обещать женщине, и один мой знакомый юноша вовсю этим пользуется. А у них, Арчи, целибат. Настоящий. Они вообще не знаются с женщинами, – командор улыбнулся, – и за тридцать лет не было ни одного нарушения.
– А дети как же? – с недоумением спросил Артур.
– А никак, – сэр Герман пожал плечами.
– Так какие же они святые? Они грешники! – Артур понял, что запутался окончательно, и помотал головой. – Это же смертный грех. Тот, кто избегает женщин, перечит Божьей воле.
– Ты вряд ли поймешь. Точно так же как они никогда не поймут тебя. Ты говоришь, что Господь дал нам тело для радости. А они считают, что плоть – это тюрьма души. Усмирение плоти, ограничение себя во всем, кроме самого необходимого, – это их путь к святости.
– Я не понимаю. Они хотят прожить и умереть, не оставив детей?
– Нет, – вздохнул сэр Герман, – они хотят прожить без греха. Не понимаешь? Артур, да ты закоснел в предрассудках.
– Может быть. – Юноша кивнул. – Вы попробуйте объяснить.
– Попробую. – Командор помолчал, собираясь с мыслями. Потом поднял палец: – Плотская любовь, не освященная венчанием, – это грех, согласен?
– Для мирян – да. А для тех, кто не может жениться, – нет.
– Вот и объясняй тебе! – досадливо поморщился старый рыцарь. – Ты у нас по определению безгрешен, поди втемяшь тебе, что другие могут думать иначе.
– Да я знаю, что могут, – поспешно заверил его Артур, – могут, и думают, просто не пойму, зачем они живут, если ничего после себя не оставят.
– Славу добрую оставят! – рявкнул командор.
– И все?!
– М-да, – только и сказал сэр Герман. Очень внимательно посмотрел на Артура, вздохнул и повторил печально: – М-да. В этом ты определенно кому угодно фору дашь. И касательно детей тоже. Да, кстати, имей в виду, что в Единой Земле чуть не каждый пятый мнит себя твоим потомком. Реально же детей было восемь. Пятеро – мальчики.
Артур пожал плечами, скорчил легкую гримасу:
– Теперь-то не все равно?
– Я присматривал за ними. – Командор сделал глоток И уставился в свой кубок. – За девочками мы дали хорошее приданое, и, кстати, они все трое вышли замуж за воевод. Кровь не водица, что тут скажешь. Мальчишек, как и следовало ожидать, родители попытались отдать в орден.
– И? – Лицо Артура осталось спокойным, но в голосе зазвенело такое нетерпеливое ожидание, что сэр Герман не удержал улыбки.
– И все были приняты, – ответил он, – поверь мне, поблажек для них не делалось. Мы к тому времени уже утратили и славу, и ореол таинственности, но кандидатов все равно отбирали придирчиво. Несколько твоих правнуков служат сейчас в Недремлющих. Несколько, разумеется, здесь. Не в Сегеде – в Эрде. В Развалинах неладно, приходится держать поблизости монастырь. Ты хочешь знать, кто они и где?
Артур помолчал. Потом качнул головой:
– Н-нет, – вздохнул и сказал уже уверенно: – нет, не хочу.
– Ну и правильно, – негромко произнес сэр Герман. – Кстати, Фортуна мне на тебя жаловался, дикарь, говорит, высокогорный. Чем ты его допек? Гадость сказал?
– Делать мне больше нечего, только с ним разговаривать, – презрительно фыркнул Артур, – Он сам все время.. Сколько книжек прочитал, а ведет себя дурак дураком. Зачем – непонятно.
– И что же он «все время»? – Сэр Герман покачивал кубок и разглядывал Артура, то ли улыбаясь, то ли ехидно про себя посмеиваясь.
– Да про Бога глупости болтает. – Рыцарь спокойно встретил пристальный взгляд командора. – Он мне Ветхий Завет подсунул, все пальцем тыкал: око за око, там. Про Потоп Великий. Про Содом и Гоморру опять же. По мне так мужеложцы еще легко отделались. А профессор кудахчет: жестоко, мол. Нельзя так с людьми. Где, говорит, любовь? Добро где? Это ж, говорит, зло все, одно к одному. – Артур пожал плечами и замолчал.
– А ты? – подбодрил сэр Герман. – Ты ему что сказал?
– Да ничего, – юноша потягивал кисловатое вино, – не разговаривал я с ним. По делу разве только.
– Понятно, – кивнул командор, – не думал я, что ты читать научишься.
– Я тоже, – кивнул Артур. – Профессор сказал, вы его предупреждали, чтобы он при мне о Ветхом Завете ни словом, ни полсловом. Ну и зря. Я не знаю, почему ему так важно, чтобы Господь был понятным, но это дурь. Он живет так, как будто одним глазом на мир смотрит. Оттого и злится, наверное.
– А Бог, – совсем уж непонятным тоном спросил сэр Герман, – Бог с ним?
– Конечно! – Синие глаза взглянули на старого рыцаря с искренним изумлением. – Вы что же, думаете, Он его оставит? Да ни за что. Профессор, он ведь не мужеложец все-таки.
– О да! – Сэр Герман расплылся в широкой, совершенно искренней улыбке. – Брат Артур, не обижайся, но я только сейчас поверил, что это и вправду ты. Имя, душа и Бог – так это было?
– Со мной мое имя, моя душа и Господь, – спокойно подтвердил Артур, – я все тот же придурок с топором, господин командор. И в суждениях моих все гак же нет ни проблеска мысли, ни тени греха.
– Не обижаешься?
– Ничуть.
– Ну и славно. Кстати, о грехах, наши с тобой монахи хоть и не моются, но пахнут отнюдь не потом.
– Угу, – хмыкнул Артур, – ладаном.
– Уже заметил? – удивился сэр Герман. Артур поперхнулся вином и вытаращился на командора поверх узорного кубка:
– Что, правда, ладаном?
Сэр Герман лишь развел руками.
Вино допили молча.
– Ладно, – сказал глава храмовников после долгой, вдумчивой паузы, – отдохнуть тебе надо. Переночуй здесь, в замке, познакомься с рыцарями. Если будут спрашивать, а они будут, скажи, что воспитывался в... скажем, в Зволане и, как отец умер, отправился сюда. Засвидетельствовать, так сказать, и вообще, при деле быть. Знаю-знаю, врать ты не любишь, но тут уж, извини, выбирать не приходится. Грех этот я тебе отпускаю. К имени ты относишься трепетно и менять его не захочешь, так?
– Не захочу. – Артур поставил кубок и поднялся на ноги.
– Смеяться будут, – честно предупредил сэр Герман, тоже вставая, – хотя... – он вновь оглядел рыцаря от светлого золота волос до мысков запыленных сапог, – начнут смеяться, можешь сунуть в зубы. Перестанут. Но в то, что ты настоящий, все равно никто не поверит. Лучше и не доказывай.
– И не буду. – Артур шевельнул плечами. – Если поверят – сожгут, и вся недолга.
– Ну, сжечь тебя я, пожалуй, не позволю... да, чуть не забыл, это же твое. – Из ящика стола сэр Герман достал небольшую золотую печать на кожаном шнурке. – Без дела ее не используй... ну, ты сам все знаешь. Теперь ступай. Иди, я сказал, – рыкнул он, увидев, что Артур собирается поблагодарить, – трепло ты высокогорное.
И когда Артур поклонился, добавил по-прежнему сурово:
– Не вздумай где-нибудь сдохнуть. Не прощу. Ты мне живым нужен. Чтоб через две недели был здесь, целый и невредимый.
День Гнева
... Обыденная работа. Изъять и демонтировать активатор. Вот так. Велик соблазн перестрелять всех до единого в этом уютном зальчике с мониторами вместо окон – ни единого настоящего окна нет и не может быть в испытательном корпусе Международного института исследований космоса. Убить всех троих: и белого от ярости командира группы, и двух его охранников, все еще сжимающих в окостеневших руках так и не пригодившиеся им лучевые кольты.
Мастиф знал за собой эту тягу к убийству и никогда не давал себе воли. Стоит начать и уже не остановишься – это он знал тоже. И все же в таких ситуациях, как сейчас, когда держишь в своих руках жизни сумасшедших, считающих себя вправе решать за сотни людей и за самого Господа, в таких ситуациях бороться с демоном в себе было невыносимо трудно.
Он так и не позволил пленникам шевелиться. Вышел, как и пришел, сквозь стену, оставив в комнате отдыха три безмолвные, почти бездыханные статуи.
Захватив испытательный корпус института исследований космоса, Провозвестники взялись решать уже не за сотни, даже не за тысячи – за миллионы людей. Осталась последняя группа. Последний активатор. Последний шанс Провозвестников запустить тестируемый сейчас на стенде экспериментальный прыжковый двигатель.
Благодаря Дитриху и вездесущим журналистам весь мир знал теперь о том, что бывает, когда такой двигатель запускается в атмосфере планеты. Дитрих ни при чем, а сейчас уже, наверное, и не найти виноватых, но это означает лишь, что полетят головы невиновных. В том, что головы полетят, Мастиф не сомневался. А здесь, скорее всего, все обойдется. Остался еще один бросок, возможно, придется снять еще один пост, но все пройдет как надо. Люди не погибнут, и уцелеет трехмиллионный город, лежащий в непосредственной близости от институтских лабораторий, и тем, чей бизнес пострадал в результате срочной эвакуации, выплатят компенсацию...
Так. Четверо за стеной. Еще один пост?
Работай, Мастиф, командир особого подразделения...
С юга и запада Сегед окружал Серый лес, отделенный от города все той же бесконечной стеной. С севера бежала река. Отсюда, с крепостной стены, Артур видел блеск воды, растянутые для просушки рыбачьи сети, черные лодки на берегу и серые языки каменных причалов. Сейчас, в сезон орошения, вода ушла далеко от набережной, открыв илистое, уже подсохшее и растрескавшееся дно.
И ни единой горки вокруг – равнина, не отличить от Пустошей, если бы не зеленые пятна полей вдоль берегов. Серая, потрескавшаяся земля, серая взвесь серой пыли, серые камни и серые скалки, в щелях которых живут серые ящерицы. А вот в Пустошах водились черные змеи. И разнообразная разноцветная нечисть. Все веселее. Сэр Герман сказал, что в Развалинах неладно. Но когда в них было ладно, в этих Развалинах? До Дня Гнева? Что же такое там случилось, если сам командор считает нужным отдельно об этом упомянуть?
Далеко справа над лесом, там, куда село солнце, расплывалась алая полоса. Размазанные по светлому небу облака просвечивали розовым. Облака были над равниной, облака были над Пустошами, облака были над горами на севере. Облакам не мешал накрывший Долину стеклянный купол. Что они видели оттуда, сверху? Каким стал Большой мир снаружи? И что там с развалинами крепости на Ледяном перевале? Жива ли еще деревня, жители которой обязались следить за маленьким кладбищем, где похоронены все рыцари монастыря Приснодевы?
– А вот когда по Пустошам едешь, – просвещал Артура брат Теодорих, средних лет рыцарь, приставленный к юноше не то в качестве проводника, не то как наставник, – там от Развалин дышать тяжело. Громада – три дня нужно, чтобы объехать. Давит так, что душа к земле жмется. Стыдно, конечно, но не любят наши в Пустоши ходить. Приходится – куда ж денешься? Вот и монастырь там стоит. Если нечисть не стращать, она ведь к самым стенам придет, как эльфы приходили. Но не любят. Страшно там. И ладно бы твари какие, от которых не крестом, так мечом оборонишься, а то ведь не пойми что. Зло в Развалинах завелось. Да что я вам рассказываю, сами еще все увидите, на своей шкуре испытаете. Хотя, – он ободряюще улыбнулся, продемонстрировав сколотый правый клык, – новобранцев у нас на Пустоши не посылают.
Артур молча кивнул, разглядывая унылые пейзажи. Он не знал, был ли брат Теодорих очередной шуточкой в духе командора или сэр Герман просто забыл отменить для блудного рыцаря обязательное правило: первые несколько недель новичка почти не оставляли одного. Объясняли что да как, вдумчиво, с подробностями. Чтобы потом, когда придется ему действовать самостоятельно, не погиб человек по дурости или по незнанию.
– Лес же, что город окружает, Серым называется. Сейчас он уже и через реку перевалил, дальше на запад разросся. А когда-то вдоль берега по обе стороны люди жили. Места там хорошие: воды много и земля щедрая. Если бы успели мы в свое время эльфов на корню придавить, так и по сей день Серый лес в прежних границах оставался бы. Но, увы, ввиду досаднейшей ошибки священного трибунала сто тридцать третьего года орден долго оставался в опале, не мог действовать так, как должно, да и потом, когда ошибка прояснилась, не скоро оправился от печального своего положения. – Брат Теодорих жестом пригласил Артура следовать за собой. Юноша оторвался от созерцания равнины и побрел за рыцарем по гребню стены к западной ее части. Серый лес смотреть, надо полагать. Ну а как же на него не полюбоваться? Там эльфы живут...
– Тебе хвостик отгрызут, – пробормотал Артур.
– Что? – переспросил брат Теодорих.
– Ничего, – Артур выжат улыбку и покачан головой, – так, мысли вслух.
Его провожатый понимающе кивнул, а Артур молча попенял себе за непочтительность и глупость. В конце концов брат Теодорих делает то, что должно. И делает, надо сказать, правильно. Сказок лишних не рассказывает, зря не запугивает, но и легкомыслия пагубного не допускает. Невеселое, конечно, занятие: выслушивать то, что давно знаешь наизусть, да не с чужих слов, а на собственной шкуре попробовав, однако лучше уж это, чем расспросы любопытствующих рыцарей о том, кто да откуда новичок, присвоивший себе слишком громкое имя.
Когда Артур, выйдя от командора, вернулся к посту на воротах, чтобы забрать Миротворец и свой нож, охрана отнеслась к нему уже совсем не так, как при встрече. Рыцарь, тот самый, что прекратил едва не начавшуюся драку, представился братом Августом. А возвращая оружие, спросил вежливо, но со странными огоньками в глазах:
– Артур Северный, тот, настоящий, не ваш ли предок, брат?
– Мой, – отрезал Артур.
Следовало бы вести себя более почтительно, но врать рыцарям было тяжело.
– А... – брат Август прокашлялся, – а топор, простите за, может быть, неуместное любопытство, но не Миротворец ли это, брат Артур?
– Миротворец.
Сержанты присвистнули. Все одновременно. Брат Август строго глянул на них, и парни притихли, начали молча таращиться то на Артура, то на Миротворца, которого юный рыцарь повесил обратно на седло.
– Я думаю, многим будет интересно узнать историю вашего рода, – задумчиво произнес брат Август, – и, полагаю, раз уж вы владеете этим топором, вам найдется что рассказать. Ибо всем известно, что Миротворец не стал бы служить человеку, неправедно на него посягнувшему.
Артур молча кивнул, не зная, что сказать, и благодаря небеса за то, что уже завтра сможет уехать из Сегеда. По возвращении, конечно, придется что-то придумывать, но об этом пусть болит голова у сэра Германа. Командор – мастер сочинять сказки, от правды неотличимые. Сто лет назад он этим занимался и, надо полагать, по сей день не разучился.
А на конюшне, едва успел Артур расседлать Серко, появился служка. Сунулся, было, к коню, увял под выжидательными взглядами что скакуна, что рыцаря, но уж в казармах разошелся – не удержать. Чувствовал себя хозяином. А Артура, соответственно, гостем или новобранцем, неизвестно еще, что хуже.
Вот ваша келья; вот это душевая комната; что такое душ, знаете? Да? Ну ладно; а включается так, а выключается вот эдак; а трапезная по коридору и через галерею; а в оружейную залу вдоль левой стены; а в молельню можно попасть прямо из казарм, если пройти через Залы Легенд и дальше...
Условия были самые походящие для закалки смирения и терпимости, без которых, как известно, христианину не жизнь. Но закалиться не получилось. Сам того не желая, Артур рявкнул:
– Молчать!
И служку вынесло из кельи.
Правда, почти сразу принесло брата Теодориха. Но брат Теодорих – это все-таки совсем другое дело.
Голос достойного рыцаря прервал унылые размышления:
– Итак, в основных чертах я вам все объяснил. Думаю, что на сегодня достаточно. Вы, брат Артур, проделали длинный путь, надо и отдохнуть с дороги. Служки уже показали вам, где трапезная?
– Да. Спасибо, брат Теодорих.
– Не за что. Мне приятно было побеседовать с вами, брат Артур. Если появятся вопросы, вы всегда найдете меня либо в оружейной зале, либо на плацу. Обращайтесь. Буду рад помочь.
– Спасибо, – повторил Артур. Нырнул в низенькую дверь башни и буквально слетел по стертым каменным ступеням.
Достаточно! Видит бог, на сегодня достаточно!
Во дворе было уже темно. Горели светильники на стенах. Когда Артур проходил мимо, они помаргивали: дозволенная магия или недозволенная, все едино Артур Северный ей помеха. Сменившаяся стража провожала настороженными взглядами. Артур поежился. Знал, что не выстрелят – не так натасканы, чтобы сдуру лупить в кого ни попадя, но чувствовал себя все равно неуютно. Пока еще запомнят все здешние стрелки...
По ярко освещенному коридору он добрался до своей кельи. Тихо было вокруг: цитадель спала, бодрствовала лишь охрана да брат Теодорих, который, наверное, все еще стоит на стене, любуясь на мрачный Серый лес. Эльфов высматривает. Не любит он эльфов. Свои счеты есть, надо полагать.
А у кого в Сегеде их нету?
Артур постоял в дверях, задумчиво глядя на аккуратно застеленную узкую койку. Развернулся и вышел из кельи.
Через казармы, через Залы Легенд. Кажется, сюда перевезли все портреты из прежней цитадели в Шопроне. Строгие глаза рыцарей прежних времен провожали полуночника не то осуждающе, не то с любопытством глядя в спину. За сто лет портретов прибавилось. Артур увидел знакомые лица и остановился.
Поздороваться.
Эти рыцари давно умерли. Все умерли, только командор остался с тех давних-давних времен. Эти рыцари стали легендами. Здесь были портреты тех, кто оставил по себе особую память.
Артур смотрел в лица людей, которых знал когда-то живыми. Совсем не легендарными. Обычными. Настолько, насколько может храмовник быть обычным человеком. С кем-то довелось вместе драться, с кем-то – пить. Этот бесподобно играл в карты, а тот, страстный лошадник, утверждал, что даже за горами не сыщется скакуна лучше, чем его Пегас. Вот этот был, помнится, тяжело ранен в стычке у Ирзичени, и чтобы спасти его, пришлось прибегнуть к помоши недозволенной магии. А этот?..
Лицо знакомое. Очень знакомое, но никак не получается вспомнить, где же видел его. Суровый парень. Хотя нет, не суровый. Просто кажется таким. А в бешеных синих глазах прячется тень улыбки...
Артур моргнул.
Отступил на шаг. Всмотрелся в портрет.
Фыркнул смущенно и пошел дальше. Встретить в Залах Легенд себя самого никому еще не доводилось. И то сказать, здесь вешали портреты умерших. Живой же, будь ты хоть трижды легендарен, изволь жить как все другие.
Дверь в молельню оказалась не заперта, открылась без скрипа, и Артур, затаив дыхание, вошел под темные своды храма.
Дома. Он наконец-то был дома. Пусть ненадолго. Пусть уже завтра снова придется уезжать, сейчас об этом можно забыть. Здесь цитадель ордена. Надежные стены, надежные люди. Дом. Мимолетно вспомнилось, что в Шопроне он так и не собрался зайти в храм. Хотя сделать это нужно было обязательно. Раньше не допустил бы такой оплошности.
Никакой вины за собой Артур, однако, не почувствовал. А удивиться этому не успел. Улыбнулся в ответ на мягкую улыбку Пречистой Девы, услышал ее спокойную радость оттого, что блудный рыцарь вернулся домой.
– Ты прости меня, пожалуйста, – пробормотал Артур, опускаясь на колени перед статуей Мадонны, – я ведь правда не знал, что столько времени пройдет.
А она не сердилась вовсе. Она вообще не умела сердиться.
Было так.
Далеко-далеко в горах на севере, за пределами Единой Земли, стоял на Ледяном перевале монастырь Приснодевы. Северная цитадель ордена Храма. Ледяной перевал был единственной дорогой, связывающей Единую Землю с Большим миром, переменчивым, таинственным и коварным. Эту-то дорогу и стерег монастырь: старик приор, два десятка рыцарей, столько же сержантов и десять, редко – пятнадцать послушников, страстно мечтающих стать рыцарями, но, в общем, и в сержанты согласных. Все лучше: полезнее и, безусловно, почетнее, чем пахать землю на полях-террасах или заниматься какими-нибудь ремеслами. Ведь любому известно, что единственные стоящие ремесла – это механика, а еще кузнечное и шорное дело. Прочее же годится лишь для тех, внизу, для мирян Зволанского медье, самого северного края Долины.
Горы были настоящие. Их покрытые снегом вершины скрывались в облаках, а когда светило солнце, белые шапки под очень синим небом слепили глаза. Зимой бушевали там настоящие снежные метели, и даже козы иной раз срывались с обледенелых троп. Летом падали со склонов неисчислимые звонкие водопады, а земля на высокогорных лугах была мягкой и доброй.
Людям в Долине, гордо именующим эту долину Единой Землей, монастырь Приснодевы казался форпостом на краю света. А там, в горах, считали светом отнюдь не крохотные княжества внизу. Светом был мир вокруг. Только мир этот, огромный, жадный, раз за разом протягивал руки к Единой Земле. И хотелось порой спросить у тамошних владык: зачем? Зачем вам эта сухая земля, полумертвые реки, зараженные нечистью леса, колдуны, интуиты, демоны, неупокоенные мертвецы, проклятые русла, Пустоши, Развалины, Триглав, болота – все смерть, грязь, кровь и очень, очень много страха, такого, какой нельзя испытывать людям.
А они видели магию, могущество, все – из ничего, видели, как наложением рук излечиваются больные, как молниями с небес повергаются в прах армии, как мановением руки воздвигаются и рушатся горы. А еще они видели золото. Золото повсюду: золотое оружие, золотые петли дверей и оконные рамы, золото доспехов, конской сбруи, золотые следящие башни на недоступных им скальных отрогах. Они не понимали] Все это золото, серебро, самоцветы, всю свою магию – все, что так ценилось людьми Большого мира, Единая Земля отдала бы без малейшего сожаления за возможность жить без страха. Но там, в Большом мире, соглашались на страх и на смерть. Ради чего? Чтобы сложить нужные и полезные вещи в свои сокровищницы. Просто сложить – мертвым грузом, набором диковинных драгоценностей. А магия нужна была им, чтобы убивать друг друга. Они не видели и не хотели знать разницы между дозволенным магом, интуитом или колдуном. Они не понимали, почему одно можно, а другое нельзя. Они хотели владеть. Не забрать силой, так украсть. Не украсть, так хотя бы научиться...
Они шли, шли и шли. И даже когда шли с миром, за спиной у них была война.
Такие разные, но очень друг на друга похожие.
Ни купцы, ни тем более армии не могли пройти через Ледяной перевал без проводника. Бесполезно было составлять карты или запоминать дорогу: магия она и есть магия. Конечно, хватало и предателей, предавали свои же, те, кого защищал монастырь. И случалось, войска приходили под самые стены, но... магия она и есть магия. Однако последнее нашествие проломило все заслоны, и отец Лучан, приор, после казни продажного проводника, а вместе с ним и зволанского воеводы, вступившего в сговор с врагами, сказал, созвав братьев в зале капитулов:
– Одни мы их не сдержим. Нам нужны люди и нужно оружие. Брат Артур, вы отправитесь в Долину за подкреплением.
Если бы не строжайший устав, запрещающий разговаривать без разрешения, зал, наверное, загудел бы на сорок разных голосов. Во всяком случае, высказаться пожелали все. И хотя после первых выступлений ясно стало, что сводятся они к одной-единственной мысли: «такое путешествие слишком опасно для одиночки», тем не менее каждый из рыцарей или сержантов почитал себя способным привести настоятелю наиболее убедительные возражения.
Отец Лучан выслушал всех. Потом заметил спокойно:
– Я могу отправить в Долину десяток бойцов, но тогда здесь станет на десять человек меньше. А можно послать одного лишь брата Артура. Вы все знаете, кто будет хранить его в пути. Кто из вас усомнится в том, что эта опека надежнее любого сопровождения? Кроме того, дети мои, – он улыбнулся и развел руками, – на стенах важно количество, в опасном же пути – качество. А Ее рыцарю нет равных в бою.
Следовало бы возгордиться. Но Артур, хоть и не нажил ума к своим пятнадцати, гордиться боевыми навыками давно перестал. Во-первых, надоело. Во-вторых, велика ли гордость – убивать лучше всех?
Он запомнил текст донесения, оседлал Крылана.
– Будь осторожнее, мальчик мой, – повторял отец Лучан, как будто все другие слова забыл.
– Да ничего со мной не случится, – отмахнулся Артур, – съезжу и вернусь.
Именно это он и собирался сделать. Съездить в Долину и вернуться. Чем скорее, тем лучше. По возможности без приключений. Хороший рыцарь не тот, кто очертя голову в драку лезет. Хороший рыцарь в любой драке живым остаться должен. Уж отцу-то Лучану следовало бы понимать, что рисковать собой понапрасну Артур не станет.
– Я не о дороге беспокоюсь, – сказал приор, рассеянно проверяя, как навьючены седельные сумки, – не о дороге. – Повернулся к Артуру, положил свою сухую, костлявую руку ему на плечо. – Ты доберешься живым, мальчик мой, это я знаю. Господь хранит тебя, и Богородица не оставит своей милостью. Но там, внизу, все иначе, чем у нас. Ради Бога, мальчик, ради Бога и Пречистой Девы, что благоволит к тебе, ни с кем не говори о них. Молчи. Молчи обо всем, кроме дела, с которым явился, и постарайся вернуться как можно скорее.
Артур кивнул.
Молчать – это легко. Это у него всегда получалось. Но отец Лучан почел за лучшее дать объяснения:
– Если в Долине решат, что ты впал в ересь, тебя сожгут. Как мы здесь сжигаем не-мертвых. Это постыдная смерть для рыцаря. И глупая. Потому что ты, хоть и еретик, все-таки ближе к Господу, чем многие из братьев. Мне было бы жаль потерять тебя.
Все сказано. А за словами, между словами, куда больше, чем произнесено вслух. Тем и хорошо молчание – оно позволяет услышать.
Артур уехал.
Чтобы вернуться.
Увез просьбу о помощи, а вернулся с пятью сотнями бойцов. Он сделал все, что нужно. Он сделал все вовремя. Он успел...
Если бы не пятьсот рыцарей, которых, не задумываясь, отправил в помощь монастырю Приснодевы командор Единой Земли, крепость не удержала бы перевал.
Из этих пятисот выжило двести три человека.
Из защитников монастыря – только Артур.
И некуда стало возвращаться.
Спас его тогда сэр Герман. Действительно спас. И тело, и душу, и разум. Принял, как своего. Удержал от смертного греха... казалось ведь, что незачем больше жить.
Единственный выживший из сорока братьев.
Тогда это казалось несправедливым.
Неправильным.
Ведь он дрался, дрался вместе со всеми, дрался наравне... и выжил. А они погибли.
Все.
Страшно вспомнить, но решил тогда, что Бог отвернулся от отца Лучана, разгневался за ересь. Об этом он не задумывался. Вообще ни о чем не задумывался. Смерти искал. А она убегала. Лишь манила издали...
– Ты съезди туда, – посоветовал в конце концов сэр Герман, – съезди домой. Один. Вернешься, посмотрим, что с тобой делать.
Это было незадолго до того, как дороги свернулись в кольцо. И в равной степени болью и покоем осталась в сердце эта поездка.
Мертвый дом, он все равно остался домом. Артур обошел тогда крепость, восстанавливая в памяти разрушенные стены, наполняя жизнью опустевшие кельи... А церковь уцелела, хотя с тех пор, как погибли люди, никто в ней больше не служил, и Пречистая Дева ласково улыбнулась рыцарю, потерянно застывшему в дверях храма.
«Все, кого ты любишь, живы, Артур, – молчала она, – они помнят о тебе, они беспокоятся о тебе, они молят о тебе Бога, и молитвы их, поверь, не пропадают втуне. Не скорби об ушедших, мой рыцарь. Радуйся за них, спасенных».
Он поверил, потому что Ей нельзя было не верить. Он поверил и сказал Ей спасибо, и Она приняла благодарность.
А на могиле отца Лучана Артур остался на всю ночь. Молился. То ли наставнику, то ли за него...
Отец Лучан погиб. А он остался жить. Значит, так нужно. Время еще не пришло.
И когда сквозь остатки стрельчатых окон алыми пальцами потянулось через двор рассветное солнце, Артур улыбнулся ему.
Время еще не пришло. Бог даст, время не придет еще долго.
Кто мог подумать тогда, что сто лет пролетят незаметно и бесцельно?
А в цитадели ордена Храма этой ночью случился переполох. Тихий, правда. Этакий переполох на двоих. С сэром Германом, с одной стороны, и капелланом – с другой. Командора подняли с постели незадолго до заутрени, по чуть зябким с утра коридорам провели к молельне, шепотом предложили приоткрыть дверь...
Сэр Герман заглядывать внутрь не стал. Он и так понял, что хотел показать ему встревоженный капеллан: свет, озаряющий храм, но не имеющий источника; запах благовоний в неведомо откуда взявшемся ветре; и конечно же статую Богородицы... которая улыбалась. Удивительной, мягкой, чуть грустной улыбкой.
Улыбнувшаяся Мадонна – на сэра Германа в свое время именно это произвело самое сильное впечатление. Обычно визиты Артура в храм обходились без специальных эффектов, но командор имел однажды удовольствие наблюдать, как его «рыцарь для особых поручений» явился в молельню, будучи в некотором смятении чувств. Вот тогда все было именно так. И свет. И ветер. И Пречистая Дева.
– Лучше забудьте о том, что видели, – вполголоса посоветовал сэр Герман озадаченному капеллану. – Просто забудьте.
– Это он? – спросил тот, почему-то зябко кутаясь в рясу. – Вы только скажите мне, сэр командор, да или нет?
– Кто «он»? – уточнил глава ордена.
– Артур Северный, – выдохнул священник. – Если это он, значит, Зло вернулось. Или пришло что-то иное, такое, с чем нам не справиться своими силами. Мадонна прислала своего Миротворца...
– Миротворец – это топор! – шепотом рявкнул командор.
– А вы на меня не орите! – так же шепотом огрызнулся капеллан. – Я архивариус, мне лучше знать. Считаете нужным сохранить его возвращение в тайне – ваше дело. Я болтать не буду. Но шило в мешке все равно не спрятать. Особенно такое шило.
– Я подумаю, – уже более мирно пообещал сэр Герман, – я подумаю, а вы пока забудьте.
– Как скажете, сэр командор. – Капеллан поклонился и, неслышно ступая, убрел по коридору в Залы Легенд.
А ведь он прав, Артур вернулся неспроста.
Конечно, можно объяснить все просто: Фортуне что-то стукнуло в седую башку, вот он и вытащил из запасников свое самое серьезное оружие. Но это не объясняет странных неровностей в движении призраков, принимаемых здешними учеными за небесные светила. Светил, разумеется, никаких нет: и солнце, и планеты, и даже звезды – все это было до Дня Гнева, – тени их, однако же, остались. И они порой набегают друг на друга очень удачно и вовремя. Сто лет назад, когда Братьев нужно было спрятать от рыцарей Кодекса, а путь в Большой мир оказался отрезан, как по заказу открылась Теневая Лакуна, потайной кармашек Единой Земли.
И закрылась.
Как по заказу.
То-то было весело, то-то хорошо...
Сэр Герман вернулся в келью, вытянулся на койке поверх тонкого одеяла. Сон не шел. Какой уж тут сон?
«Феномен Братьев», век бы о нем не слышать Иляс Фортуна, не задумываясь о причинах, ухватился за следствие и использовал Братьев там, где было не обойтись без чуда. Откуда взялись они? Зачем? Что делают среди людей на самом деле – это не имело значения.
– Это не беспокоит меня, – заявлял профессор, – это не должно беспокоить вас. Из каких источников текут наши реки? По каким законам происходит движение в здешней атмосфере? Откуда, в конце концов, появляются все эти клады? Разве вы знаете это? Нет. И тем не менее используете и воду, и ветер, и уж конечно золото. Чудеса есть область для науки непонятная, не поддающаяся объяснению, но кто сказал, что мы не должны получать от чудес хоть сколько-нибудь пользы?
Они много спорили об этом, о том, что профессор называл этикой утилизации чуда. Они спорили, а Братья творили свои чудеса, оплаченные кровью. Это потом, в песнях, окружили их сияющим ореолом героизма: все-то им было легко; со всем они справлялись шутя; совершали невозможное, а потом отправлялись в любимый кабачок. Пили, любили женщин, убивали врагов.
Кто вспомнит сейчас, как, вкрапляя в матерщину редкие междометия, поминал Артур и магов, и орден, и всю Единую Землю, когда выяснялось, что за одной напастью уже пришла другая? И сил нет. И не поднять оружия. И все, что хочется, это спрятаться в какой-нибудь тихий-тихий уголок, свернуться там клубочком и умереть. Но глыбами ледяными валятся слова: «Если не вы, то кто?»
И срывается черная брань с губ изящного красавчика Альберта. Альберта, который всю жизнь, сколько помнил себя, провел за книгами и знать-то не должен подобных слов.
Со всем справлялись шутя.
Убивали и умирали, и в живых оставались чудом, хранили друг друга колдун и рыцарь, разум и сила, побратимы или все-таки братья, неведомо из каких далей явившиеся в Единую Землю.
Очень вовремя явившиеся. Как раз тогда, когда творилось здесь нечто страшное, недоступное пониманию, неистребимое. Когда надеяться оставалось лишь на чудо.
– Нельзя романтизировать их, – говорил Фортуна, – нельзя относиться к ним, как к людям.
Сэр Герман был согласен, нельзя. Орудия Господа или Падшего, даже принявшие человеческий облик, оставались орудиями. Но когда он окружал мальчиков романтическим ореолом, они становились менее живыми Как бы ненастоящими. Стоило увидеть их – совсем обычных мальчишек, – и слова Фортуны теряли всякий смысл.
Северные горы появились из ничего, точно так же, как болота на востоке, юге и западе. Как будто Господь в День Гнева накренил земную плиту, и один ее край окунулся в море, превратившись в трясинное тесто, а второй – поднялся к небесам, став могучим горным хребтом.
Когда-то в горах действительно стояла цитадель; там приходилось держать заставу, чтобы знать об изменениях снаружи, чтоб хотя бы примерно представлять, к каким еще неожиданностям должны быть готовы люди, не пришедшие в себя после Дня Гнева. А потом связь с монастырем прервалась. Донесения, время от времени поступавшие с караванами, уверяли, что все там, на севере, идет своим чередом, неполадки со связью объяснялись причинами самыми естественными... Вообще же северные земли с самого начала оказались отрезанным ломтем. Отделенные от княжества Обуда сотнями километров Пустошей, они существовали как бы сами по себе. Там и жили те, кто когда-то не пожелал перебраться на более безопасные территории, добровольно отказавшись от защиты. Вольному воля. Орден Храма никогда не располагал достаточным количеством бойцов, чтоб еще и навязывать свою поддержку там, где она вроде бы и не требовалась.
Если северяне считают, что им достаточно одного монастыря и четырех десятков братьев, если сами братья полагают, что способны выполнять свои обязанности без поддержки с юга, тем лучше. Тем легче.
Так и осталась в горах полузабытая застава. С магом во главе, с рыцарями, каждый из которых стоил, пожалуй, двоих братьев из Единой Земли, с мистико-еретическим уставом. Не то крепость, не то обитель праведников в окружении восторженно-почтительных мирян, в ореоле таинственного могущества.
Сообщение с Единой Землей было неровным, то оживлялось, то затухало на годы, и северяне приспособились торговать с Большим миром. Когда находилось с кем.
И воевали. Удерживали перевал, охраняли свою землю и землю за спиной, защищали Долину, которая полагала, что стряхнула со своей шеи ненужную обузу. Помощи не просили, знать о себе не давали, молились Богу, лишь на него и надеялись. Мир вокруг менялся, мир внизу оставался неизменным. И с теми, кто жил по ту сторону гор, смешивали храмовники свою кровь, у них перенимали приемы боя, правила вежливости, языки и ремесла.
Другие люди. Совсем не такие, как здесь.
Опасные. Потому что привыкли далеко смотреть и многое видеть. Никогда не знали стен, не давило их кольцо болот вокруг, не чувствовали они, как медленная гниль точит всех, кто живет внизу. Лучше всего было бы, если б эти люди, считавшие себя рыцарями ордена Храма, так никогда и не встретились со своими братьями.
Жаль, в жизни редко бывает как лучше. Обычно – как получается.
Артур, чтобы добраться до Шопрона и попросить помощи, в одиночку проделал путь, на который не отважился бы никто из братьев Единой Земли. Отчасти, конечно, потому, что братья знали, сколько нечисти бродит по Развалинам, какие твари населяют Пустоши, а уж о том, что живет в Цитадели Павших, и говорить не приходилось.
Отчасти.
Сэр Герман никогда и ни за что не отправил бы по бездорожью даже сотню бойцов. Когда у тебя под рукой всего десять тысяч, не станешь целую сотню отправлять на верную смерть.
Артур добрался до Шопрона живой и невредимый. Позже выяснилось, что по дороге он разнес капище друидов. Всех убитых похоронил по христианскому обычаю... Добрый мальчик, ничего не скажешь. Нечисть от этого места до сих пор шарахается, а ведь сто лет прошло.
Приехал. Пересказал донесение.
Сэр Герман помнил.
Когда он понял, чего хочет от него, командора Единой Земли, неведомый приор полузабытого монастыря, не поверил сначала. Через Ледяной перевал шла армия, армия, состоящая из людей, и настоятель – священник – просил другого священника оказать ему помощь в убийстве.
Туда можно было отправить Недремлющих – вот кому убивать себе подобных не возбранялось: и убийство, и защита людей входили в их обязанности. Но, слушая подробности о количестве наступавших, об их вооружении, технической оснащенности, ресурсах и мобильности – грамотный такой отчет одного военачальника другому, – сэр Герман понял, что тут Недремлющими не обойтись. Отправь на север хоть все двадцать тысяч гвардейцев и пятитысячную армию рыцарей Кодекса, в этой войне они ничего не смогут сделать. А храмовники не убивали.
Людей – никогда.
Были в ордене специальные бойцы, чьи грехи брали на себя избранные капелланы, но бойцов тех насчитывалось десяток на весь орден.
– Ты понимаешь ли, мальчик, чего хочет от меня твой командор? – спросил сэр Герман.
– Брат Артур, – строго поправил его гонец и добавил, тщательно выбирая слова: – Я не хорошо знаю вашу речь. Мы просим. Вы помогаете?
Он почти не знал языка.
Он свободно говорил и читал на латыни, греческом, иврите и каких-то сложнейших восточных диалектах, он разбирался в «языке магов» и как родные знал древние, до Дня Гнева существовавшие наречия, он был полиглотом, но об этом сэр Герман узнал гораздо позже. А тогда понял только, что прибывший с севера гонец пересказал ему послание своего настоятеля, не понимая, о чем говорит. Что он с трудом способен связать два слова на языке объединенных княжеств.
«Высокогорный дикарь...»
Отец Лучан запрещал Артуру разговаривать без особого на то дозволения. «Фанатик, – сэр Герман не знал, смеяться ему или ужасаться этаким строгостям, – средневековье какое-то...» Ему никто не объяснил тогда, что есть слово и есть Слово, что невозможно предсказать заранее, чем обернется сказанное Артуром, что в облике синеглазого мальчишки с лицом аскета воплотилась непонятная, капризная сила, и сила эта порой дает о себе знать самым неожиданным образом.
А отец Лучан слишком любил своего ученика и слишком боялся суровых законов Единой Земли, чтобы рассказать об Артуре хоть сколько-нибудь подробно. Он, без сомнения, надеялся, что, когда нашествие будет отбито, рыцари из «Долины» – там, в горах, они называли объединенные княжества просто Долиной, словно речь шла о территории размером с чайное блюдце, – уберутся обратно в свои монастыри, и жизнь войдет в обычную колею.
Долгожитель, как и любой маг, отец Лучан, кажется, полагал себя бессмертным...
Да, он был магом. Интуитивным. И чудеса, которые творил, списывал на волю божью с необыкновеннейшей легкостью.
Познакомившись с приором, командор Единой Земли долго не мог решить, как же к нему относиться. То ли отдать на суд рыцарей Кодекса. То ли закрыть глаза и помнить лишь о том, что все, сделанное отцом Лучаном, делалось во славу Божию и на благо ордена Храма.
Сэр Герман помнил тот бой, помнил поименно каждого из своих бойцов, сложивших голову на Ледяном перевале, на подступах к Пригорскому тракту. Он потерял тогда почти триста человек. Отец Лучан – всех. И то, что Артур остался жив, командор счел знаком свыше. Поиск и толкование таких знаков – заразная болезнь. И если бы он знал, что синеглазый рыцарь был живым талисманом монастыря Приснодевы, если бы знал, что в любом его слове, в любом поступке видели братья-северяне особый смысл, если бы понял, что для здешних мирян Артур – живой святой, безгрешный посланец Небес, он, пожалуй, позаботился бы о том, чтоб мальчик присоединился к своим погибшим братьям. Но откуда бы? Командор Единой Земли подхватил заразу, даже не подозревая об этом.
Синеглазый чужак, ученик еретика и сам еретик, молчаливый и замкнутый, все свободное время проводящий в молитве, Артур должен был остаться в ордене. Да, на него будут коситься. Да, он многим покажется странным. Да, ему придется нелегко. Но он выжил. Единственный из сорока братьев. Значит, кому-то это было нужно.
Нелегко, впрочем, пришлось не Артуру. Вот уж кому было наплевать, кто и как к нему относится. Нелегко пришлось самому сэру Герману.
Он сразу отправил новичка «в поле». Обычная работа: охрана караванов, зачистка лесных опушек, присмотр за друидами, которые так и норовили обосноваться где-нибудь и всерьез заняться чем-нибудь гнусным.
Обычная.
Мальчик поначалу казался одержимым. Он сам себе не мог простить, что уцелел в том бою. Смерти искал. Но куда там! В Единой Земле бойцов, равных ему, никогда не водилось. Ни среди людей, ни среди нечисти.
Чужак.
Артур-с-Севера.
Артур Северный. Вот это, последнее прозвище, прижилось. Стало именем.
Потом он, вроде, отошел слегка. Кое-кто из братьев даже разговаривать с ним научился. В смысле, вытягивать слова, кроме коротких «да» или «нет», в ответ на прямые вопросы.
Сэр Герман решил, что самое трудное позади. В первый и в последний раз он так решил. И тогда же понял, что, имея дело с Артуром, уверенным нельзя быть ни в чем. Но кто же мог предположить, что парень свяжется с интуитами? Нет, не в драку полезет с риском погибнуть, а как раз наоборот.
В ордене снимали голову за меньшее. Несанкционированные контакты с дикими магами были строго запрещены Уставом. Если же все-таки подобное случалось, и рыцарь ради спасения своей жизни или получения важных сведений вступал в сделку с интуитом, он обязан был доложить об этом при первой возможности. Дикого мага убивали, а на провинившегося рыцаря накладывали епитимью. Достаточно суровую, чтобы остальные братья поняли: колдунов лучше избегать.
Уничтожение их – задача Недремлющих, и незачем храмовникам подставлять свои головы, сражаясь на чужом поле.
– Как ты посмел? – рычал сэр Герман на Артура, с горечью понимая, что ругать этого кретина уже бесполезно – слишком далеко разошлись слухи, и ничего не придумать, чтобы спасти парня от святейшего трибунала. От костра. Такой боец пропадет! Такой боец... – Как ты посмел связаться с колдуном и не доложить об этом немедленно?!
– Он маг, а не колдун. А вы бы его убили. – Артур нахмурился. – Мне это зачем? Он же дите совсем и зла никому не делает.
– Любой, кто занимается недозволенной магией, – колдун. Колдунов надо убивать. Ты знаешь Устав наизусть, Артур Северный, там черным по белому написано, как нужно поступать с дикими магами.
– Колдуны – это совсем другое, – в синих глазах не было ни страха, ни вины, одно лишь удивление, – а магов спасать надо. Они Бога не знают.
– Спасать? – Сэр Герман, обычно спокойный, едва не хрястнул кулаком по столу, но удержался. Побоялся за столешницу. – Ты идиот! Недоумок! Любой младенец знает, что колдуны не могут быть удостоены таинства. Они – нечисть. Они бегут от святых знаков, как оборотни и мертвяки. Они...
– Да не от знаков они бегут, а от вас, – невежливо прервал его Артур, – вы ж с оружием на них кидаетесь, что им еще остается? А Господу они угодны. Так же как мы. Как все люди.
– От нас, значит, бегут? – Злость перекипала, превращаясь в яд похуже, чем у гадюки. – Оружия боятся? А Господу угодны? Откуда бы тебе, благородный сэр, знать, что угодно и что не угодно Господу? Ты у нас кто? Его святейшество патриарх?
– Патриарх до Дня Гнева был, – невозмутимо возразил синеглазый еретик, – а Господь... Ну, я знаю, что ему угодно. Он же со мной. Всегда. Как имя и душа.
Сэр Герман остолбенел. Прекратил ходить по кабинету и уставился на Артура так, словно у того появился третий глаз на лбу.
– Как ты сказал? – переспросил он.
– Про патриарха? – уточнил юноша.
– Про Бога, – рявкнул командор.
– Я сказал, что он со мной, – все так же спокойно повторил Артур, – всегда со мной, как мое имя и моя душа.
– Ага, – сэр Герман кивнул, – угу, – пробормотал ошалело, покачивая головой. Снова посмотрел на рыцаря. – А не слишком ли самонадеянно с твоей стороны, дитя мое, утверждать, что Господь всегда с тобой?
– А с вами разве нет? – изумился Артур.
Сэр Герман щелкнул зубами и не нашелся что ответить.
Он спас своего рыцаря от костра. Это стоило трудов, это стоило денег, но ни разу потом не пожалел командор о том, что не позволил событиям идти своим чередом.
Богородица действительно улыбалась. Гулял по храму ветер, светились стены. И кем бы ни был Артур Северный, очень скоро ставший рыцарем для особых поручений с очень особыми полномочиями, он, право же, был слишком ценен, чтобы умереть на костре.
«Нельзя относиться к ним как к людям...» Да. Нельзя. И нельзя не любить Артура, аскетичного фанатика, бешеного еретика, улыбчивого грешника, невинного и чистого, как будто его предки не вкусили запретного плода.
И если Бог действительно с ним, если это Божья воля – появление Артура в Единой Земле в черные для княжеств времена, значит, капеллан прав: Зло явилось вновь. И Братья вернулись в мир, чтобы совершить очередное чудо.
Или погибнуть. В конце концов рано или поздно погибают все.
День Гнева
...командир особого подразделения. Всей особости – умение командира ходить сквозь стены, приказывать так, что нельзя не подчиниться, да своеобразная биохимия. А в подразделении пять человек: сам командир, техник, связист, медик и... священник. Священник нужен, потому что на командира иногда «находит».
Вот как сейчас, например.
В шлемофоне зашептал голос медика:
– Мастиф, тебе нужна передышка. Обойдемся мантрами или пусть подключается Кристо?
– Обойдемся, – решил Мастиф, присаживаясь у стены, – читай свои мантры, Илясик.
Он прикрыл глаза, продолжая, впрочем, внимательнейшим образом сканировать пространство вокруг, а Иляс монотонно забормотал на привычно непонятной тарабарщине.
«Понимать тебе и не обязательно, – сказал он однажды, когда Мастиф попросил растолковать, о чем же говорится в нескольких вразнобой повторяющихся строчках, – я врач, мне виднее. Главное, чтобы работало».
Работало.
И Мастиф однозначно предпочитал заклинания медика молитвам отца Кристиана. От молитв неудержимо клонило в сон. Желание убивать проходило, но вместе с ним пропадала всякая охота делать еще хоть что-нибудь.
– Ты бы подумал о чем-нибудь, – попросил Иляс, – не сосредоточивайся на мантрах.
Да. Сосредоточиваясь, Мастиф начинал сопротивляться, и штатный колдун, проходивший в документах под обозначением «медик», не мог преодолеть это сопротивление. Да и кто бы смог?
В Семье у каждого была какая-нибудь особая способность. Дед вот начал сосать кровь еще при жизни и умел насылать чуму и мор на города и армии. Сейчас времена изменились, и от нынешних болезней старик шипит и плюется, но тем не менее, если приспичит, разберется и с ними. Отчим, убежденный вегетарианец, не имеет дела с людьми, зато повелевает стихиями, и для него не составляет труда учинить что угодно – от грибного дождичка до двенадцатибалльного землетрясения. Младший брат, убитый Готом, творил чудеса с животными и разного рода механизмами. А Мастиф, или, официально, полковник Невилл Гюнхельд, хоть и не принадлежал к Семье по крови, тоже кое-что умел. Сквозь стены вот ходил. Жаль, с собой никого взять не мог. Никого живого. Все-таки вдвоем было бы легче. Рассыпаться на молекулы с тем, чтобы собраться снова по ту сторону препятствия, совсем несложно, куда сложнее подчинить себе целую группу людей, особенно религиозных фанатиков. После каждой подобной вылазки нужен долгий отдых. Настоящий отдых, а не заклинания и молитвы.
Чтобы не вспоминать о заклинаниях и не мешать Илясу работать, он вспомнил о молитвах. О первом вечере в замке отчима. В настоящем волшебном замке. Десятилетний Невилл впервые тогда столкнулся с магией и, переполненный впечатлениями, уставший от любопытства и восторга, отправился спать на закате. Он преклонил колени возле своей кровати, намереваясь поблагодарить Бога за все чудеса, уже случившиеся и еще предстоящие, и помолиться за отца, чтобы он не скучал по нему и по маме там, на Небе, а мама вошла в спальню и сказала:
– Не надо, сыночек. Не вспоминай Господа на закате и на рассвете. Здесь... здесь это не принято.
– Ну как? – поинтересовался Иляс, – лучше?
– Да. Спасибо.
Стало и в самом деле полегче. Чтобы сбросить остатки агрессии, Мастиф саданул кулаком по стене. Потом шагнул в ту же стену и вышел за спинами очередной четверки Провозвестников.
– Не двигаться...
СТАРИКАМ ВЕЗДЕ У НАС ПОЧЕТ
В «Звездне» Артур брата не нашел, хоть и договорились о встрече загодя. Проспал младший? Это сколько ж спать надо: уже и повечерие отслужили. Артур оглядел переполненный зал, поймал взгляд Брюхотряса и подозвал его:
– Вина и воды.
Милрад исчез, вновь появился раньше чем через минуту, торжественно водрузил на стол поднос с двумя кувшинами:
– Отужинать изволите?
– Не изволю.
– Ежели брата своего ищешь, – с легкостью переходя на «ты», сказал Милрад, – так он не здесь ночует, а вроде дома у себя. А музыкант колобродит где-то. Вчера всю ночь куролесили. Даже вот и не пойму, прибыль мне с вас троих или так, баловство.
– Тебе поговорить не с кем? – уточнил Артур, усаживаясь за пустующий стол с дурацкой табличкой. – Или дело есть?
– Да какое у меня может быть дело к господину рыцарю?
– Тогда вали.
– Ну разве что так, дельце небольшое. Совсем-совсем махонькое.
Артур молча уставился в переносицу Брюхотряса.
Тот плюхнулся напротив и, перегнувшись через стол, зашептал:
– Брат-то твой девочку у меня увел.
– У тебя? – Худое лицо рыцаря чуть осветилось ехидной улыбкой. – Девочку?
– Ну, служанку мою. Ту, рыженькую, может, помнишь?
– Тощая такая, – кивнул Артур, – глазастая. Куда он ее увел?
– Да домой к себе, – досадливо объяснил Милрад.
– Что, правда?
Ехидная улыбка сменилась озадаченной. Артур на секунду задумался, хмыкнул в ответ на собственные мысли. Вспомнив о Брюхотрясе, поднял глаза:
– Ну увел. А я при чем?
– Так ведь, – трактирщик поправил фартук, на удивление чистый фартук, надо заметить, – деньги же. Она ведь, Ветка-то, весь вечер в понедельник, считай, не работала, а это от дня половина, и всю неделю потом я ее не видел. Пятница на исходе – нет девки. Брат твой ей, конечно, даст чего-нибудь, но разве ж я хоть одну бани увижу? Сплошной получается убыток.
– Ты ей сколько платишь? – поинтересовался рыцарь, наливая себе вина и разбавляя его свежей водой из кувшина. – Или она за кормежку работает?
– Да кто нынче за кормежку работает? – грустно вздохнул Милрад. – Плачу, как не платить? Двадцать баней в день плачу. А по праздникам – тридцать. Да еще половина того, что ей сверху дают, ей же и остается. Да если приглянется кому, я ж не мешаю, опять же половину ей оставляю. Ну и кормлю, понятно. Когда одежонки... Все за мой счет.
– Живет, как герцогиня, – понимающе кивнул синеглазый храмовник. – Значит, платишь ты ей пять баней в день. А по праздникам – семь. То, что девчонка помимо тебя заработает, отбираешь. Кормишь... может, конечно, и кормишь, но худая она какая-то, – он неодобрительно поморщился, – лучше надо кормить. А про одежку я и вовсе молчу. В тряпье у тебя девчонка ходит. И что у нас получается, если все сосчитать? Праздников на неделе не было... – Артур задумался, производя в уме какие-то сложные вычисления.
Милрад молча сопел, уже жалея, что затеял этот неудобный разговор. Забыл, что ли, как оно, с храмовниками связываться? В прошлый раз этот красавец от души поиздевался, всего одну бани сверх положенного накинув. И сейчас с него станется столько же предложить.
– Девятнадцать баней, – кивнул наконец тамплиер.
– Премного благодарствую. – Милрад приподнялся для поклона.
– С тебя, – невозмутимо продолжил храмовник. Трактирщик сел. Встал. Опять сел:
– Вы, сэр рыцарь, шутить изволите?
– Я? – удивился Артур.
Брюхотряс вынужден был признать, что на шутника этот молодой тамплиер никак не походил. Но за что?!
– Следовало бы, конечно, больше взять. – Рыцарь отпил вина. – Хм... неплохо. Дождался из Средеца каравана?
– Дождался, – процедил Милрад, не склонный сейчас обсуждать достоинства или недостатки своего погреба.
– Дороговато, поди, обходится. Публика у тебя здесь, – Артур снова обвел взглядом обеденный зал, – так себе публика.
– Для дорогих гостей вино, – пробурчал Брюхотряс, – вроде тебя вот.
– Угу, – рыцарь поощрительно улыбнулся, – молодец. Ко мне ты со всем почтением, брата тоже не обижал, поэтому и я к тебе с душой. Девятнадцать баней: половину от того, сколько ты своей Ветке платишь, это разве деньги? Так, воспитательный момент.
– Да за что?! – взвился Милрад, теряя остатки терпения и осторожности. – С меня-то за что деньги брать?
– За вранье. – Артур допил вино, вновь наполнил кружку. – Ты сколько накинул сверх того, что на самом деле платишь? Пятнадцать баней за будни и аж двадцать три – за праздники. Считай, тридцать восемь, так?
Брюхотряс попытался счесть вопрос риторическим, но под выжидательным взглядом рыцаря долго молчать не смог. Проворчал:
– Ну, так.
– Именно на эту сумму ты хотел меня обжулить. Так? Можешь не отвечать, у тебя по лицу все видно.
Милрад отвечать и не собирался. Хватит уже. Наотвечался. Как бы сразу на десяток леев не влететь.
– Ты, я думаю, знаешь, что в ордене не любят жуликов, – терпеливо продолжал объяснять золотоволосый тамплиер, – и обычно ту сумму, на которую нас пытаются обмануть, мы у обманщика же и отнимаем. В наказание.
Голос у него был спокойный, дружелюбный, слегка наставительный.
Милрад слышал о правиле, упомянутом Артуром, но до сих пор почему-то не относил его к себе. Может быть, потому, что не считал себя жуликом?
– А значит, – продолжал рыцарь, – мне следовало бы затребовать с тебя тридцать восемь баней – ровно столько, сколько ты пытался накинуть сверх реальной суммы. Однако, принимая во внимание уже упомянутые мной некоторые твои достоинства, я скостил долг. Вполовину. Это серьезная скидка, не так ли?
И вновь яркие глаза вперились в Милрада с терпеливым ожиданием.
Нужно было либо соглашаться, либо спорить. Девятнадцать баней... Не те деньги, из-за которых стоит рисковать.
– Серьезная, – угрюмо пробормотал Брюхотряс.
– Я рад, что ты все понимаешь, – Артур кивнул, – плати.
Милрад, про себя на чем свет стоит костеря орден Храма, всех храмовников вместе и этого, синеглазого, наособицу, отсчитал девятнадцать баней самыми маленькими, матово-желтыми монетками, швырнул мелочь на стол и встал.
– Много добрых слов вспомнил? – поинтересовался Артур, набивая трубку.
– Мне работать пора.
– А ты не спеши. – Рыцарь прислонился спиной к стене и закурил, с любопытством разглядывая Брюхотряса. – Я думал, ты с первого раза усвоишь, что обманывать нехорошо. Сейчас вижу, что и со второго не все тебе понятно.
– Да пошел ты, – досадливо буркнул Милрад, – учить он меня будет.
– Если не я, то кто? – Артур был сама безмятежность. – Мне сюда еще не раз заходить придется. Гость я и вправду дорогой, это ты верно подметил. Так хрена ли ты, Брюхотряс, сам себя в убыток вгоняешь?
Милрад так растерялся от этого «хрена», услышать о котором от благочестивого рыцаря было делом ну никак не возможным, что даже возмутиться толком не смог. Неубедительно переспросил:
– Я?
– Ты! – Храмовник вновь огляделся. – «Звездень» – хороший трактир. Грязновато тут, конечно, но я привык. И мне хотелось бы, дорогой хозяин, чувствовать себя здесь... удобно. Да, пожалуй, что так. А пока ты меня обманываешь, о каком удобстве можно говорить?
Милрад передумал уходить и повернулся к рыцарю.
– Ты это о чем? И когда ты к «Звездню» привыкнуть успел? Я тебя здесь второй раз вижу.
– Еще я не люблю лишних вопросов, – Артур качнул трубкой, словно пометку сделал в Милрадовой памяти, – и мой брат, кстати, тоже. Итак, я хочу, чтобы нам здесь было удобно. Я хочу, чтобы ты прекратил свои попытки меня обжулить. И я хочу, чтобы моя комната и вот этот стол всегда были свободны.
– За этим самым столом... – взвился было Брюхотряс.
– Не-а, – рыцарь мотнул головой, – не за этим. Но место то же самое, тут ты прав. А Миротворец, кстати, это топор. Так вот, если ты готов перестать обманывать, мы договоримся о том, сколько стоят мои пожелания. Если нет, я найду другой трактир. Хотя, надо сказать, «Звездень» удобно расположен. Ну так как?
– Чтобы стол свободен был? – Милрад призадумался, начал было считать, встретил чуть насмешливый взгляд Артура и сбился с мысли. И хорошо, что сбился. Потому как, начав пересчитывать, поймал себя на попытке накинуть пару-тройку леев.
– Сорок два за день.
– Вполне обучаем, – с удовлетворением отметил тамплиер, – в качестве пряника пусть будет пятьдесят. Вот, держи, – он достал из кармана и поставил перед Милрадом маленький кошелек из тисненой кожи, – здесь пятнадцать больших львов. И будь любезен, не забывай, что, если попытаешься обжулить меня или тем паче моего братишку, эти львы тебе долго помниться будут.
– А ты не грозись, – проворчал Брюхотряс. Кошелек исчез где-то в складках его фартука, – мы, знаешь, пуганые.
– Ты уже рассказывал, – хмыкнул Артур. – Да, и эту дрянь можешь забрать, – он кивнул на рассыпанные по столу десять медяков.
И тут же забыл о Милраде, уставившись за спину трактирщика. Тот шустро сгреб мелочь, потом обернулся к дверям. Так и есть, в «Звездень» явились чернявый братец храмовника и Ветка, сияющая, как новая сковорода. Вот паршивка! Хотя сейчас-то вроде и не за что на нее сердиться.
Брюхотряс почесал пузо под фартуком и убрел на кухню. На Ветку не рявкнешь, пока рыцарь здесь, так надо хотя бы поварят обругать.
Альберт проводил взглядом удаляющегося трактирщика, потом заглянул в стоящий перед братом кувшин:
– О! Вино. – Заглянул во второй: – Ага. Вода. – Подозвал поближе заробевшую отчего-то девушку и сообщил Артуру: – Это Ветка.
– Я знаю. – Старший курил, откинувшись на стену. По рыжекудрой девице лишь скользнул рассеянным взглядом. – И что?
– Ты запас слов на сегодня уже весь извел? – поинтересовался Альберт, усаживаясь за стол и кивнув Ветке: садись, мол, не бойся.
– Весь.
– И на кого же?
Артур молча глянул в сторону кухни.
– Милрад? – удивился Альберт. – С ним-то ты о чем говорил?
– Жить учил.
– Не искалечил хоть?
– Нет.
– Ну тогда ладно. А я тут, знаешь, подумал, пока тебя не было...
В ярких глазах Артура отразилось недоверие и легкий скепсис.
– Да, подумал, – с нажимом повторил Альберт, – я это умею. Так вот, дом наш совсем запущен, и надо бы кому-то навести там порядок. Отремонтировать все, обставить, и вообще. Мы-то заняты будем, может, стоило бы кому-нибудь это дело передоверить?
– Кому? – Артур перевел взгляд с Альберта на Ветку. Потом обратно. Пожал плечами. – Зачем спрашиваешь, если уже.
– Ну, для порядка...
– Ужинал?
– Да.
– Скажи Милраду про девицу. И найди музыканта. Пойдем, дом покажешь.
– Безымянному сказать, чтобы туда подходил?
– Да. С лошадьми.
– Мы что, прямо сегодня поедем?
– Да.
– Ты же пять дней...
– Пойдем, – устало повторил Артур. Положил перед Веткой несколько монет. – Это хозяину отдай. За вино.
Подхватив лежащий рядом топор, рыцарь прошел мимо брата к выходу. Альберт поймал растерянный взгляд девушки, скорчил гримасу:
– Не в духе нынче. Сам пока не пойму. Но ты не бойся, он вообще-то добрый.
– Ага, – глаза ее снова стали серыми, – он с тобой даже не поздоровался.
– Поздоровался, – маг поцеловал ее в нос, – ты просто не слышала.
– Что на тебя нашло? – Альберт шагал рядом с братом, время от времени делая попытки заглянуть ему в лицо. – Я тебя таким никогда не видел.
– Видел. – Артур проводил взглядом проехавшую мимо всадницу в амазонке. – Она ведьма.
– Кто? Она? – Альберт оглянулся на даму.
– Ветка.
– Ведьма?
– Дикая.
– Да с чего ты взял?
– Пятница.
– И что? А, ну да, понятно.
Альберт замолчал и нахохлился, уставившись в мостовую под ногами. О том, что Артур во время своего варварского поста становится особенно чувствителен к магии, он знал. Сегодня действительно пятница. Старший постится. И, значит, скорее всего, насчет Ветки он не ошибся. Она ведьма.
– Ну и что?
– Да ничего.
– Ты из-за этого бесишься?
– Нет.
– А в чем дело?
– Да не знаю я, братик, – Артур склонил голову в ответ на приветствие орденского патруля, – не знаю. Я всю ночь молился, поздороваться надо было, поговорить. А сюда приехал... и вот так. Я в Шопроне ни в один храм не зашел.
– Почему?
– Мне это тоже интересно. А еще интереснее то, что мне как-то и не хочется.
– Умнеешь, может быть? – предположил Альберт. Понял, что пошутил неудачно и добавил: – Извини.
– Да ладно, – Артур махнул рукой, – что с тебя взять? Ветка, кстати, крещеная.
– И что?
– Так.
– Ты в самом деле хочешь ехать прямо сегодня?
– Хочу, – рыцарь вздохнул, – но не могу.
– Устал, – понимающе сказал Альберт.
– И устал, и правую заднюю перековать надо.
– Э-э... ты о ком?
– О Серко.
– В смысле о лошади?
– В смысле да, – в голосе старшего наконец-то прорезалась язвительность, – а кто еще может расковаться?
– Я вообще-то о тебе говорил.
– Ну? – неприятно удивился Артур.
– Баранки гну, – блеснул Альберт остроумием Варга.
Старший не оценил. Вообще не отреагировал. Шел себе, по сторонам смотрел. На что там особо смотреть, спрашивается? Улица как улица. По вечернему времени немноголюдная. Чистая, конечно, не то что окраинные, ну дома опять же получше. Так ведь и выбирали с умом, когда искали, где поселиться.
Некоторые покойнички, из знатных, тоже решили в свое время, что негоже им по окраинам с кладбища уходить, и начали шляться по самому центру, по лучшим городским кварталам. А роскошный трехэтажный особняк, принадлежавший сводному брату герцога, оказался аккурат у них на дороге. Сбежать тогдашние хозяева не пожелали, может, поленились, а может, не успели просто.
Они – не успели, а дом остался.
У Артура как раз тогда случилось затишье, перерыв в подвигах. Он ошивался при командоре да натаскивал послушников, вот Альберт и решил поселиться в Шопроне. Хотелось быть поближе к старшему, ну и приглядывать за ним, по возможности.
Смешно вспомнить – тогда они поверили в то, что спокойная жизнь наступила надолго.
– Все хуже становится, – заметил Артур, останавливаясь и пропуская мрачную кавалькаду. Парни и девушки в темных шелках, на покрытых коричневыми попонами скакунах рысили по улице, не особо заботясь о прохожих и о том, что грохот копыт мешает тем, кто уже лег спать. Увидев храмовника, двое кавалеров придержали лошадей, но остальные пронеслись мимо без всякого почтения к рыцарской форме.
– Что хуже? – Альберт смотрел вслед молодежи. – Распоясались они тут без вас.
– До хрена прав и никаких обязанностей. – Артур провел пальцами по древку топора. – Раньше Недремлющие чистки устраивали, кого к делу приставляли, кого... по-всякому, в общем. А сейчас вон их сколько. Не делают ничего, а жрут в три горла. Способствуют, мать их, производству удобрений, поскольку переводят добро на дерьмо. И все.
– Ну и что? – не понял Альберт. – Всегда так было.
– Больше их, чем раньше, братик. Пойдем, чего стоять?
– Ты объясни!
– Заняться им нечем, что тут объяснять? Чудища на окраинах, говорят, совсем взбесились. Народ оттуда бежит, а эти – первыми.
– Да ладно! – Альберт легкомысленно отмахнулся. – Это же столица, они сюда всю жизнь бегут, сколько себя помню. Старшие землю наследуют, а младшие – в Шопрон. Здесь-то есть куда податься.
– Сколько себя помнишь? – Артур хмыкнул. – Ну-ну. И куда же они подавались?
– Да куда попало.
– Ничего подобного. Многих с самого детства к нам отдавали, чтоб не рыцарями, так хоть сержантами выросли, потому что Храм – это слава и почет. Остальные расходились: кто по управленческой части, кто в монахи, кто-то, у кого способности были, разрешенным магом становился, ну и к Недремлющим, конечно.
– И что?
– Сейчас к нам не идут. Почти не идут. Все больше из крестьян да из горожан победнее. Нам без разницы, но, если мы людей, что работать могут, будем к себе принимать, кто на земле останется? А эти вот, из которых раньше орден пополнялся, теперь предпочитают магами становиться. Если могут.
– У вас и раньше с дозволенными грызня была, – напомнил Альберт, – требования-то к кандидатам почти одинаковые.
– Раньше к ним уходили, если мы не принимали. Сейчас – наоборот. Дозволенные разлакомились и таких, как Ветка твоя, теперь знать не хотят. Способности у нее есть, но способности есть и у других, из хороших семей, понятно, что маги их выбирают. И не приведи Господь, если твоя рыжая хоть сколько-нибудь честолюбива. Она ведь в интуиты пойдет. Их последнее время много стало. Но дело даже не в этом. Дело в том, что сейчас, насколько я понял, молодняк предпочитает уходить в Недремлющие. Или под руку митрополита, в орден Пастырей. Рыцари Кодекса – это еще ладно, это пускай, но куда нам столько монахов?
– Кто бы говорил!
– Не люблю я дармоедов.
– Можно подумать, Недремлющие не такие?
– Они работают, – серьезно сказал Артур.
– Ага. Интуитов убивают.
– Не только. Просто работа у них не на виду. Мы вот, в кровище по колено, зверушек на куски рвем, дабы они добрых христиан не обижали, а гвардейцы тихие, незаметные. Но без них, как и без нас, давно бы от Долины ничего не осталось.
– Без вас понятно почему – зверушки бы заели. А они при чем?
– А без них люди бы сами друг друга поубивали. Устав опять же строгий очень. Велит им никакой работой не брезговать. Все при деле, все работают, пользу приносят. Хороший был порядок, – Артур с недоумением покачал головой, – зачем его поменяли? Не понимаю.
– А я не понимаю, каким боком это нас касается?
– Не знаю пока, – задумчиво проговорил Артур, – пятница сегодня.
– А, ну да, ты говорил уже. Мы, кстати, пришли. Узнаешь домик?
«Домиком» старший не слишком заинтересовался. Открыв калитку, он какое-то время постоял, словно прислушиваясь к чему-то, а потом решительно отправился в глубину сада. Эта решительность слегка встревожила Альберта. Он поколебался, стоя у забора: следовать за братом или наладиться, пока не поздно, по каким-нибудь важным и неотложным делам. Выбрать, однако, не успел. Артур окликнул его. И голос старшего был... В общем, какой братец весь вечер, такой и голос.
– Колдовал, – не спросил – констатировал Артур, когда маг, фальшиво насвистывая бодренький мотивчик, добрел до скамейки возле горелого круга. – Братик мой, у тебя голова зачем, чтобы есть?
– Чтобы думать. Чего ты переживаешь, от дома и так волшбой за версту несет, кто тут разберет, я колдую или артефакты работают?
– Я разбираю – Артур брезгливо поковырял горелую землю носком сапога. – Любой дурак разберет.
– Не любой, а вроде тебя какой-нибудь, – Альберт разглядывал следы вчерашнего огня, – таких, знаешь ли, немного.
– Откуда тебе знать?
– Артур, – наставительно заметил маг, – жег я это вчера, если бы кто и заметил, так они вчера бы и явились. Логично?
– Нет. Они могли дом под наблюдение взять. Вдруг к тебе сообщники заявятся.
– Да ничего они не взяли, – отмахнулся Альберт, – приходил какой-то, не представился даже, волшба у вас тут, говорит, разрешение есть? Я ему говорю: есть. А с вопросами, говорю, в казармы идите. Ну, он и пошел. И все. Да, тебя один храмовник просил в казармы зайти, сразу как приедешь. Его сэр Емилиан зовут.
– Зайду. Что ты тут жег?
– Мусор. Знаешь, сколько там за сто лет мусора накопилось?!
– Мусор? – Артур поморщился, шевельнул ноздрями, словно унюхать хотел то, чего чутьем разобрать не мог. – Не врешь?
– А смысл?
– Тоже верно. Как там, в доме, совсем все плохо?
– Ну... трубы я почистил, воду подключил, артефакты работают, в моей спальне вообще порядок.
– Твоя – это которая?
– А вон, на третьем этаже, над круглой гостиной.
– Вроде она гостевая была. – Артур поглядел вверх. – Ну ладно, дом твой, тебе и решать. Значит так, братик, давай к делу. Из «Звездеца» я тебя увел, чтобы ты от Ветки своей подальше оказался. Хочешь, чтобы она домом занималась, – твое дело, но не забывай, что девчонка – дикая ведьма и через нее ты можешь влететь в серьезные неприятности.
– Да ладно! Она не то что колдовать, она и ворожить-то не умеет. Ведьма – это ведь еще не маг, это просто латентные способности. К тому же, если что, ты меня вытащишь.
– Не уверен. Там разберемся. Уезжаем мы после утрени, так что сейчас тебе лучше отдохнуть, без баб и приключений.
– А может, днем поедем?
– Днем и поедем. Повезет, так завтра к утру уже у профессора будем.
– Чего?!
– Просто поедем побыстрее. Лошадка у тебя хорошая, Безымянному я тоже недурного меринка подобрал. Выдержат они дорогу, ничего им не сделается.
– А мне?
– А тебе тем более. Как тут с конюшней? Можно лошадей поставить?
– Я конюшню не смотрел.
– Что ж ты делал?
– Да было, знаешь ли, чем заняться, – язвительно сообщил Альберт. – Я в доме порядок наводил. Подметал, полы мыл... стены даже! – вовремя вспомнил он Ветку.
– Не пойму я вас, колдунов! – Артур безнадежно вздохнул. – Зачем ты там полы и стены мыл, если весь дом ремонтировать нужно?
Ответить Альберт не успел. По камням мостовой загремели вразнобой подкованные копыта, и к дому крупной рысью подлетела тройка лошадей. Злой на весь мир Серко, узкомордая кобылка, купленная для Альберта, и высокий, длинногривый мерин. Кони были снаряжены, как для долгой дороги, а на мерине вдобавок к сбруе и седельным сумкам наличествовал еще и Безымянный. Он радостно улыбался и махал братьям обеими руками:
– Здравствуй, Альберт. Здравствуй, Артур. А я к вам. Меня к вам Варг прислал, и Брюхотряс тоже к вам прислал. А тебе, Альберт, Ветка просила сказать, чтобы ты осторожнее был. А...
– Заткнись, пожалуйста, – попросил маг, подходя к калитке, – ты можешь помолчать или хотя бы не орать так громко?
– Могу. – Музыкант спешился, провел лошадей в сад, запрокинул голову, разглядывая дом. – Ух ты! Ну и громада! Ветка правду сказала – ты очень богатый. Или брат твой. Храмовники все богатые. Артур, ты чего суровый такой? Коня твоего перековали. Хороший коник, резвый. В нем загорской крови есть немножко. Может, от Крылана твоего? Если этот – прямой потомок, то почему нет? А еще, знаете, что про вас говорят? Говорят, что вы тоже прямые потомки. В храмах знамение было. В Карцаге было. В Араде было, и в Сегеде, и в Албули. А в Шопроне не было ничего. Артур... да, я вспомнил, надо было заткнуться. Я ведь чего так спешу-то, меня Варг нашел, сказал, что профессор вас видеть хочет. Тебя, Артур, персонально приглашают. Варг мне штуки такие дал, волшебные, говорит, вы знаете, что с ними делать. Вот.
– Распоясался, – с легким удивлением заметил Артур, отводя Серко подальше от размахивающего руками музыканта, – а давно ли тихий был, слово сказать боялся.
– Я не тихий, я мертвый, – как ни в чем не бывало, заявил Безымянный, – а ты меня топором ни за что ни про что. Слушай, это и правда Миротворец?
Артур проигнорировал вопрос. Не обращая на музыканта внимания, он проверил конскую сбрую, придирчиво осмотрел подковы:
– Ладно, братик, вы тут пока беседуйте, а я – в казармы.
– Подожди, – Альберт разглядывал «штуки», которые вручил ему менестрель, – это знаешь что?
– Колдуновская дребедень.
– Это телепортационные активаторы. Хочешь, прямо сейчас у профессора окажемся?
– А в казармы кто пойдет? – поинтересовался Артур. – Не хочу.
– Ну ладно, не сейчас. А когда вернешься, может...
– Чтоб я эту дрянь использовал?
– Тебе привыкать, что ли?
– Серко устал, – подал голос Безымянный. – Артур, ты же добрый на самом деле, ты ведь не будешь коня мытарить.
– Посмотрим, – бросил рыцарь, нисколько не тронутый призывом к своей доброте. – Все, пора мне.
– Поосторожней там, – неожиданно для себя брякнул Альберт. Получил в ответ взгляд, в котором было все, что думал старший по поводу непрошеной заботливости, и буркнул уже себе под нос: – Да подумаешь...
Профессор Иляс Фортуна был доволен собой и окружающим миром. Со времени идеального взаимостояния подобное довольство стало его обычным состоянием. А перед этим неудачи шли чередой, как будто попал профессор на темную полоску жизни и пошел по ней вдоль, сослепу спотыкаясь и падая. Сначала эльфы эти, как будто звал их кто-то, пришли, разогнали людей, кто не убежал, того убили. Были вдоль реки земли как земли, а стали – вроде Пустошей. Дома брошенные стоят, бродят кошки одичалые, домовые, кого увезти не успели, свихнулись от тоски и кровь у заезжих хайдуков сосут.
Потом того хуже – Пастыри. Взяли в оборот, пришлось с нового места сниматься и на старое бежать. Здесь, конечно, эльфы, но с эльфами хоть договориться можно.
Дальше – больше. Оборотни. Все как один заклинатели, с элементалями дружбу водят. И ведь дикари же, интуиты, и те умнее: ни малейшего представления об элементарных законах взаимодействия энергий, а духи их слушаются такие, каких Илясу Фортуне не удавалось подчинить даже с помощью давно освоенного энергопотока.
Когда понял окончательно, что ничего с элементалями не выйдет, что оборотня в ученики взял напрасно, даже хуже, чем напрасно (как бы боком это обучение не вышло: Золотой Витязь, вот тоже дурак, каких поискать, умудрился пропасть вместе с бесценной книгой, добытой у Некроманта.
Все одно к одному.
Но теперь, кажется, дела пошли на лад. И удовольствие доставлял даже вид из окна, а ведь обычно опушка Серого леса заставляла вспоминать о затаившейся там угрозе.
Нельзя сказать, чтобы эльфы досаждали, иначе профессор не рискнул бы возвращаться сюда из благополучной и обжитой Баба-Виды. Пастыри Пастырями, но на Сером лесу свет клином не сошелся, а в Доростол, Дуга-Ресу или еще куда-нибудь поближе к Болотам монахи доберутся не скоро. Однако Серый лес поддерживал с магом вежливый нейтралитет, а всех чужаков, забредающих в Залесье, эльфы убивали еще на подступах к своим территориям. Это было удобно. Примерно так же удобно, как жить на островке посреди непролазной трясины. К тебе никакой враг не доберется, но и для тебя один неверный шаг может закончиться смертью.
Однако сегодня профессор был доволен. Гости вот-вот появятся. Варг отправился за своей компанией, Безымянный должен привести Братьев. Досадно, что рыцарь уже успел доложить о своем прибытии, но, с другой стороны, господин командор всегда рад предоставить своему святому возможность умереть. Господин командор оценивает ситуацию не менее трезво, чем господин профессор. И Артур для него такая же кость в горле, как Альберт для Иляса Фортуны.
А Варговы приятели за плату готовы на все, и хорошо было бы ограничиться только ими, но, увы, этой жадной молодежи такое дело не по силам. И хорошо было бы ограничиться только Братьями, но нет им веры, нет! И не может быть.
А ведь их еще нужно будет уговаривать. Ольжех сообщил, что надавил на старшего, и тот в принципе согласен. Но, к сожалению, в этой парочке верховодит не рыцарь, а маг. Поступков же Альберта, собственного ученика, профессор Фортуна предсказать не мог. Давно уже разучился. С тех самых пор, как Альберт начал входить в силу.
Для мага имеют значение два фактора: сила и талант. Многие ошибочно называют талант способностями, не понимая тонкой разницы между этими двумя понятиями. Можно быть способным ремесленником – ремесленнику и не нужно большего, – но быть способным ученым нельзя. Это противоречит самому естеству ученого, смысл жизни которого в совершении новых и новых открытий, в бесконечном поиске и бесконечном познании, во взлетах фантазии, позволяющих воспринимать общую картину бесконечно сложного мира вокруг. Дозволенные маги, так сказать, в массе, загнали себя в рамки, внутри которых способностей более чем достаточно. Интуиты – название это диким магам дал когда-то сам профессор Фортуна, чем гордился и по сей день, – может быть, и наделены талантом, но не умеют им пользоваться и не находят, куда его приложить. И только маги, настоящие ученые, к каковым относил Иляс Фортуна себя и своих учеников, талантливо и безошибочно умеют направлять свою силу. Жаль лишь, что сам профессор, будучи почти гением, силой, увы, обладал ничтожно малой. Даже сейчас, на двести семьдесят пятом году жизни, он едва ли мог потягаться со студентами Академии дозволенного волшебства.
Зато он знал больше, чем все мэтры Академии вместе взятые. Эти титаны науки, киты, зубры и динозавры зачерпывали с самого краешка глубокого блюда, тогда как он, Иляс Фортуна, увидел уже и рисунок на дне, и разглядел даже, что дно это фальшивое и множество тайн предстоит еще открыть, множество неведомых пока сил поставить себе на службу. Не умея сам воспользоваться своими знаниями, профессор учил других. Выбирал учеников тщательно, придирчиво и осторожно: не приведи бог обзавестись таким, который поймет, что стал сильнее учителя. И не ошибся ни разу, даже с Варгом, которого взял не выбирая – там выбирать не приходилось. Варг простодушен и честен, и полагает, что все остальные тоже не лгут и не способны злоумышлять. Он свято верит в своего учителя, чтит, как должно чтить старших, и любит.
Это трудно понять, потому что тот же самый Варг умеет быть дьявольски хитрым, по-звериному осторожным и по-звериному безжалостным.
Это понять легко: для Варга есть свои и есть все остальные. Он волк и живет по волчьим законам, но он человек, и закон джунглей облагорожен этой человечностью до такой высоты духа, какой никогда не достичь настоящим людям.
Иляс Фортуна любил своего последнего ученика. И презирал. Так любят и презирают верных рабов и верных собак.
Альберта профессор боялся.
Если бы тогда, сто лет назад, хватило сил удержаться от искушения, в дальнейшем удалось бы избежать многих неприятностей. Впрочем, надо признать, что Альберт принес и немалую пользу, таская из огня такие каштаны, каких не ухватил бы не только сам Фортуна, но даже и самые сильные из магов Единой Земли. А кроме того, ну в силах ли человеческих пройти мимо плачущего младенца, которого жестокая мать оставила лежать на голой земле, не потрудившись даже спеленать? Иляс Фортуна не отличался добросердечием и, наткнувшись на ребенка во время одной из своих дальних прогулок, в первую очередь подумал о том, сколько все-таки неприятностей подстерегает человека практически за каждым углом.
Найденыша, грязного и мокрого, следовало подобрать. Заявить о нем властям. Наверное, передать в ближайший монастырь, или что положено делать с подкидышами? Брошенных детей в Единой Земле не было и быть не могло: деторождение поощрялось, и молодые семьи спешили обзавестись отпрысками, потому что даже за рождение каждого ребенка полагались всякого рода блага, а уж если чадо доживало благополучно до пяти лет, семье выплачивалась сумма, равная стоимости коровы. Ну и дальше – в десять лет, потом – в пятнадцать. То есть до совершеннолетия. У самого профессора Фортуны детей не было, но о существующей системе он прекрасно знал...
Следовало, ох следовало насторожиться, обнаружив подкидыша! Фортуна же вместо этого брезгливо взял орущий комочек на руки. И прикосновение к мягкому, горячему тельцу отозвалось шоком, таким, что волосы встали дыбом и онемели кончики пальцев: младенец оказался сгустком силы, чистой магической силы, почему-то принявшей человеческий облик.
Иляс Фортуна в одно мгновение забыл о собственном недовольстве, он ощутил священный трепет Аладдина, нашедшего волшебную лампу, и сразу увидел все открывающиеся перспективы. Кладезь потрясающих возможностей в грязном и мокром младенце с редкими черными волосиками на еще мягком черепе. История знала подобные примеры: Мерлин воспитал короля Артура, а Игорь Смольников вырастил мистической силы гипнотизера. И тот и другой – и кельтский маг и российский чиновник – плохо кончили, но они и воспитывать свои находки начали довольно поздно. А тут – младенец, чистый лист, мягкая глина – лепи, что заблагорассудится, и пользуйся тем, что вырастет.
Уж выросло так выросло...
Вполне возможно, что ошибки были допущены еще в процессе воспитания. Наверное, не следовало творить из найденыша только и исключительно мага – ведь есть же еще какие-то общечеловеческие ценности, этика, мораль... Иногда профессор задумывался над этим, но обычно в том смысле, что Альберт вырос непочтительным, дерзким, лишенным даже зачатков любви по отношению к приемному отцу. В этом профессор склонен был винить «феномен Братьев».
Если бы они не встретились – Альберт Фортуна и Артур Северный, маг и рыцарь, два воплощения двух очень разных сил, – быть может, все и вышло бы так, как задумывалось. Но они встретились и, объединившись, стали действительно опасны.
Не стоило их будить, ох не стоило... А с другой стороны, куда деваться? Идеальное взаимостояние произошло не просто так. И в этот раз все должно пройти гладко. А потом... а потом об Альберте можно будет забыть. Пусть себе живет как хочет и сколько хочет.
И сколько сможет...
Профессор сидел за рабочим столом, откинувшись на спинку удобного кресла, смотрел на лес за окном и ждал гостей.
Первым прибыл Варг с компанией. Все трое появились на заднем дворе дома, несколько секунд со смехом и веселой перебранкой успокаивали перепуганных лошадей.
– Потише, вы, молодежь, – Иляс Фортуна выглянул из дверей, зажег светильник над крыльцом, – отведите лошадок под навес и располагайтесь. Варг, покажи, где тут и что. Если проголодались, накорми.
– Понял. – Оборотень с сожалением взглянул на обломки активатора. – Профессор, почему нельзя такие штуки многоразовыми делать?
– Потому что нельзя. Придет время, объясню.
Темноволосая красавица в светло-зеленом замшевом костюме уже занялась лошадьми.
– Это Ирма, – перехватил Варг взгляд учителя, – интуитивный маг.
– Вижу.
– А это Карнай. Он из наших, хотя по крови человек.
Карнай, невысокий, очень широкоплечий, неспешно, но вежливо поклонился профессору:
– Вечер добрый.
– Добрый, – согласился профессор. – Варг, помоги девушке. А ты, – он цепко оглядел Карная, – не маг, как я вижу. В Лихогорье живешь?
– Да.
– И как там у вас?
– Живем помаленьку.
– Местные племена не досаждают?
– Красноволков, похоже, повыбьем скоро. – Карнай машинально коснулся пальцами чуть заметного шрама на шее. – С беловолками пока не ссоримся. Они поумнее, торговать приспособились.
– Значит, воевать приходилось?
– Приходится, – спокойно поправил Карнай. – Тварей все больше, да и Храм не разбирает, беловолк у него на пути, красноволк или из наших кто.
– И часто ты с храмовниками пересекался?
– Я – нет. – Короткая улыбка. – Мы с ними не связываемся, если не прижмет.
– Чего ж так?
– А зачем? Старый думает, что с Храмом можно договориться, надо только рыцаря найти такого, чтобы выслушал, а не убивал сразу. Варг сказал – здесь как раз такой будет.
– Ну-ну. В паре с магом ты работать умеешь?
– Конечно, – Карнай чуть удивленно пожал плечами, – всю жизнь так и воюем.
– У вас там не маги, – недовольно поправил профессор, – у вас там заклинатели, да еще Старый, он вообще не пойми что.
– Вам виднее, конечно, – если боец и обиделся за своих, то внешне это никак не проявилось, – но я не только с нашими работал, мы с Ирмой в Пустоши забирались и к Велебитским болотам.
– К Велебитским? – недоверчиво переспросил профессор.
– На самый краешек, – объяснил Карнай, – от Дуга-Ресы на день пути, может, чуть больше. Дальше не рискнули. Туда, говорят, только Миротворец ходил. Да и то, я думаю, сказки это.
– Не сказки, – буркнул Фортуна, – бывал он там. Еле ноги унес. Значит, с Ирмой вы сработались?
– Верно.
– Это хорошо. Ну что там, Варг?! – крикнул он в сторону навеса. – Долго копаться будешь?
– Уже идем! – Оборотень положил в ясли перед своим конем здоровенный кусок каменной соли, взял Ирму за руку и поспешил к учителю. – Готов служить, господин профессор!
– Прекрати паясничать. Я тебе объяснял, как работать «треугольником», ты практиковался?
– А то! В Пустошах, с Ирмой да Карнаем. Я потому их и привел.
– Ладно, – кивнул профессор, – можете отдыхать. Варг, к тебе это не относится. Когда гостей устроишь, займись ужином. Да чтобы домового больше не обижал, он еще с прошлого раза не отошел!
– Понял, – Варг сверкнул зубами, – все сделаю.
Уходя в свой кабинет, Фортуна слышал, как Ирма шепнула, адресуясь, видимо, к оборотню:
– Суровый он у тебя!
И представил, какую гримасу скорчил Варг в ответ. Развеселый ученик вовсе не считал наставника суровым. Эти оборотни полагают душевнейшими людьми всех, кто не бьет их сапогами. А кто их бить возьмется? Вот и живут в святой уверенности, что мир вокруг светлый и дружелюбный. Интересно, надолго ли этой уверенности хватит?
С храмовниками они договориться хотят. Придумали же. А Варг, паршивец, об этих планах ни словечком не обмолвился. Знал ведь, что учителю это интересно было бы, знал и молчал. Надо будет устроить ему выволочку, чтобы запомнил на будущее: не все и не от всех скрывать надо.
Было бы неплохо, если б оборотни и вправду смогли договориться с людьми. Неплохо, но маловероятно. Люди, они потому и люди до сих пор, что никого к себе близко не подпускали. Хотя что мешало тем же храмовникам пропустить в Единую Землю кого-нибудь из многочисленных завоевателей? Понятно, что орден боялся полномочия свои утратить, но, если вдуматься, захват пошел бы княжествам на пользу. Это если не знать, что таким образом остановится их непрерывное скольжение по Внешней Сфере. Но откуда бы Храму разбираться в столь тонких материях?
Кстати, об ордене. Кроме них, оборотней все равно резать некому, так что, может статься, вовсе и не смешон Карнай в своих чаяниях. Если тамплиеры решат, что этих убивать не надо, они и не будут. А люди никуда не денутся, смирятся со зверушками под боком. Глядишь, и сами торговать начнут. У людей много чего есть, а оборотни, если Карнаю верить, земли от нечисти расчищают не хуже храмовников. Если понадобится, они и христианство могут принять...
Где же Альберта носит? Пора бы уж и ему появиться. Или опять решил в самостоятельность поиграть? Того и гляди, решит верхами до Залесья добираться. Тут его эльфы и пристрелят. Маг-то он, конечно, сильный (а уж перспективный какой!), но перспективы не доспех, от стрелы не спасут.
Собственный афоризм профессору понравился. Поглядывая время от времени в темноту за окном, он разыскал на полках, заваленных растрепанными тетрадями, папками и просто отдельными бумажками, записную книжку и увековечил новорожденную мысль.
Нет, на память Иляс Фортуна не жаловался. Просто осталась еще со старых времен привычка записывать все, хоть сколько-нибудь ценное или интересное. За двести лет архивов накопился полный чердак, и профессор никак не мог собраться и навести порядок в собственных записях. Так было раньше, до Дня Гнева, когда жена ворчала, собирая по всему дому обрывки листочков, бумажки-самоклейки, разной степени исписанности блокноты... так оставалось и сейчас. Жены только не было. Поэтому за сохранность своих записей Фортуна не переживал В его доме без его ведома в мусор ничего не отправится.
День Гнева
– ... Не двигаться!
И все-таки надо было, чтоб Кристо помолился. Мастиф почувствовал исходящую от самого себя угрозу, когда она волной ужаса отразилась от этих четверых, одетых в белое. Один из Провозвестников умер сразу. Второй захохотал: он стоял, как и приказали, не шевелясь, и смеялся, заходился хохотом. И приказывать им сейчас было уже бесполезно.
Вот еще одно особое свойство. Вот это называется «находит». Ни дед не умеет такого, ни отчим. Только полукровка Невилл Гюнхельд по прозвищу Мастиф, только он умеет сжигать людям мозги, пугать так, что человек от страха навсегда превращается в животное.
Вытаращенные белые глаза третьего налились слезами, и он закричал истошно и визгливо:
– Вижу волка! Волка! Вижу волка, братья! Волк идет!
Те, кто услышал этот вопль, поняли его. Мастиф не понял, зато почти без напряжения почувствовал еще людей. Совсем рядом. Всего этажом ниже. Проваливаясь сквозь пол, он подумал о том, что Волк, Вольф, Вук – имя его брата, Провозвестники не так уж ошиблись в своих шизоидных иллюзиях.
Там, внизу – последние. Они смотрят сейчас на дверь и никак не ждут нападения сверху...
... Они не ждали.
Они активировали двигатель...
... Активировали двигатель, и весь испытательный корпус, кубометры бетона, пластиката и металлокерамики – вся эта махина, рассчитанная на внутренние взрывы и прямые попадания тысячетонных бомб, вздрогнула, вздохнула. И сложилась внутрь.
– Колодец, – уважительно заметила Ирма, нагибаясь над невысоким срубом, – с водой. Хорошо устроился твой учитель.
– Ну так не кто-нибудь. – Варг крутил ворот, вытягивая ведро, наматываясь на деревянный ворот, рокотала толстая цепь. – Над всеми магами старший.
– Да ну! – Ирма пренебрежительно поджала губы – Надо мной он никакой не старший. Просто старикашка. Еще и ворчливый не по делу.
– Это пока ему ничего от тебя не надо, – объяснил Варг, ставя ведро на край сруба, – а так он тебя щелчком пальцев в лягуху превратить может.
– Скажешь тоже!
– И скажу. Он очень сильный маг. И очень умный.
– Отчего же тогда он сам в Цитадель не поедет и всех не убьет?
– А потому, что сильный. – Варг перелил воду и с грохотом сбросил ведро вниз. – Ему что-то делать можно только в самых крайних случаях. Иначе все рухнуть может.
– Что все?
– Да вообще все. О! – Оборотень замер, придерживая ворот ладонью. – Сейчас явятся.
И действительно, еще не погасло грохочущее эхо из колодца, а во дворе уже появились трое всадников. Их лошади точно так же плясали и грызли удила, как незадолго перед тем кони Ирмы и Варга. Вороная кобыла под красивым юношей в черно-красном пронзительно заржала, выгнула шею и пошла по двору боком, мотая головой и яростно размахивая хвостом.
– Артур! – донесся сквозь ржание беспомощный вопль.
С высокого белоснежного скакуна кошкой метнулся кто-то огромный, очень быстрый. Схватил кобылу под уздцы, рявкнул, и лошадка послушно замерла, лишь раздувала ноздри да косила нервно, выворачивая глаза так, что видны становились белки.
– А говорил, смирная, – недовольно заявил всадник. – Хорошо держишь?
– Слезай, – снисходительно распорядился высокий...
Ирма только сейчас разглядела его. И оцепенела. Точь-в-точь как при первой встрече.
– Кто это? – шепнула она Варгу, который тоже таращился на гостей.
– Ты о котором? – Оборотень с легкой насмешкой наблюдал, как Альберт, перекинув ногу через переднюю луку седла, съезжает на землю. Расправив короткий щегольской плащ, юный маг выпятил подбородок и огляделся по сторонам. Безымянный справился со своим мерином самостоятельно и сейчас тоже разглядывал двор. Он, правда, не искал возможных насмешников, а просто осматривался.
– Про рыцаря, – после паузы ответила Ирма.
– Это Артур Северный. – Варг наконец-то отпустил ворот, и цепь загрохотала снова.
Синие-синие... аж дух захватывало, до того синие, даже в темноте – яркие, прозрачные глаза... Ирме снова стало не по себе, как там, в Шопроне. Не от взгляда – на нее любой мужчина так смотрел, – от синевы этой беспощадной.
Рыцарь вежливо кивнул, сунул в руки чернявому поводья его лошади и подтолкнул паренька в сторону навеса.
– Расседлать-то ее ты сможешь?
– Ее? – Тот выразительно проследил взгляд синеглазого и тоже уставился на Ирму. – А не укусит?
«Ах ты! Скотина!»...
А попробуй сказать что-нибудь, и сразу выяснится, что маленький засранец имел в виду свою лошадь...
– Вали, – рыкнул тамплиер.
– Пойдем, – в том же тоне ответил чернявый, – потом наглядишься.
Под навес отправились оба. Ирма так и не поняла, вздохнула она облегченно или с разочарованием. Третий гость поплелся за спутниками, продолжая с любопытством оглядываться по сторонам. Что уж такого интересного нашел он в обычнейшем заднем дворе обычнейшего дома?.. Это Ирме было без разницы.
– Ну, ты работай, – она улыбнулась Варгу, – а я в дом пойду. Что-то учитель твой не торопится гостей встречать... Подожди... Как ты сказал его зовут?
– Артур Северный, – с явным удовольствием повторил Варг, – а с ним Альберт Северный и Безымянный. На Безымянного плевать, а про этих двоих ты наверняка слышала. И странно мне, что спрашиваешь ты о рыцаре, а не о маге. Рыцарей много, а маг такой на все ваши земли – один.
– Артур Северный? Прямой потомок Миротворца?
– Миротворец, – ухмыльнулся оборотень. – Миротворец – это топор. Нет, не потомок. Это он сам и есть. И лет ему больше, чем моему отцу.
– Врешь.
– Зачем? Не хочешь верить – не надо, сама все увидишь.
– Врешь, – машинально повторила Ирма. Заглянула в стоящее у колодца ведро с водой, ничего не увидела, кроме дрожащего отражения темного неба, и торопливо пригладила волосы. Подумала, развязала ленту, стягивающую их в хвост, кончиками пальцев взбила свою роскошную гриву. – Сто лет, говоришь? Ну не знаю. Выглядит вполне. Молодо.
Варг пожал плечами и принялся крутить ворот в обратную сторону, вытягивая из колодца наполненное ведро.
Ирма ошибалась, предполагая, что хозяин дома пренебрег новыми гостями. Профессор встретил их в дверях большой комнаты, что служила одновременно гостиной и столовой. С Артуром он поздоровался, Безымянному кивнул, а к Альберту обратился с неожиданной теплотой:
– Ну, здравствуй, мальчик мой. Рад видеть тебя живым и здоровым.
– А чего бы мне сделалось? – буркнул юноша, сразу насторожившись. – Вы меня сами в гроб уложили.
– Ради твоей же безопасности, – напомнил Фортуна. – Ну, все уже собрались, ждали мы только вас. Перекусите с дороги или сразу к делу?
– Дороги той было! – Альберт упорно не желал замечать вдруг прорезавшегося в учителе гостеприимства. – Я поужинал, у Артура пост. Ты есть хочешь? – Он обернулся к Безымянному.
– Нет, – удивился тот, – я ведь из «Звездня» только что.
Пока шел этот обмен любезностями, Артур выбрал стул поудобнее, уселся на него верхом, положил руки на спинку, а подбородок – на руки и закрыл глаза. Миротворец он устроил рядышком. В углу комнаты возле одного из окон точно так же, словно задремывая, сидел кто-то широкий в доспехах из кожи красноволка. Артур видел, как блеснули и тут же снова закрылись его глаза, когда гости вошли в залу.
Красноволк – это серьезно. Не беловолк, конечно, но внимания стоит.
– Ну располагайтесь тогда. – Иляс Фортуна, как обычно, делал вид, что не замечает рыцарского хамства. – Сейчас побеседуем, а потом можете отдыхать хоть до следующего утра. Познакомитесь поближе, осмотритесь. Дело предстоит серьезное...
Артур зевнул, клацнув зубами.
К его удивлению, старый колдун тут же прекратил болтать и выглянул в окно, чтобы позвать ведьму в зеленом и парня, что болтался у колодца.
Широкий шевельнулся и в упор взглянул на рыцаря.
– Карнай, – произнес негромко.
– Артур.
Вот и познакомились.
Безымянный по примеру Карная устроился у окна. Альберт плюхнулся на табуретку рядом с Артуром. Вид у него был слегка ошарашенный, явно не понимал младший, что такое творится с наставником. Рыцарь поймал вопрошающий взгляд и пренебрежительно шевельнул плечом, мол, не бери в голову, чудит старый хрыч. Потом в комнату вошел парень, тот самый, со двора, оглядел всех веселыми глазами и сообщил:
– Если кто не знает еще, то я Варг. А это Ирма. – Он отступил в сторону, пропуская зеленую ведьму.
Артур машинально встал. Поклонился. Так себе поклон, какого ведьма и заслуживает.
– Он у меня такой, – безобидным тоном заметил Альберт, – всех баб привечает.
Ух, как Ирма сверкнула глазами! Артур сдержал ухмылку, отвесил младшему легкий подзатыльник:
– Не болтай.
– Это правда вы? – Ведьма порхнула через комнату, уселась рядом, на краешек стола. – Нет, правда?
– Это мы, – подтвердил Артур, придвигая для нее тяжелый стул, – располагайтесь. А что правда?
– Спасибо. – Она уселась, прямая, статная, ну прямо не ведьма, а вельможная дама. Правда, тут же закинула ногу на ногу, сразу разрушив образ. – Вы, правда, те двое?
– Мы – эти двое, – процедил Альберт. Ой, не глянулась ведьма младшему. Почему, интересно? Тоже чует что-то? – Ты о ком спрашиваешь?
– Ты – Миротворец? – Ирма смотрела только на Артура, Альберта не видела в упор.
– Миротворец – это он, – рыцарь погладил пальцами древко своего топора, – а я – Артур Северный.
– Значит, правда?
Способность женщин делать выводы на основании им одним ведомых посылов была и оставалась для Артура непостижимой. Вот и сейчас. В таких случаях лучше соглашаться. Если только женщина не ругает себя или свою внешность.
– Значит, правда, – кивнул он.
– Ирма – интуит, – без приглашения вмешался профессор.
– Дикий маг, – перевел Альберт, как будто кто-то здесь мог не понять, о чем идет речь, – в смысле дикая. Ведьма.
– Варг – тоже маг, – споткнувшись на секунду, продолжил старик, – мой ученик, твой, Альберт, собрат по ремеслу. Это Карнай. – Вояка в своем углу молча кивнул. – Ну, с Безымянным все ясно. – Профессор Фортуна прошелся по комнате. – Суть дела известна всем? – спросил, ни к кому конкретно не обращаясь. – На всякий случай объясню еще раз. Ваша задача, дети мои, освободить душу некоего Зако по прозвищу Золотой Витязь, доблестного хайдука, хоть и не состоявшего ни в одном из орденов, однако снискавшего себе славу на том же поприще, что и тамплиеры. Золотой Витязь, как вы, наверное, уже знаете из песен, желая достичь новых высот в своем мастерстве, в поисках знаний явился в Цитадель Павших, где у него обманом выманили тело. При соблюдении особых условий и, разумеется, в том случае, если хотя бы одна из сторон в должной мере владеет искусством магии, в этом нет ничего невозможного. Итак, жертва собственного благородства Зако заточен сейчас в темницу чужой плоти и не способен ни двигаться, ни говорить, ни даже дышать.
Профессор сделал паузу. То ли чтобы отдышаться, то ли для того, чтобы слушатели осознали, сколь печальным оказалось положение Золотого Витязя.
Альберт покосился на брата. Взгляд у старшего был такой, как будто он производил в уме сложные вычисления. Прикидывал, надо думать, был ли этот самый Зако полным придурком или действительно настолько серьезным бойцом, что имел все шансы уцелеть, в одиночку сунувшись в Цитадель Павших.
– Это который Зако, – воспользовавшись паузой, уточнила Ирма, – тот, что Некроманта убил?
– Именно он! – почему-то радостно кивнул Фортуна. – Именно он, дитя мое. И этот герой, который один стоит многих, нуждается сейчас в вашей помощи.
Артур вздохнул. Многословие профессора было еще одним пунктиком, из-за которого он терпеть не мог братцева наставника.
– Вы должны добраться до Цитадели Павших и дать возможность вот ему, – колдун кивнул на тихо сидящего возле окна Безымянного, – прикоснуться к статуе, что стоит где-то на первом этаже главной башни.
– Где-то? – Альберт уставился на учителя с искренним возмущением. – Да там этих статуй до... до...
– До жопы, – помог ему Артур. – Простите, госпожа, – он взглянул на Ирму, – но это самое мягкое слово.
– Вы что, и в самом деле там бывали?
– Золотого змея убили, – сообщил Альберт, – а Ольжех, это вот его ученик, – юноша метнул в профессора негодующий взгляд, – ее украл.
Надо отдать Ирме должное, она не стала спрашивать, кого «ее» украл неведомый Ольжех. Любому мало-мальски знающему магу известно было, что в голове золотого змея находится огромных размеров жемчужина, которая стократ увеличивает силу заклинаний.
– Забудь, – мягко посоветовал Артур, – найдем мы тебе змея.
– Можно подумать, они на каждом углу ползают, – сердито пробурчал маг.
Ведьма переводила взгляд с одного на другого, силясь понять, шутят братья или рассуждают вполне серьезно.
– Вы закончили болтать? – Наконец-то Иляс Фортуна стал чуть-чуть похож на себя прежнего. – Тогда я, с вашего разрешения, продолжу. Статуя эта не из камня и не из дерева. Просто человек, застывший как изваяние. На нем очень много артефактов, так что любой из вас, кто способен чувствовать магию, без труда его найдет.
– Много артефактов, – мурлыкнула Ирма, – это уже что-то. А золотого змея трудно было убить?
– Не труднее, чем грифона, – Альберт махнул рукой, – или, там, феникса.
Это заставило ведьму замолчать надолго.
Глаза Артура искрились сдерживаемым смехом. Альберт, чтобы сохранить видимость серьезности, на скорую руку соорудил личину и под ней, как под плотной маской, улыбался до ушей, стараясь только не хихикать вслух.
– Это существо, – профессор вновь указал на Безымянного, – подготовлено к тому, чтобы принять душу Зако. Временно вселившись в него и получив возможность говорить, хайдук укажет вам, где находится его тело. Вы отправитесь туда, и там процедура обмена душами должна повториться. Для этого Зако нужно вступить со своим телом в физический контакт...
Альберт не выдержал и фыркнул. Ирма и Варг посмотрели на него с глубокой укоризной. Фортуна поджал губы и продолжил после паузы:
– Я надеюсь, все понимают серьезность положения. И то, что тело должно быть живым и неповрежденным. Это я уточняю для тебя, рыцарь! – Он взглянул на Артура. – Ты ведь не хочешь сделать хайдука калекой?
Старший, по обыкновению, проигнорировал слова колдуна. Но он услышал их и запомнил, в этом Альберт не сомневался. Ох, икнется старику, когда Артур наконец до него доберется.
– Когда обмен состоится, тело вот этого, – новый кивок в сторону Безымянного, – должно быть уничтожено. Можно его сжечь. А можно воспользоваться твоим топором, рыцарь, и просто убить.
– Да? – Светлые брови сошлись на переносице. – Просто так себе убить?
– Это не человек, – напомнил профессор, – человек умер. Сейчас это просто тело, у него даже имени нет.
Безымянный пожал плечами и растерянно улыбнулся.
– Пошел бы ты, дед, со своими игрушками... – Артур мельком глянул на Ирму, – пошел бы ты далеко.
– Мне тоже не доставляет удовольствия иметь с тобой дело, храмовник, – сухо сообщил Иляс Фортуна, – но я, в отличие от тебя, отдаю себе отчет в том, что Единая Земля оказалась на краю пропасти.
– В который раз?
– Все прошлые ситуации удавалось разрешить только благодаря вам. Ты это знаешь. И я это знаю. Именно поэтому я снова прошу у вас помощи. Не для себя – мне в этом Зако никакой корысти. Велика важность – один из множества дуболомов, лучше других научившийся махать мечом. Но если его не освободить, если он не совершит того, что ему предначертано, все здесь погибнет.
– Опять?
– Скажи спасибо, что на сей раз судьбы людей зависят от него, а не от вас. Освободите Зако и можете жить спокойно. Вы ведь всегда этого хотели. Альберт, – ясные, совсем нестарые глаза вперились в юношу, – ну хоть ты объясни ему, что я знаю, о чем говорю.
– Это да, – неохотно признал Альберт, – он, скорее всего, знает.
– А кроме того, – добавил профессор, – существо, которое займет тело Безымянного, скорее всего, само нападет на вас. Если тебе придется защищать себя и брата, Артур, ты ведь убьешь врага, верно?
– Да пошел ты!
– Ну вот и договорились. – Фортуна удовлетворенно кивнул. – Если он попытается сбежать, им займутся Варг и Карнай с Ирмой. А если нападет, будете действовать по обстоятельствам.
– Сука неприятная, – безразлично произнес Артур, – что ж я тебя не прибил до сих пор?
– Прибьешь, как только появится возможность, – профессор развел руками, – а пока нельзя. Без меня Единой Земле тоже не жить, сам знаешь.
– Не знаю. Что это за тварь, которая тела меняет? Кто она и откуда?
– Не отсюда. Очередное проникновение извне. Существо, называющее себя Тори, – уж не знаю, имя это или название вида. Он появился здесь, когда вы были уже в Теневой Лакуне, и появился неудачно. Подробности мне не ведомы, я знаю лишь, что Тори зачем-то понесло в Цитадель. Он ничего не знал о Флейтисте.
– Ну точно не местный, – без всякого сочувствия хмыкнул Альберт.
– Именно поэтому он и не погиб, – согласился профессор Фортуна, – превратился в камень, но не умер совсем и озаботился поисками нового пристанища. Однако ему долго не везло. Вы не хуже меня знаете, что даже самый отчаянный хайдук не сунется в Цитадель Павших.
– Зако же сунулся.
– У него была цель, неведомая мне, но, видимо, стоившая риска.
– А вам страсть как интересно, на кой черт его туда понесло.
– Не чертыхайся, – попросил Артур.
– Ладно, – Альберт исподлобья взглянул на учителя. – Как он тело-то проворонил?
– Начать с того, что Зако не был крещен, – Фортуна наставительно поднял палец, – иначе Тори не добрался бы до его души. Просто вселиться в тело, наверное, сумел бы, но ему-то хотелось стать хозяином, а не гостем.
Рыцарь многозначительно взглянул на брата – слышал, мол?
Альберт скорчил пренебрежительную гримасу.
– Значит, он демон, – сделал вывод Артур.
– Скорее, какая-то демоническая форма, – уточнил профессор. – Оказавшись в теле Зако, Тори утратил часть своих способностей. Ему нужно время, чтобы освоиться, а пока он уязвим и предпочитает скрываться. И опять же, пока Зако может определить его местонахождение. Связь души с телом еще не окончательно разорвана.
– Дурь какая-то.
– Еще что-нибудь вас интересует?
– Артефакты, – напомнила Ирма.
– Все при Тори. Он просто увешан побрякушками.
– Что-нибудь там останется, когда душа Зако уйдет? – подал голос Альберт. – Или тело станет просто телом?
– Просто мертвым телом, – кивнул профессор. – Я допускаю возможность, что оно поведет себя несколько агрессивно...
– Тело?!
– Почему нет? Или ты не видел ходячих мертвецов?
– Вот дерьмо! – Альберт посмотрел на Ирму, поморщился, но не выдержал и повторил: – Дерьмовое дерьмо! Вы хотите сказать, это будет агрессивный мертвый маг, с головы до ног увешанный артефактами?
– Что-то в этом роде.
– Да он от нас мокрого места не оставит!
– Ну, Альберт, – Фортуна укоризненно вздохнул, – перед вами поставлена задача, а уж ваше дело решить, как вы будете ее выполнять.
– Артур, скажи ему, – попросил юноша, дернув брата за рукав, – я понимаю, что мы все равно туда полезем, но ты скажи, просто чтобы полегчало, а?
– Не при дамах же, – поморщился рыцарь, – да он и так все знает.
– Овчинка выделки стоит, – бесшабашно заявила Ирма. – Ну, маг, ну, мертвый. Так нас-то трое! И все маги. Да два бойца на подхвате.
– И правда, – пробормотал Артур очень серьезным тоном. Альберт промолчал, зато Карнай хмыкнул и в ответ на взгляд храмовника пожал плечами:
– Ирма.
Как будто это все объясняло.
– А что Ирма? – Ведьма обернулась. – Да, Ирма. Маги полезнее бойцов, это всем известно. Значит так. – Она встала, обвела всех посерьезневшими глазами. – Мне кажется, эффективнее всего мы будем действовать, если разделимся на две группы, в каждой из которых уже сложилась своя манера боя. Первая группа: я, Варг и Карнай. Вторая: ты, Альберт, и ты, Артур. Пойдем мы, конечно, вместе, но в случае стычек будем работать каждый сам по себе. Вопросы?
– Командовать кто будет? – поинтересовался Альберт.
Артур подумал-подумал и достал свою трубку. Вежливость дело хорошее, но курить-то хочется.
Профессор, учуяв первые струйки табачного дыма, демонстративно вышел из столовой. Еще и дверь за собой закрыл.
– Командовать... в нашей тройке командир я. – Ирма взглянула на Варга, на Карная. – Варг все еще учится, а я уже все умею. Поскольку нас трое, а вас двое... – Она запнулась натолкнувшись на взгляд Артура.
Храмовник разглядывал ее с интересом... со странным интересом Не как мужчина женщину, а так, словно увидел говорящую кошку.
– Что не так? – спросила Ирма. Хотела спросить холодно, получилось не очень уверенно.
– Продолжайте-продолжайте, – поощрительно кивнул ей Артур, – я весь внимание.
Карнай в своем углу неразборчиво хрюкнул. Ирма обернулась к нему, но мечник в ответ на яростный взгляд сделал невинное и простодушное лицо.
– Поскольку нас трое, а вас двое, – повторила ведьма, – а я командир в тройке...
Складывалось впечатление, что ее «поскольку» звучит не слишком-то убедительно.
– Варг, а ты что скажешь? – недослушав Ирму, поинтересовался Альберт.
– Знает она и вправду много, – сказал оборотень, – даром, что интуит. Боевых заклинаний у Ирмы штук пять.
– Боевых? Это как?
Ведьма закатила глаза и вздохнула:
– Это боевых. Я владею молнией, огненным ядром, задержкой, ослаблением, параличом, огненным мечом, защитой. – Она замолчала.
– Ну-ну, – подбодрил Альберт, – дальше.
– А что, мало?
– Да нет, но это же базовые формы. Примитивные, не требующие даже использования магической книги. Любой маг с ними знаком, любой может от них защититься.
– У «любого» мага, – ядовито заметила Ирма, – и половины того, что я знаю, не наберется.
– Да я не говорю про интуитов, – Альберт с великолепным пренебрежением махнул рукой, – мы ведь не с ними дело будем иметь. Меня интересуют модификации базовых заклинаний. Твои собственные разработки.
– Что? – Ирма нехорошо нахмурилась.
– О господи! – вздохнул Альберт, виновато поглядел на Артура, но старший сидел с отсутствующим видом. – Объясняю. Что ты называешь молнией? Энергетический разряд, вызывающий шок, так?
– Молния – это молния.
– Все верно. Защититься от молнии можно множеством разных способов, начиная с самого примитивного – обычнейшего силового поля с нулевой проводимостью. Та самая, если не ошибаюсь, «защита», которую ты перечисляла в числе своих заклинаний.
– Защита укрепляет доспех, – высокомерно сообщила Ирма, – никакое это не поле, а Сила, окружающая воина в бою. Она не от молнии...
– А, даже так, – Альберт озадаченно потер подбородок, – то есть вообще простейшая из форм. Варг, у тебя, я надеюсь, есть что-нибудь посерьезнее?
Оборотень помялся, поскреб пальцем столешницу и, избегая смотреть на ведьму, сообщил:
– Восемь элементальных конфигураций, анизотропных, но это если напрячься. Четыре геометрические формы. Одна поглощающая, но... с ней сложно.
– Это точно, – согласился Альберт, – считать долго. А у тебя что? – Он выжидающе уставился на Ирму. – Ну, защита, это я уже понял. А еще какие поля?
– Защита – это не поле, – упрямо повторила она с напряжением в голосе.
– Братик, не надо, – поморщился Артур, – перестань.
– Нет уж, – огрызнулся Альберт, – не перестану. Дурацкий же план! Лучше, если Карнай, ты и я будем работать треугольником. А Ирма с Варгом – на подхвате.
– Да о чем ты говоришь? – Ведьма сверкнула глазищами. – Бойцы – на крайний случай, если вдруг маги не справятся с одного раза.
– Рехнулась, что ли? – Альберт утратил остатки вежливости. – Исход боя решают те, кто с оружием. Твоя магия хороша с теми тварями, которые защищаться от нее не умеют. А мы с кем схлестнемся? С мертвяком. Ты хоть одного мертвяка в жизни видела?
– Я много чего видела!
– Врешь, – отрезал юноша, – с твоим набором заклинаний ты от них разве что драпать могла. Потому что на мертвых вся эта хрень не действует. А вот сталь их берет. Против мертвяка нужен хороший боец. Или два бойца. Лучше – четверо. А мага там одного хватит, если он сильный.
– Сильный маг! – зло повторила Ирма. – Это ты, что ли, сильный? Что-то я не вижу. Что ты можешь в бою? За братом прятаться? Какие у тебя боевые заклинания есть?
– Никаких. Магия не для боя!
– Ну и не болтай тогда, – отрезала ведьма, – модификации, поля с конфигурациями...
– А память хорошая, – заметил Альберт, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Конус холода, – пробормотал Артур негромко, так, чтобы услышал только младший.
Альберт бросил на него испепеляющий взгляд.
Артур, в точности как давеча Карнай, хлопнул глазами с самым невинным видом.
Младший увлекся. С ним это и раньше случалось, но обычно объектом нападок выступал Иляс Фортуна или, собственно, Артур. Глядеть на профессора, пытающегося сохранить лицо, было весело. Самого Артура выходки Альберта не задевали. А вот ведьму стало почему-то жалко.
– Альберт прав, – сказал рыцарь, – колдуна лучше рубить, а вас троих за спиной держать. Если вы его с толку будете сбивать да нас с Карнаем от его магии прикроете, мы все сделаем.
– Ты-то что об этом знаешь? – отмахнулась Ирма. Стало тихо.
– Тактическая ошибка, – еле слышно мурлыкнул Альберт.
И действительно, мгновение спустя рассмеялся даже бессловесный Карнай, а Варг, тот просто заржал, откинувшись на спинку стула и хлопая себя ладонями по коленкам:
– Ну, Ирма! Ведьмочка моя! Я тебя обожаю! Миротворцу. – нет, ну надо же, Миротворцу... Что ты об этом знаешь?! Артур, правда она замечательная?!
– Миротворец – это топор, – напомнил рыцарь, поднимаясь со стула.
Карнай тоже неторопливо встал. Им двоим здесь делать было уже нечего. Маги сейчас займутся обсуждением деталей, будут сыпать непонятными словесами – не то ругательствами, не то действительно терминами. Они это дело любят, а слушатели им ни к чему, тем более слушатели бестолковые.
Артур вышел во двор, с удовольствием потянулся, взглянул на пушистые звезды в безоблачном небе и направился к копенке с сеном, что торчала в густой тьме под навесом для лошадей.
Почти сразу на крыльце появился Карнай. Тоже повел плечами, разминая затекшие мышцы, зевнул с подвыванием, поглядел на небо, и, нога за ногу, побрел через двор к невысокой, мягкой травке у забора.
Тихо было.
Артур лежал на сене, подстелив попону, глядел в ночь, грыз соломинку и слушал эту тишину. Где-то в лесу, близко, почти над самым забором, свиристели ночные птицы. Тем умиротворяющим, сонным свистом, который кажется и не птичьим вовсе, а ничьим, как ничей ветер или небо или запах свежего сена.
Хорошо было.
Серый лес совсем рядом, но Артур еще не научился бояться его.
Хорошо.
А Альберт все-таки совсем еще дите. Вроде взрослый уже, рассудительный, иной раз не по годам рассудительный, но бывает, как вот сейчас, вскидывает – и не удержать его. Тогда он не глядя бьет: свои, чужие – ему без разницы. Дураков не любит. А кто их любит, спрашивается? Никто. Но ведь не пинают же. За то, что дурак, – не бить, за то, что дурак, – жалеть надо.
Артур улыбался.
Глупый человек или умный – не важно. Главное, чтобы он хорошо делал то, чем должен заниматься. Это отец Лучан так говорил. И добавлял всякий раз, что самому Артуру хоть капелька ума все же не помешала бы.
Артура же наличие или отсутствие у него этого самого ума беспокоило меньше всего. Бог был с ним. Всегда. Чего еще можно желать?
Славы? Так ее хватало. Первый боец монастыря, а позже – всего ордена Храма, куда уж славней?
Подвигов? Спасибо, насовершались. Выше головы подвигов – на несколько жизней хватит. А нескольких не будет. Свою одну прожить бы спокойно.
Не верится, но командор сказал, что уже и правнуки выросли. Нет. Не укладывается в голове, как ни поворачивай. Мозгами-то понимаешь, что сто лет прошло и за эти сто лет жизнь на месте не стояла, а вот поверить... не получается.
Ну и не надо.
А Ирма красива. Правда, бешеная какая-то, но это не ей, это Варгу в упрек. А профессор, хрыч старый, наверняка учит Варга так же, как учил Альберта. Значит, и оборотня лишь пожалеть остается. Какие уж тут девки, когда голова постоянно ерундой занята?
Ирма... Да, красавица. Высокая, пышногрудая, совсем не то, что братцева Ветка. Та – цыпленок цыпленком. Еще и ведьма. И сама от Альберта не отцепится. Младший – парень завидный, да при деньгах, да жены ни одной еще нету...
Артур поморщился, выбросил изгрызенную соломинку и вытянул другую. Ветка цеплялась не за деньги. Ветка, если уж на то пошло, вовсе и не цеплялась. А думать о ней плохо только потому, что она худая и совсем не в Артуровом вкусе, – свинство.
Ирма – маг. Дикий. Или, как еще их называют, интуитивный. Сильный маг, надо сказать. Даже голой силы, с которой она, собственно, и работает, и то более чем достаточно. А в магической книге Ирмы наверняка есть заклинания посложнее базовых. Интуиты, правда, потому так и называются, что плохо у них с теоретической частью, но Ирма ведь не зря при Варге ошивается. А Варг – при профессоре. Ирма...
Не красит ее мужская одежда. В Шопроне она выглядела как дама и вела себя соответствующим образом. Не купчиха какая-нибудь, не чиновничья жена – дворянка. Только знать позволяет себе фривольные шуточки в отношении рыцарей Храма. Поняла она, что Артур узнал ее? Кажется, нет. Он и не узнал бы, если б не пятница. В другой день вообще ничего бы не заметил.
Ладно, сделать в памяти пометочку: «Ирма». И забыть пока.
Варг? С Варгом интереснее. Сила в нем есть, не магическая, но и не человеческая. Чтобы творить волшбу, вполне годится. Альберт объяснял, что профессор учит не заклинаниям, профессор учит пользоваться силой. И, надо полагать, кое-что этот оборотень уже умеет.
Откуда он, кстати? Откуда он, откуда Карнай, откуда Ирма эта? Варг еще и не человек. Но и не нечисть, хоть и оборотень. Он не беловолк и уж, конечно, не красноволк, те совсем дикие. Что-то новое появилось? Скорее всего. Жизнь, чтоб ей, действительно на месте не стоит.
Артур вздохнул и сел, отыскивая взглядом Карная.
Тот снял свой доспех, оставшись в полотняных штанах и такой же рубашке, и полулежал на мягкой траве, подложив под спину седло. Поймав взгляд рыцаря, еле заметно улыбнулся:
– Трава зеленая. У нас такая только на опушках.
– Так здесь тоже лес. – Артур кивнул на высокий забор. – Серый.
– Тот, в котором живут эльфы? – уточнил Карнай.
– Он самый.
– Ни разу не был.
– А где бывал? – поинтересовался Артур.
– Да много где. – Карнай задумался. – Рудные болота с Ирмой по краешку обходили, к Велебитским ездили, в Красовы Ямы спускались, в Развалины заходили, это уж как водится. До Цитадели Павших, правда, не добирались ни разу – незачем людям туда ходить. На Триглав издалека глядели – не от смелости большой, а потому что трудно его не увидеть. Мы ведь в Лихогорье живем.
– В Лихогорье? – Артур чуть напрягся. – В Лихогорье нечисти больше, чем в Пустошах, кто там жить может?
– Ты ошибаешься, рыцарь, – спокойно возразил Карнай, – оборотней там много, это так, но ведь и мы не люди.
– Ты – человек, просто некрещеный.
– А Варг?
– Варг – оборотень. Но странный. Я таких не видел.
– Не оборотень – джарг, – поправил мечник, – мы называем себя джаргами, на вашем языке это означает люди-волки. Ты не видел джаргов, потому что, когда мы появились, тебя здесь не было. Если ты и вправду тот багатур, о котором слагают песни. – Он пропустил между пальцами несколько мягких травинок. – В Лихогорье хорошо пасти скот, поэтому мы остались там, не пошли дальше, даже и не знали, что тут живут люди. А с оборотнями, ну что ж... сначала пришлось воевать, теперь стало легче. Красных волков совсем мало. А с белыми нередко получается договориться.
– Убивать их надо, – нахмурился Артур, – нечисть, да еще и людоеды.
– Людей едят, – согласился Карнай, – а что такое нечисть?
– То, что крестить нельзя. – Артур почесал нос. – Сложно объяснить.
– Варг – нечисть?
– Нет, это и странно. Слушай, как это вы появились? В Долине часто появляются всякие... гм. Словом, много здесь разных, но поговорить с ними как-то не выходит. Где вы были? Откуда взялись?
– На своей земле были. – Карнай пожал плечами. – Жили себе. А потом вокруг нашей земли стала совсем другая. И звезды, – он поднял глаза, – другие звезды. Не наши. Старый сказал подождать. Мы три дня ждали, и наша земля совсем исчезла, осталась только чужая. Что тут сделаешь? Надо жить. Вот и живем.
– А уйти, к себе вернуться пробовали?
– В стену уперлись, – задумчиво ответил Карнай. – Ваша земля со всех сторон окружена стеной, невидимой и очень прочной. Мы не смогли пройти.
– Угу. – Артур помолчал, потом спросил: – С людьми-то как уживаетесь?
– Да когда как. – Карнай развел руками. – Люди нужны нам, но и мы нужны людям. У нас есть железо, медь, уголь, черное масло (вы его называете нефтью), а у вас – умелые кузнецы, маги, которые делают волшебные вещи, да много всего. Нам даже соль, и ту приходится покупать. В Дакийском княжестве и на севере Добротицы охотно берут наши товары, не задавая вопросов, кто мы и откуда, но туда ведь еще добраться с обозом надо. А по дороге встречается слишком много любопытных людей.
– Чем торгуете?
– Да всем. – Карнай повернулся, лег, опираясь на левый локоть, на правой руке загнул палец: – Скотом...
– У вас его так много, что на продажу хватает? – тут же перебил его Артур. – А нечисть? А зверье хищное?
– А пастухи? – вопросом на вопрос ответил Карнай.
– Хорошие у вас пастухи.
– Хорошие. Станешь хорошим, если жить хочется. Еще мы сеем, разводим виноград, наши горы богаты водой, леса – дичью, и местные духи подружились с нашим народом.
– И много вас?
– Ты еще спроси, сколько у нас бойцов, – хмыкнул Карнай.
– Да хрен ли мне с бойцов? – Артур досадливо щелкнул пальцами. – Надо будет, так доберемся и зачистим, сколько бы вас там ни было. Ты скажи, людям там место найдется? Хватает у вас земли, или самим мало?
– А если мало? – чуть улыбаясь, поинтересовался Карнай.
– Если мало, а красноволков вы и в самом деле запугали, мы вас там потесним, – честно ответил храмовник. – Люди на Лихогорье еще сто лет назад поглядывали. Много у вас всего.
– Смело судишь. А ну как нас там многие тысячи?
– Дело не в количестве, – Артур достал было трубку, глянул на сено и со вздохом убрал ее обратно в кисет, – дело в качестве.
– И чем же мы тебе не приглянулись?
– Меч твой в Средеце ковался, да?
– Да, – Карнай глянул на лежащий рядом клинок, – там лучшие оружейники.
– Доспех в Грачах делали?
– В Грачах.
– А одежка, что на тебе, вашими бабами выткана, верно?
– Наши женщины мастерицы на все руки. А хлопок в Лихогорье лучше, чем в Тырновской земле. Мы ходили туда, видели сами.
– Вот то-то и оно, – подытожил Артур, – бабы мастерицы, а кузнецов грамотных нет. Доспехов нет. Оружия нет. А ну как мы с вами торговать перестанем? Долго вы протянете?
– Как это перестанете? – нахмурился Карнай. – Мы же продаем дешевле.
– И что? Нам достаточно сунуть в каждый патруль на тракте по человеку, который крещеных от некрещеных за раз отличает. И далеко вы тогда со своими обозами доберетесь? До первой заставы. Там вас прищучат, а товар конфискуют, и все дела.
– Чего с товаром сделают? – недоуменно переспросил мечник.
– Отнимут, – объяснил Артур. – Но это я так, навскидку. Первое, что в голову пришло. На самом деле нам с вами, так же, как и вам с нами, ссориться не резон. Если пустите к себе людей да, того лучше, еще и окреститесь, не надо будет вам обозы аж в Добротицу гонять. Купцы сами приезжать будут, в ножки кланяться. А, ладно, – он махнул рукой и достал-таки трубку, – живы будем, разберемся.
– Скажи, рыцарь, а кто будет это решать? – спросил Карнай, сладко зевая. – Герцог?
– Храмовники, – ответил Артур, – командор. Я ему о вас доложу, а он пускай думает. Окрестить вас можно, вот что хорошо.
– Почему хорошо?
– Если крестить можно, значит, убивать нельзя. – Артур улыбнулся. – Ордену и без вас работы хватает.
Уже под утро, после того как маги наконец-то наспорились и вроде пришли к какому-то соглашению; после того как поужинали все, кто не постился; после того как Ирма, устав ругаться с Варгом, обвиняя его во всех смертных грехах, утащила оборотня в спальню... В общем, небо выцвело до светло-серого оттенка, и почти не видны стали на нем крупные звезды, когда Артур с Альбертом выбрались во двор. Артур – проверить лошадей да покурить на сон грядущий. Альберт – просто так. Без определенной цели.
Просто так, конечно, не получилось. Старший тут же сунул горсть сухарей и велел идти угощать кобылу. Альберт успел уже обозвать паскудную тварь Стерлядью. На попытки Артура возразить, мол, стерлядь – это же не лошадь, это рыба, маг отрезал:
– Зато звучит как! Один в один про нее.
Артур подивился, но спорить не стал. А сухари все равно сунул. И угостить все равно велел.
Губы у Стерляди были мягкие, возле круглых, жарких ноздрей топорщились жесткие волосы. Снимая с ладони сухари, кобыла щекоталась, а похрустев соленым кусочком, начинала качать головой.
Альберт ежился сначала: а ну как укусит? Зубы-то вон какие. Или пнет. Но Артур сказал, что раскрытую ладонь лошадь укусить не сможет. Да и не собирается она кусаться. А то, что башкой мотает, так все они так делают, когда едят.
Сухари кончились.
Стерлядь обнюхала пустую ладонь Альберта и, вздохнув, прихватила его губами за верхнюю пуговицу камзола. Помусолила, жарко и влажно дыша. Юноша замер, боясь пошевелиться.
– Артур, – прошипел сдавленно, – она мне в горло целит...
Старший фыркнул не хуже лошади. Хлопнул Стерлядь по морде. Она послушно убрала голову и принялась скрести зубами край яслей.
– Беда мне с тобой! – почему-то весело заявил Артур. – До чего договорились-то?
– С Варгом?
– Ну не с кобылой же!
– Это ты Стерлядь кобылой назвал или Ирму?
– Братик, не злобствуй.
– Дура она, – сердито буркнул Альберт, протянул руку и осторожно погладил свою лошадь по широкому лбу под челкой, – просто дура. – Он подумал и добавил: – Интуитивная.
– Не злобствуй, – мягко повторил Артур, – еще неизвестно, что бы из тебя вышло, не попадись ты профессору.
– Если тебе верить, хороший христианин мог бы получиться.
– Это верно. Ну так что вы решили?
– Как я сказал, так и сделаем. – Альберт ловко запрыгнул на край яслей, прислонился спиной к деревянному столбу. – Варг будет работать с полями, вас прикрывать и нас заодно. По обстановке или сам будет соображать, что поставить, или я скомандую. Если случится нужда в поглощающем поле, считать тоже мне придется. Я это быстро делаю, а Варг медленно.
– Опыта не хватает, – понимающе сказал Артур.
– Ну... ну да, – согласился Альберт после некоторой заминки, – Варг вообще-то умный.
– Хотя до тебя ему далеко, – продолжил старший то, что не было сказано вслух.
– Но ведь правда же далеко, – чуть обиженно заметил Альберт, – и ничего смешного. Если я самый лучший маг, почему бы мне этим не гордиться?
– Да гордись, пожалуйста. – Артур пожал плечами. – Я тобой тоже горжусь. Ладно, Варг делает поля. Ирма, я так понимаю, просто дурью мается?
– Да, но зато изо всех сил. Толку от нее, конечно, мало будет, зато шума много. Может, отвлечется мертвяк. А я с тобой и Карнаем работать буду. Сначала по схеме попробуем: по мозгам дадим, файт-поле на лезвие, а там уж ты главный. Если все пойдет как надо, этого будет достаточно. Если нет, задействуем арсенал.
– Угу.
– Слушай, тебе эта Ирма в самом деле глянулась?
– Не настолько, чтобы... – Артур помолчал, прислушиваясь к себе, кивнул. – Да, не настолько. Откуда она, ты не выяснил?
– Знаешь, нет. Дура – не дура, но об этом она молчит. Я так понял, у интуитов есть теперь что-то вроде гнезда. Они там не живут, но иногда встречаются. Опытом делятся, цацками меняются. Вроде бы как собираются делать общую книгу заклинаний. Варг об этом больше знает, но даже Варг туда не вхож. Интуиты и раньше-то ученым не верили, помнишь ведь?
– Тогда я в тонкости не вникал, – признался Артур, – не до них было.
– Не верили, – повторил Альберт, – а сейчас и подавно. Ты прав, их последнее время все больше становится.
– Плохо.
– Плохо. Они людей не любят.
– Почему?
– Ты же сам сегодня объяснял, кто нынче в дикие маги идет.
– А, ты вот о чем... – Артур присел на корточки возле столба, задумчиво уставился в темноту. – Я не думал, что зависть остается. Чему завидовать, когда есть уже что-то свое?
– А память? – спросил Альберт со своего насеста.
– С Безымянным непонятно, – тут же отозвался рыцарь, – профессор ведет себя так, словно он и вправду обычный ходячий мертвяк. И Варг тоже. А он... к гитаре за эти дни ни разу не притронулся. Ни разу. О нем разное говорят: и что от Бога его дар, и что рогатому он душу продал. Разное. В одном сходятся – дар все-таки есть. Такой, в каком душа плавится в слиток золотой... Я сам уже как менестрель стал, скоро стихи слагать возьмусь. – Артур невесело улыбнулся. – Безымянный не поет больше.
– И что?
– Не умер он, братик, – тихо и зло проговорил Артур, – не умер. Это мы его убьем.
– Ты о чем? – Альберт скатился вниз, встал перед братом. – Как так убьем? Почему?
– Потому что, когда живого делают мертвым, это называется убийством. Я бы это другими словами назвал. Но не тебе, а Фортуне. Братик, я послал бы твоего профессора, но прав он, прав. Неладно в Долине. В Зако дело или нет, не знаю. Много бы дал, чтобы узнать... – Артур резко поднялся, вышел под белесое небо, развернулся к Альберту. – А Фортуна, он ведь нас не обманывал. Имел как хотел, и даже не за деньги, но не врал никогда, понимаешь?
– Он и сейчас не врет, – не слишком уверенно произнес маг.
– Может быть. А может быть, решил наконец попробовать.
– Но зачем?
– То-то и оно, что незачем, – пробормотал Артур грустно и задумчиво. – Может, есть ему в Зако какая корысть, но это тебе виднее. А то, что демон, да еще в чужом теле, по Долине бродит, это никуда не годится. Тут уж хочу я того или нет, но вмешаться нужно. Найти. И убить. И если, чтобы его найти, придется чужую душу в ад отправить... Устав этого не запрещает. Значит, мы чисты перед Людьми. Вот и вся недолга.
– Перед Богом и людьми, – поправил Альберт, подходя ближе – ты так всегда говорил.
– Устав орденский не Господом писан, – угрюмо произнес храмовник. – Крепко мы с тобой вляпались, братик.
– Подожди, – сказал Альберт и продолжил торопливо: – подожди, Артур, так же не бывает. Забыл, что профессор сказал? «При соблюдении особых условий»... Условия – это добровольное согласие на обмен и... ну, сам обмен. Нельзя просто заставить чужую душу подвинуться. Этого даже демоны не умеют, а уж хайдук какой-то – тем более. Если Безымянный живой, Зако не сможет перейти в его тело. Ну сам подумай, неужели профессор этого не понимает?
– Никто никогда не принуждал демонов вселяться в чужое тело, – задумчиво кивнул Артур, – а от Безымянного ожидают именно принуждения. Сначала он возьмет за уши эту Тори и вытрясет из нее душу Зако. Ладно, допустим, тот и сам не против. Но потом Безымянный должен вытряхнуть из тела Зако душу Тори. Поменять. Вот скажи мне, умный мой братик, разве такое возможно?
– А ведь и правда... У профессора оно как-то гладко выходило. Тело мертвое, пустое, душа – туда, душа – сюда. Пустота стремится быть заполненной... Дурь какая-то получается. Слушай, – Альберт заглянул брату в лицо, – давай откажемся, а? Ты ведь людей не убиваешь, это все знают. А Тори мы как-нибудь по-другому отыщем.
– Не отыскать его по-другому, – послышался со стороны крыльца голос Безымянного, – быстро не отыскать. А он с каждым днем силу набирает.
Спрыгнув со ступенек, менестрель пошел к братьям:
– Когда Тори в новом теле освоится, он страшных дел натворит. Вы с ним, может, и справитесь, но куда большей кровью, чем если его сейчас поймать.
– Хоть ты не трынди, – досадливо бросил Артур. – Еще один на нашу голову! Скажи лучше, с каких хренов ты вдруг от собственной души отказался? Тоже нездешний?
– Здешний, – по сравнению с рыцарем очень маленький и хрупкий, Безымянный смотрел в землю, – я здешний. И я не отказывался. Просто Господь дал мне душу, умеющую раскрываться. Брать и отдавать. Любой музыкант должен уметь это, любой поэт или художник... У кого-то получается лучше, у кого-то хуже. Ты прав, Артур, это как золото из огненного жерла. Раскаленное, драгоценное... Чистое.
– Как это – брать, – вмешался Альберт, – ты вампир, что ли, энергетический?
– Менестрель он, – сказал, как выругался, Артур, – смотрит вокруг, слушает, носом чует – берет, значит. А потом стихи складывает и музыку – отдает, получается. Все они так говорят. М-мать! – Он зло уставился на Безымянного. – Так вот оно где! Ты же певец с искрой божьей. Ты брать умеешь. И отдавать. Хотят того или нет. Вот ведь ересь-то, прости господи, и как у меня язык поворачивается!
Альберту показалось, что старший сейчас как следует встряхнет менестреля за шиворот или, того хуже, даст в лоб и выбьет последние мозги. Но Артур лишь несколько раз сжал и разжал кулаки.
– Зачем ты согласился? – скучно спросил он, глядя поверх макушки Безымянного.
– А ты? – ответил тот вопросом, посмотрел на Альберта. – И ты тоже?
– Дурак, – сказал Артур почти ласково, – твое дело песни петь.
– А твое – молиться. А его, – Безымянный вновь кивнул на Альберта, – учиться. Но ты убиваешь чудовищ, и твой брат помогает тебе, и если среди людей появляется демон, вы сами не оставляете себе выбора. Это жертва. Может быть, это цена, цена за божий дар... плата...
– За подарок, – буркнул Артур, – сам-то понял, что сказал? Герой. Почему ты себя мертвым назвал?
– Это профессор, – рассеянно ответил менестрель, на глазах погружаясь куда-то в собственные мысли, – сказал, так лучше будет. Легче. Я... боялся. – Он встряхнулся, огляделся диковато. – Господи милосердный, прости меня грешника, я же... Артур, он сказал, будет лучше, если я буду мертвый. Как мертвый. Если душа уснет. И я согласился. – Вновь дикий взгляд. Мазнул по Альберту. Зацепился за Артура. – Мой дар, мои песни, моя... гитара моя... Мне нужно. Сейчас.
– У ведьмы этой, зеленой, у нее есть гитара, – напомнил Артур с чуть брезгливым сочувствием, – иди и принеси ее.
– К Ирме? Сейчас?
– Выполняй! – рявкнул Артур так, что даже Альберту захотелось сорваться с места и помчаться к Ирме за инструментом. А Безымянного так просто сдуло.
– Братец, – осторожно окликнул маг, – ты уверен?
– В чем? – Глаза старшего казались темными, и в темноте этой все ярче разгоралось синее пламя.
– Ни в чем, – поспешно ответил Альберт, – все в порядке. Это я так. Ну просто. Артур, вернись немедленно!
– Что? – Синие сполохи постепенно угасали. —...«Другой» явился?
– Уже ушел, – Альберт легонько сжал локоть брата, – все хорошо.
Эх, старший-старший. Трудно это, наверное, быть святым.
Безымянный вылетел на крыльцо весь какой-то встрепанный, нервный. Яркий румянец на скулах виден был даже в сумерках. Ирма, похоже, не обрадовалась тому, что ее побеспокоили посреди ночи.
Но гитару она дала. И сейчас Безымянный осторожно поглаживал инструмент, прижимая его к груди.
Гитара вздохнула чуть слышно, очень-очень чисто и жалобно. Потом улыбнулась так же неуверенно, как только что улыбался Альберт, и маг поспешно сжал губы. А гитара рассыпалась искрами звезд, ярких звезд, что медленно гасли в глазах Артура.
– Господи, – прошептал менестрель, – Господи, прости меня, дурака. Это все страх. Разве можно платить за подарок?
Он сел на теплые доски, одним движением сбросил с плеча ремень. Он больше не смотрел на гриф. Закрыв глаза, Безымянный играл. Пальцы его бегали по струнам, тонкие, ловкие, живые.
– Певун, – пренебрежительно хмыкнул Артур и обернулся к Альберту, – спать пора. Пойдем, этот блаженный тут до утра сидеть может.
– Могу, – не открывая глаз, согласился Безымянный. И накрыл струны ладонью, – подожди, Артур. Кажется, у меня есть для вас песня.
– Прорвало. – Храмовник поморщился, – Может, до вечера отложим?
– Всего одна! – Безымянный взглянул снизу вверх, но уже не грустно, взгляд его был уверенным и серьезным. – Про вас много песен, – сказал он негромко. – Хороших, плохих... разных. А это – моя. Артур, хотя бы поэтому, поверь, ее стоит послушать.
Он снова улыбнулся. И, не дожидаясь ответа, струны забились под пальцами звонко, в
пронзительно-тревожном ритме.
Кони устали,
И я тоже был бы отдыху рад.
Нас здесь не ждали,
Так давай войдем в этот дом, брат.
Может, хоть здесь нас встретят тепло.
Брат мой, я верю, в этом доме светло.
Черные тучи,
Вестники смерти, по небу мчат.
Нам будет лучше,
Если укроемся в доме, мой брат.
Меч спрятать в ножны
Время всех битв кануло вдаль.
Брат мой, я верю:
В доме не блещет сталь.
– Что это? – прошептал Альберт, – Артур...
Старший обнял его за плечи:
– Песня, братик. Просто песня.
В спину удары – дело привычки, но я не привык.
Жестокая кара – быть верным тому, кто стремится в тупик.
Но, брат мой, я верю, нам светит звезда,
И эта дорога не зря привела нас сюда.
Северный ветер!
Дай же нам силы, чтобы дойти.
Южный друг, ветер!
Согрей на жестоком и страшном пути.
Пусть это тупик,
Но мы свой путь пройдем до конца.
Брат мой, смотри, вдали я вижу гонца...
Ночь. И звезды. И струны, рокочущие безнадежно и гневно. И песня.
Вдруг изменившийся ритм. Звонкий, тревожный, но полный надежды голос:
Мы все-таки дошли сюда.
Мы все-таки нашли свой дом.
Значит, нас дорога не зря вела...
Брат мой, прости, я не верил, что мы дойдем.
День Гнева
Раздавленный камнями, пронзенный осколками стекла и пластика, погребенный на тридцатиметровой глубине, Мастиф – сейчас лишь набор молекул, связанных между собой эфемерными химическими процессами, – пережидал, пока отбушует пожар на поверхности. Он представлял себе, что происходит в этот момент под почерневшим небом. Он знал, что первым делом двигатель уничтожил стены корпуса, а потом выделившаяся энергия волной огня понеслась дальше. Смела с лица земли институтский городок, покинутые жителями деревни, сейчас уже, наверное, огонь жрет дома на окраинах мегаполиса. Пламя не остановится, пока не докатится до гор. Во всяком случае, докатившись до гор, оно должно остановиться.
Спешить было уже совершенно некуда. Пока погаснет пламя, пока хоть немного остынет земля наверху – дело долгое. Самое время подумать о том, что для первого провала все получилось просто блестяще. Добиться таких разрушений Провозвестникам не удалось даже во время памятного взрыва в Козлодуйском атомном музее.
Террорист нынче пошел технически грамотный. Религиозный террорист. Обычные, они всегда отличались умом и сообразительностью. А Провозвестники тогда – это была их первая акция, так сказать, выход в свет, – умудрились раскочегарить давным-давно законсервированный ядерный реактор. Все было точно так же: предупреждение за сутки, объявления по всем телеканалам, регулярные, каждый час, выходы в эфир. Группы Мастифа тогда в Козлодуе не было. А еще не было паломников – психов, хуже Провозвестников, – которые спешили со всех концов Земли, дабы оказаться поближе к месту событий и помереть в страшных мучениях.
Паломников до сих пор пытались эвакуировать – уже год, как Провозвестники устраивают массовые самоубийства, уже год, как тянутся к ним самые разные сумасшедшие, уже год, как пора бы понять, что тех, кто хочет умереть, спасать бесполезно, но нет, пытаются все равно. Отдают этим психам места в вертолетах, поездах и автобусах, места, которые могли бы пригодиться другим, тем, кто хочет выжить.
Сколько людей погибло сейчас из-за того, что не успели уехать? Из-за того, что сдвинувшийся на идее конца света маньяк силой усажен в машину, а кто-то другой остался ждать своей очереди, так и не наступившей?
– Я не берусь судить, что за сила им помогает, – признался с полгода назад отец Кристиан, – но могу с уверенностью сказать, что без помощи не обходится. Объяснить успехи Провозвестников естественными причинами невозможно.
Иляс тогда в кои-то веки согласился со священником. А Мастиф заикнулся было, что успехов, кроме Козлодуя, слава богу, не было, но сам понял неубедительность собственных аргументов. Да, самоубийственные акции удавалось предотвращать, но какими силами? Особым подразделением, которое, что уж там, и само действовало в нарушение всех мыслимых законов науки.
Взять хотя бы сегодняшнюю ситуацию с этим проклятым прыжковым двигателем. Ведь на испытательном стенде он тестируется в режиме максимальной безопасности. Окончательная сборка, приведение двигателя в рабочее состояние проводятся уже на орбите, чтобы, не дай бог, в результате какой-нибудь случайности или неполадки не произошло... того, что произошло. Провозвестники просто не могли запустить двигатель – там нечего было запускать. И тем не менее полковник спецназа лежит сейчас в груде обломков, а наверху горят земля и камни. И люди.
– Мастиф, – услышал он голос Иляса, – ты в порядке?..
ЦИТАДЕЛЬ ПАВШИХ
Телепортационные активаторы, хоть и одноразовые, хоть и «колдуновская дребедень», были все-таки очень полезным изобретением. Хотя бы потому, что благодаря этим хрупким – стекло да золотое напыление – цацкам не пришлось ехать вдоль Серого леса, подставляясь под выстрелы эльфийских лучников.
Профессор сказал, что может отправить отряд прямо к Цитадели. Артур на него лишь посмотрел выразительно. Карнай, добрая душа, взял на себя труд объяснить:
– Только очень глупые люди находят в себе смелость пренебрегать разведкой.
Иначе говоря, кто же вприпрыжку к нечистому на рога бежит?
Сошлись на Развалинах. То еще местечко, конечно, но там все-таки относительно безопасно. Вроде как на Пустошах: чудовищ хватает, однако кидаться на людей они не спешат, сначала убежать пробуют. По весне, правда, и у них мозги вышибает. Тогда в Пустоши усиленные патрули отправляются, а в Развалины, кто в своем уме, так и вовсе не суется. Но сейчас-то не весна. Сейчас лето в разгаре.
Так что до Развалин добрались единым мигом. А дальше уж поехали не спеша. По сторонам поглядывали, но беспокоились не особо. Если никакой новой нечисти здесь не завелось, значит, бояться нечего.
Артур провожал взглядом летяг, планирующих между высоченными, чуть погрызенными временем домами. Летяги были безобидны. Тяжелые, неповоротливые, с зубастыми клювами, эти тварюшки кормились крысами да мелкой нечистью. Людей не трогали. Даже не гадили.
Хотя могли бы. Вполне. Стены домов-башен были густо заляпаны зеленоватым летяжьим пометом.
Развалины... А ведь был когда-то город. Люди здесь жили. Подумать страшно, на какую высоту забирались! Профессор рассказывал: жилья на всех не хватало, поэтому в башнях, с виду красивых – даже сейчас красивых, хоть и грязных, и обвалившихся кое-где, – в этих самых башнях делали такие маленькие-маленькие конуры, к которым прилагалась кухня. И в этих конурах жили целыми семьями. Понятно, почему до Дня Гнева многоженство запрещали. Штук пять жен, да у каждой по трое-четверо детей – поди размести их в одной-двух комнатках!
Артур привстал на стременах, заглядывая в ближайший оконный проем. В Развалинах приходилось бывать и раньше, но тогда он не знал, что тут жили люди. Думал, башни построили какие-то великаны, которых потом перебили, как водится.
– Что там? – тут же обеспокоился Варг. Потянул носом. – Заметил кого-нибудь?
– Нет.
Артур опустился в седло, задумался. Три окна на три комнаты. Не комнаты даже, судя по остаткам стен, – келейки вроде тех, что в казармах. Сколько же народу жило в этом городе, если им приходилось так тесниться?! Профессор говорил о трех миллионах, но в это никак не верилось. Три миллиона! Да во всей Долине меньше живет.
Рыцарь поднял голову, разглядывая уходящие в небо громады домов, высоченные стены с дырами окон. Считать этажи нужды не было, давным-давно знал, что по вертикали их от девяти до шестнадцати, а по горизонтали в самом длинном из домов он насчитал когда-то сто двадцать оконных проемов. Но тот домина – они с Альбертом, не задумываясь, назвали его Чудным Домом – стоит ближе к северным окраинам Развалин. И в нем двадцать два этажа. Сколько людей в нем жило? Если предположить, что на конуру приходится по три окна...
Получилось восемьсот восемьдесят конур. А ведь в них не по одному жили...
Артур покачал головой и уставился на острые уши Серко, который трюхал себе по выщербленному асфальту знать не зная, что когда-то здесь же ездили... автомобили. Двигались сами, как следует из названия. Красивые были штуки. Вот опять же раньше думал, что на улицы Развалин приходили умирать железные звери, от которых остались теперь только скелеты, а, оказывается, это люди в автомобилях пытались убежать от Дня Гнева.
– Книжки вспоминаешь? – поинтересовался Альберт, подъезжая ближе.
Он переоделся в походный костюм, сменил свой вызывающий камзол на любимый «боевой» жилет со множеством карманов и, похоже, сам себе страшно нравился. То, что жилет – самый маленький, какой нашелся на маршальском складе, – висел пятнистым мешком, нисколько его не смущало.
Младший – молодец. Он уже довольно сносно управляется со своей кобылкой. И то сказать, лошадка славная, спокойная, выучена хорошо. Главное, что младший бояться ее перестал, дальше у них наладится.
Альберт поерзал в седле:
– Я тут подумал...
– Что, опять?!
– Кому-то надо, знаешь ли! Я подумал, что у рыцарей все не так, как у магов.
– Тебя не иначе осенило.
– Будешь смеяться – ничего не расскажу, – пригрозил Альберт.
– Уже молчу. – Артур улыбнулся. – И что же у нас не так?
– Вот смотри. Если сравнивать твое умение убивать с ученостью, мы с тобой получаемся на равных. Но я в Единой Земле – один-единственный. Профессор пыжится, но у него просто знаний много, а силы, считай, нет. Еще Варг. Варг – он сильный, сильнее, чем профессор, но в нем зато таланта с гулькин нос. А магу без таланта никуда.
– Талант – это что? – уточнил Артур.
– Это когда знаешь, как лучше, и делаешь, как лучше. Варгу считать приходится все время, а я без всякого счета: раз – и готово!
– Угу. Как конус холода?
– Да ну тебя! Подумаешь, один раз ошибся, и теперь всю жизнь вспоминать?
– А как же, – Артур хмыкнул, – нужна ведь мне на тебя хоть какая-то управа.
– Тоже, нашел управу!
– Ладно, продолжай. Ты в герцогстве один-единственный, и что?
– Как это, что? Слышал поговорку, что сумма разума на Земле – величина постоянная, а население растет?
– Ну.
– Ну так этого не должно быть, а получается. Два сильных мага в одном месте – перебор. Тесно становится. У вас вот наоборот: чем больше таких, как ты, тем лучше, десяток, если командир хороший, – это сила. А десять магов – это совсем никуда. Мы мешаем друг другу, ссоримся, создается иллюзия, что сила у нас – одна на всех.
– Да ладно. Дозволенных две с лишним тысячи, и ничего, не ссорятся. Работают. Пользу приносят.
– Работают. Пользу приносят, – язвительно повторил Альберт. – Я все жду, когда ты эти слова на щите напишешь. Как девиз. Они нового ничего не придумывают. Делают цацки да всякое полезное барахло.
– Не все, братик, что уж ты о них так сурово?
– Все. Не спорь, я знаю. А магия – это другое совсем. Меня профессор знаешь когда учить перестал?
– Ну?
– Когда понял, что я сильнее, чем он, стать могу. Я начал пробовать базовые заклинания улучшать, а он аж взвился: так нельзя! Нарушение законов. Правила... Дурак. Сам так не может, потому что сил не хватает. Но знаний-то у него больше, чем у меня. Взял бы да помог... Не захотел. Еще и врет, что нельзя.
– Почему врет? Может, и правда?
– А почему он мне про жизнь до Дня Гнева не рассказывал никогда? Ты вот приехал, он сразу столько всего вывалил. И книжки, и вспоминать начал, как да что. И все тебе. А я дурак дураком, всю жизнь при нем, сколько себя помню, а про тогдашние времена не знаю ничего.
– Тебя он учил, а передо мной хвост распускал.
– Ну да. – Альберт просиял, ненадолго перестав сердиться. – Помнишь, он говорил, что ты дурак и в жизни читать не научишься? А ты взял да научился...
– Вообще-то, – напомнил Артур, – это ты меня научил.
– Да где? Ты все буквы с одного раза запомнил! – Альберт восторженно подпрыгнул в седле. – Вот мне бы так! А Фортуна знаешь почему книжки приволок? Он тебе не говорил, а мне сказал. Сказал, что ты все равно тупой, только память хорошая, и ничего ты не поймешь, хоть буквы и знаешь.
– Жалко его, – Артур вздохнул, – злой человек, несчастный. Ладно, и что маги? При чем тут День Гнева?
– День Гнева? А, ну да, старая жизнь при чем? Да все просто. – Альберт сделал многозначительную паузу, черные глазищи загадочно замерцали. – Тогда магии не было. Совсем. Поэтому и правил никаких нет. Вот так-то!
– Угу, – произнес Артур и задумался, постукивая пальцами по высокой луке седла, – интересно получается.
– Что? Не так что-то?
– Да понимаешь, – Артур проводил взглядом летягу, спикировавшую куда-то в каменную россыпь, – в старых книгах о магии написано немного, это верно. Но дозволенные-то у нас где работают? На чем, вернее? На оборудовании... ненавижу это слово... которое с тех еще времен осталось. Они его чинят, обновляют. Может статься, все уже напрочь переделали, но именно переделали. Стало быть, была магия. Просто не писали о ней. Сейчас много ли пишут?
– Сейчас вообще книг мало.
– Не скажи. Среди монахов ученых людей хватает, писать они тоже не ленятся. Я не читал просто, времени еще не было нынешние книги посмотреть. Потому у тебя и спрашиваю.
– Я тоже не знаю, – задумчиво сказал Альберт. – То, что я читал, там про магию, понятное дело, есть. Иначе стал бы я время тратить? Но все равно, два сильных мага – это плохо. А два сильных бойца... а еще лучше, двадцать сильных бойцов – это хорошо. Вот. Вы делитесь, а мы для себя бережем.
– Да? Зачем же тогда Фортуна учеников берет?
– А вот, – Альберт обвел рукой мрачные громады пустых домов, – чтоб было кого в Развалины отправить. Или в Цитадель. Или еще куда. Знает-то он много, говорю же, а сделать сам не может ничего. Сидит сиднем в своей избушке, вылезти боится. Раньше я у него на посылках был, теперь вот Варг работает.
– Уж из тебя-то посыльный, – Артур улыбнулся. – Варг хоть подраться не дурак. Здоровый парень. А ты?
– Заморыш, да?
– Да нет, сейчас уже отъелся малость.
– Я еще отъемся. И тогда так тебе тресну! Забыл, что ли, как мы познакомились?
– Отчего же? Помню. Как сейчас помню, увидел тебя и подумал: как это мамка такого задохлика одного гулять отпустила?
– Да врешь ты все! – возмутился Альберт. – Вовсе я не задохлик был! Это ты – конь здоровенный, сверху вниз на всех смотришь. А я, между прочим, какой надо. И когда мы встретились, я как раз по поручению магистра в Шопрон пришел. За золотом.
– Помню я, помню, – кивнул Артур, – я на тебя тогда не то что сверху, я на тебя еще и с седла смотрел. А седло на Крылане было.
– А Крылан твой с маленького слона ростом, – подхватил Альберт.
– Много ты слонов видел!
– Ты же видел, – парировал маг, – в Большом мире. Сам рассказывал, какие они здоровенные. С Крыланом и сравнивал...
... Из широкого проема между домами выкатился шар перекати-поля, понесся, подпрыгивая, наперерез и исчез среди обломков на другой стороне улицы.
В Развалинах?
Артур поднял руку. Глухой рокот копыт по засыпанной пылью мостовой чуть сбился с ритма. Альберт придержал свою кобылу, сместился за спину брата.
Еще два косматых травяных шара пересекли улицу.
Магией не пахло. Зато стало вдруг тихо. Очень тихо. Только топот подкованных копыт мерцающим эхом завис между высоких стен.
И летяги исчезли. Все.
– К бою, – негромко скомандовал Артур.
– Варг, поля, – тут же среагировал Альберт, – силовая защита.
Артур обернулся.
Все делалось правильно.
На удивление.
Думается, троица оборотня и вправду была сработанной командой. Безымянный держался посередке. Помочь он не мог, но старался не мешать. Уже хорошо.
Воздух чуть зазвенел, померцали вокруг и исчезли золотистые блики – Варг поставил защиту.
Перекати-поле появились с другой стороны. Сразу пять. На сей раз они не прыгали наперерез. Облетая друг друга, пыльные комки травы кружили под квадратной аркой, ведущей во внутренний двор одного из домов.
Чуть дальше улица, по которой двигался отряд, пересекалась с другой. Прямой и широкой. Перекати-поле были там повсюду. Артур увидел, как несколько шаров выкатились из оконных проемов на четвертом этаже.
Тихо вокруг. Совсем тихо.
– Сейчас, – прошептал Альберт. Артур приказал:
– Рысью!
И дал Серко шенкеля. Успел вздохнуть облегченно, когда услышал, как, всего на миг сбившись, копыта за спиной тут же грянули – вразнобой, но ровно, гулко, размашисто.
Поперечная улица промелькнула и осталась позади. Снова стены домов вокруг. Перекати-поле, словно опомнившись, запрыгали вдогонку, набирая скорость. Оборачиваться не надо, и так ясно, что их все больше сзади, все больше. Вылетают из-за поворота, сыплются из окон, выкатываются из провалов дверей...
Альберт крикнул:
– Ирма, огонь!
Магией пахнуло свежо и резко, совсем не так, как от Варговых полей.
Узкая улица, ветер чуть сверху. Пламя всосалось между домами с ревом и треском. Лошади неслись все быстрее, норовя сорваться в галоп.
Боятся огня...
Артур, выбирая повод, глянул через плечо на брата. Младший держался. Вцепился обеими руками в луку, но поводья не выпустил. Его кобыла шла ровненько и относительно спокойно. Она просто держалась за Серко. А тот и рад бы прибавить ходу, убегая от пламени, но кто же позволит?
Лошади – в одну сторону. Огонь – в другую.
– Что это было?! – крикнула Ирма.
– Перекати-поле. – Варг, судя по голосу, только сейчас начал пугаться.
– Я видела. – К ведьме уже возвращалась ее язвительность. – Почему в городе?
– Не знаю.
– Скажи им, чтобы не орали, – попросил рыцарь Альберта, – и пусть приготовятся.
Говорить ничего не понадобилось. Предупреждать тоже. Варг сам оказался вдруг рядом, объехав Артура справа:
– Оно там, – зажав магическую книгу под мышкой, он ткнул пальцем почти строго на запад, – сюда идет. Большое.
Ноздри оборотня раздувались совсем уж не по-людски.
– Кто? – уточнил рыцарь.
– Что, – поправил Варг, – неживое, – он вздохнул судорожно, то ли принюхиваясь, то ли справляясь со страхом, – дух. Город и Пустоши.
Глаза у него пожелтели, истончились губы, оборотень скалился, показывая длинные белые клыки.
– Понял, – кивнул Артур. – Братик?
– Посмотрим, – без особой тревоги, но и не слишком уверенно отозвался Альберт. – Выехать из Развалин мы не успеем, да?
– Не успеем.
– Жаль! – Альберт отдал ему поводья Стерляди. – Варг, параметры духа?
Оборотень, сверившись со своей книгой, выдал цепочку чисел и невнятных, будто обрывочных слов. Альберт, не задумываясь, отозвался такой же дребеденью.
– Понял, – кивнул Варг и исчез, отходя на свое место.
С грохотом лошади рысили по узкой улице. Поворот. Еще один. И наконец-то проспект, заваленный мусором, но просторный.
Туда...
Стены домов за спиной просели со вздохом. Каменный завал перегородил улицу позади.
Но успели. Успели. Вынеслись на проспект...
Артур почувствовал чужое внимание.
Холодное.
Равнодушное.
Жестокое.
Вздыбилась сзади земля. Тяжеленный чугунный диск просвистел над головами – древние закрывали такими выходы из подземелий, – а от завала вдоль улицы потянулась, расширяясь, черная трещина. И мостовая задрожала, раскрошилась, побежала из-под ног, осыпаясь в узкий пока провал.
– Братец, – выдохнул Альберт.
Артур и сам уже понял: пора. Вскинул глаза к ясному-ясному, звонко-синему небу. Потянулся туда, вверх, в яркое и теплое, в спокойное, ласковое, родное... Словно дружеские ладони легли на плечи.
Серко перешел в ровный, стелющийся полет. Из-под грохочущих копыт взметывалась пыль и каменная крошка. Улица осыпалась за спиной, но трещина ширилась все медленнее.
Альберт ткал заклинание, вплетая цветной узор в светлую основу Артуровой молитвы. Воздух дрожал, ниточки силы истончались, но не рвались, тянулись, тянулись...
– Есть!
– Стоять! – скомандовал Артур, туже перехватывая под уздцы кобылку брата. Безымянный оказался совсем рядом, остальные тут же перестроились.
– Убирайся, – изменившимся голосом прошептал Альберт. Горло мага напряглось, выталкивая слово-камень, слово-пыль, слово – осколок стекла в шаре перекати-поля.
И город вздохнул в ответ. Застонали дома. Со свистом пронесся сквозь пустые окна бешеный, жаркий ветер, закружил в невысоком смерче мусор и мелкий щебень. Стих.
Город и Пустоши.
– Убирайся, – повторил юноша.
Артур чувствовал, как сотканный младшим приказ врастает в золотые нити, связавшие его с Небом.
– И не смей больше беспокоить нас.
Город и Пустоши.
Что-то заворчало недовольно, пытаясь расшатать заклинание, и обожглось. Вскрикнуло от боли. Зашипело.
Карнай выругался, глядя, как зарастает на глазах глубокий, длинный провал в мостовой. Обвалившийся дом, мимо которого они едва успели проскочить, с грохотом, камень за камнем, вставал на свое место.
Ирма и Варг молчали. Оборотень смотрел в небо. Ведьма оглядывалась по сторонам.
Безымянный улыбался. Как всегда, чуть растерянно.
– Как ты это сделал? – спросил Варг, когда исчезло напряжение в воздухе и спланировала с крыши на крышу первая летяга. – Что ты сделал?
– Вообще-то, – голос Альберта чуть дрожал, но тон был восхитительно самоуверенным, – это был приказ духу. Базовое заклинание. Чуточку модифицированное, – он покосился на Артура, – ну ладно, не чуточку.
– Поехали! – Храмовник подтолкнул Серко пятками, и жеребец застукотал копытами по чистенькой, гладкой дороге. На мостовой не осталось и следа мусора, стали видны две металлические полосы – рельсы, – проложенные по самой середине.
– На такое даже моих сил не хватило бы, – объяснял позади Альберт.
– Вы это сделали вместе, – произнес Варг, – вместе с Артуром. Он создал основу. Ты наложил поверх заклинание... Как!
– Да очень просто!...
Пауза.
Довольно длинная пауза.
Потом чуточку менее уверенный голос младшего:
– Я еще не совсем разобрался, как мы это делаем. Я... я над этим работаю. Как раз вот... Вот.
Артур усмехнулся. С братика полезно иногда сбивать спесь. Сейчас, правда, не та была ситуация. Младший все-таки прогнал здешнего хозяина, хоть и не смог объяснить, как он это сделал, так что от меканий и беканий авторитет его нисколечко не страдает.
– Артур! – окликнул Альберт, снова пристраиваясь рядом. – А мы где ночевать будем?
– Во дворце.
– Это хорошо, – с удовлетворением заметил младший, – во дворце красиво.
Дворец стоял почти в центре Развалин, на набережной, между двумя огромными мостами, перекинутыми через высохшее русло когда-то великой реки. Вокруг, насколько хватало глаз, были сплошь сады: сухостой, толстенные стволы, черные от многочисленных пожаров, но так и не сгоревшие окончательно. Дома там, в центре, не походили на те, что встречали путников на въезде в город. Скорее уж они напоминали привычные взгляду постройки Шопрона: двух-трехэтажные особнячки с толстыми стенами, почти не пострадавшими от времени и огня. Их высокие, узкие окна были забраны причудливо выгнутыми решетками, оплавленными, но сохранившими намек на былую красоту, а на острых черепичных крышах и тонких башенках торчали проржавевшие, вызывающие жалость флюгера.
Если Артуру больше нравились огромные здания, тесно нагроможденные на въезде в Развалины, то Альберт предпочитал центр бывшего города.
Дворец, впрочем, любили оба. Отчасти потому, что в нем никогда не шалила нечисть и даже весной там можно было найти убежище от взбесившихся тварей, отчасти же потому, что он действительно был красив.
– А где это? – спросила Ирма, значительно смягчившаяся в отношении Альберта. То ли из-за приключения с духом, то ли потому, что почувствовала собственную полезность. В конце концов, это ведь она уничтожила перекати-поле.
– Это там, дальше, – Альберт махнул рукой на север, – еще долго. Самое лучшее в Развалинах место. Да и во всем герцогстве... особенно ночью. Дворец такой, – он очертил рукой нечто остроугольное, довольно-таки кривенькое, – большой, высокий, со шпилями. Внутри весь мозаичный и снаружи тоже. Только снаружи мозаику не видно почти, пыли много. Сама посмотришь.
Ирма вопросительно взглянула на Карная.
Тот пожал плечами:
– Не знаю. Мы с тобой в ту сторону не ходили никогда.
– А это не собор? – с подозрением спросила ведьма, обращаясь то ли к Альберту, то ли к Артуру.
Рыцарь молча покачал головой.
Дворец не был храмом. Строго говоря, он и дворцом-то не был, по крайней мере, в последние перед Днем Гнева годы. Просто возле высоких, украшенных барельефами двухстворчатых дверей висела бронзовая доска, где и было написано, что это королевский дворец, памятник архитектуры, музей. «Памятник архитектуры» звучало слишком длинно. «Музей» – не очень понятно. Методом исключения громадное, совершенно не приспособленное для жизни здание решили считать Дворцом. С прописной, разумеется, буквы. Так же, как Ямы или Железное Кладбище.
– Названия все мы с Артуром для себя придумывали, – словно читая мысли, подхватил младший, – другие, кто здесь бывал и карты составлял, может, по-другому называют. Это чтобы ориентироваться. А церквей тут много... было. В них теперь всякая дрянь водится. Туда и днем-то соваться не стоит, а уж по ночам лучше даже и не смотреть в ту сторону.
Ирма спрашивала еще что-то. Альберт охотно отвечад. В роли наставника или проводника он себя чувствовал очень уверенно. А уж здесь, в Развалинах, где каждое отклонение от привычного маршрута хайдуков чревато неприятностями, младший с полным правом мог гордиться тем, что знает местность вдоль и поперек.
– Кстати, раньше мы с этим духом не встречались, – заявил Альберт. – Он здесь давно?
– Да не очень, – рассудительно ответил вместо Ирмы Карнай. – Мы никогда не забирались в такую даль, но я слышал, что хайдуки начали избегать Развалин. Почему, не спрашивал. Теперь, думаю, спрашивать и незачем.
Артур слушал треп за спиной, не особенно вникая в смысл разговора. Надо будет – вспомнит и осмыслит. А пока – ни к чему. Еще пара часов езды, и можно будет остановиться на отдых. Там, подальше, есть здоровенная площадь. Хорошо просматривается. Никто незаметно не подкрадется. Никто из засады не выстрелит. Правда, те, с позволения сказать, стрелки, что водились в Развалинах раньше, знать не знали о том, что такое засада, но это когда было?
А по улице словно прошлись опрятные хозяйки с метлами. Чистенько кругом. Ни пылинки, ни камушка. Запугал младший хозяина здешнего, ничего не скажешь.
... Солнце катилось по выгнутому светлому небу, перевалило уже через полдень, забирало все дальше к югу. Светило в спину, и стены домов, тоже как будто отмытые от пыли, блестели, отражая яркие лучи.
Ага. Вот он, приметный вход в Ямы. Почти сразу за ним нужный поворот...
– Ой, – сказал Альберт, бок о бок с Артуром выезжая на просторную площадь, – это что? Жертвоприношение?
– Нет. – Храмовник остановил коня.
Младший отирался рядом, не спешил убраться за спину. Да, в общем, и ни к чему. Спокойно все.
Трупы летяг, крысиные тушки, иглохарки, юдищи, сваленные на парапете бывшего фонтана... Нет, не сваленные. Разложенные аккуратно. Освежеванные, выпотрошенные. Лежат, понимаешь, как в мясной лавке...
В лавке? Ну да. Глупость, конечно, однако ничего умнее все равно не придумывается.
– Нас, кажется, решили принять по всем законам гостеприимства, – подал голос Карнай, – посмотрите: даже камни разложены, как подушки вокруг стола.
– Крепко ты его приложил, – заметил Варг, обращаясь к Альберту, – нам теперь в Развалинах и стол и дом будет. Хорошая жизнь. Ирма, может, останемся здесь, а?
– Да ну тебя! – Ведьма выехала в авангард, присмотрелась. – Может, ловушка? – предположила без особой уверенности.
Альберт прислушался к ощущениям, хмурясь и покусывая губы, потом поднял глаза на Артура:
– Это он откупается. Чтобы мы его не трогали. Думает, я его съесть хочу. Какой-то он совсем тупой.
– Зато сильный. – Рыцарь тронул коня. – Поехали, чего смотреть.
Подношение хозяина трогать не стали, оставили лежать, просто выбрали место так, чтобы ветер дул туда, а не оттуда. Ирма какое-то время еще озиралась настороженно, да и Варг нет-нет, но поводил ноздрями, нюхая горячий воздух. Однако тихо было. Никто не побеспокоил ни людей, ни лошадей, ни нелюдей.
– Вот всегда бы так! – вздохнул Альберт, забираясь на отдохнувшую и от этого развеселившуюся Стерлядь. – Представляешь, братец, приезжаем это мы в Козлодуй или, там, на Триглав, а нам хлеб-соль на восемь сторон света да с поклоном...
– Да на золотом блюде, – язвительно перебил его Артур, наблюдая, как Ирма, не дожидаясь помощи, садится в седло. – Не поминай чего не надо, Пустоши под боком.
– А ты суеверным стал, – заметил младший, нащупывая стремя правой ногой, – с чего бы вдруг?
Артур отмолчался. Суеверным? Как же! До Дворца еще полдня ехать, а Триглав, даже когда далеко, все равно слишком близко, чтобы вслух о нем вспоминать. С хозяином здешним братик, конечно, справился, но тот, что на Триглаве...
– Не накликай, – подал голос Альберт, – что-то мы и вправду... Распоясались.
– Угу, – Артур отвернулся от ведьмы, – поехали.
И поехали. Маршевой рысью через чистенькие – душа радуется – Развалины. Под ярким солнышком, заглядывающим уже с левого бока. Теперь, пока тени не лягут за спину, отдыха не будет.
И хорошо. Хватит странностей.
Над обугленным рвом, между ночью и днем
Переброшены сходни.
Если б я был пророк,
Я сказал бы вам: будьте свободны!
Хуже адовых врат называть свои цепи наградой.
В этом страх виноват, но не стоит бояться, не надо!
Как он пел, Безымянный музыкант! Зрячие пальцы метались по струнам, и звонкий, ясный, радостный голос взлетал к высоченным сводам, птицей проносился сквозь стрельчатые арки – выше, выше, в небо.
В темное, глубокое, чуткое и внимательное небо.
Этот мир состоит из любви
Между небом и твердью.
Этот мир состоит из любви
Между жизнью и смертью.
Пей вино ветров в мареве лугов
И слушай сердца зов,
Пока еще не поздно.
... Артур слушал, привалившись к стене. Слушал песню, сквозь черные, узорные решетки окон смотрел туда, куда рвался голос певца. В небо. Господи, да сложивший эти слова должен быть святым! Он смог сказать, правильно, единственно верно смог сказать то, что звенит в душе хрустальными колокольцами, каждый миг бытия наполняя смыслом и радостью.
Он должен умереть.
Почему?!
На зеркальный мираж,
Вдаль, за облачный кряж
Все идут пилигримы
Если б я был пророк,
Я сказал бы вам: будьте любимы!
Это так же легко, как смеяться,
И кто бы ты ни был -
Жизнь похожа на фарс
С эпилогом в безоблачном небе.
Этот мир состоит из любви,
Боль придумали люди.
Этот мир состоит из любви,
И иначе не будет.
Пей вино ветров в мареве лугов
И слушай сердца зов. Пока еще не поздно.
«Почему?» – спросил Артур. Уже не у себя. Душа сама скользнула следом за песней в небо, в чистую, светлую, трепетную радость молитвы. «Почему?»
В одном слове было множество вопросов. Артур ждал ответа. Ждал требовательно и терпеливо. И не видел, как Варг, хлопочущий над котелком, сел на мозаичный пол, набрал в ложку густого варева, но позабыл его попробовать.
– Что, посмотрел! – ехидно поинтересовался Альберт. – Вот такой у меня братец. Я сам сдурел, когда в первый раз увидел.
– Там... Бог? – странным голосом спросил Варг.
– Где? – Альберт проследил его взгляд. – А, там, наверху-то? Ну не знаю. Может, и Бог. Но, скорее всего, нет. – Он дождался, пока Варг облегченно вздохнет и наконец-то поднесет ко рту ложку с супом, а потом добавил: – Там Пречистая Дева. Старший обычно с ней разговаривает.
Варг подавился, закашлялся, и Карнай от души треснул оборотня по спине. Подумал и добавил еще, чтобы мало не показалось.
– Не болтайте, слушать мешаете.
Все отмерено впрок по веленью надежд
В круговерти извечной.
Если б я был пророк,
Я сказал бы вам: будьте беспечны!
Не бывает потерь, не бывает путей без возврата.
Наша жизнь – это дар,
А за дар невозможна расплата!
«Он готов разувериться, Артур, – молча ответила Мадонна, – он близок к смерти, его толкают в пропасть. Сделай, что должно, мой рыцарь. Сделай, пока он еще верит. Так же, как ты».
Этот мир, словно свадебный пир
Между небом и твердью
Этот мир, словно свадебный пир
Между жизнью и смертью...
Пей вино ветров в мареве лугов
И слушай сердца зов.
Пока еще не поздно.
И все-таки это было жертвоприношение. Старший не почуял, не по его это части. Обряд не людьми творился, и не во имя Сатаны проливалась кровь. Хозяин Развалин, Город и Пустоши, принес жертву своему господину Альберту Северному. Откупился, как мог, в меру своего разумения. И остается только порадоваться, что заклятие подчинения плелось поверх прочной решетки Артуровой веры, потому что иначе принесенная жертва помогла бы духу освободиться.
Сказать старшему?
Надо, конечно. Но есть нюанс. Альберт принял жертву. Сам того не желая, принял сгусток силы, отвратный комок крови, страха и боли. Взял его просто потому, что не сразу понял, что предлагают. А когда понял, отказаться уже не получилось. Трудно отказываться от подобных даров.
«Будет нужно – скажу, – решил Альберт, – а пока незачем».
Трое магов и Безымянный расположились у подножия невысокого холма, с вершины которого открывался отличный вид на Цитадель Павших. Как раз благодаря этому холму Артур и предположил в свое время, что Цитадель тоже нездешняя, не в Единой Земле построенная. Мол, только круглый дурак станет возводить крепость в такой близости от высотки, с которой весь двор и даже башни простреливаются насквозь.
Как выяснилось позже, старший оказался прав. Что дало Альберту лишний повод задуматься над тем, откуда оно все берется. Не только Цитадель. Вот роща Златая, явно ведь не местная, отродясь в Долине таких деревьев не водилось. Или пограничные болота. Или горы на севере, такие высокие, что на вершинах их лежат нетающие снега. А многочисленные пещеры, доверху набитые всякой дрянью, начиная с чудовищ и заканчивая грудами драгоценностей. А... да много всего. И это только здесь, внутри. А что творится или, во всяком случае, творилось в Большом мире! Профессор рассказывал. И старший тоже.
Складывается впечатление, что злосчастный День Гнева перевернул основы мироздания. Но ведь так не бывает! Просто не может быть.
– Возвращаются, – сказал Варг.
Альберт поднялся на ноги. Пригляделся.
С вершины холма, то появляясь, то исчезая между камней, спешили Артур и Карнай. Выражение лица у обоих было... странным. Если бы не строжайший запрет на магию, дабы не привлекать раньше времени внимания тех, кто обосновался в Цитадели, Альберт не упустил бы случая заглянуть к старшему в головушку. Что он такое увидел? А так пришлось ждать, пока спустятся да подойдут поближе...
– Золотой змей, – нехорошо ухмыльнулся Артур в ответ на невысказанный вопрос.
– Откуда? Мы же его еще тогда убили!
– Другой, – сказал старший так, словно это все объясняло.
И в самом деле, чего там?! Золотые змеи на каждом углу встречаются.
– Он вообще-то один в герцогстве, – напомнил Альберт.
– Так он один и есть. Во дворе свернулся. Статуя наша там же торчит, в самой середке. Ворота, ясен день, заперты. Змеюка спит.
– Он всегда спит, – пробормотал Альберт, – пока не проснется.
– А просыпается отчего? – с живейшим интересом спросил Варг.
– От мышиного чиха, – отрезал Артур. И, видимо пожалев сразу приунывшего оборотня, добавил: – Да ладно, в прошлый раз мы такую тварюку вдвоем забили.
– Там еще эльфы кругом, – добавил Карнай, – дохлые.
– С шаманами? – уточнил Варг.
– Со всеми. Бойцы, колдуны, шаманы – все вместе. Лежат так, как будто убежать пытались. Один почти до холма дополз.
– Вы о чем? – встрял Альберт. – Какие еще... что за эльфы?
– Племя такое, – объяснил Варг, – там, где мы раньше жили, они встречались иногда. Наверное, этих, как и нас, сюда затянуло, только, видишь, неудачно.
– Да уж. Неудачно. Прямо к змею в пасть. Ты, Варг, мастер преуменьшать.
– А что? Их хоть затянуло, а мы вон сами лезем.
– Угу, – чуть рассеянно согласился Альберт. – Значит так, с какой стороны и когда туда лезть, тебе Артур скажет. А я скомандую, когда понадобятся поля. Поглощающие. Силой я поделюсь, но ставить будешь сам. Хотя бы пару минут продержись. А там старший до змея доберется.
– Доберется, и что? Поля не понадобятся?
– Поглощающие – нет, – Альберт пожал плечами, – змею не до магии станет.
... Первой ударила Ирма. С вершины холма. Ударила слабенько, в четверть силы, зато сразу всем набором заклинаний.
Змей вскинулся, разматывая сверкающие кольца.
Он действительно был золотым. Блестел так, что резало глаза.
– Ох, – только и сказал Варг, когда поглощающее поле приняло удар, – чем это он?
– Собой, – коротко ответил Альберт.
Сияющая громада змея все еще подымалась, когда ворота Цитадели влетели во двор. Треск был слышен даже отсюда, сверху. Три человеческие фигурки, крохотные в сравнении с чудовищем, промчались по обломкам.
– Ну, во имя Пречистой Девы, – выдохнул Альберт, – поехали.
Артур помчался влево, к лестнице, ведущей на стену. Карнай рванул направо. Безымянный, след в след, держался за ним. Змей походя чуть сдвинул кольца, и мечника едва не размазало по крепостной стене. Одним прыжком Карнай запрыгнул на скользкую сияющую спину. Ударил. Успел удивиться тому, с какой легкостью лезвие пробило чешую. И спрыгнул на землю раньше, чем по громадному телу прошла судорога боли.
Громко скрежетали, наползая друг на друга, золотые чешуи.
Змей затанцевал по просторному двору. Каждый его мускул словно зажил отдельной жизнью. Карнай метался, едва успевая увернуться от громоздящихся вокруг толстых, необыкновенно подвижных колец. Закрывал собой Безымянного. Тот, надо отдать ему должное, не боялся. Хотя мог бы. Вполне. Было чего испугаться.
Короткими злыми уколами Карнай заставлял змея уходить с дороги. Расчищал музыканту путь к застывшей в центре двора пыльной длинноволосой фигуре.
Это оказалось труднее, чем он рассчитывал. Кто же знал, что такая огромная тварюка окажется такой быстрой? Хвала Синим Небесам, змей все время отвлекался на атаки Ирмы и не успевал опустить башку, не успевал хоть один раз взглянуть на человечка, что кусается так больно.
Ему ведь достаточно увидеть. Просто увидеть. И застынешь, как этот, во дворе...
Но пока магические атаки беспокоили змея больше, чем жалкие уколы стального клинка.
И все равно несколько раз спасали только поля. Обычные защитные поля, вроде тех, что ставила Ирма. Но только ее защита не выдержала бы ударов такой силы.
Карнай прыгал, рубил, колол, вьюном вертелся, перекатывался по блестящим камням. Если бы змей увидел его, просто один раз увидел...
А убивать его нужно было ударом в башку. В прошлый раз покромсали тварь на куски и все на свете прокляли, пока с каждым отдельным кусочком разделались.
Карнай хорошо держится...
Безымянный уже бежал к статуе во дворе. Гитара, позвенькивая, билась за спиной.
«На хрена ж он ее с собой поволок?» – подумалось не к месту.
Ладони менестреля обхватили светловолосую голову истукана.
Вот оно. Сейчас. Атаки Ирмы все чаще. Танец змея все быстрее. Мелькает над стеной узкая башка, ярко сияют чешуи.
Пора!
Артур прыгнул со стены. Обеими ногами опустился на скользкую чешую. Крохотную долю мига помедлил, примериваясь. И ударил. Туда, где треугольник змеиной головы переходил в толстенную шею.
Падали вместе.
В последний момент рыцарь слетел с туши, отбежал в сторону. Хлещущая кровью громадина грянулась оземь.
«Братец! – крикнул младший, дотянувшись с холма. – Сейчас...»
Безымянный разжал руки. Отступил от статуи. Перебросил гитару вперед. Он что, играть собрался?
Нет, слава богу, побежал. Да еще как побежал!
И в следующий миг Артур понял, что змей был так – игрушка.
В просторном дворе Цитадели воцарился настоящий, с огнем, серой и скрежетом зубовным, ад. Магия змея умерла, и тело демона Тори обрело способность двигаться.
– Варг, защита, – бросил Альберт.
– Есть!
Пальцы пронеслись по кнопкам мэджик-бука, развешивая поля.
Ирма рядом била по двору уже изо всех сил. Там, внизу, трещали молнии, оставляя проплавленные дыры в камне, проносились от стены к стене пылающие диски, иней выпадал, взрывались огненные ядра. В глазах рябило от этого мельтешения, а в ушах звенело от магии.
Что делал Альберт, Варг даже не пытался понять. Этот хрупкий, как стебель саксаула, щеголь таил в себе такую силу, какую оборотень даже и представить не мог. Причудливые узоры заклятий вспыхивали, набирая мощь. И не гасли, оставались гореть, а Альберт уже сплетал новые, новые, новые кружева. Оставалось только догадываться, каким чудом мальчишка поддерживает столько заклинаний одновременно.
Чудом.
Да уж, без чуда не обошлось, потому что цветные магические нити сплетались вокруг все той же непонятной, звонкой, пылающей решетки, на которую Альберт развешивал заклинания, когда подчинял себе хозяина Развалин. Он по-прежнему обходился без мэджик-бука. Он делал все сам – как волшебник из сказок, волшебник, каких не бывает в действительности.
Беда лишь в том, что ожившее тело Тори было магом нисколько не худшим.
Первые несколько секунд Альберт действовал по обычной схеме. Артур должен был разделаться с мертвяком в один-два удара: его топор покойников упокоивал – любо-дорого посмотреть.
Тори удержался. Увернулся от первой атаки.
Что это у него в руках? Оружие?
Два коротких меча заблистали в воздухе. А потом старший превратился в живую, очень быструю мясорубку, и стало трудно различить отдельные моменты боя.
Боя, а не убийства.
Бред какой-то. Мертвяк он и есть мертвяк. Ему Артуров Миротворец – в ад прямая дорога. Он убегать должен, а не драться.
Файт-поле... как там Варговы защиты? Держат?
Держат.
Ирма долбит по двору со всем тщанием.
Пусть себе.
Магия не действует на мертвых. Обычная магия. В своих заклинаниях Альберт был уверен. Да. Был. Пока не столкнулся с Тори. А сейчас он уже не знал, что и думать.
И что делать, не знал.
Тори отбивался от старшего. Мечами. Ну то есть, наверное, он отбивался мечами. Сверху невозможно было разобрать, что происходит между демоном и храмовником: просверкивающий сталью смерч вихрился на крохотном пятачке двора в окружении неподвижного золотого тела.
А еще Тори атаковал. Не Артура – понял, видать, что толку не будет. Первой жертвой пал Карнай. Мечника швырнуло через стену, как из катапульты. Уже на излете Карнай зашиб Безымянного, что со всех ног мчался к холму. Так что упали оба. Больше Альберт туда не смотрел. Не до них стало.
Тори как-то очень уж быстро сообразил, кто долбит его магией, и следующие атаки обрушились на холм. Непредсказуемый и бессмысленно разнообразный набор заклятий. Раз за разом – сверху, с флангов, из-под земли...
Слава богу... слава богу или Артуру, или им обоим вместе, братцу и его драгоценному Творцу, – демон не успевал сосредоточиться. В полную силу ударить не успевал. Иначе пришлось бы совсем тяжко. Тори – не змей. Тори, пожалуй, с тем, на Триглаве, может потягаться.....
Ох не вовремя, не вовремя вспомнил!
Грохнуло. Земля между холмом и стенами Цитадели вспухла горбом, заколебалась, как жидкое тесто, и высотка медленно начала оседать.
От лезвия Миротворца стрельнул в небо яркий луч света. Это солнце, просто солнце отразилось так странно от гладкой стали. Тускло-серый шар... голова – да, голова Тори в путанице длинных волос – слетела с плеч, стукнулась о выбитые камни. Облачком взвилась серая пыль. Осела.
Все!
– Горим! – заорал Безымянный.
Он – откуда силы взялись – успел добежать до холма. И даже приволок полумертвого Карная, которого и бросил сейчас на землю.
– Горим, – вяло подтвердил мечник, подтягиваясь повыше на склон. Туда, где земля еще не раскисла вздрагивающим желе. – И тонем. Альберт, она переполнена волшебством.
Варг не понял, что произошло.
Тело Тори, упавшее, обезглавленное, вновь ударило магией. Так не должно было быть. Не могло быть.
Даже испугаться не получалось, и так уже боялся – дальше некуда.
И тут все кончилось.
Совсем все. Как будто небо на землю упало.
Потому что Варг перестал чувствовать.
Себя. Ирму. Альберта. Мир вокруг.
Этот мир перестал быть. Как старый-старый гобелен, истлевший и на глазах рассыпавшийся в труху. Была картинка, – яркая, цветная. Осталась пыль.
Варг смотрел на страницу мэджик-бука, на распавшееся заклинание: огненные белые буквы на синем фоне мигнули, погасли, потом книга загудела и вместо привычного взгляду рабочего листа появилась глупая картинка с облачным небом и непонятным, похожим на окно с цветными стеклами, символом в центре.
Оборотень поспешно захлопнул книгу. Увидел взгляд Ирмы, хотел улыбнуться. Не смог.
– Эх, мне бы меч! – послышалось сбоку.
Безымянный... когда успел добежать до холма и залечь между камнями? Поднимался на ноги, отряхивая пыль с радужных штанин.
– Меч? – тупо повторил Варг.
– Да, – не своим каким-то голосом отрезал Безымянный. Артур снизу помахал рукой: спускайтесь, мол, уже можно. А Варг по-прежнему ничего не чувствовал.
– Это безмагия, – объяснил Альберт, пока спускались с холма. Выглядел он плохо. Смуглая кожа посерела, вокруг чернущих глаз залегли круги. – Не люблю. Но иначе его не взять было.
– Что значит, безмагия? – переспросил Варг, пытаясь разыскать в себе хоть капельку интереса. Не получалось. Хотелось лечь и поспать, а еще лучше – помереть. И тошнило почему-то.
– Безмагия – значит – магии нет. – Альберт зевнул. – Спать хочется, да? Это всегда так. Только не спрашивай меня, как я это делаю. Не сейчас.
Спотыкаясь об обломки ворот – сил не было даже ноги чуть выше поднимать, – трое магов и Безымянный вошли в Цитадель. От прежнего ухоженного двора осталось лишь несколько тускло поблескивающих полировкой каменных плит. Все остальное было пожжено, пробито, расколото и вывернуто.
Артур подал Ирме руку, помогая перебраться через груду мусора.
Ведьма вяло кивнула.
Рыцарь, надо сказать, выглядел куда лучше магов. Несмотря на то что был в центре событий. Карнай, дважды спасенный Безымянным, тоже сиял. То ли от гордости – все-таки Золотого змея убили, это не летяг стрелять, то ли от облегчения, что все наконец-то закончилось. Помят он был – смотреть страшно. Но жив и даже почти здоров. Треснувшие ребра да в двух местах сломанная рука в счет не идут. После такого полета – это, считай, целехонек.
– Да ведь это женщина! – Ирма склонилась над останками Тори.
– Это демон, – отрезал Артур.
– Но...
– Как оно выглядит – не имеет значения. Это – демон. Не женщина и не мужчина. Не человек. Нечисть.
– Хорошо-хорошо. – Ирма отвела взгляд от длинных, втоптанных в грязь волос. – А где артефакты?
– Рассыпались, видать, – охотно ответил Карнай, – из-за них все и было.
– Как рассыпались? – Несмотря на усталость, в ведьме явно начала пробуждаться воля к жизни. – Почему?
– Потому что безмагия, – пробормотал Альберт, без возражений позволяя старшему брату усадить себя на тело змея и напоить вином из фляжки.
Варг даже позавидовал слегка. Захотелось вдруг, чтобы и о нем кто-нибудь позаботился. Ну или обеспокоился хотя бы, как же он, бедный-несчастный оборотень, пережил этакую бойню. Братьев у него было аж двенадцать, и все – старшие, но они остались в Лихогорье, а здесь и сейчас следовало самому позаботиться, и не о себе, а об Ирме.
Пока она не разошлась, как умеет.
– Так что, артефактов нет? – Пнув отрубленную кисть Тори так, что та пролетела через полдвора, Ирма зло развернулась к Альберту. – И на черта ж мы тогда пластались?! Ты что наделал? Ты...
– Артур, – попросил юноша, – пусть она заткнется, а?
То ли Варг начал оживать, то ли прав был профессор и любопытство в нем было сильнее инстинкта самосохранения, – как бы там ни было, оборотень почувствовал некоторый интерес. Заткнуть Ирму... Проще было остановить табун, бегущий от степного пожара.
А рыцарь молча сбросил доспех. Стянул с себя промокшую от пота рубашку и, погрузив руки по локоть, принялся копаться в полуотрубленной змеиной башке.
Хрустело и чавкало так, что Варга снова затошнило.
– Ага, – сказал Артур. И выпрямился.
В его перепачканных ладонях – нежно-нежно голубая, перламутровая, мерцающая, до щемящей теплоты в душе чистая и прекрасная – лежала жемчужина. Огромная жемчужина. Размером с яблоко-дичок.
– Чур мое! – взвизгнула Ирма.
– Пожалуйста! – Рыцарь развел руки, и жемчужина полетела вниз. На камни. Она падала, падала, падала... Варг хотел вскрикнуть, но горло перехватило.
Такая красивая, такая... хрупкая.
... Со звоном упала на грязные плиты. И тяжело покатилась по двору. Ирма бросилась следом. Догнала. Схватила...
И рассмеялась. Да так, что спрятаться захотелось.
– Работает!
Снизу вверх ударила страшная, ветвистая молния. Варг по-прежнему не чувствовал магии, и ему стало жутко.
– Работает! – вопила Ирма, полосуя небо льдисто-синими бичами. – Она работает!
– Хрен ли дуре с цацки? – грустно спросил Альберт.
– Не ругайся. – Артур брезгливо тряхнул окровавленными руками. – Где-то здесь колодец был. Пойду я умоюсь.
Перепрыгивая через выбоины и оплавленные дыры в камнях, он пересек двор и скрылся в донжоне.
– Скоро пройдет, – со вздохом сообщил Альберт, взглянув на страдальческое лицо Варга, – жемчужина уже действует.
Он сполз по сверкающему боку змея и уселся на землю, прислонившись к туше спиной.
– Грязно, – осторожно заметил оборотень, – штаны измажешь.
– Эти не жалко, – вяло махнул рукой Альберт, – рабочие.
Ирма наконец-то оставила свои забавы, последний раз хлестанула поверх стены огненной струей, снесла начисто два последних зубца, чудом уцелевших после змея и демона, и, сверкая улыбкой, вприпрыжку отправилась к Карнаю.
– Давай лечиться, герой.
– С этого следовало начать, – пробурчал мечник, – будь ты воином, я уже наказал бы тебя за пренебрежение долгом.
День Гнева
– ... Ты в порядке?
Мастиф сначала не понял. Потом не поверил. Иляс должен был сгореть в разразившемся на поверхности огненном шторме.
– Двигатель сработал, Мастиф, – сообщил медик. Кажется, он постукивал зубами, видимо, сам только-только понял, что остался жив. – Мы провалились в подпространство. Мы все – и штатские, кого не успели эвакуировать, и кажется, город тоже... Как ты?
Ответить полковник, разумеется, не мог, поскольку отвечать было нечем. Аморфная масса, в которую превратилось его тело, медленно начала двигаться вверх. Иляс, конечно, знал, что с командиром все в порядке. Случись неладное, он почувствовал бы это. На то и нужен. Поэтому, выждав немного и убедившись, что ответа не будет, медик продолжил доклад. Если, конечно, можно его сумбурный лепет назвать докладом:
– Пока еще никто не понял, что произошло. Все просто радуются. Насчет подпространства я ляпнул сгоряча, где мы на самом деле, я не представляю, но ничего общего с обычной физикой это место не имеет. Да, Мастиф, здесь энергопотоки невероятной интенсивности и насыщенности. Ты понимаешь, что это значит, командир? Магия! Золотая жила!...
Безымянный обошел двор. Поднялся на стену, огляделся по сторонам. Перепрыгивая через ступеньки, легко сбежал вниз и тоже направился в башню. У входа столкнулся с возвращающимся от колодца Артуром.
Почти столкнулся.
Храмовник, привыкший к тому, что ему уступают дорогу, едва успел развернуться, пропуская вдруг обнаглевшего музыканта.
– Лошадей приведи! – бросил Безымянный, проходя мимо. – Там чисто? – Он кивнул в полутьму башни.
– Пыльно, – с легким изумлением ответил Артур.
– Я спрашиваю, там опасно или нет? – нетерпеливо объяснил музыкант.
Артур пожал плечами и вышел.
Обнаружив брата сидящим на грязной земле, недовольно проворчал:
– Опять измажешься. Ты как?
– Да ничего, – Альберт повозился, устраиваясь поудобнее, – поспать бы.
– Пойдем. – Оборотень прислушивался к ощущениям. Чувство магии постепенно возвращалось. Или магия возвращалась. Жизнь потихоньку обретала краски. Во всяком случае, он уже мог посмотреть вокруг. Очень яркое, алое с синевой – это Ирма. Слабо мерцающая радужная мешанина вокруг – следы уже погасших заклинаний. Едва заметное зеленоватое свечение собственных ладоней... да, своя сила никуда не делась, просто пользоваться ею не получалось. А сейчас получается. Потихоньку.
Смотреть на Артура не хотелось. Вчерашнего хватило. Но Варг все же кинул на рыцаря мимолетный взгляд.
Лучше бы не смотрел.
Широкой полосы света с небес, вроде той, что была ночью, он, правда, не узрел. Зато разглядел над головой храмовника неяркое, золотистое свечение.
– Трехрогий Аю! – ругнулся Варг. – Ты святой, что ли?
– Сам такой, – отрезал рыцарь, помогая брату подняться с земли. – Сходи за лошадьми, если оклемался.
– Понял, – кивнул Варг. – А чего светишься?
Артур закатил глаза и ответом не удостоил.
Ирма не умела долго держать заклинания. Поэтому, пробежавшись по кнопкам мэджик-бука, она привычно предупредила:
– Сейчас будет больно.
– Да уж знаю, – кивнул Карнай.
Комплекс «хилинг» был самым сложным из всего, что Ирма узнала от Варга. «Анестетики», «сплинты», «клозапы», «скиноверы», «антидоты» и, собственно, «хилинги», каждого больше чем по десятку вариантов, – их сочетания между собой, порядок и последовательность каждый маг определял для себя сам. Удерживать их одновременно не было никакой возможности. Этого и Варг не умел, и, наверное, вообще никто. Попадались иногда мэджик-диски, содержащие сразу весь набор заклятий, но они, во-первых, слишком дорого стоили, во-вторых, с собой все равно ни одного не было.
Обычно, когда требовалось кого-то излечить, Варг призывал на помощь элементалей земли и воды, однако сейчас приходилось справляться самой.
Ирма, закусив губу, плела сложную паутину «хилинга». Карнай терпеливо ждал. Заклинания же, обычно по мере использования исчезающие со страниц книги, оставались гореть каждое в своем окошке. Мэджик-бук ровно гудел. Ирма прислушалась к своим ощущениям: нет, она не перенапрягалась. Значит, работает жемчужина. Значит, сил действительно стало больше, в сто раз или не в сто, но ощутимо.
Царапины и ссадины затянулись на глазах. Кровь смыть – и будет Карнай как новенький. Мечник шевельнул рукой. Глубоко вздохнул.
– Все цело, – сообщил он с несвойственным ему изумлением.
– Я вижу. – Ирма сняла паутину. Погладила жемчужину. – Работает... Зря я на малыша ругалась.
– Ты часто ругаешься зря. – Карнай встал, с удовольствием поводя плечами. – На какого малыша?
– На Альберта.
– Малыш?
– Ну сколько ему лет? – Ирма тоже поднялась, захлопнула мэджик-бук. – Пятнадцать? Даже, наверное, меньше. Как его еще называть?
– По имени.
– Да ну.
– Имя есть имя. – Карнай подошел к змею, провел ладонью по мелким-мелким блестящим чешуйкам. – Я слышал сказки, будто золотого змея не берет никакое оружие.
– А я слышала, из его чешуи можно доспех сделать. – Ирма погладила сияющий бок чудовища. – В Грачах, говорят, даже это умеют.
– Врут, – резонно заметил Карнай. – Если золотой змей – один на всю Единую Землю, в Грачах не могли научиться делать из него доспехи. Скажи мне лучше, что случилось с Безымянным? Он словно бы не в себе.
– А он и есть не в себе, – хмыкнула ведьма. – Забыл, что профессор говорил? Он сейчас Зако, а тело – Безымянного. Зако, понятно, хайдук и герой. А Безымянный кто?
– Музыкант... А вон и Варг с лошадьми. Мы остаемся на дневку?
– Думаю, на ночевку. Надо посмотреть, что тут есть, – Ирма пошла к донжону, – зря, что ли, ехали?
Внутри башни было пыльно, темновато и неожиданно просторно. Солнечные лучи, проходя сквозь узкие окна под самым потолком, стрелами рассекали пыльную полутьму. Казалось, их можно потрогать руками. А там, где не было света, царила тьма. Тоже очень плотная, густая. Зайди в тень, сделай несколько шагов и не выйдешь уже.
– Осторожней, – предупредил Артур, когда Ирма слишком близко подошла к одному из темных уголков, – провалитесь.
– Куда? – поинтересовалась ведьма.
– Туда.
Варг вошел и остановился в дверях, оглядываясь.
– Красиво. Артур, я твой вьюк принес. Надо Альберта как следует уложить.
– Нечего меня укладывать, – независимо заявил юноша, – я и сам могу.
– Кто бы спорил? – Рыцарь забрал у Варга вьюк с карематами и спальными мешками: – Ложись. И спи.
– Ты здесь будешь?
– А куда я денусь?
Интересная парочка. Оборотень следом за Ирмой пошел обходить залу, избегая теней. Опеку старшего брата Альберт принимает без возражений, как должное, даже и не пытаясь проявить самостоятельность. А вот чужую заботу считает чуть ли не за обиду. Хотя понять можно. Обидеть его и вправду легко. Не на словах, конечно. На словах этот маленький сам кого хочешь обидит. Как он Ирму в первый же вечер мордочкой в лужу натыкал. И жалко, а все равно весело.
– А где же Безымянный? – спохватился Карнай. – Я видел, как он вошел в башню, но не видел, чтобы он выходил.
– С Флейтистом беседует, – негромко ответил Артур, – Флейтист не любит, когда к нему без спросу приходят.
– Какой еще Флейтист? – тут же подобралась Ирма. С жемчужиной в кармане ведьма, похоже, чувствовала себя всесильной. И неуязвимой. – Мы что, не всех еще перебили?
– А ты думала, Цитадели из-за змея боятся? – сонным голосом поинтересовался Альберт.
– Так, а что же мы... – Карнай цепко огляделся, отступая к центру зала. – Зачем мы сюда сунулись?
– Отдохнуть надо, – объяснил Артур, – здесь переночуем. Завтра поедем.
– Что значит «поедем»? – Ирма кивнула на Варга. – У нас телепорты с собой, хоть прямо сейчас убраться можем.
– В прошлый раз здесь было куда спокойнее. – Альберт зевнул. – Сколько от вас шуму! От всех. Ирма, тебе же ясно было сказано, что артефакты рассыпались. Потому что безмагия. Нам... – он снова зевнул и повернулся на бок, уткнувшись носом в оголовье спального мешка, – нам отсюда пешочком выезжать придется, – проговорил уже едва разборчиво, – хотя бы до Междуречья. Оттуда я до профессора дотянусь.
– Междуречье – это же самый юг медье. Опять через Развалины ехать?
– Угу.
– А здесь-то есть что-нибудь интересное?
– Угу.
– Где?
– У-у, – протянул Альберт. И заснул как выключили.
Будить его Ирма не стала. Не то чтобы побоялась. Сейчас, с жемчужиной, она вообще никого не боялась. Просто рассудила, что Артуру, пожалуй, не понравится, если его любимому братишке не позволят поспать. А Артур – существо непонятное. Вон и Варг на него странно смотрит. И вообще...
– С Безымянным-то что? – спросила она вполголоса.
– Беседует, – повторил Артур. И закурил.
– Он живой?
– Да.
– Этот Флейтист, он его не обидит?
– Нет.
– А...
– Все будет.
– Может, обед пока сготовим? – предложил Варг. – Чего зря бродить?
Карнай идею поддержал. Ирма еще побродила по зале, но игра солнца и тьмы, став привычной, перестала быть интересной, а кроме этого, любоваться в башне было совершенно нечем. И захотелось снова опробовать жемчужину... Варгу наверняка нужно будет разводить огонь. Вот и повод.
Ирма направилась к выходу. Бросила взгляд на золотоволосого рыцаря.
Нет. Он не проявлял к ней интереса.
Ну и не больно-то хотелось!
Постукивая каблучками, ведьма вышла из жаркой тени на жаркое солнышко.
– Давно вас не было, – заметил Флейтист, присаживаясь рядом с Артуром и, так же как рыцарь, опираясь спиной на гладкую стену. – Где бродили?
– Нигде.
– Что это?
– Не бродили, – уточнил Артур.
– А-а, – протянул Флейтист, – тогда ясно. Что ему ясно и почему он считал, что братья непременно должны были «бродить», осталось непонятным.
– Умаялся братик твой.
Это сообщение Артур оставил без комментариев. Пустые слова. Сотрясение воздуха...
– Ты мне скажи, зачем вы снова убили змея? Я ведь не напасусь, если так пойдет и дальше.
– Мешал.
– Дитя мое, – в приветливом голосе Флейтиста послышалась чуть издевательская ирония, – светлый мой рыцарь, тебе не кажется, что вы увлеклись?
– Я не твой рыцарь.
– Сто лет назад, насколько я помню, золотой змей вам с братом не мешал. Вы его элементарно боялись и убили исключительно для спасения собственной жизни. А в этот раз?
– Ты многословен.
– А ты непомерно нахален. И все-таки, зачем? Ну пришли. Ну душу забрали. Зачем было рубить?
– Тебе его жалко? – поинтересовался Артур.
– Нет, – честно ответил Флейтист. – Жемчужину вы забрали, значит, скоро появится новый змееныш. Меня возмущает легкость, с которой вы это проделываете.
– Ты и в прошлый раз возмущался.
– То было в прошлый раз, да. Нынче же мне это убийство не кажется просто счастливым стечением обстоятельств. Уж не знаю почему. Потому, наверное, что два золотых змея подряд, забитые одними и теми же мальчиками, да еще и одним и тем же способом, – это ну никак не совпадение. Тенденция, не находишь?
– Не нахожу. В этот раз нас пятеро. И убили мы его быстрее.
– Ты, светлый рыцарь, издеваешься, – печально произнес Флейтист. – За что? Надо мной-то за что?
– Ерничаешь ты много.
– А что прикажешь делать? Плакать? Или, может, на флейте сыграть?
– Нет уж, спасибо.
– Как мой подарок? Пригодился?
Артур машинально коснулся пальцами своего золотого пояса:
– Даже странно.
– Кожу со змея снимите. В Грачах из нее сделают доспех. Есть там человечек, не в самой деревне, а на окраине, за мельницей. Скажешь ему, что от меня. Как мальчик? – Флейтист склонился над спящим Альбертом с вполне искренней заботой. – Все силы отдал. Ты, конечно, не пустишь меня помочь ему.
– Попробую не пустить.
– Уже лучше. – В изящных пальцах мелькнула и исчезла флейта. – А я решил было, что ты совсем зазнался. Что, Устав по-прежнему разрешает иметь дело с нечистыми?
– Устав не запрещает.
– В прошлый раз ты так и не объяснил мне, как дух может быть нечистым. Плоть – понятно, а если плоти нет?
– Чистые – на Небе.
– Летают?
– На темечко плюют, – рыкнул Артур.
Флейтист не был нечистым. Непонятным – да, но непонятный – еще не значит враг. Флейтист не боялся святых символов, вполне уютно чувствовал себя в храмах и вреда, надо сказать, особого не творил. Тем, кто приходил в Цитадель, играл на флейте да отпускал с богом. Безмозглых, бессмысленных, легкую добычу для любой голодной твари
К братьям он сразу проникся какой-то странной симпатией. С самой первой встречи. Тогда они схлестнулись не на шутку, и Флейтист даже взялся за флейту... А потом ничего. Дух Цитадели Павших – то ли хозяин ее, то ли постоялец, – он оказался интересным собеседником и бесценным кладезем самых разных историй. Частью правдивых, частью невероятных, частью, надо заметить, полезных. Двойственное чувство... Артура это слегка раздражало. Вроде его задача – таких, как этот, с флейтой, давить. Чем меньше их останется, тем людям легче. С другой стороны, в Цитадели Флейтист был явно на своем месте. Потому что если люди получат доступ в здешние сокровищницы, и у них, и у ордена Храма прибавится головной боли. А заботы хватает и так, без толпы придурков с волшебным оружием.
– Повадились, – в тон размышлениям Артура сообщил собеседник, – сначала заявилась эта тронутая воительница, потом приходили эльфы. Много. Штук тридцать. Еще какие-то были, я им и названий-то не знаю. Все меч хотят. Тебе не нужен?
– Нет. А что за меч?
– Вот тебе бы я его отдал, – сказал Флейтист задумчиво. – Интересно, что из этого выйдет?
– У меня Миротворец есть.
– В том-то и прелесть.
Странное создание. Казалось бы, все, что нужно ему, это тишина и покой. Чтобы никаких гостей, чтобы уединение Цитадели не нарушалось ни любопытными магами, ни хайдуками, жадными до сокровищ. Так нет же, неймется. Сколько он народу погубил из-за меча этого? И вдруг – извольте видеть – сам предлагает.
Слушая ровное сопение спящего Альберта, Артур разглядывал хозяина Цитадели. Тот сегодня был молодым и веселым. Слюдяные крылья аккуратно сложены, зато во все стороны торчат вихрастые патлы, не скрывая острых длинных ушей. Брови от переносицы к вискам выгнулись стрижиным изломом. Блестят разноцветные глаза.
– Как тебе? – поймав изучающий взгляд, Флейтист вытянул левую ногу. Продемонстрировал полированное копыто, покрутил им, любуясь, как бликует на гладкой кости солнечный свет. – Правда, ходить неудобно. Думается, врут ваши сказки.
– Вроде умный ты, – вздохнул Артур, – а дурной.
– Это от ума, – согласился Флейтист. – Ты скажи, похож получился?
– На рогатого?
– Да.
– Не знаю. Я его не видел.
– А Бог твой действительно существует, – будничным тоном сообщил хозяин Цитадели, – теперь я это чувствую. Раньше – нет. Даже в храмы заходил, и ничего. А сейчас от гор до болот – повсюду чужой взгляд, – он задумчиво поглядел на Артура сначала черным глазом, потом зеленым, – не уверен, что мне это нравится.
– Еще бы.
– Врешь зачем-то. – Белая костяная флейта вновь появилась в руках. Флейтист на мгновение поднес ее к губам, дунул легонько. – Врешь, светлый рыцарь. Ты меня нечистью не считаешь. Знаешь, над чем подумай. – Снова чуть слышно вздыхает флейта. – Мне этот ваш Бог говорит: будь со мной. Верь в меня. Раньше не говорил, а теперь вдруг начал. С чего бы?
– Ты – Его творение и можешь быть спасен.
– От чего?!
– От ада. – Артур сжал губы и в упор уставился на Флейтиста.
– Ага, – тот безмятежно кивнул патлатой башкой... Придумываешь. Хороша флейточка?
– Да уж.
Спасать Флейтиста было незачем. И не от чего. Ад ему не грозил, а Небеса не были доступны. Может быть, после Страшного суда?.. Тонкие материи, в них даже сэр Герман не слишком силен. Артур одно знал, или чувствовал... понимал, в общем, совершенно четко: Флейтист и такие, как он, не нуждаются в спасении. Не люди они, и подход к ним иной. Флейта хороша, разобраться в собственных чувствах она помогает, но вот знаний не добавляет, увы. А где еще Флейтисту искать ответы на вопросы? Не к митрополиту же идти, в самом деле. Ежели он в Михайловский собор явится, неприятности могут получиться.
– Этих-то, – рука с флейтой ткнула в сторону выхода, – наверх пропустить?
– Дело твое.
– Ах, надо же, какие мы деликатные! – хихикнул хозяин. – Ладно, пусть берут, сколько унести смогут. Может, Зако этому меч отдать, как думаешь?
– Отдай, – равнодушно обронил Артур. – Ты так и не сказал, что за меч?
– И не скажу. Потом загляните в библиотеку, я там книжек отложил для братишки твоего. Да, и еще, если вы с Альбертом по-прежнему хотите действовать вместе, ему нельзя принимать жертвы.
– Что? – не понял Артур. – Какие жертвы?
– Никакие. Вообще. Твой Бог, как я понимаю, ревнив и не любит, когда обряды творятся во имя кого-то другого.
– О чем ты?
– Альберт принял кровавый откуп. Потому вы и не смогли сразу разделаться с мертвым. Противоречие. – Флейтист сложил лодочкой и развел узкие ладони. – Были вместе, стали – порознь. Не прими твой брат жертву, все получилось бы, как обычно. А так, твоя вера и его сила, замешенная на крови... конфликт.
– Я не...
– Вот даже как, – с веселым интересом перебил Флейтист, – не понимаешь? Так ты не знал, что твоему братику предложили кровавый откупной?
– Кто предложил? Когда?
– Ты, светлый рыцарь, слишком многого хочешь. Откуда же мне знать, кто приносит твоему брату жертвы? Когда? Ну, наверное, недавно. Во всяком случае, растратить силу он до боя с мертвяком не успел. Интересные дела творятся. – Флейтист легко поднялся на ноги, пристукнул об пол блестящим копытом: – Нет, все-таки неудобно. Ты поговори с младшим. Потом. Когда проснется. А я пойду, пожалуй.
Он отступил на шаг и растворился, растаял в мельтешении золотистых пылинок.
Варг снял с углей котелок с шурпой, посмотрел на Ирму. Та кивнула на Карная:
– Все думает.
– Крепко его о Безымянного приложило. – Оборотень достал ложки. – Ладно хоть, не спрашивает, как это я поля не удержал. Хвалился-хвалился...
– Ва-арг, – протянула Ирма, наморщив нос, – мы дрались против демона. Тут никто бы не удержал.
– А Альберт?
– Ты не заметил? Его магия совсем не такая, как наша. Карнай, ты все еще о змее думаешь? Варг же объяснил тебе, что такое файт-поле.
– Нет. – Мечник принюхался и пересел поближе к котелку, достал из-за голенища ложку. – Я больше не думаю про змея. Я думаю о Безымянном.
– Понравилось ему думать, – беззлобно фыркнул Варг, – не Безымянный теперь, а доблестный хайдук Зако.
– Да-а, – Карнай кивнул и принялся за еду. – Он решительный человек. Багатур.
Зако действительно сразу, как только вышел из башни, расставил все по своим местам.
– Как вы там называли этого заморыша, – заявил он, брезгливо встряхивая пальцами, – я знать не знаю, а меня зовут Зако. Иногда Золотой Витязь. И чтоб никаких больше Безымянных.
– Решительный, – согласился Варг, – как он Артура за лошадьми отправил – любо-дорого поглядеть... А Артур – меня. Туда же.
– Кто-то должен был, – вступилась Ирма, – у него же Альберт с ног валился.
Обедали молча. Только ведьма шипела иногда, обжигаясь, и принималась дуть на ложку. Варг поглядывал на Карная. А тот, похоже, все думал о Зако.
– Обо мне не скажешь, что я горяч и несдержан, – заметил он, облизав ложку и снимая с пояса костяную пиалу, – я никому не делаю зла, пока меня не задевают, верно, Варг?
– Ну. А Зако тебя чем задел?
– Он держится так, как будто мы все должны ему по два барана. Это странно. Не хочу сказать, что я ожидал от багатура благодарности – ведь ему предначертано спасти Единую Землю и все мы обязаны оказывать ему в том содействие, но... Все-таки я ожидал услышать хотя бы «спасибо».
– Он тебя спас, – напомнила Ирма, – вынес из-под стены.
– Я поблагодарил его за этот поступок, но он даже не дослушал меня. Нет, не понимаю. – Карнай нацедил в пиалу черного, крепкого чаю, сдобрил жиром и начал пить маленькими глотками.
– Ладно тебе, – весело сказал Варг, – ты же сам сказал: багатур. Великий воин. Они часто брезгуют простым людом...
– Простым? – Спокойное лицо мечника дернулось в гримасе. – Ты брезгуешь?
– Н-нет, но.. э-э...
– Я?
– Нет, Карнай...
– Даже рыцарь, – наставительно произнес Карнай, – высокомерный с виду и надменный, как подобает сыну Неба, даже он не позволяет себе «брезгливости». Нет, Варг, я не гневаюсь на багатура Зако, я не сомневаюсь в его доблести, но мне хотелось бы понять, в чем причина его столь неуважительного к нам отношения. Ведь она есть. А, имея дело с багатурами, особенно такими легендарными, как Золотой Витязь, лучше узнать о них как можно больше, чтобы ничего из их поступков не стало потом неожиданностью.
– Ну ты, Карнай... – Ирма тоже налила себе чаю, – что-то ты уж совсем. Варг, все действительно так серьезно?
– Да где там, – отмахнулся оборотень, – не думай даже. Карнай, он на то и есть, чтоб пугать. Правда, темник?
– Да, мой принц.
Длинным темным силуэтом Варг появился на пороге донжона.
– Артур, – позвал негромко, – обед... ой.
Шагнул внутрь и завертел головой, оглядываясь по сторонам.
Отвлекшись от молитвы, Артур молча смотрел на оборотня и думал, что сам, наверное, в первый раз выглядел не лучше. Мудрено ли озадачиться, если ожидал увидеть все ту же пыльную тьму, узор из ярких лучей и непроглядной тени, где очертания людей теряются, а стен и вовсе не разглядеть, а вместо этого...
Зала. С высокими стрельчатыми сводами. Белые, в прожилках, мраморные колонны устремляются вверх, к кружевному дрожанию солнечных лучиков. Белым мрамором выложен пол. Белые-белые, с голубоватыми проблесками стены. Там, где в прошлый раз густели особо черные тени, воздух чуть подрагивает, словно жар идет от пола. Шагни в это марево – и окажешься на верхних этажах башни или, наоборот, в подвале. Наверху – оружейные, библиотека, сокровищницы. Внизу обычно пусто и страшно. Там живет Флейтист. Промахнешься – и не выберешься уже из темных подземелий. Не отпустит добрый хозяин, пока не высосет твой разум, не выжмет мозг, как губку.
Потом – гуляй. Сколько сможешь. От стены к стене, через бесконечные коридоры, шаря руками по гладким камням...
– Это как так получилось? – прошептал Варг, осторожно касаясь ладонью ближайшей колонны. – Настоящая...
– Флейтист разрешил в сокровищницы заглянуть, – объяснил Артур. – Ирме скажи. Порадуется.
– Скажу, – кивнул Варг. – Это порталы, да?
– Да. Те, что слева, – наверх.
– А справа – вниз?
– Да. Туда нельзя.
– Почему?
– Опасно.
– Пойдем, уже готово все.
– Нет, спасибо.
– Ты через день, что ли, ешь? – удивился оборотень. – У профессора вон тоже отказывался. Или просто нами брезгуешь?
– Брезгую?
– Ну, мы маги вроде как. А ты рыцарь... а, ладно! – Варг, засмущавшись под удивленным взглядом Артура, махнул рукой. – Это я из-за Зако.
– И что Зако?
– Да ничего. Обедает. Пойду я.
Артур кивнул молча.
Оборотень убрался на двор, и оттуда еле слышно донесся его возбужденный голос. Что-то ответила Ирма. Вот уж кому радости выше головы. И жемчужина, и к сокровищам пустили... Чего она жадная такая?
«Не жадная, – укоризненно поправил себя Артур, – просто красивая».
Красивой женщине вообще положено быть жадной. До всего. Красивая женщина, сколько бы она ни получила, всегда заслуживает большего. Ирма же не просто красива, она еще и непонятна. Если бы Артур не был уверен, что именно ее встретил в Шопроне, именно ей подарил яркий желтый цветок, недостающую, но обязательную деталь ее мрачного туалета, он усомнился бы в том, что здешняя, «походная» Ирма хоть сколько-нибудь имеет представление о самом слове «туалет».
– Опять, – сонно пробормотал Альберт, делая попытку с головой залезть в спальный мешок, – ты опять о бабах?
– Извини, – прошептал Артур и начал думать о лошадях и Безымянном. О Безымянном, а не о Зако. Зако ему был неинтересен.
Отобедав, вся честная компания отправилась бродить по башне. Артур оставался с Альбертом, устремленный мыслями к делам мирским, а душой – в Небо. Такая глубокая, спокойная молитва, в основном о том, чтоб никакие злые сны не потревожили младшего. Демоны вились вокруг: Артур чуял их, иногда даже видел, но демоны эти были неопасны – опасную нечисть Флейтист в Цитадель не впускал. А на мелкоту, какая кишмя кишит в каждой капле воды, в каждом глотке воздуха, проще всего было не обращать внимания. Достаточно следить за тем, чтоб не подбирались близко.
Артур как раз собирался закурить, когда Ирма, а за ней и остальные вывалились из крайнего левого портала.
Ведьма, возбужденно сияя глазами, пробежала через зал и уселась рядом с рыцарем.
– Посмотри, ты только посмотри! – Она высыпала из сумки на мраморный пол целую груду безделушек. Цепочек, браслетов, перстней, сережек, медальонов, ожерелий и брошек. – И все работает!
Работает. Это Артур почуял сразу. Такой дикой смеси заклинаний не доводилось видеть даже во время экспериментов младшего. А Альберт был мастер по перемешиванию неизвестно чего неизвестно с чем. К сожалению, он далеко не всегда отчетливо представлял себе результаты... Вот, конус холода, например.
– Правда, красиво? – Ирма светилась от радости и желания поделиться ею. Смотреть на нее такую было одно удовольствие. Вот сейчас уж точно не притворяется, не корчит из себя ни дворянку, ни разбойницу, простодушно и искренне хвалится добычей, как хвалится подарками ребенок.
– Красиво, – согласился Артур. – Только если вы хотите это носить, придется надеть платье.
– Почему?
– Ну как же. – Он невольно улыбнулся: кто из них над кем сейчас смеется? – Например, вот это ожерелье, и это, и гривна, и... да, вот эти три кулона хороши только с низким треугольным вырезом. А вот это – наоборот, будет смотреться поверх строгого лифа с высоким, под горло, воротником. Эта мелочевка, – Артур отобрал несколько тонких, витых вещиц, – гарнитур. Он предполагает открытые руки и декольте чуть не до пояса.
– Да уж прям, – неуверенно произнесла Ирма, – а на рубашку нельзя, что ли?
– Можно, если вам все равно, как это будет выглядеть.
– А мне все равно. Главное, чтобы работало.
– Дело ваше, – Артур пожал плечами, – но красивое должно быть красивым. Ух ты! – Под спутавшимися в одну тяжелую золотую массу цепочками он отыскал диадему из платиновых кружев и алмазной пыли. – А вот это, драгоценная моя госпожа, вы сможете надеть, только сделав соответствующую прическу. Волосы ваши, конечно, восхищают своей пышностью, но подобные драгоценности просто настаивают на некотором к себе почтении, вы согласны?
– Как это?
– Нельзя надевать такую диадему поверх косы или просто распущенных волос.
– А что делать?
– Укладывать волосы иначе.
– Да вот еще!
– Вы так красивы, – задумчиво и тихо произнес Артур, и Ирма затаила дыхание, то ли от голоса его, вдруг изменившегося, то ли от теплой... жаркой синевы ясного взгляда, – зачем вы уродуете себя, если можно... нет, нужно подчеркивать эту красоту? Каждым взглядом, каждым жестом, поворотом головы, осанкой, голосом. Эта диадема слишком прекрасна, она не потерпит пренебрежения. А почему вы терпите?
– От кого это?
– Да от себя же.
– Так ты что, серьезно, про платья?
– Да.
Какие у него глаза! Разве бывают такие у людей? Как небо, ясные-ясные, яркие, смотреть больно... И солнечный свет в золоте волос. Даже здесь, даже сейчас, когда солнца нет, свет все равно остается.
– Да куда мне, платья-то, – пробормотала Ирма, пытаясь стряхнуть наваждение, остаться в образе, – платья для баб. В нем же ни драться, ни верхом.
– Вот это, – словно не услышав ее, Артур поднял тонкие перчатки, свитые из золотых нитей, – нужно надевать на обнаженные руки.
Кончиками пальцев он провел по ее запястью, выше, выше, до середины плеча... какие сладкие мурашки пробежали по коже... да что же она, как девица...
– А к перчаткам, – продолжил рыцарь, не желая замечать ее смущения, – вот эта сетка на волосы. Черные, густые, блестящие... она для них и была сплетена. Вы можете оставить такую же гладкую прическу, – уверенным движением он стянул ленту с кончика ее косы и распустил волосы. – Ирма таяла от сладостного тепла, – и собрать их внизу, – как ни в чем не бывало продолжал Артур. Поднялся на колени, чтобы было удобнее, и свернул роскошное буйство Ирминых волос в свободную петлю. Скрепил ее низко-низко на затылке. – Вот так.
Легкие, случайные касания его рук обжигали сильнее, чем самые смелые ласки Варга. Ирма молчала. Боялась говорить, боялась, что голос выдаст ее. А чего тут бояться-то, ну?
Молчала.
– Вот это ожерелье, – ответил Артур на невысказанный вопрос, – видите, те же золотые нити и тоже сплетенные в сеть. Оно ляжет на плечи, как воротник из золотых кружев. Разумеется, здесь необходимо низкое декольте. – Совершенно спокойно, словно только так и было нужно, он расстегнул ворот ее рубашки. Слишком плотной рубашки, через нее совершенно невозможно почувствовать жаркие прикосновения чутких пальцев. И Ирма сама подалась вперед, шевельнула плечами, помогая Артуру стянуть с них тонкую замшу... сердце билось так, словно в груди стало пусто и легко-легко...
– Тебе, парень, лет-то сколько?! – насмешливо поинтересовались сверху.
Грубо. Резко. Как будто ледяной водой окатили.
Ахнув, Ирма подалась назад, запахивая воротник. Посмотрела вверх... на Безымянного? На Зако. На доблестного хайдука Зако. Почему он здесь? Почему не ушел во двор вместе с Карнаем и Варгом? Он что, все время торчал там?
– Семнадцать, – ровным голосом ответил храмовник и – не поднялся – перелился, сразу став на голову выше Зако. – Что тебе нужно, хайдук?
– Не рановато баб лапать?
А он и вправду смельчак, Золотой Витязь. Ирма знала мужчин, и знала, что далеко не у каждого достало бы наглости продолжать разговор, когда воздвигается рядом эдакая башня.
– Нет, – все так же спокойно ответил Артур, – уходи.
– Соплюх имей, пацан, – Зако смерил его взглядом, – а Ирму не замай, понял...
... Альберт успел.
Чудом успел взвиться из положения лежа и повиснуть у брата на руке. Всем телом повиснуть, всей своей невеликой тяжестью:
– Нельзя!
– Твою мать, – с сердцем высказался Артур, – тебя еще не хватало!
А от входа уже набежали Карнай с Варгом, и мечник тут же влез между Артуром и Зако, втолковывая доблестному хайдуку что-то про «вежливость» и «достоинство», а Варг взялся вместе с Ирмой собирать рассыпанные драгоценности. Ее замешательство прошло, сменившись раздражением. Низость какая, низость и бесстыдство. Ведь до драки могло дойти. До драки, а может, даже и до боя. До поединка.
Из-за нее. Как из-за простой селянки на осенних выбираньях!
– Ты совсем дурак? – сердито выговаривал брату Альберт. – Из-за какой-то, каких на дюжину двенадцать... А если б убил?
– Стоило бы.
– Не той головой думаешь, братец.
– Да не убил бы, – Артур поморщился с досадой, – а в зубы ему сунуть стоило.
– Зачем?
– Чтобы впредь не лез.
– Смирение, смирение и еще раз смирение, – с неподражаемыми интонациями произнес Альберт и потянул брата за руку. – Ну-ка садись, оглобля. Кто мне втолковывал, что христианину и рыцарю надлежит быть скромным, смиренным и милосердным?
– Ну, надлежит, – согласился Артур, – так для этого тоже условия нужны. Я ведь не святой пока что.
– Ага, – Альберт стал строгим. – Обещай мне, что больше его не тронешь.
– Я его еще и не трогал, – напомнил рыцарь.
– И не надо.
Артур молчал, разглядывая узоры прожилок в белом мраморе пола.
– Ну? – как можно более сурово произнес Альберт
– Не могу, – сокрушенно, но честно признался Артур, – обещать не могу.
– Ну обещай хотя бы постараться.
– Ладно.
– Вот, – удовлетворенно сказал маг, – так лучше. Не пойму только, как ты это делаешь?
– Что?
– Ну с Ирмой вот. Два слова сказал, два раза глянул, а она уже раздевается.
– Ты что, не спал?
– Ну, так... дремал. Я выспался, вставать просто лень было. А у Зако меч волшебный.
– Он уже не похож на Безымянного, – хмуро заметил Артур, – тело то же, а человек другой. Ты есть хочешь?
– Да.
Артур кивнул и поднялся на ноги.
– Ты куда? – тут же насторожился Альберт.
– Поесть тебе принесу.
– Нет уж. – Юный маг почесал нос, принюхался... и в дверной проем медленно, чуть неуверенно, вполз закопченный котелок. Над гладким мраморным полом он приподнялся примерно на ширину ладони и дальше полетел, а не пополз. Все так же медленно, чуть покачиваясь.
– О! – Альберт поднял палец. – Я выспался.
– Да уж.
Артуру доводилось видеть, как младший на кухне у профессора развлекался, ленясь готовить по-человечески. Тогда сам загорался огонь в очаге, и наполняла кастрюли вода, и стучали по доскам ножи, на ровные-ровные кусочки рубя мясо, овощи, зелень, и летали через всю кухню ложки и половники, и... и все это одновременно. Впрочем, учитывая, что после безмагии, отнимающей у братишки все силы, прошло всего несколько часов, даже левитация одного-единственного котенка была неплохим результатом.
– А знаешь, почему с Тори не сразу получилось? – спросил Альберт, принимая из рук Артура ложку. – Я в Развалинах жертву принял. – Он недоверчиво попробовал варево. – Хм, вкусно. Опять Варг готовил. Мне жертвы еще ни разу не приносили. Я даже не понял сначала. Ну и принял. Если бы понял, все равно, конечно... Интересно же. Из-за этого все и пошло наперекосяк. Вроде как... – Альберт облизал ложку и поднял на Артура ясные, черные глазищи, – вроде как нас с тобой в разные стороны потянуло.
– Угу, – кивнул рыцарь, – я знаю. Ты ешь, не болтай.
– Откуда?
– Флейтист рассказал. Порадовался, что я не от тебя об этом узнал.
– А-а, – протянул младший. И какое-то время ел молча. Потом не выдержал: – Я и не хотел рассказывать. Если бы не Тори... Я не думал, что так получится. Мертвую силу не всякий маг взять может. Тем более не всякий маг может кровавую жертву принять. Говорят, от этого мозги сгорают. В труху. А я смог.
– Зря.
– Вот потому и не хотел рассказывать. Ты бы ругаться стал. – Альберт махнул ложкой. – Я и вправду лучше всех. – Он отодвинул котелок и уселся, скрестив ноги, глядя куда-то мимо Артура. Потом встретился с ним глазами, вздохнул: – Все равно не верится. Головой знаю, что я лучший, а здесь, – показал куда-то в область не то сердца, не то желудка, – здесь не верю. У Зако меч волшебный, видел?
– Да. Ты говорил уже.
– Говорил. Просто Зако этот... ему меч такой ни к чему. Чего он на тебя взъелся? Не из-за Ирмы ведь.
– Какая разница?
– Пойдем в библиотеку. – Альберт встал, потянулся. – Варга надо позвать, ему интересно будет. Да! Ты зачем жемчужину отдал?
– Вспомнил! – ухмыльнулся Артур.
– Я и не забывал. Она же моя была. Я заработал, а ты...
– А я отдал. – Артур тоже поднялся на ноги. – Пойдем в библиотеку. Флейтист сказал, что отложил для тебя какие-то книжки.
Зако
Кто же знал, что так выйдет? А я-то... Сколько песен, сказок сколько. Братья – то, Братья – это! Герои... В Цитадель Павших, как к себе домой. Капища в предгорьях... были капища, и не стало капищ. Мертвяков – с сотнями Друидов – подчистую. Козлодуйское Лихо вместе с Козлодуем изничтожили.
И где они, герои? Эти вот? Детишки? Сопляки! Молоко на губах не обсохло, а туда же – подвиги совершать.
Не успели бы. Как ни поверни, а не успели бы. Столько сотворить, сколько рассказывают, это не на один десяток лет. Они столько еще и не прожили.
Велика ли доблесть змея золотого убить, ежели на него впятером? А Тори, хоть и в одиночку, едва всех не порвала.
Герои! Посмотреть не на что.
Чего бы братцам в Цитадель запросто не заглядывать, если хозяин здешний с ними накоротке? Он и змея прибить пособил. И оружейная его – берите, пользуйтесь. И барахла волшебного полные сундуки. Можно при таких делах героями быть. Да еще когда собственный маг хвост заносит.
Черт с ним, с маленьким, колдун он колдун и есть. Здесь пошептал, там кукиш скрутил – вот вам чудеса, громы и молнии, и денег груды, и все, чего хочешь. Он с магией своей горя не знает, ну так и с него спроса никакого. Какой с колдуна спрос? Но Артур-то этот, щенок, что он о себе мнит? Миротворец! Много бы он нагеройствовал без братовых чудес? Маленький все делает, а старший знай головы рубит. И всех делов. А разговоров-то, разговоров!
Попробовал бы он в одиночку да хоть на красноволка пойти! Не попробует. Такие, они в одиночку только под юбки лазить горазды. А бабы, дурищи, и рады. Вешаются на него... Куда б они делись? Этот... один такой на все три княжества, синеглазый. Бабам, им только и надо, чтобы на других мужиков непохож был. А то, что сопляк, так они разве смотрят?
Миротворец!
А я еще мечтал таким же стать. По молодости, по глупости мечтал. А кто не мечтал? Кто из пацанов не хвастал, что Артур Северный ему не дедом, так прадедом приходится? Вспомнить стыдно. Молодой был, дурной совсем, но... стыдно. Жизнью обязан – вот что всего хуже. Я, Золотой Витязь, этим щенкам жизнью обязан! Спасли они меня. Одолжение сделали.
Гер-рои...
Да черт с ним, обязан или нет, но если б тело не чужое, если б свое, умелое... я бы этого Миротворца тут, в Цитадели, и оставил. Пацан там не пацан, а если назвался героем – оправдывай.
Ночью слегка похолодало. Горы рядом. Под толстыми каменными сводами башни стало совсем хорошо. Артур, проснувшийся по обыкновению рано, с легкой усмешкой поглазел на остальную компанию, разнежившуюся в прохладце и спящую так, что хоть режь их – не проснутся. Будить было жалко. Рыцарь взял топор и пошел во двор, разминаться.
Довольно скоро появился в дверях башни Карнай, постоял на пороге, щурясь на низкое еще солнышко, зевнул:
– Славно у тебя получается.
– А то, – согласился Артур, – присоединяйся.
– Разогреюсь только, – кивнул Карнай.
По холодку работалось славно, радостно так работалось. Карнай только успевал подхватывать вылетающие из рук клинки. Артур, чуть улыбаясь, намечал смертельные удары. Миротворец посвистывал весело.
– Я ни разу не смог достать тебя, – без зависти, скорее с уважением подытожил мечник, когда, закончив развлекаться, они отправились к колодцу. – Дивное дело! Кто учил тебя бою?
– Да все, – легко ответил Артур, – по молодости много с кем рубиться пришлось.
– По молодости?
– Ну.
Карнай покосился странно. Хмыкнул.
Пока разогревали вчерашнюю шурпу, во двор повылезли остальные. Сначала Варг, за ним Ирма с Зако. Только Альберт продолжал спать: ночью младший допоздна засиделся с Флейтистом. Но как ни жалко было, а будить его все-таки пришлось.
Увещевания не подействовали, на призыв просыпаться младший отреагировал вполне ожидаемо: залез в спальник с головой и свернулся в клубочек. Артур сгреб его в охапку вместе с одеялом, отнес к колодцу... по дороге Альберт заподозрил неладное, попытался сбежать, вырывался, укусил даже. Заодно и проснулся. И даже умылся добровольно. Без принуждения. Ну, почти. Ведро воды на голову, это разве принуждение? Это так, дисциплинарный момент.
– Кому шкуру отвезти, помнишь? – поинтересовался Флейтист, когда Артур седлал лошадей.
– Угу. – Змеиная чешуя оказалась тонкой и шелковистой, и заняла на удивление мало места.
Флейтист пригладил и без того аккуратно заплетенные в косу черные волосы, придирчиво оглядел сверкающий вьюк:
– Прикрыл бы чем-нибудь, а то люди всякие бывают. Решат, что золото...
– Много ты в людях смыслишь... – Но совету Артур, правда, внял: завернул свернутую шкуру в попону.
– Кое-что смыслю, – улыбнулся Флейтист. – Кстати, я вчера не сказал... у меня в подвалах опять беспорядок. Похоже, проявился очередной клад. – Сегодня глаза у него были светлые, прозрачные, почему-то оранжевые с горизонтальными щелями зрачков. – Ты командору своему передай, пусть людей пришлет. Только поскорее. Мне Змея выпускать надо, а то повадятся.
– Сколько того клада?
– Да, знаешь, накопилось за сотню лет. – Очень крупные зубы обнажились в дружелюбном оскале. – Лучше на паре подвод приезжать. Найдется у вас в хозяйстве?
– Поищем. – Артур сообразил наконец, что сегодня Флейтист прикидывался Козлоголовым. В общем, то же, что и вчера, только из других сказок.
– Не надоело?
– Машкерад! – В оранжевых глазах масляной пленкой разлилось удовлетворение. – Похож, да?
– Тебе зачем?
– А! Не знаю, – махнул рукой и преобразился в тонколицего, большеглазого, с прозрачными стрекозьими крыльями над худыми плечами. – Так лучше?
Артур только вздохнул.
– Скучно мне, – пожаловался Флейтист совсем другим голосом, чуть жеманным, медоточивым, с синеватым проблеском стали под толстым слоем патоки, – к людям уйду. Брошу все и уйду. Может, Бог твой и вправду меня примет?
– Крестить тебя никто не возьмется, – чуть жестче, чем хотелось бы, возразил Артур, – другую дорогу ищи.
– Ищу, – как-то на удивление серьезно кивнул Флейтист. – Я их уже три вижу. Одна – твоя. Вторая – Альберта. Третья – для всех. Ты только не промахнись, светлый рыцарь. Осталось-то немного совсем.
– О чем ты?
– Вот, – Флейтист протянул замшевый на легкой раме футляр с гитарой, – отдай Зако. – Радужные крылья затрепетали, пригоршнями разбрасывая солнечные блики, и хозяин Цитадели исчез в слепящей цветной россыпи.
Странный он был сегодня. Он вообще странный, но нынче как не в себе. Случилось что-то? Или случится? А клад – это хорошо. Надо командору сказать. Правда, он опять ругаться будет... Ох и сложная же штука – жизнь. Как ни поверни, все боком выходит.
День Гнева
... Золотая жила? Первое, что почувствовал Мастиф, выбравшись на поверхность, – это необыкновенно чистый, какой-то очень вкусный воздух. Он дышал и не мог надышаться, и с каждым вздохом словно искры бежали по жилам. Улыбнувшись, Мастиф развел руки и даже не удивился вспыхнувшей между ладоней вольтовой дуге.
Вот это, наверное, и имел в виду отчим, когда говорил о «вхождении в силу».
И никак не подумал полковник, хотя должен был бы, зная своих людей, что зависть во взгляде Иляса Фортуны была кристально-черной, не замутненной доброжелательностью.
Потом, позже, проведя соответствующую разведку, удалось выяснить, что черпать силу можно далеко не везде. Ее потоки огибали все сохранившееся после «прыжка» строения, а мегаполис на юге оказался и вовсе мертвым. Примерно тогда же поняли, что двигатель вырвал из естественного пространства огромный кусок суши. Почти миллион квадратных километров, окаймленный с севера неведомо откуда взявшимся горным хребтом, а с востока, запада и юга – непроходимыми болотами. И за горами, и за болотами не было тогда ничего. Большой мир – первый из Больших миров, с которым довелось столкнуться, проявился не сразу. А первое, и самое неожиданное открытие было сделано, когда в развернутый Красным Крестом лагерь стали поступать пострадавшие. Одна из спасательных машин явилась в сопровождении эскорта всадников, выглядевших так, словно они копировали костюмы из исторического фильма. Спрыгнув с коней, неожиданные гости вошли в лагерь, внимательно разглядывая технику, солдат, палатки с алыми крестами. Комендант вышел им навстречу, про себя ругательски ругая сумасшедших, устроивших костюмированные игры в районе, подлежавшем эвакуации. И не случись рядом полковника Гюнхельда, он не понял бы даже языка, на котором говорили приезжие. Одно слово, впрочем, было ясно и без перевода.
– Тамплиеры? – спросил незнакомец, для верности указывая пальцем на одну из палаток. И, не дожидаясь ответа, добавил:
– Нам нужна ваша помощь, святые братья...
ПРОГНИЛО ЧТО-ТО...
Неоконченные фразы из неначатых песен.
Неподвижные рассветы в тумане дождя.
Гибнет мир, но, погибая, он беспечен и весел,
Он смеется и ликует, в никуда уходя.
Бесконечные разборки виноватых и правых,
Изначальное деленье на «своих» и «чужих».
Нескончаемые войны ради правды и славы,
Как остаток алкоголя в стакане души...
Флейтист сказал, что Тори старается как можно меньше бывать в Долине. Входит в силу. Учится жить по здешним законам. В человеческом мире ее со всех сторон подстерегают опасности, так что Тори предпочитает прятаться в каком-то из многочисленных «карманов», окружающих Долину.
– Про «карманы» я не очень понял, – признался Альберт, – это что-то из пространственной физики. Ольжех в «кармане» живет, и Теневая Лакуна – тоже «карман». Оттуда нам Тори не достать, но учиться она может только здесь. Значит, приходит в Единую Землю. Может, ненадолго, но нам ведь много и не надо.
Артур выслушал младшего, не особо вникая. Дел, если честно, хватало и без заблудших демонов.
Демонов?
Не важно. Мужское или женское – тело Тори было мертвым. А с мертвецами разговор короткий – топором по башке, и вся недолга. Пусть даже в этот раз коротко не получилось.
... Просверки стали, метельный свист клинков; она билась так, как будто вела танец, стремительный и страшный, очень красивый танец...
Мертвое должно быть мертво.
... Две недели отпуска истекли, но сэр Герман велел не торопиться в Сегед. Приказал оставаться в Шопроне.
«Чем больше бойцов вы подготовите в столице, брат Артур, тем меньше будет срок епитимьи за пренебрежение делами ордена».
Вот всегда он так! А какое, скажите, пренебрежение делами, если Артур по дороге из Цитадели заехал в штаб и сделал подробнейший отчет обо всем, что успел узнать. О деревьях-людоедах в Златой роще, об оборотнях, что на самом деле люди и могут быть крещены, о Городе и Пустошах, хозяине Развалин, о кладах в подвалах Флейтиста, о предполагаемом гнезде интуитов. Мало, что ли?
Мало.
Сэру Герману всегда мало.
Артур предпочитал работать в поле, но командор здраво рассудил, что его рыцарь для особых поручений принесет куда больше пользы, занявшись подготовкой орденских бойцов. Артур занимался. А еще смотрел, слушал, не понимал и пока даже не пытался понять, что же такое происходит вокруг.
Ощущение неправильности появилось еще в тот день, когда он вернулся в Шопрон из Сегеда. Тогда восприятие было обострено молитвой и постом, шестое чувство уловило некий диссонанс в звучании обычной городской жизни... Сейчас уже можно было не прислушиваться.
Артуру не нравилось в Шопроне.
Ему не нравились чернецы ордена Пастырей, тут и там попадавшиеся на улицах. Не нравилась собственная неприязнь к ним, смешанная с радостью, похожей на ту, что охватывала при входе в храм. Монахи сгибались в почтительных поклонах, а казалось, прячут лица под клобуками и сверлят недобрыми, пронзительными взглядами, и душа вздрагивала, не умея разобраться в себе.
Ему не нравились Недремлющие, и раньше-то не друзья, а теперь и вовсе почти враги. Митрополит издал постановление, запрещающее рыцарям духовного и светского орденов вступать в какие бы то ни было пререкания, но что прикажете делать, если не рыцарь даже – простой гвардеец из уличного патруля, проходя мимо, толкает плечом?
Сразу в морду?
Артур так и сделал.
Недремлющие как ждали... а почему, собственно, «как»? Они ждали. Три дня пришлось провести в казармах, носа не показывая в городе. Вроде наказание отбывал за учиненное безобразие. Всего безобразия – пять человек патрульных. И не покалечил ведь никого, за что их калечить? Так, поучил легонько.
Артуру не нравились люди. Нет, нельзя сказать, чтобы совсем уж не нравились – люди они люди и есть. Просто с тех еще, с давних времен привык к почтительности и страху. А нынче... боялись, да, что есть, то есть. А вот почтения как-то поубавилось. Объяснение этому было, и само по себе объяснение Артура вполне устраивало. Защищать людей взялись пастыри, которые делали это куда эффектнее, чем тамплиеры.
Не мечом, но словом.
Без оружия, без крови, одной только святой верой своей черный монах мог прогнать любую тварь, близко подошедшую к человеческим домам. Если верить слухам, пастыри умели даже заговаривать житников. А уж духов страшнее в Долине не водилось.
Артуру всего однажды довелось видеть деревню, посещенную житником. Но запомнил он это, кажется, на всю жизнь. Деревня, где не было ни одного взрослого человека. Только дети.
Детишки, убивавшие всех...
Мир изрезан, исковеркан и изорван на части.
В подсознании вереница пограничных столбов.
Превратилось в обязательство понятие «счастье».
Обязательными стали доброта и любовь.
Можно сесть и ждать Мессию, можно плюнуть в распятье.
Можно в бой пойти за веру, потрясая мечом.
Превратился мир в лохмотья обветшалого платья.
Все погибнет, кроме нас, и только мы ни при чем.
Житник приходил к людям просто: кто-нибудь из детей в разгар лета подбирал на улице куколку, сплетенную из соломы. Обычную куклу. Ровным счетом ничего особенного. Только для малышни такая куколка была почему-то милее всех других – деревянных, тряпочных или опять же соломенных. Кто их поймет, детей? Они же в обычном камушке с дороги, если блеснет он сколом на солнышке, драгоценность видят.
Вот и с куклой так же. Играли с такой всей деревней – совсем мелюзга и детвора постарше. Строили для игрушки домик где-нибудь в своем тайном месте, носили туда цветы и кусочки хлеба. По осени, когда резали скот, у порога домика появлялись потроха и кусочки мяса. А в один из дней кто-нибудь притаскивал украденного цыпленка или кролика, или еще какую живность.
Чем уж житник очаровывал детей – это только детям и ведомо. Но они как должное принимали то, что игрушечный домишко становится все больше, что растет и кукла, что исчезают приношения. Они играли, у игры были правила, а правила, как известно, нужно выполнять. Это взрослые могут себе позволить пренебрегать ими же установленными законами. Дети – нет.
А житник, раз попробовав живую кровь, обретал силу. И дальше все случалось очень быстро.
Убитых, кстати, дети хоронили. По-своему. Закапывали на поле.
А профессор в житников не верил. Странный человек! Не верить можно в то, что проверить не получится. А житники – они ж настоящие.
– Ну перебили взрослых, а потом что?
Это он спросил, когда выслушал, что Артур Альберту рассказывал. Вот ведь хмырь ученый! Простых вещей не знает. Духи, они же не люди, они по-другому думают и не загадывают далеко. Это во-первых. А во-вторых, не зря мертвых на поле прикапывали. Не к зимней, так к весенней жатве вырастало там совсем не то, что сеяли.
Нет, Артур, понятно, не стал бы всего этого Фортуне объяснять, если бы младший не полюбопытствовал. А что вырастало – это видеть надо, словами не рассказать. Альберт привязался – пришлось нарисовать...
– Страсти-то какие! – хмыкнул профессор, на картинку поглядев. – Дети кукурузы. И как же вы с этим, юноша, боролись? Топором рубили?
– Пожгли, – честно ответил Артур.
– А детишек, конечно же, развезли по другим деревням. К добрым людям пристроили, я правильно понимаю?
Ну не дурак ли? Нет, не дурак. Странный просто. И противный.
– Сказал же – пожгли, – напомнил Артур. Профессор глубоко задумался и после этого день и еще полдня общения избегал. Что Артура вполне устраивало. А пастыри, по слухам, житников прогоняли. Наверное, они и вправду это умели. Артур и сам способен был крестом и молитвой отваживать нечисть и тварей. Да и сэр Герман, если б захотел, вполне мог обходиться без оружия.
Что ж, чудовищ прогонять – дело, на первый взгляд, благое. Но только если не вспоминать, сколько в Долине глухих деревенек, куда лишь патрули храмовые и забредают. Даже мытари в такую даль не забираются.
Духи, твари и демоны, изгнанные монахами из Обуды, Дакийского княжества или Видинской земли, нашли себе корм в Тырнове, Лихогорье, многострадальном Средеце и, конечно, по всей границе болот. Город и Пустоши – в Развалинах. Хозяин Воды – в Балатоне. Хмельной Вурдалак – в Средеце, в самом сердце тамошних виноградников. Хохотунчик – в Бургасовых болотах, откуда сбежал трактирщик Захар Качия, Садовник – в болотах Рудных. А в Идрии пришлось прекратить добычу ртути. Там Триглав, Велебит, Красовы Ямы – и все это сразу взбесилось, оголодало, полезло жрать, как будто со всей Долины стеклись туда твари и нечисть.
И никто больше не живет в Дуга-Ресе. Даже тамошний воевода сбежал, явился к герцогу с повинной: твой меч – моя голова с плеч, но не вернусь, и не приказывай.
Потеряли город. И удастся ли вернуть, этого сейчас и храмовники не знают.
По южной границе Аграмского княжества, вдоль Рудных болот было много небольших поселений. Земли там плодородные, и люди за них держались, несмотря на то что очень уж далеко оттуда до городов и наезженных дорог.
Карнай рассказывал, что, когда они с Ирмой забредали к Рудным болотам в последний раз, никого живого в поселках уже не осталось.
Пожрали.
Оно и понятно: куда ж деваться голодным и неубитым тварям?
Шопронский митрополит Адам высказывался в том смысле, что придет время, когда пастыри смогут защитить всех людей в Единой Земле.
Дай-то бог. А пока оно не пришло, это славное время, чернецы делали, что могли, и слыли в людских глазах праведниками. Тамплиеры же, убивающие чудищ на окраинах, становились как бы уже и ненужными.
Чего там хотел сэр Герман? Незамыленного взгляда? Так замыленный или нет, взгляд видит то, что на поверхности: глава епископской церкви начал войну против воинства Храма. Бескровную войну, до победного конца. Наше дело правое – мы победим. И возразить-то нечего. Дело и вправду правое. Двуглавая церковь – это ведь исключительно от безысходности, от неверия в людскую порядочность. После Дня Гнева, когда жизнь устраивалась заново, Невилл-Наставник повелел не отдавать такую силу в одни руки. И Артура с Альбертом сто лет назад тоже не от хорошей жизни отправили в Теневую Лакуну. Слишком много возникло вопросов к ордену у тогдашнего митрополита. Герои там или нет, а непорядок это, чтобы рыцарь и нечистый маг братьями стали, кровь смешали по языческому обряду – две силы несовместимые.
Тогда надеялись переждать, пока страсти улягутся, и вернуться тихо и незаметно. Получилось же совсем не так, как рассчитывали. Сто лет прошло... Страсти не улеглись, страсти сказками стали. Ну люди! Уж лучше б грешником числили. Младшему, правда, еще того хуже – в ангелы записали. Тьфу! Грех и срамота, и смешно, и страшновато.
А нынешний митрополит, он всем праведникам праведник. Ему можно всю власть отдать. Даже нужно, пожалуй.
Не многовато ли святых для одной Долины?
Ересь, ересь... Но Господь простит, поскольку добр и понимает, что человеческий разум далек от совершенства. И цепляется этот разум за щербиночку на гладкой полировке. Щербинка, она и ни при чем, может. Не в ней, может, и дело. Но – цепляется.
Не многовато ли святых?
Чего думать? Бить надо. Вот только некого.
Вместо личности – свобода, вместо памяти – даты.
Вместо разума – компот из разноцветных идей.
Убивая человека, убиваешь себя ты.
Убивая этот мир, мы убиваем людей.
Неоконченные фразы из неначатых песен,
Неподвижные рассветы в тумане дождя...
Чуть слышно загудев, прислонилась к стене гитара. Галеш, не спрашивая разрешения, плеснул себе вина и улыбнулся глазами поверх кружки:
– Мыслишь?
Артур лишь вздохнул. Бессмысленное перебирание фактов и фактиков, собственных ощущений и чужих рассказов – меньше всего это походило на размышления. Выводы, выводы где? Хоть какие-нибудь, кроме банального перехода власти в одни праведные руки! Переборы струн, увы, не были музыкой Флейты, и озарение не приходило. Хотя надо признать, что сам Галеш чем-то на Флейтиста походил. Такой же странный, не в себе, и говорит загадками. Только не от ума, а потому что редко какую мысль додумать умеет. У него, что в стихи не складывается, сразу из головы вылетает. Зато если уж сложится...
– Как тебе песня? – спросил Галеш, сообразив, что ответа на первый вопрос не дождется.
Артур кивнул.
Да, если что складывалось в стихи, то получалось оно, как сейчас, или как тогда, в Ратуше, или как той ночью во дворе профессора. Песни были всегда к месту и всегда о том, о чем думалось, чему радовалась или по чему томилась душа.
– Ты сам мог бы, – Галеш поставил кружку, облизнулся, – рисовать мог бы. Как я пою. Я в Сегеде был, видел. Понял, как ты Ее любишь, даже позавидовал. И сейчас еще завидую. Ты Ее правда видел?
Артур пожал плечами.
Его рисунки хранились в архивах орденской библиотеки. Может, стоило бы удивиться тому, как Галеш пролез туда, но удивляться Галешу Артур за время знакомства с ним разучился. А отвечать на дурацкие вопросы еще не привык. И не привыкнет, наверное.
Рисовать заставил сэр Герман. Впрочем, на языке командора это называется «попросил». Еще тогда, сто лет назад. Артур «по просьбе» начальства изобразил всех чудищ, каких довелось повидать. И убить. Это уж само собой. Отметил уязвимые места, на словах объяснил, какая кого берет магия, тогда же составили подробную карту мест обитания... Это было вскоре после житника. И сэр Герман с несвойственной ему застенчивостью спросил: «А Пречистую написать сможешь?»
Неожиданный переход от чудищ к Богородице сбил с толку, так что Артур, не задумываясь, начал набрасывать Ее лик, темные и теплые глаза, спокойную улыбку...
– М-да, – только и сказал командор, поглядев на рисунок. – И как оно, святым быть при жизни?
Грех, конечно, такое спрашивать. Но тогда все они, все братья и сэр Герман тоже, не в себе были. Это рассказывать потом легко, пожгли, мол, детишек, и вся недолга В общем, извинился сэр Герман, рисунки забрал и ушел
– И ведь не красавица, – удивленно заметил Галеш, – а на сердце легла. Я, знаешь, взгляд ее теперь вижу. Изредка. Это как рассвет – чистота, надежда, и радостно так.
Он сосредоточенно нахмурился, потянулся за гитарой, да так и застыл с протянутой рукой, подавшись вперед. Задумался. Накатило значит. Со дня на день новой песни ждать можно.
Завтра Зако на очереди и послезавтра тоже. А потом опять Галеш будет. Что у него народится, интересно?
«Интересно? – сам себя спросил Артур. И сам себе кивнул: – Да».
Эти песни «ложились на сердце». А гитара, подаренная флейтистом, казалась иной раз просто волшебной. Хотя ни Альберт, ни сам Артур никакой магии там не ощущали. Просто добрый инструмент, с любовью сделанный, оттого и особенный. Галеш с подарком Флейтиста не расставался. Когда был собой, а не Зако, понятное дело. Зако от гитар воротило. От всех.
Что ж, понять можно. Если бы не подарок нежданный, был бы хайдук в теле Галеша полновластным хозяином. А так пришлось договариваться: два дня один командует, два дня – другой. Зако и бесился-то с самого начала лишь оттого, что Галеш Ирмину гитару с собой в Цитадель потащил. Пока не разбился инструмент, певун собой оставался, для Зако лишь малый уголок выделив. Правда, от гагары той уже через минуту только гриф да струны остались. Но Зако доблестному и минуты за глаза хватило.
При ближайшем рассмотрении Золотой Витязь оказался совсем неплохим мужиком. Карная, вон, от смерти спас. С Галешем, опять же, полюбовно договорился. Хороший, в общем, человек, что для хайдуков, надо сказать, нехарактерно. Артура еще в самом начале всей этой истории искоробила легкость, с какой профессор сравнил неведомого тогда Зако с орденскими братьями. Потому что ничего oбщего у храмовников, защищавших людей, и хайдуков, рыщущих в поисках кладов, не было и быть не могло. То, что и те и другие убивали чудовищ, – не признак общности, а, скорее, нелепое совпадение Тем более что хайдуки от тварей предпочитали убегать.
Тут-то они, конечно, были правы. Артур и сам, не будь истребление нечисти его работой, за версту обходил бы даже завалящего крикунчика, а уж про друидов и говорить не приходится.
Друиды – люди. Тем и опасны.
А Зако, Зако убивался за идею. Он считал себя потомком Миротворца... Хотел когда-то вступить в орден. С орденом не получилось, и вместо рыцаря Зако стал хайдуком. Удачливым. До безрассудства смелым. А уж безбожником каких поискать. Но последнее поправимо. Все, что нужно Зако, – это перестать крыситься на орден и не ревновать Артура к светлому образу покойного Миротворца, мир его несуществующему праху.
Витязь
Артур вполне серьезно полагал, что сам он, доживши до тех же лет – Зако было уже за двадцать, – и не сунется в поле. Поселится в Сегеде или, ладно, в Шопроне, если уж так угодно сэру Герману, и станет натаскивать новичков.
А Зако – ничего, мотался по Долине из края в край, точнее, с окраины на окраину, нечисть давил. Ну, клады, понятно, подбирал – как же без этого? В Развалины ходил и дальше, мимо Аквиникума, в Кочевье. Ну, то есть, это Артур с Альбертом так назвали. А у Зако Кочевье называлось Чистилищем. Одно слово – безбожник. Хотя слово подходящее.
В будущем, когда закончатся остовы машин на улицах Развалин и на Кладбище, Кочевье обещало стать новым источником железа для Долины. Тогда к нему так же, как сейчас к Кладбищу и Развалинам, регулярно начнут ходить обозы, сопровождаемые конвоем храмовников. Или пастырей – это если верить обещаниям митрополита. А пока в Кочевье жили чудища да толпились, сцепленные между собой, огромные повозки на железных колесах.
«Вагоны». Значение слова известно, но повозки оно роднее и понятнее. В большинстве своем они перевозили грузы, но некоторые были предназначены для людей. Обставлены. Роскошно и не очень, а то и вовсе убого. Видимо, в каких-то повозках жили, а в какие-то приходили просто посидеть. Зачем? Да кто ж их, древних, поймет? В этих своих вагонах они кочевали из города в город и возили за собой очень много разного добра. Потому и Кочевье.
А Чистилище – это потому, что после людей там поселилась нечисть. Это всегда так бывает.
Про Кочевье-Чистилище рассказывали всякое. Не о чудищах – чего в чудищах интересного? О кладах, что можно было там отыскать. Ходили сказки про целые горы драгоценных камней, про слитки железа и золота, про неисчислимое множество мэджик-буков... Последнее, кстати, чистая правда. Именно там добывали их интуиты. Альберт с Артуром так и не поняли, за какой надобностью древние после Дня Гнева оставили этакое сокровище валяться бесхозным. Или тогдашние маги полагали, что их мэджик-буки вечны? А на появление нового поколения они не рассчитывали?
Профессор врет, что раньше магов вовсе не было. А какие были, те без мэджик-буков обходились. Уж выбрал бы одно что-нибудь: или были маги, или не было их. А то брешет, пень ученый, и сам не помнит, чего брехал.
В книгах про магов написано. Значит, были. И про мэджик-буки написано, называют их только по-другому: «секретари». Но дело ведь не в названии.
Вот, кстати, Тори, она пока в демоническом теле жила, умела колдовать сама по себе, вроде как Альберт. А только лишь в человека перебралась, тут же ей самой мэджик-бук понадобился. Обидно, что есть он у нее. Зако сам же и привез. Сначала придавил Некроманта, явившегося в Долину, чтобы вызволить свою госпожу, а потом забрал из логова все ценное, что нашел. И мэджик-бук, специально для Тори отлаженный, конечно, увез.
Зако рассказывал, что Некромант подготовил для Тори не меньше десятка тел, чтоб было госпоже из чего выбрать. И они лежали в стасисах, то ли мертвые, то ли живые – Зако не разбирался, просто поотрубал всем головы да сжег поганое гнездо.
Даже думать о таком тошно, с души воротит. А Тори, бабочка с клинками-крыльями, выходит, запросто могла в мертвяка вселиться.
Но вселилась-то она в конечном счете в живого.
А Зако сейчас, как вспоминает мэджик-бук, так крестится. «Слава богу, – говорит, – что я эту штуку Фортуне не отдал. Уж он просил, вьюном вокруг вился, денег сулил немереных, чуть ли не бессмертие обещал». Но Зако хоть и хайдук, а не совсем дурак. То, что ему страсть как интересно стало, зачем демоницу в Цитадель понесло, – это дурь, конечно. Но то, что он в интересе своем поддержкой Фортуны заручился, – вот это уже умнее. А профессор засуетился, забегал, когда мэджик-бук драгоценный, почти его собственный, вместе с телом Зако сгинул куда-то.
Беда в том, что младший задумался – что ж там такого интересного, если Фортуна ради того, чтобы книгу вернуть, его, Альберта, разбудить не побоялся. Плохо быть магом. Все время им неймется.
– Хочешь песню? – спросил Галеш, нацедив себе очередную кружку.
Вот маленький вроде, тощий, а пьет, как в бурдюк выливает. И не пьянеет ведь.
Покачать головой Артур не успел. В дверь постучали, возник на пороге посыльный с орденскими нашивками:
– Сэр Артур, сэр командор вызывает вас в Сегед.
– Срочно? – с надеждой спросил рыцарь.
– Велено быть послезавтра к вечеру, – ответил посыльный, поклонился и исчез.
– Вот чего я не знаю, – промолвил Галеш, – так это как вы внутри ордена посланиями обмениваетесь. Голубиная почта?
– Отстань, – попросил Артур.
Врать не хотелось, а рассказать правду было нельзя. Правда была неприятной: сэр командор не желал делиться секретом быстрой связи ни с герцогом, ни с Недремлющими, ни даже с митрополитом. Особенно с митрополитом.
Не желал. И правильно делал.
– Можно с тобой? – Галеш заерзал на табурете. – Можно я в Сегед приеду?
– Да пожалуйста.
Что за вопросы дурацкие! В Сегед никому дорога не заказана.
– Да нет, с тобой дальше можно? Вы же в Цитадель Павших поедете. Ты, и рыцари, и командор ваш. Возьми меня, а? Я... – Галеш задумался всего на секундочку и зачастил, пока Артур не успел отказать: – я готовить умею, и за конем ходить, я с животиной лажу, ты ведь знаешь. Опять же нескучно вам будет.
Вот это он зря сказал. И сам понял, что зря. Нескучно. Да у храмовников одна мечта в жизни – поскучать от души.
Галеш хлопнул глазами и примолк безнадежно.
– Тебе зачем? – смилостивился Артур.
– Изнутри хочу посмотреть, – признался менестрель, – на братьев, на командора, на тебя там. Я же до сих пор не знаю, какой Миротворец на самом деле.
– Стальной, – отрезал рыцарь.
– Так я приеду?
Артур вздохнул. Галеш счел этот тяжкий вздох разрешением, подхватил гитару и усвистал из комнаты. Теперь он до самого Сегеда на глаза не попадется. А взять его с собой можно. Во-первых, со скотиной он ладит – это правда, а во-вторых, пусть сэр Герман на певуна посмотрит. Если до экзорсизма дойдет, демона изгонять не Артур – командор будет.
Галеш
Я очень хочу знать правду. Я люблю песни, я умею складывать их и умею слушать. Песни блестят и переливаются, как самоцветные камни, и, как камни, их нельзя держать при себе, нужно отдавать, менять на деньги. Да, мы, музыканты, как хайдуки, отдаем самоцветы в обмен на разного достоинства монетки. Песни радуют глаз, тешат слух, будят фантазию. У них даже вкус есть, у каждой – свой, как у разных сортов винограда.
Но любая, даже самая сказочная песня была когда-то правдой. Некрасивой, скучной, чаще всего горькой. Почему так бывает, что не складывается ни сказки, ни песни из истории, где все хорошо, герои веселы и счастливы, и самые большие передряги, в какие они попадают, – это расковавшаяся лошадь или забравшийся в штаны муравей?
Я очень хочу знать правду.
Потому что в песнях и сказках Братья не знают бед. Потому что в песнях и сказках святой Миротворец и посланный ему небом брат счастливы и веселы, и даже лошади у них не расковываются, а муравьи держатся поодаль, почтительно впитывая исходящую от праведников благодать. Слышал я и другие песни, слышал другие сказки, где два колдуна сеяли великое зло и, расчищая ему путь, уничтожили зло малое. И не знали эти колдуны ни горя, ни бед, и лошади у них не расковывались, а муравьи держались поодаль: даже мельчайшие бессмысленные создания божьи боялись черной силы.
Сказки врут. Врут песни. Я сложил свою, и она не понравилась людям. Но командор Единой Земли не раз приглашал меня в Сегед, приказывал петь.
И никогда не предлагал остаться
Своими глазами я вижу совсем не то, о чем рассказывают сказки. Два юноши, ставшие легендой, меньше всего думают о своей легендарности. О подвигах же прошлых и будущих даже не вспоминают. Они говорят о женщинах, книгах и загадках Большого мира, они ругают Иляса Фортуну, жару и аграмское вино. Они такие обычные, что я понимаю, отчего зол и разочарован Зако Золотой Витязь, воспитанный на благоговейных легендах о Миротворце.
Зако сродни ребенку, разобравшему калейдоскоп, чтобы добраться до красивых узоров внутри, и нашедший лишь несколько зеркал да россыпь цветных стекляшек.
А я?
Я не разочарован. В самых обыденных разговорах я слышу отзвуки кровавых легенд. В спокойных замечаниях о том, что чудовища изменились, я явственно различаю несказанное: «за сто лет». И мне было страшно заглянуть в пропасть, что открылась во взгляде Артура той ночью во дворе дома Фортуны.
Даже в ничем не примечательной любви Артура и Ирмы, в ее изменах Варгу, в коротких, словно бы случайных встречах днем, в страстных ночах, во взглядах, улыбках, недомолвках, во всей греховности их взаимного влечения есть нечто, отличающее этот адюльтер от всех других.
Даже в ничем не примечательной нелюбви Альберта и Ветки, в его снисходительности, в ее готовности услужить, в его равнодушии, в ее бешеной ревности есть нечто, отличающее этот мезальянс от любого другого.
И даже ревность Ветки – ревность женщины, понимающей, что у кого-то есть права на ее возлюбленного, – не похожа на обычную ревность.
Все это выльется во что-то неожиданное, может быть, страшное и обязательно достойное новых песен и новых сказок. Я хочу знать правду. Видеть правду. И запомнить правду. Чтобы, когда Братья уйдут вновь, остался кто-то, кто сможет эту правду рассказать. Я – очень гордый поэт и очень самонадеянный, а еще я знаю себе цену. И если останусь жив, если Зако не убьет меня, если не убьет меня сам Артур, когда сбежавшая демоница Тори переселится в мое тело, я сложу о Братьях песню, послушав которую, правду увидит любой.
Я благодарен Артуру за то, что он спас мою душу. Я благодарен Господу за то, что он дал мне эту душу такой, какая она есть: способной брать и отдавать. И я благодарен судьбе за то, что она свела меня с двумя своими избранниками. Пусть даже все это закончится печально и для меня, и для них.
– Может, так запомнишь? – спросил старший без особой надежды.
– Да ну тебя! – отмахнулся Альберт. – Я тебе рыцарь что ли? Не беспокойся, отмечу все на карте, вернешься – отдам. Можешь ее потом хоть жечь, хоть есть, хоть в сундук прятать.
– Лентяй, – подытожил Артур. – Ладно, карту читать ты умеешь. Только не забывай, хорошо?
– Не забуду.
Старший заглянул перед самым отъездом, уже собравшись в дорогу. Явился этаким мрачным красавцем, на белом коне, сам весь светится. Альберт аж взревновал слегка, когда заметил, как Ветка на Артура загляделась. Давно ли радовался, что Рыжая с братцем друг к другу притерпелись, а вот, извольте видеть, уже и ревновать начал.
Хорошо хоть Ветка не в Артуровом вкусе. Впрочем, кто его поймет? Он всех любит.
«Ирму он любит, – напомнил себе Альберт, – ведьму зеленую. А вовсе не Ветку».
– Свинство, между прочим, – сказал вслух, – неделю не показывался, а заглянул на пять минут, и то по делу.
– Шумно здесь, – привычно соврал старший, – вот закончите с ремонтом, тогда посмотрим.
«Закончите» – это лучше, чем «закончишь», которое было сразу по возвращении. «Закончите» означало, что Ветку признали человеком. Вот только Артур сюда не переберется, что бы он там ни врал про шум и ремонт.
Зачем он врет? Что случилось? Что сделано не так? Или старший все еще не может простить того, что Альберт не сразу рассказал о жертвоприношении?
Стенка. Прозрачная и холодная. Появилась из ничего, на пустом месте выросла. Ее разбить надо, но страшно. Страшно натолкнуться на холодную, непонимающую усмешку.
– Ну ладно, – сказал Артур и улыбнулся невесело...
Вот сейчас он обнимет, как всегда, на прощание. И можно будет, ткнувшись носом в холодную кожу доспеха, спросить у него, что же случилось. И Артур скажет, в чем дело, и все прояснится, и станет хорошо. Как раньше.
– Ты уж возвращайся поскорее, – сказала из-за спины Ветка. Ее руки обвили плечи Альберта, подбородок лег ему на плечо. Глаза улыбались: – И будь осторожнее, благородный сэр.
– Да, леди. – Артур церемонно поклонился и птицей взлетел в седло. Выезжая со двора, поднял руку, прощаясь.
И все.
Альберт стоял возле калитки, смотрел на людную улицу, не спеша вернуться в дом. Артур уехал один – это непривычно. Артур рад, что не нужно брать с собой младшего... Рад.
– О чем задумался? – Ветка коснулась локтя.
– Да так, – Альберт помотал головой, – о ерунде всякой.
Он следил за Ирмой. И он учил Ветку. Учил пустякам, мелочам, с которых начинается магия. Учил читать и считать. Учил понимать и слова, и числа. Учил концентрации и сосредоточению. Учил видеть тонкие ниточки сил, паутинкой тянущиеся из земли к небу.
Ерундовые ерундовинки, для которых даже мэджик-бук не нужен. Когда Ветка в первый раз потянулась и передвинула по столу кусочек луковой шелухи, Альберт радовался едва ли не больше, чем сама ведьма.
Такая рыжая. Такая способная.
Круглая лодочка, желтая, ломкая и легкая, пролетела через стол и остановилась на краю.
Остановилась!
Сам Альберт когда-то выполнял это упражнение с высушенным цветком. Если верить профессору, он сдвинул цветок, письменный прибор, канделябр, сорвал с ножек столешницу и все это вместе вышвырнул в окно. Высадив, разумеется, раму.
Альберт ничего подобного не помнил. Он вообще не помнил, как начал учиться магии, – ему тогда и двух лет не исполнилось. Важно, что он «останавливать» не умел. Этому Фортуна учил отдельно. А Ветка – умела. Не задумываясь. Она делала то, что хотела сделать. Не меньше и не больше. Ровненько.
Может быть, женщины просто аккуратней?
Может быть. Но хотелось думать, что Рыжая – очень способный маг. Это было бы здорово. Одно дело рассуждать, мол, двум сильным магам в Долине тесно, а совсем другое —взять и такого мага найти. Самому. И научить. Самостоятельно.
Ага. Фортуна, поди, так же думал, когда Альберта подобрал.
Да наплевать, что он там думал.
Он учил Ветку. И он следил за Ирмой. Старший, вот скотина хитрая, отдал ей жемчужину, и теперь Альберт, не напрягаясь, мог почувствовать, где находится ведьма. Драгoцeнный Артуров подарочек светился на все герцогство. Если знать, что искать и как искать, понятное дело. Альберт знал, еще бы не знать – когда-то и у него жемчужина была.
Старший и сам иногда Ирму чуял, но себе доверял не слишком. У него ведь как когда: то пень пнем в магии, хоть «пандемониум» под носом выстраивай, не почует, то прямо ясновидящим становится. Месячной давности заклинания вынюхивает и грозится уши надрать.
Тоже нашелся! Уши... Ну-ну.
Когда он попросил за Ирмой присматривать и докладывать, где она была и сколько времени, Альберт чуть не сел. Чтобы Артур какой-то ведьмой заинтересовался!
Спросил: зачем? А старший только мордой крутит: не твое, мол, мажьe дело. Надо – значит надо. Трудно, что ли?
Нет, оно нетрудно, но интересно ведь.
– Влюбился, – констатировал Альберт, – в ведьму, – подумал, и добавил, чтобы изничтожить окончательно: – в зеленую!
– Ты еще скажи «в дикую», – огрызнулся Артур, – и не влюбился вовсе. А зеленое ей к лицу.
– Влюбился, влюбился, – радостно замурлыкал Альберт, тут же настраиваясь и на жемчужину, и на эмоциональный фон старшего, и на всякий случай покрепче запирая входную дверь. Мало ли? Артуру из «Звездня» до дома не полчаса, как всем людям, Артур, если разозлится, в пять минут долетит.
Жемчужина никуда не двигалась, пребывая в одной из деревень к юго-востоку от Шопрона. В эмоциональном фоне были злость и смущение.
Дверь послушно щелкнула замками.
Ха-ха!
Впрочем, буйствовать старший не стал, обрычал только матерно и напомнил, чтобы Альберт не забывал хотя бы раз в пару часов за ведьмой приглядывать. На том и порешили.
Это так давно было! Кажется, целую вечность назад. Тогда еще не выросла между ними стенка, и хотя Артур не приходил домой, предпочитая жить в «Звездне» или в казармах, Альберт знал, что старший все равно здесь, рядом. Что он придет, если будет в том нужда. Или придет, когда захочет. И будет, конечно, ругать за волшбу и грозиться надрать уши, и они поспорят привычно, и... Ну, как всегда, все как надо.
Он уехал и даже не попрощался толком. Так, заглянул по делу, об Ирме напомнить. Ведьма поганая. Из-за нее все. Из-за того, что Артур с ней связался.
И когда вернется, неизвестно.
От Сегеда до Цитадели Павших, если ездить как люди, а не как Артур обычно, – пять дней верхом. А с обозом – неделя. Храмовники, наверное, через Пустоши двинутся – рыцари все-таки, им и по бездорожью можно. Значит, дней за пять все-таки доберутся. Ну там плюс-минус полдня на чудищ каких-нибудь, не может такого быть, чтоб тамплиеры в Пустоши вышли и не прибили никого. Старший, правда, сказал, что командор собирается по Ямам прогуляться. Это делается время от времени, потому что, если Ямы хотя бы поверху огнем не вычищать, оттуда такое полезть может – огненные чувырлы котятками покажутся.
М-да. Ямы – это еще пара дней. Да пять дней обратно. Да в Цитадели заночуют, наверное. Дюжина дней выходит. У Артура – любимый срок. Шесть постных дней, четыре – нормальных и два воскресенья. А не все ли равно, когда старший вернется, если домой он и не заглянет? Опять в «Звездне» остановится или в казармах.
– Ты расстроился? – спросила Рыжая, присаживаясь рядышком. – Из-за меня?
– Из-за Артура, – поморщился Альберт. – Рыцарь – это не человек, считай. Не может он жить по-человечески.
– Не человек, – подтвердила Ветка, – ты только не сердись, но... я все еще боюсь его. Боюсь того, что он делает с тобой. Он хороший. Если ты так говоришь, значит, так оно и есть, но он помыкает тобой, как собачонкой. Он старший, ты – младший, он главный, ты – его прирученный маг. Нет-нет, – она помотала головой, – я знаю, что это не так. Я просто говорю то, что вижу, понимаешь? Он велит, ты – делаешь. Разве нет?
– Не знаю, – Альберт пожал плечами, – я над этим не задумывался.
День Гнева
... Святые братья, настоящие, а не самозваные, обнаружились довольно скоро. И они сами нуждались в помощи. Во всяком случае, техническое и медицинское оснащение лагеря Красного Креста оказалось востребованным полностью. Пострадавших хватало. Перемещение не прошло бесследно, и дело не ограничилось одним лишь разрушением испытательного корпуса.
Были землетрясения. Пожары. Извержения невесть откуда взявшихся вулканов и наводнения, когда маленькие ручейки в одночасье становились широченными озерами. Лился с неба огненный дождь, разверзалась под ногами земля, долго кружил в небе серый, жирный пепел...
День Гнева. Падкий на романтические названия средневековый люд назвал катастрофу именно так.
Да, Средневековье. Не успевшие или не пожелавшие своевременно эвакуироваться сотрудники института любезно объяснили, что гипотезы о перемещении с помощью «прыжковых» двигателей не только в пространстве, но и во времени выдвигались давно. Теперь же они подтвердились. Правда, довольно трагическим образом. На куске земли площадью в сотни тысяч квадратных километров оказались перемешаны представители самых разных времен, вырванные из привычной жизни вместе со своими городами, деревнями, лесами и пашнями. Кто-то из них продолжал воевать с турками. Кто-то давно смирился с властью мусульман. Кто-то ожидал монгольского нашествия, а кто-то с напряжением следил за войнами Реформации. Понять опасность этой мозаики удалось далеко не сразу. Сначала же выходцы из третьего тысячелетия приятно удивлялись тому, как легко удалось найти общий язык с правителями из других времен. Кое-кто даже взялся рассуждать о несомненном влиянии общих корней на достижение взаимопонимания. Что же до храмовников, так они и вовсе без удивления восприняли новости о том, что орден их живет и процветает уже почти тысячелетие
Мастиф не взялся бы судить об общих корнях – в институте исследований космоса работал коллектив не то что интернациональный, а просто-таки интергалактический, выходцы с самых разных планет оказались на Земле в момент катастрофы. Но Мастиф мог бы сказать, что зачастую людей объединяет общая беда, а вот когда она проходит, о единстве забывается очень быстро...
Галеш ехал с обозом: четверо сержантов, двое послушников и он, менестрель. Славная компания. Спелись они, во всех смыслах, за первые же полчаса пути, а сейчас блажили на все Пустоши так, что встретить чудищ Артур уже и не рассчитывал.
Какие чудища? Все, что есть, в норы попрятались и выглянуть боятся.
Долина пламенем объята,
Кругом враги, куда ни глянь.
А жить так хочется, ребята,
Но, прямо скажем, дело дрянь!
– А неплохо поют, – заметил сэр Герман, покачиваясь в седле и улыбаясь легкому ветерку.
– М-да, – неопределенно сказал Артур.
У командора музыкальный слух отсутствовал, видимо, чтобы осталось место для голоса. Голос, да, голос был о-го-го какой. Начальственный. Оборотни, наверное, и сэра Германа Карнаем назвали бы: карнай – это рог такой, в бою сигналы подавать. А слух, ну, что слух? Зато вот нравятся сэру Герману жуткие вопли, доносящиеся от обоза. А если брату Артуру эти вопли о грешниках в аду напоминают, так это только брата Артура головная боль.
– Нас ночью эльфы окружили, – старательно выводили семь глоток, – Приходит час последний наш. Но трупы нелюдей поганых Украсят утренний пейзаж.
Что ж, в конце концов Артур и не рассчитывал на рифмы. В размере певцы удерживались, и то ладно.
– Значит, говоришь, Поповище? – уточнил командор.
– Да.
– И ты полагаешь, что там их гнездо? А может, Ирма твоя в Поповище живет просто?
– Нет.
– Почему?
– Там не дом, там часовня.
– Откуда ты знаешь? – с недоверием спросил сэр Герман. – Сам же сказал – точность плюс-минус километр.
«Мне эти ваши километры»... Артур вздохнул:
– Был я там.
– Когда успел? Ах, ну да, ты ж у нас на тулпаре, – командор, хмыкнув, покосился на Серко, – на белом пегасе.
– На сером, – безнадежно поправил Артур. – До Поповищa час всего ехать.
– Три.
Артур молча полез за трубкой. Продолжать беседу в таком ключе он не собирался. Если сэру командору угодно ехидничать, сэр командор может заниматься этим сам с собой. Серко – серый, а не белый. Белых лошадей не бывает. Бывают альбиносы, нежизнеспособные и годные только на колбасу. До Поповищa ехать – час. Три часа добираются туда те, у кого либо лошади дохлые, либо геморрой. И про километры он ничего не говорил, просто обвел место на карте. И...
Над нами вороны кружатся,
Да стрелы сыплются из тьмы.
И песни сложат, может статься,
О том, как в битве пали мы.
Да уж. Сложили песню. Такую песню – до самых печенок продирает. Жа-алостливая.
– Часовня большая? – спросил сэр Герман.
– Подвал в ней есть, – Артур тряхнул головой: от песни звенело в ушах, – и источник. Правда, слабый совсем.
– Ты рядом был? Магию чуял?
– Жемчужину только.
– А источник?
– Храмы всегда стоят на источниках.
Он закурил, и командор недовольно поморщился:
– Бросал бы ты это дело.
– М-м?
– Гробишь здоровье. Да и грех это, сам ведь знаешь.
– М-м, – с удовольствием кивнул Артур, выдохнул дым, – надо и мне как-то грешить.
– Уверен, что братишка твой насчет Ирмы не понял?
– У него, что не интересно, в голове не держится.
– Да я не про Поповище, – досадливо объяснил сэр Герман. – Я спрашиваю: понял ли он, для чего ты за ней следишь?
– Нет. Он думает, я влюбился.
Сэр Герман одобрительно хмыкнул:
– Хорошо придумал. А он, что же, поверил, что ты, и вдруг – в ведьму?
– Это он придумал, – прохладно ответил Артур, – я спорить не стал.
И снова молчание. А из обоза песня дикая на всю округу. И то сказать, чего бы не поорать, если душа просит?
Пусть все слышат: братья-храмовники погулять вышли.
И этот крик из наших глоток,
Быть может, наш предсмертный вой...
– Очень может статься, – пробормотал Артур.
– Что? – не разобрал сэр Герман.
…но многим эльфам суждено тут
Лежать с пробитой головой
Нас похоронит вольный ветер,
Иссушит кости пыль веков.
И эльфы долго будут квасить
Вино из наших черепов.
Трогательная песня. Поменьше бы таких, глядишь, и жить стало бы веселее.
– Где она живет, ты выяснил?
– В Шопроне, на улице Сухой, в доходном доме Зичи. Четвертый этаж – под самой крышей.
– Высоко забралась твоя ведьма.
– Она не моя, – сказал Артур, – и она теперь летать умеет. Ей наверху удобнее.
– Левитация, – задумчиво произнес командор. – Это те артефакты, что она в Цитадели нашла?
– Да.
– При тебе она ими пользовалась?
– Да.
– Чем именно?
Артур помолчал, поглаживая теплую гриву Серко. В первый раз Ирма пришла к нему, украсив себя одним лишь тоненьким браслетом. Самой неброской игрушкой из найденных в Цитадели. Браслет – витая серебряная проволочка, удивительно шел к узким бархатным бриджам и шелковой безрукавке, тоже узкой, обтягивающей сильное гибкое тело. Так не одевались в Долине. Так не одевались в Долине горожанки, и уж тем более даже помыслить о подобном наряде не могли бы жительницы деревень.
– Так одеваются богатые, – рассмеялась Ирма, правильно истолковав замешательство Артура. – Вот видишь, никаких юбок, никакого бабства. Разве так я не красива?
– Очень смело, – сказал он, взяв ее руку с тонкой змейкой браслета. – На меня не действует магия.
– Ох! – На мгновение она растерялась, кажется, даже смутилась.
Ну да, браслет, который должен был заворожить, добавить хозяйке прелести и очарования, на Артура действительно подействовать не мог. Но Ирме нужды не было украшать себя волшебными цацками.
– Представляю, что ты обо мне подумал, – смеялась она потом, вытянувшись рядышком на смятой постели и пальчиком катая браслет по его груди. – Явилась ведьма, дура дурой, вертит хвостом, а магия-то, пфух...
– Я не думал, – утешил ее Артур, – я вообще редко думаю.
Она поверила. В это многие верили, иногда даже младший. Видимо, есть какой-то предел физических размеров, после которого мозги уже не подразумеваются.
– Ирма не та, за кого себя выдает. – Вопросом командора об артефактах Артур пренебрег.
– То есть?
– Она не простолюдинка.
– Откуда ты знаешь?
Он пожал плечами:
– Женщин из знатных семей учат многому, что не положено знать простолюдинам. Ну... разному там...
– А-а-а, – сэр Герман глубокомысленно кивнул, – ты о сексе. Да, дворянки многое умеют. И насколько она тебе доверяет?
– Все больше. Нужно поднять архивы за последние двадцать лет. Узнать, в какой из семей пропала дочь.
– Аж за двадцать? Ей сколько, ведьме твоей?
– Много.
– А не проще у нее самой спросить, из какой она семьи?
– Нет. Не скажет.
– Почему же?
– Ну, – Артур пожал плечами, – она старше, чем выглядит. Зачем ей в этом признаваться?
– Какое положение занимает Ирма среди диких магов?
– Она там главная.
– Что?!
Лошадь под сэром Германом всхрапнула и нервно дернула головой.
– Скоро интуиты станут опасны, – спокойно продолжил Артур, – решайте, брать ее сейчас или дать им возможность пожить спокойно. Может быть, они окажутся нам полезны.
– Ты иногда пугаешь меня, безгрешный мальчик, – заметил командор после паузы.
– Я сам иногда боюсь, – вздохнул Артур.
– Знаешь, единственное, что утешает, это твое нежелание врать младшему брату. Вроде как есть еще совесть.
– У меня? Нету. Если мы не накроем диких магов, это сделают Недремлющие. Они всех убьют.
– А людей убивать нельзя.
– Да. Ирма хочет объединить все мэджик-буки в одну большую книгу. Чтобы любой маг умел взять любое заклинание. Или несколько. Или все. Сразу. Раньше никто этого не делал.
– Сеть, – странным голосом произнес сэр Герман, – глобальная. Господи, твоя власть, и за что нам это?
– Это же хорошо, – удивился Артур, – хорошо, если у нее получится. Значит, дозволенные маги тоже так смогут. А интуитов мы повыловим и отправим на покаяние.
– Сеть, скорее всего, означает еще и быструю связь. Дозволенным не дадут этого сделать.
– Ну, – Артур пожал плечами, – значит, будем работать с дикими.
– Дикие маги, глобальная сеть да еще жемчужина. Скажи-ка мне, брат Артур, она как-то подключается к мэджик-буку?
– В... как вы назвали... в сети? В сети подключается. В том и смысл.
Командор мрачно присвистнул:
– Ты понимаешь, какой силой станут дикие маги?
– Я потому и хочу выяснить, из какой Ирма семьи. Если из знати – она останется хозяйкой навсегда, пока не умрет. Если просто из богатых, власть может смениться. Это опасно.
– А с Ирмой, значит, неопасно?
Артур покачал головой.
– Бог есть любовь, – пробормотал он с легкой насмешкой. – Вы только прикажите.
– И что?
– И она будет счастлива сделать все, что я захочу.
Сэр Герман кивнул. И замолчал. На сей раз надолго.
«Безгрешный мальчик» выехал чуть вперед, обогнав двух братьев в авангарде. Сэр Герман смотрел ему в спину, слегка завидуя уверенной, легкой посадке. Сам за вечность, прожитую в Долине, научился, конечно, ездить верхом, но Артуру от Бога дано – так не научишься. Много ему дано от Бога. Иной раз сомнения берут: от Бога ли?
Страшноватый тезис: «Бог со мной». Широкий – оставляет простор для действий. И для мыслей, если только Артур вообще способен задумываться о собственной правоте. Кажется, что нет.
Сэр Герман, пока разговаривали, нет-нет да заглядывал в сияющую синеву чистых-чистых глаз. Ждал, может, мелькнет там, в глубине, хотя бы тень сомнения?
Не дождался.
Артур не сомневается. Не умеет просто. Хорошо ему, наверное, жить с этой ясной и светлой уверенностью в собственной правоте. Наверное. Чтобы понять, надо попробовать, но не дано. Самому не дано вот так, легко и безмятежно лгать, предавать, убивать, любить. Ведь любит же! Он по-настоящему любит своих женщин, и в голову не придет мальчишке, что с Ирмой он поступает не просто нечестно – подло.
Убивать людей нельзя. Недремлющие Ирму убьют. Значит, спасать надо. А какой ценой, об этом благородный сэр Артур и не задумается даже. Для него никакой цены нет. Есть любовь. Его любовь к красивой ведьме. Ее любовь к нему.
Давным-давно, уже в этой жизни, но в такие незапамятные времена, что и не верится: было ли? Давным-давно, когда Артур еще не стал Миротворцем, ордену довелось столкнуться с житником. С настоящим духом жатвы, выросшим, вошедшим в силу, проросшим уже из удобренной трупами земли. Было поле, дорога, рассекающая его надвое, и были дети, малышня – самым старшим едва ли исполнилось десять. А еще были рыцари Храма – монолит веры, доспехов, оружия, через который тоненькой змейкой побежала трещина нерешительности.
Храмовники воевали с чудовищами – не с детьми.
И было солнце в синих глазах Артура, спокойного, как всегда невозмутимого. Солнце бликами танцевало на лезвии топора, пока сталь не почернела от крови.
Черная кровь.
Это вывело из ступора остальных, и с монстрами в детском обличье разделались быстро. Прикончили, потом сожгли. Но сэр Герман долго не мог забыть высокого, синеглазого мальчика, что, поразмыслив лишь мгновение, взял топор и пошел убивать детей.
Легко. Без тени сомнения. Ибо нечисти не место под солнцем, как бы эта нечисть ни выглядела.
Да. Забыть не мог долго. Как выяснилось, не забыл до сих пор.
И легкую, уверенную руку того же мальчика, когда он в несколько штрихов открыл своему командору темный и ясный взгляд Богородицы. Взгляд, от которого перехватывало дыхание и сердце щемило, а в горле вставал комок. И она улыбалась.
Святой?
Проклятый?
Он явился, чтобы спасти Единую Землю от Зла. Да, возможно. А возможно, он и есть то самое Зло.
«Бог со мной». Это не страшновато.
Страшно.
К вечеру сошли с тракта, углубились в Пустоши по кажущемуся бездорожью. Дальше предстоял путь по древним насыпям с проложенными по ним рельсами. Рельсы еще лет двести назад сняли на железо, а наметенная поверху пыль давным-давно слежалась до каменной твердости, превратив насыпи в удобную, хоть и небезопасную дорогу. На трактах, конечно, патрули, зато поверху быстрее.
Артур по-прежнему держался во главе, сразу за ним ехали двое братьев. Замыкали колонну сержанты, охранявшие обоз.
Под навесом, что остался на месте древней станции, разбили лагерь какие-то путешественники. Четверо. Двое с оружием. Сэр Герман пригляделся, увидел в стороне пару крепких, толстоногих лошадок, телегу, груженную угловатыми кусками металла.
Хайдуки с кузнецами на автомобильную свалку ходили. Отважные люди, ничего не скажешь. Решили не дожидаться каравана с храмовой охраной – сами пошли. Оно и верно: лето на дворе, притихла нечисть.
Один из мужчин уже встал, приветственно замахал руками, присоединяйтесь, мол, к костру. Отужинаем чем бог послал...
Артур ударил Серко пятками. С ровной рыси жеребец прыгнул в галоп. Сверкнуло – как будто память стала явью – заходящее солнце на лезвии топора. Раз, второй, третий... Алым по стали.
Алым... Господи, нет!
Один из хайдуков попытался убежать. Подкованные копыта Серко ударили его в спину. Взлетел и опустился топор.
– Чувырлы, – как ни в чем не бывало объяснил Артур подлетевшим братьям, – земляные.
– Чув-вырлы, – непослушными губами произнес брат Петр, – земляные чувырлы рассыпаются п-прахом.
Обученные лошади не боялись крови, но, чуя настроение хозяев, храпели, переступали, нервно взбивая фонтанчики пыли. А крови было достаточно, и сквозь ту же пыль прокладывали себе дорожку темные ручейки.
– Миротворец убивает, а не развоплощает, – просто сказал Артур. И поднял невозмутимый взгляд на подъехавшего сэра Германа. – Дальше надо пройти. Не ночевать же здесь теперь.
Подтянулся обоз. Оторопевшие послушники зачарованно смотрели на убитых людей. Пусть смотрят – надо им привыкать. Не дай бог, правда, еще когда увидеть, как человек человека топором пополам рубит.
– Лошадей заберите, – распорядился командор и догнал вновь выехавшего вперед Артура.
– Земляные чувырлы рассыпаются прахом, – сказал еле слышно. Одному Артуру сказал.
Синью грозовой сверкнули в ответ глаза.
– Сэр Герман...
И, не договорив, шенкелей коню дал. Да пошли, мол, вы все. Не учите ученого.
... Ночью же он просто исчез. Вроде только что сидел в стороне от костра, то ли чураясь братьев, то ли понимая, что чураются его самого. И вдруг не стало. Первым Галеш обеспокоился – вот еще кто трупов не испугался. Но певцы, они все на голову трудные. Галеш обеспокоился, завертелся:
– А где Артур?
– Да где бы ни был, – бросил один из сержантов, – там пусть и остается.
– Я... – Галеш поднялся было, да второй солдат его за полу дернул:
– Сиди! Будешь ты ночью бродить.
И снова тихо. Молча сидят люди у костра. Молча стоят часовые поодаль. Никому говорить не хочется. О ерунде – противно. О том, что стоит разговора, – еще гаже.
Артур появился так же неслышно, как исчез. Тронул командора за плечо, поманил за собой.
Молча.
Ругая себя за дурость, сэр Герман все-таки оставил меч лежать у огня. Встал, бросил остальным:
– Все в порядке.
И пошел в непроглядную после яркого костра темнотищу.
Шли долго – с полчаса, не меньше. Молча шли. Только песок под ногами поскрипывал противно. А когда пришли, Артур все так же без слов вниз указал. На землю. Пригляделся сэр Герман. И увидел.
Четыре тела. Не тела даже – четыре бурдюка полупустых. Внутренности выедены, как всегда чувырлы делают. Они облик живого человека принять не могут. Вот и убивают. Ну и едят заодно – нечисть почти вся человечину предпочитает. А головы целы. Головы чувырлам без надобности. Земляным.
Вот если бы огненные были, те бы, наоборот, черепа изнутри выжгли. Огненные больше всего для магов опасны, мажьи мозги, как известно, особенные.
А воздушные...
Артур уже отвернулся, обратно в лагерь пошел.
– Арчи! – окликнул его командор.
– Ну?
– Извини.
– Не за что.
– Есть за что, – сказал сэр Герман. – Я за сто лет забыл многое и отвыкнуть успел. Нельзя было забывать. Я сомневаться в тебе начал, мальчик, вот за это и прошу прощения.
– Сто лет, – эхом повторил Артур, – сто лет – это много.
– Что у тебя с братом?
Пожал плечами:
– Не знаю. Он вырос.
– И ты уже не нужен ему, да?
– Просто ревность. – В темноте не разобрать, но, кажется, коснулась лица улыбка. – Пройдет. Привыкну.
– Младшие вырастают рано или поздно, – вполголоса заметил командор, – вырастают и уходят жить сами по себе. Но они все равно младшие. Их надо защищать, беречь, помогать, когда сами они помочь себе уже не могут. Иначе случится беда.
– У вас был брат? – не то спросил, не то констатировал Артур.
– Был.
– Вы его обманывали? Когда-нибудь?
– Я никогда не видел его. Просто знал, что он есть. И думал всегда, что он сам может о себе позаботиться.
– Его убили?
– Да. Его убил мой друг. Он не знал. А даже если бы и знал, все равно. Моего младшего брата, Арчи, нужно было убить. Но я знаю, что, будь я с ним, найди я его чуть раньше, – все вышло бы иначе. Ну что, пойдем в лагерь?
– Спасибо.
– Да не за что, – улыбнулся сэр Герман. – И все-таки мне нужно время, чтобы снова к тебе привыкнуть.
– Время есть. Привыкайте.
Присев рядом с костром, сэр Герман протянул руки к огню и какое-то время молча следил за игрой пламени, слушал треск рассыпающихся искр. Потом сказал:
– Это действительно были земляные чувырлы. Тела людей там, – он кивнул в темноту, откуда только что вышли они с Артуром, – завтра нужно похоронить их по-христиански. И еще, братья, то, что я должен был сказать сразу, но по недомыслию своему счел лучшим сохранить в тайне. Хотя, – хмыкнул он задумчиво, – ведь были же знамения, мог и понять. Словом, брат Артур не потомок Миротворца.
Он сделал паузу, хитрый, ехидный старик. Сделал паузу, во время которой успели понимающе переглянуться и рыцари, и послушники; и сержанты проворчали что-то разочарованно; и даже Галеш открыл было рот, но закрыл на всякий случай.
– Брат Артур – это Артур Северный, – как ни в чем не бывало продолжил командор. – Вы знаете его как Миротворца, и я уже привык к этому имени, хотя, конечно, на самом деле Миротворец – это топор.
– К вашим услугам, – буркнул Артур, ни на миг не смутившись под перекрестьем взглядов.
Не поверили. Верят. Гонят веру, взывая к здравому смыслу.
Уже для отцов их отцов Артур Северный был сказкой, легендой, героическими балладами да сотней-другой похабных песенок.
– А крылья? – пробормотал обиженно один из мальчишек. – И нимб. Святой же.
– Сам ты святой, – привычно огрызнулся Артур.
– Со святостью до сих пор не все понятно, – почему-то виновато объяснил сэр Герман. – Вы и сами знаете, сын мой, что официально брат Артур не был причислен к лику святых.
– Угу, – сам для себя заметил брат Петр и почесал шрам на щеке. – Святые, они все замученные, а храмовника кто обидит, тот трех дней не проживет. Значит, говорите, брат Артур, топор ваш чувырл убивает, а не развоплощает?
– Да.
– Это выходит, те четыре, что в хайдуков перекинулись, больше уже не напакостят?
– Да.
– Ну и хватит о них, – подытожил брат Стефан. – Сэр командор, позволите за знакомство? – Он вытащил из седельных сумок бурдюк с вином.
– Вроде знакомились уже, – напомнил сэр Герман.
– Да ладно, – укоризненно сказал брат Петр, – мы ж не с Миротворцем, а с потомком знакомились. А сейчас за предка выпить надо.
... Не помешало, ох не помешало бы мальчику сейчас учинить что-нибудь в его духе. Какое-нибудь маленькое – он таких и не замечает – симпатичное чудо. Для Артура чувырлы, убитые, а не развоплощенные, – доказательство того, что Господь направляет его руку и его сердце. Если не прах сухой от тел остался, а кровь живая потекла – значит правильно все. Но это Артур. А братьям и уж тем более послушникам этого мало. Или, наоборот, много слишком. Четыре трупа, чувырлы или нет, а выглядят-то как люди.
Однако чудеса они на то и чудеса, что по заказу не являются.
Жаль.
Потому что сейчас братья верят, пока огонь горит и ночь вокруг полна тайны, не опасной – загадочной, а при свете дня, под солнцем, где для тайны нет места, скепсис вернется. Эх, Арчи, Арчи, ну почему ты всегда создаешь столько проблем для своего командора? И почему тебя самого эти проблемы нисколько не беспокоят?
Миротворец… Миротворец – это топор!
К стенам, где кладку седых камней
Плавит тепло лучей,
Мы направляем своих коней
И острия мечей.
Шелк моего плаща – белый саван
Проклятой Богом орде.
Ave Mater Dei.
Все-таки это была хорошая идея: сделать парадную форму по образу и подобию тех, древних, рыцарей-храмовников. Алое на белом – броско. Запоминается. Чистота и свет. И серебряные доспехи – почти как у Недремлющих.
Почти.
Мрачно. Внушительно. Надежно. Сила и спокойствие.
Лица в темницах стальных забрал,
Сердце – в тисках молитв.
Время любви – это лишь вассал
Времени светлых битв.
Крест на моей груди ярко-ал,
Как кровь на червленом щите.
Ave Mater Dei.
Разумеется, ни один нормальный храмовник не выйдет в поле, нацепив парадную форму. Но для песни простительны многие вольности, особенно для хорошей песни. Белый плащ с алым крестом.
Да. Именно так – кровь врага и сияние шелка.
Есть два пути: либо славить Свет,
Либо сражаться с Тьмой.
Смертью венчается мой обет,
Как и противник мой.
Взгляд Девы Пречистой вижу я
В наступающем дне!
Ave Mater Dei.
Ну вот и Арчи улыбнулся. Мальчик, мальчик, трудно это – быть святым, даже если сам не веришь в собственную святость. Улыбайся, пока умеешь, брат Артур. Святые, те, что в легендах, суровы и мстительны, и лица их, истощенные постами, не знают улыбок. Улыбайся. А брат Стефан, позабыв о вине, глядит и не может понять – это пламя костра отражается от золотых волос? Или...
Или, брат Стефан, именно что «или». И брат Петр – отражением брата Стефана таращится на Артура с недоверчивым изумлением во взоре.
Она улыбается. И стыдно было забыть об этом тебе, сэр Герман, старый, глупый вояка.
А мальчик сейчас там, рядом с Пречистой, и вот оно – маленькое чудо из тех, на которые сам Артур не обращает внимания.
Если я буду копьем пронзен
И упаду с коня,
Ветром мой прах будет занесен
С павшими до меня.
Нет, это не смерть, лишь только
Ангельских крыльев сень!
Ave Mater Dei.
– ... Все равно я в Нее не верю, – пробормотал Альберт во сне.
Ветка, приподнявшись на локте, заглянула ему в лицо.
Спящий, Альберт казался совсем ребенком. И улыбался он по-детски, открыто и доверчиво. Улыбка противоречила словам.
Тяжелый перстень на цепочке, что юный маг носил на шее не снимая, как носят христиане нательные крестики, скатился на подушку и светился в полумраке спальни таинственно и мягко.
Алый крест на белой эмали.
– Сгинь, – приказала Ветка шепотом и провела над перстнем ладонью. Тут же отдернула руку, поморщившись.
– Что? – спросил Альберт, мгновенно просыпаясь. Взгляд его был пристальным и чистым, ни следа сонливости.
– Сон, – объяснила Ветка, – тебе сон плохой снился.
– Да? – Юноша зевнул, тут же брякнувшись обратно на подушки. – Странно. Не помню. Ну и ладно.
– Сними ты это, – попросила Ветка, пока Альберт не заснул, – удавишься ведь цепью когда-нибудь.
– Не-а. – Он обнял ее, притянув поближе к себе, сонно объяснил: – Это же Артур подарил. Меня Пречистая Дева бережет. Только... – и уже во сне, проваливаясь в теплую яму, пробормотал снова: – Все равно я в Нее не верю.
Утром, едва начало светать, отправились хоронить заеденных чувырлами хайдуков. Сэр Герман взял с собой обоих послушников, брата Петра и двоих сержантов. Послушников – чтобы преподать наглядный урок, брат Петр и он сам должны были позаботиться о душах убитых, ну а сержанты – выкопать могилу.
Оставшиеся в лагере тем временем собирались в дорогу.
– Вот так это бывает, – наставительно говорил сэр Герман, указывая на изуродованные тела и с удовольствием отмечая, что детишки держатся хорошо, если и боятся, то виду не подают. Совсем не то что вчера, когда Арчи у них на глазах порубил на куски чувырл. – Видите, земля здесь более рыхлая, чем вокруг. Это так называемый круг лиха. Что вы знаете о кругах лиха, Мартин?
– Там прячутся земляные чувырлы. Если живая тварь заходит в круг, чувырла убивает ее и принимает ее обличье, – без запинки ответил послушник. – Я думал, круг лиха лучше видно, – добавил уже от себя, – а его, вон, с коня и не заметишь.
– Рано или поздно у вас, дети, появится чутье на подобную мерзость, – пообещал сэр Герман, – а вот у хайдуков подобного чутья обычно не бывает. Этим же, как вы видите, не хватило и обычной наблюдательности. Что вы можете сказать, исходя из расположения трупов, Сергий?
– Ну, вот этот, – мальчик, тот самый, что спрашивал ночью о нимбе и крыльях, ткнул пальцем в один из трупов, – он первый в круг зашел. Его чувырла схватила, и еще один хайдук, вот этот, выручать побежал. А потом... – мальчишка склонился, разглядывая следы, сделал несколько шагов от круга лиха к дороге, вернулся, – потом, – сказал чуть менее уверенно, – чувырлы уже в людском обличье из круга вышли и оставшихся догнали. Притащили обратно и тоже заели.
– Верно, – кивнул командор. – Что нужно делать, если твой товарищ попал в круг лиха и на него напала земляная чувырла?
– Застрелить его стрелой с серебряным наконечником или из арбалета – таким же болтом. Стрелять надо сначала в живот, потом – в голову, – на два голоса, довольно-таки вяло ответили послушники.
Надо полагать, въявь представили себе, как один из них, крепенький Мартин или внимательный Сергий кричит, поедаемый живьем, а второй хладнокровно и тщательно целится. Это ведь непросто – попасть точно в голову человеку, который корчится в смертных муках. Да и в живот – тоже уметь надо.
– У вас появится чутье, – повторил сэр Герман. – За всю историю ордена было лишь три случая, когда земляным чувырлам попадались наши братья. И все три раза это случалось из-за небрежения к правилам. Я надеюсь, дети мои, вы отчетливо представляете себе, что случится, если чувырле удастся принять облик рыцаря храма?
– Ее сэр Артур убьет, – заявил Мартин. – Насовсем.
– Брат Артур не вездесущ, – строго напомнил командор, – и, между прочим, он всегда следует правилам.
Тела, завернутые в конские попоны, сложили в могилу. Помолились искренне за упокой четырех безымянных душ. Водрузили крест из досок, на который разобрали груженную железом подводу.
– Камнями бы привалить, – сказал один из сержантов.
– Не нужно, – сэр Герман коснулся креста, – никто сюда не сунется – ни зверье, ни нечисть.
Брат Петр встал рядом. Тоже положил ладонь на шершавое дерево:
– Упокой, Господи, души усопших рабов твоих...
Дальше ехали в другом порядке. То есть сержанты по-прежнему охраняли обоз, а обоих послушников сэр Герман отправил в арьергард, поручив брату Стефану проэкзаменовать обоих на предмет чувырл всех видов, их повадок и особенностей. Рыцарь покривился, но возражать не стал. Еще бы он возражал, когда оба мальчишки его оруженосцами вскорости станут. А такие вот экзамены в полевых условиях куда лучше в памяти откладываются, чем когда в учебных залах по картинкам занимаешься.
Так что теперь брат Стефан выслушивал от своих подопечных все, что и так знал прекрасно: о чувырлах огненных, которые наиболее опасны, ибо умеют затаиться в любом пламени – от костра до малого, неволшебного, светильника. А бывает, что и в волшебных прячутся, если маг-создатель напутает что-нибудь в защитных заклятиях. О чувырлах воздушных, от коих легче всего защиту найти, потому как приходят они с сильными, ураганными ветрами, и, чтобы спастись, достаточно от такого ветра спрятаться. Не обязательно в доме, сойдет и палатка, и повозка крытая – были бы стены. С земляными разобрались еще возле трупов. А водные чувырлы водились, разумеется, в воде. И для избавления от них достаточно было раз в месяц проводить соответствующие обряды у озер и рек да по берегам каналов. Обрядами занималась епископская церковь.
Круги лиха встречали еще дважды.
Если вчера ночью сэр Герман мечтал о чудесах, то сегодня его мечты начали сбываться с настораживающей легкостью. Что к одному, что к другому кругу лиха Артур подъезжал, не считая нужным даже спешиться. Брал в руки топор, и чувырлы, невидимые, зато истошно вопящие, выскакивали на поверхность в комьях сухой земли и взрывались, брызгая фонтанчиками черной крови.
– Как и не было ста лет, – пробормотал командор после второго раза, – ну ничего не меняется.
– А правда, – привязались Мартин с Сергием на дневке, – правда, что вас в рыцари в десять лет посвятили?
– Нет, – ответил Артур, попыхивая трубкой.
– А-а, – протянул Сергий и глянул на Мартина: слышал, мол?
– Нас тоже не посвящают, – пожаловался тот, – даже в оруженосцы. Мне уже тринадцать скоро, а брат Стефан – все рано, рано. Так до старости в послушниках и проходим. А вам сколько лет было, когда посвятили?
– Месяца четыре или пять.
– Это как?! – ахнули оба парня. Артур в ответ молча пожал плечами.
– Брат Артур был очень болен, – счел нужным вмешаться сэр Герман, – и его наставник, э-э... сэр Лучан провел обряд посвящения, уповая на милость Пречистой Девы.
– Мне бы так заболеть! – с завистью сказал Мартин. – А правда, что вы первое чудище еще в три года задушили?
– Нет.
– А когда? – спросил Сергий, уже сообразивший, что за коротким «нет» может скрываться самая неожиданная история.
– Я вообще никого не душил.
– Ну убили. Правда, что в три года?
– В семь, – сказал Артур, – и это было не чудище, а человек. Купец один. Я его отравил.
Сэр Герман про себя охнул, а вслух погнал мальчишек напоить отдохнувших лошадей.
Арчи, чуждый деликатности, такого мог понарассказывать о своем золотом детстве, что не только мальчишкам сопливым – рыцарям плохо стало бы. Историю с купцом сэр Герман знал. Артур же когда-то и рассказывал.
Большой мир на тот момент представлял собой вполне цивилизованные земли, населенные людьми, без всякой там нечисти. И люди эти конечно же искали путь через Ледяной перевал. А упомянутый купец, подрабатывая, как и большинство его собратьев, еще и лазутчиком, узнал чуть больше, чем ему полагалось.
Там ведь все просто было, в строгом хозяйстве отца Лучана. Хочешь торговать – с нашим удовольствием. Собираешься напакостить – будь готов к неприятностям. Купец же, на свою беду, был человеком совсем не злым, да еще и педерастом к тому же. Вот и пригрел он в караване маленького золотоловосого бродяжку с прозрачным и ясным взглядом синих-синих глазищ. А отец Лучан, изучив поступавшие от бродяжки сведения, пришел к выводу, что добрый мужеложец представляет опасность.
Сэру Герману иногда становилось интересно, сколько же людей на совести у «безгрешного мальчика». Но интерес свой командор подавлял в зародыше. Незачем. Незачем знать слишком много. Того, что уже есть, более чем достаточно. Неудивительно, что «Не убий» стало у Артура любимой заповедью. Особенно если учесть, что узнал он о ней, только приехав в Единую Землю. Отец Лучан такую мелочь в Десятисловии не задумываясь опускал. Он куда более серьезное правило для своих агнцев придумал: «Защити».
«Защити» – это значит любой ценой.
Кошмар! У них ведь там одна Библия на весь монастырь была. И не читали ее – наизусть помнили. Выборочно.
А уж толковали как...
До первого входа в метро добрались уже к вечеру. Оставили повозку, лошадей и Галеша в защитном круге, разобрали оружие и отправились вниз. Там, под землей, что днем, что ночью одинаково опасно, так зачем откладывать?
Мартин и Сергий, вцепившись в арбалеты, держались, как им было велено, в середине строя, и пока спускался отряд по ступеням эскалатора, все вертели головами, разглядывая стены. Гадали, наверное, о происхождении мрачного вида пятен.
Дальше была рутина. Ревущие выдохи огнеметов. Вопли и визг. Рычание. Лучи фонарей метались по стенам, по узким полоскам рельс, уходящих в ожившую тьму. Привычно, в отработанном порядке, сменяли друг друга пары: рыцарь и сержант. Послушники, бормоча молитвы, стреляли из арбалетов в чудищ, что умудрялись обойти колонну.
– Вы не бойтесь, – подбодрил их Артур, – когда боишься, молитва не от сердца идет.
– А откуда? – спросил Сергий.
– От пяток. – Артур улыбнулся. – Зачем Господу твои немытые пятки? Да и чудища любят, когда их боятся.
За вечер успели сделать порядочно. Нашли парочку новых проломов. В одном месте обнаружили уже изрядно расшатанную кладку и укрепили ее. Как следует вычистили несколько тоннелей. Прошлогодние проломы все были заложены надежно.
Жаль, нельзя взорвать метро совсем, чтобы все засыпало. Для этого нужен специалист, а где его взять? Тут и маги не помогут. Разве что Альберт достаточно силен. Но строили-то с умом – чтобы обрушить все это, одной силы недостаточно.
– Завтра весь день работаем в Ямах, – распорядился сэр Герман, когда отряд устраивался на ночлег, – а послезавтра займемся здешним хозяином. Потом – в Цитадель Павших. Есть вопросы?
Вопросов не было. Очень уж спать хотелось.
Назавтра к рыцарям и солдатам присоединился Зако. Гитара была брезгливо приторочена к седлу, с того же седла был бережно снят волшебный клинок. Брат Петр и брат Стефан только хмыкали, один – в усы, второй – так просто, да головами крутили. Где это видано, чтобы в одном теле два человека уживались? Но командор не возражает. Значит, так и надо.
Зако молча наблюдал за сборами.
Рыцари и солдаты облачались в доспехи, проверяли оружие. Мартин и Сергий, пытаясь сохранить приличествующую невозмутимость, возились с ремнями, по десять раз пересчитывали серебряные болты в обоймах. Сегодня они боялись куда меньше, чем вчера. В Ямах, конечно, темно, но здесь, на поверхности, уже светило тускловатое утреннее солнце, так откуда бы взяться страху?
В очередной раз поймав взгляд Зако, сэр Герман не выдержал.
– Останешься снаружи, – приказал он одному из сержантов, – доспехи и шлем хайдуку отдай. Пойдешь с нами? – обернулся он к Зако.
– Пойду, – с напускным спокойствием ответил тот. – Только доспехи у вас хитрые, разобраться поможете?
– Хитрости тут никакой нет, – охотно взялся объяснять сэр Герман. – Рыцари у нас, как видишь, в шкуры беловолков облачаются. Их ни когти, ни зубы, ни огонь не берут, только магия на серебре и золоте. Ну а для солдат такие вот... хм, бронежилеты. Кевлар. Металлокерамика. Надеваешь через голову, вот так. Тут застегиваешь.
– Вроде кирасы, – хмыкнул Зако, подгоняя под себя ремешки, шевельнул плечами, согнулся, выпрямился, – удобнее только.
– Вот именно. Ну, поножи, наручи, перчатки – с этим никаких сложностей. Теперь главное – шлем.
– Хитрая штука.
– Это да, – сказал командор с нескрываемой гордостью, – это всем штукам штука. Надевай. Ага. Вот переговорное устройство. Это называется микрофон, он должен быть возле губ. Все, что ты скажешь, мы услышим, а монстры нет.
– Монстры?
– Чудища. В метро... в Ямах оно нам не особо нужно, мы там как раз-таки шуметь собираемся, но на будущее лучше запомнить. Так. Это целеуказатель. Очень удобно, сам убедишься. Забрало не стеклянное, не смотри так. Оно не бьется, не горит, не царапается. И не запотевает, что ценно. И вот еще респиратор. Не запоминай, просто пристегивай. Без респиратора там, внизу, нельзя – надышишься дрянью, в пять минут сдохнешь. Теперь огнемет...
Арчи краем глаза наблюдает за сборами. Не поймешь, что он там себе думает. Глаз вроде веселый. Синий. Как обычно. Вот скажи, думал ли ты, сэр Герман, когда еще не был никаким сэром, что доведется тебе живьем увидеть рыцаря-храмовника из романов Вальтера Скотта? И какого храмовника! Сидит, красавец, на борту подводы, как на танковой броне. В камуфляже «хамелеон», в «хакингах», в шлеме с пластиковым щитком-забралом. Забрало поднято, сияют холодно-синие арийские глаза. И респиратор, еще не пристегнутый, болтается над плечом символом извечного армейского разгильдяйства.
А на коленях лежит огромный двуручный топор с полированным лезвием и потемневшей от времени, выщербленной множеством принятых на нее ударов рукоятью.
Красота! В кино бы снимать! Да. И в сумасшедшем доме показывать.
Зако быстро освоился с диковинным оружием. Сообразительный парень, чего ж его в свое время в орден не взяли? Была ведь какая-то причина... Надо будет посмотреть в архивах, вспомнить.
Сержант, освобожденный на сегодня от зачистки, остался дежурить по кухне. А остальные, посерьезнев и вмиг утратив благодушие, отправились «работать».
И весь день, с коротким перерывом на обед, было одно и то же: рев огнеметов; короткие хлопки арбалетных тетив; быстрые проблески меча Зако; сырость и грязь.
– Да уж, – заметил под вечер брат Стефан, за хвост выволакивая на улицу незнакомое чудище, – что-то я раньше таких не видел.
Добычу осмотрели. Пришли к выводу, что раньше таких не было. И запихали в специально для подобного случая припасенный контейнер. По возвращении зверюгу отдадут магам, а уж они разберется, как ее лучше убивать, с какой стороны бояться и почему она не сгорела.
– Демон-то твой где? – поинтересовался сэр Герман у Артура, когда через улицу пролетел одинокий шар перекати-поля.
– Дух.
– Ну, пусть дух.
– Близко. Ночью придет.
– Почему не доложил?
– Через круг ему не пройти, – Артур зевнул, – а поедем мы завтра с молитвой, так что не достанет он нас.
– Извести бы его как-нибудь. Житник вот от огня дохнет. Чувырлы...
– Угу, – кивнул Артур, вытягиваясь на одеяле и снова зевая, – житник – дохнет, а остальные развоплощаются просто. Воплощение Города и Пустошей – Развалины. Что вы с ними сделаете?
– Дорогу торную надо будет оставить, – решительно сказал сэр Герман, – через город, хотя бы до сортировочной станции. Крюк, конечно, получится...
– Для бешеной собаки... – язвительно пробормотал Артур. Только что сонные, глаза вдруг сверкнули насмешливой синью. – А и правда, чего бы нам жизнь интуитам не облегчить?
– Маги тоже люди, – буркнул сэр Герман, – а нам не трудно.
– Может, еще и Кочевье почистим?
– Только не ври, что недоволен. Ирма твоя драгоценная туда же, полагаю, за цацками ходит?
Артур изобразил губами презрительное «пф». Но улыбнулся. Заповедь «Защищай» включала в себя и магов тоже. А крюк... ну какой там, в самом деле, крюк к этому Кочевью? Так, пара часов. Спешить все равно особо некуда.
С утра, поразмыслив на свежую голову, решено было разделиться. Сэр Герман, братья-рыцари, послушники и сержанты продолжали путь к Цитадели Павших. Артуру с Зако надлежало проехать через Развалины до Кочевья, оно же Чистилище, или, на языке сэра Германа – сортировочная станция. Обе группы должны были проложить «торные дороги» – то есть мечом и молитвой очистить свой путь от чудовищ, да так, чтобы духи и твари долго еще обходили эти улицы стороной.
– Встретимся у памятника Освободителям, – решил командор и указал место на карте. – Как у вас с братцем это называется?
– Менгир, – без тени смущения ответил Артур
– Да уж, – вздохнул сэр Герман, – знал бы скульптор.
Артуру плевать было и на скульптора, и на Освободителей, что бы там они от кого ни освобождали. Памятник, с его точки зрения, даже называться так не имел права. Каменный столб, торчащий из каменного постамента. Тоже, нашли скульптуру!
Артур этим утром вообще был склонен к недовольству окружающим миром. Сэр командор, в неизъяснимой мудрости своей, отрядил к нему в напарники Зако, и впереди ожидал веселый денек в расчудесной компании. С Галешем и то лучше было бы. Тот трепло, конечно, но трепло дружелюбное. А этот?
– Скучная у вас работа, – заявил Зако, едва лишь они с Артуром отделились от отряда, свернув в узкий замусоренный проулок, – вонь, грязь, чудища, а зачем все?
Артур молчал. Оглядывался по сторонам, заранее намечая путь отступления, если Город и Пустоши предпочтет большому отряду малый и выберет в качестве добычи их с Зако. Хотя сейчас, при отдаленной, но заметной поддержке сэра Германа, отбиться от духа было проще, чем в прошлый визит в Развалины.
– Вот я понимаю – хайдуки, – продолжал Зако, так же цепко, как и Артур, оглядывая пустые дома, зияющие выбитыми окнами, – у нас цель есть: клады ищем, побрякушки для магов. А вы?
– Мы за кладом едем, – напомнил Артур.
На поверхности души масляной пленкой плавало недовольство, но в глубине, у сердца, он был благостен и спокоен.
– Это сейчас, – не унимался доблестный хайдук, – а обычные патрули без всяких кладов головой рискуют. За что?
– А вы за клады? – поинтересовался Артур.
– Дурак ты, – снисходительно бросил Зако. – Я говорю, мы хоть знаем, зачем работаем. И с нечистью не связываемся, с тварями только. А что найдем – продаем. Интерес есть.
– Деньги?
– Да хотя бы.
– Деньги у нас и без кладов есть
– Это у тебя. Я про весь орден толкую.
– А-а, – Артур улыбнулся. – Ну да. Ты болты серебряные у пацанов видел? Это для послушников, чтоб целились как следует. Учились, значит. А для рыцарей болты из золота льют – золото убойней и знаки святые лучше держит
– Брехня, – непонятным тоном заявил Зако.
Артур лишь плечом шевельнул: не хочешь – не верь.
Хайдуки убегали от нечисти не только потому, что нечисть опасна. У хайдуков оружия не было. Не то что чувырлу – какого-нибудь дикого овинника обычным клинком или стрелой, пусть даже серебряной, не развоплотишь. Серебро и золото, если уж на то пошло, только против тварей и действенно: против оборотней там, мертвяков, друидов и прочей погани, что во плоти существует. И молиться правильно хайдуки не умели. И чутья на нечисть почти ни у кого из них не было. И... и Зако сейчас совершенно по-детски завидовал, но, кажется, даже сам себе в этом не признавался.
– Тебя почему в орден не взяли? – спросил Артур после паузы.
– Да иди ты!
И снова тишина. Только копыта тукают по пыли, изредка взрываясь звонким цоканьем, когда попадаются чистые участки мостовой.
– Сказали, некрещеный, – буркнул наконец Зако. – Мамка... я ж тогда сопляк совсем был, лет пяти, что ли... мамка и так и этак, и записи в книгах приходских... Да поп, который меня крестил, живой еще был! И ни хрена! Некрещеный, и все тут.
– Это как так?
– А я знаю?
– А крестили тебя где? И кто?
– В нашем приходе. – Зако махнул рукой куда-то в пространство. – Я сам из Лыни.
– Лынь? – Артур нахмурился, вспоминая. – Это Добротицкий диоцез?
– Епархия! Диос... как там, не знаю, что такое. А ты что, про Лынь слышал? Она ж вся – десять дворов, там и храма своего нет.
– Был я там, – неохотно объяснил Артур. И вздохнул.
Сэр Герман клятвенно заверял, что Золотой Витязь – никакой не потомок Миротворцу, но про Лынь сэр Герман мог и не знать.
Нет уж, лучше о таком не думать
– Ты лет двадцать назад крестился?
– Двадцать два.
– Я посмотрю, – пообещал Артур, сосредоточенно уставившись на челку Серко, что мерно подпрыгивала между острыми ушами, – вот тело твое освободим, и посмотрю. Сейчас не разобрать: Галеш-то крещеный, а ты к нему близко слишком.
– Что ты посмотришь? – В голосе хайдука проглядывала снисходительная насмешка, но проглядывала одним неуверенным глазом, а второй жмурила в тревожном ожидании.
– Все посмотрю, – неопределенно сказал Артур. – Сэр Герман не зря тебя в Ямы позвал. Даже в этом теле.
– Понесло меня с вами, – недовольно буркнул Зако.
– Это Галеша понесло. О! – Озадаченный новой мыслью, Артур даже придержал коня. – Слушай, а как вы с ним договариваетесь, кому куда ехать? Ну, он вот в Сегед отправился, а если ты хотел в Шопроне быть? Как тогда?
– Вот если бы ты мне гитару не подсунул, – Зако сжал и разжал кулак, глянул с отвращением на тонкие музыкальные пальчики, – если б не подарочек этот, мы бы не договаривались.
– Я понимаю.
Тогда, в Цитадели, доблестный хайдук, поймав брошенную ему гитару, застыл ошеломленно, а потом сказал севшим голосом: «Вспомнил. Меня Галеш зовут А... а Зако тогда где?»
– Это как самому с собой разговаривать, – недовольно объяснил Зако. – Бывает у тебя такое?
– Да.
– Он все равно главный
– Ты разве не мог из Сегеда уехать?
– Мог.
– Ну?
– А что? Решил посмотреть.
– И как?
– Говорю же, скучно. На кой черт мы в Чистилище едем?
– Не чертыхайся, – серьезно сказал Артур, – мешаешь.
– Чему я мешаю? По сторонам глазеть?
– Молитве. Мы дорогу чистим. Нечисть сюда долго не сунется.
– Ну-ну. А что ж ты в прошлый раз не молился? Когда вы за мной в Цитадель ехали.
– Я всегда молюсь. Он и в прошлый раз напал не сразу, а сейчас нас четверо.
– Это что ж, – язвительно поинтересовался Зако, – если один праведник молится, так Бог слышит хуже?
– Нет. Но в тот раз трое некрещеных было. А за них молись не молись... Да не бери в голову, – Артур махнул рукой, – нас-то с тобой он и сейчас сожрать может.
– Угу, – хмыкнул Зако, – это, конечно, меняет дело.
Артур лишь молча кивнул.
Они пересекли Развалины с юга, через центр, по восточным окраинам. Оставили город за спиной, поднялись на насыпь и вдоль проржавевших рельсов медленно поехали к Кочевью-Чистилищу.
Границы его традиционно считались отмеченными решетчатыми и тоже проржавевшими фермами высокого моста, перекинутого через пути. Когда жеребец Артура вошел в ажурную тень, Зако потянул повод, разворачивая своего мерина. Хотел было отпустить очередную шуточку насчет молитв, но рыцарь бросил, не оборачиваясь:
– Следуй за мной. – И въехал на землю Чистилища.
– Ты куда? – оторопел Зако. – Тебе же велели...
– Молчи.
Чудища – твари и нечисть – налетели со всех сторон. Они выскакивали из повозок, пикировали с неба, появлялись из-под земли, из воздуха. Появлялись и останавливались, натыкаясь на незримую преграду. Словно широкая лента разматывалась за Артуром, и ни одно из чудовищ не смело ступить на нее. Зако видел, как они скапливаются за невидимой границей, выстраиваются в почетную шеренгу, все равно что гвардейцы на торжественных выходах герцога, шипят и скалятся – те, у кого есть что скалить и чем шипеть.
Вот, значит, что имел в виду Артур, когда говорил «мы чистим дорогу».
Никогда не приходилось встречать столько тварей сразу. Зако даже и не знал, что в Чистилище их столько. Самых разных. Что же до нечисти, так с ней раньше просто не приходилось встречаться близко. От нечисти нужно убегать– это любой знает.
Любой хайдук. Храмовники иначе рассуждают. А ведь правда, что нечисть на Благодать сама бежит. Поэтому в храмах опоганенных опаснее, чем даже здесь. В храмы и рыцари без крайней нужды не суются. Было страшно. Слишком близко опасность, и призрачна, непонятна сила, удерживающая чудищ от нападения. А злость их, ярость бесноватую, кажется, можно руками потрогать. Вот она – сквозь нее, как сквозь подлесок густой, идти тяжело. Вязнешь. Если Артур что-то не так сделает, если чудища смогут прорваться – убьют сразу. И сделать с ними ничего не получится. Тварь еще можно мечом угостить, а вон тех, не пойми кого, с виду вроде людей...
– Не смотри на них, – прошептал Артур.
И вынул из петли на седле свой топор.
Зако с трудом отвел взгляд. Те, похожие на людей, были одеты как дозволенные маги. Белые хлопковые балахоны, белые же шапочки на головах. Они танцевали. Дерганый, нелепый танец: подпрыгивали, пожимали плечами, ноги и руки подергивались вразнобой. Они хихикали. И ни один из них не повернулся к людям лицом.
Артур смотрел прямо перед собой, уверенно сдерживая испуганного, порывающегося убежать Серко. Он чуть улыбался. Зако не поверил, глянул внимательнее, хоть и опасался нарушить молитвенное сосредоточение, – да, Артур улыбался. В глазах светилась совсем уж нездешняя синь. Если б не капельки пота, что выступили на лбу под прозрачным забралом, впору было увериться, что благородный рыцарь просто прогуливается по Чистилищу, брезгуя глядеть на толпящуюся вдоль дороги нечисть.
Надо было бросать все и бежать отсюда. В Развалины. Туда, где властвует один-единственный сильный Хозяин. Но бежать нельзя, это Зако, хоть и не был рыцарем, понимал. Стоит поддаться страху, и возводимая Артуром стена рухнет. Наглый, самоуверенный щенок верил сейчас за двоих, за себя и за безбожника-хайдука, и, не в силах помочь, Зако старался хотя бы не мешать. В прошлый раз на шестерых было трое некрещеных. Половина. А сейчас?
– Немного осталось, – тихо сказал Артур, – ты только не в меня верь, дурень, мне с твоей веры толку мало. Ты руку Господа чуешь над собой?
– Ни черта я...
Чудища прыгнули со всех сторон. Уши заложило от пронзительного воя. Громко заржали перепуганные лошади. Зако выхватил меч, онемевшими пальцами натягивая поводья, удерживая своего коня на месте. Рядом взлетел и опустился топор Артура.
Гремя железом по железу, огромные повозки вздрогнули, сдвинулись с места, покатились прямо по тварям, не успевшим выскочить из-под колес.
– Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю... – услышал Зако сквозь грохот и рычание.
Он рубил, колол, кромсал шпорами, вертелся вьюном вместе со своим перепуганным мерином. Смотрел он на тех, танцующих: они, единственные, не подходили ближе. Просто плясали. И смеялись. И не поворачивались лицом. И Зако уже хотелось, чтобы они наконец обернулись.
Лязгали чьи-то зубы, сверкали глаза, мельтешила пестрая накипь чешуи, меха, голой щетинистой кожи.
– На аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона... – ровно говорил Артур, заставляя Серко двигаться вперед, раздвигая тварей, как воду.
Он говорил, а Зако видел, что чудовища расступаются, отползают, скуля и шипя, бессильные навредить.
– И если ты, скотина, не уверуешь сию же секунду, – все так же спокойно звучал голос Артура, – нас схарчат вместе с лошадками, мявкнуть не успеем.
– Да верю я, верю!
Твари расползались, жались к бортам железных повозок, самые робкие забивались под днища, и черным брызгало из-под железных колес.
Теперь они боялись.
– Верю, – повторил Зако, – как тут не поверить?
Они проехали через Чистилище, ненадолго задерживаясь возле повозок с самыми ценными грузами. Они оставили за собой хорошую торную дорогу. Широкую. И безопасную. На нее не скоро осмелятся ступить твари. А нечисть, та годами будет обходить стороной.
– Ну... ну ты... – сказал Артур, когда выбрались обратно в Развалины, и лошади бодренькой рысью зацокали между почти безопасными стенами домов.
– Что? – угрюмо уточнил Зако.
Давешний рыцарь в золотом сиянии, одним лишь словом разгоняющий с пути порождения кошмарных снов, остался в Чистилище. Сейчас рядом ехал обычный парень. И меньше всего Зако был расположен выслушивать от такого поучения или, тем паче, ругань.
Артур, надо думать, и сам это понял. Так что всю дорогу до назначенного командором места встречи оба молчали.
День Гнева
... Очень быстро стали коситься друг на друга представители церкви.
Все беды всегда от культуры. Иляс Фортуна перед тем, как с головой уйти в исследование здешней энергетики, попрощался с Мастифом именно такими словами:
– Все беды от культуры, командир. Желаю тебе быть как можно более меднолобым.
Но какое-то время события развивались вполне благостно. А дел хватало. Ох, сколько было дел. И даже когда запылали первые костры с еретиками, Мастиф еще думал, что ситуацию получится решить обычными методами. И лишь голова отца Кристиана, преподнесенная ему в кожаном мешке с яркими желтыми тесемками – так и не смог забыть полковник мягкую темно-коричневую кожу и эту режущую взгляд тесьму цвета цыплячьего пуха, – заставила оглядеться и понять, что происходит. Как будто со смертью священника порвались последние путы заклинаний и молитв. Мастиф вспомнил о том, к какой Семье он принадлежит. И все рассказы любимого своего дедушки на тему: «Как построить идеальное общество».
Нет, Мастиф не рассчитывал, что в этих землях будут стоять у колодцев золотые чаши, а девственница с мешком золота безбоязненно проедет через не созданную еще страну из конца в конец. Но кое-что он сделать мог.
И он начал делать. Невилл Гюнхельд, довольно быстро ставший Невиллом Наставником, а после смерти превратившийся в святого Невилла, истолковавшего для людей законы Господа. Пролитой крови хватило бы его деду, чтоб напиться на века вперед. Стихии встряхнулись так, что отчим мог бы позавидовать этому размаху. А младший брат, так чудесно умевший убеждать в своей правоте все живое и неживое, наверное, гордился бы старшим. Если бы был жив.
– Ты что там устроил?! – набросился на Артура сэр Герман, едва лишь тот спешился. – Мальчишка! Жить надоело? На кой ляд ты полез на станцию?
– Там ведьмы пляшут, – только и сказал юноша.
Сэр Герман еле сдержался, чтобы не употребить более крепких выражений. Затем поверх головы Артура оглядел мрачного Зако.
– Через страх к Господу идешь, – сказал недовольно. – Вот что, хайдук, ты на Сортировочной часто бывал?
– Там никто часто не бывает.
– В последний раз, когда был, видел, как ведьмы плясали?
– Какие ведьмы? – спросил Зако. – Ведьмы туда в одиночку не ходят.
– Настоящие ведьмы. Не маги. В белое одеты. Пляшут они, как куклы на веревочках.
– А, эти... – С виду вполне безобидные, белые фигуры напугали больше, чем все чудиша вместе – Не видел я их раньше. И никто не видел. Что это за дрянь?
– С Триглава, – коротко объяснил сэр Герман. Зако присвистнул.
– Я их запер, – подал голос Артур.
– Понятно. – Командор оглядел его, вновь смерил взглядом Зако. – Вот что, дети мои, давайте-ка не будем рассиживаться, а прямо сейчас поедем в Цитадель. Там безопасно.
– Если только Флейтист уже сам не пляшет, – сказал Артур тихо-тихо, чуть слышно.
– Тогда – хана, – хмыкнул сэр Герман. – Все, по коням.
Лошади притомились, но, когда добрался отряд до оплывшего холмика, того самого, что раньше был идеально подходящей для обстрела Цитадели высоткой, они, позабыв об усталости, попытались взбунтоваться.
Все разом. Даже дружелюбные и спокойные обозные тяжеловозы. Пришлось, чтобы не мучить животину, объехать холм по широкой дуге.
– Однако! – повертел головой командор. – Это демон твой постарался?
– Не мой, – отрезал Артур.
– Давненько такого не было, а?
– Да.
– След надолго останется, но знаешь, Арчи, – сэр Герман задумчиво понюхал ветер, – не чую я демона.
– Может, она и не демон, – мрачно сказал Артур, – но равно она мертвая была.
– Да разве ж я спорю? – согласился сэр Герман. – Мертвое должно быть мертво. Истинно так.
Флейтист, приплясывая от нетерпения, ожидал их на двери. Завидев рыцарей, он замахал руками и сиганул вниз, в последний момент распахнув над плечами широкие прозрачные крылья.
– Изволили явиться, – сказал недовольно, спланировав прямо на подводу, – я вас сколько ждать должен?
– И это вместо «Добро пожаловать!», – проворчал командор. – Что-то случилось?
– А вам-то не все ли равно? – огрызнулся Флейтист, поднося к губам флейту. Один короткий сигнал – и лошади рысью влетели в тут же захлопнувшиеся за ними ворота.
Он был непохож на себя, хозяин Цитадели Павших. Спокойный, насмешливый, язвительный, любопытный – он бывал каким угодно, но не таким, как сегодня. Испуганным. И злым.
И еще, раньше он никогда не выходил встречать гостей. Званых или незваных – все равно.
– В подвалах, – бросил Флейтист сэру Герману и оглянулся на запертые ворота, – что найдете, забирайте.
– Чего ты боишься? – спросил командор, игнорируя резкий тон хозяина. – Чего ты испугался?
В ответ лишь негромкий вздох флейты. Сэр Герман прошелся по двору, по уложенным на место, отполированным плитам, склонился над разрубленным телом Тори. И поднял взгляд на Артура, который, не доверяя послушникам, сам расседлывал Серко. Странным был взгляд сэра Германа. Не смотрел так командор на своего рыцаря, даже когда тот чувырл рубил или убивал детишек, одержимых житником.
Артур обернулся.
Все так же глядя на него, командор выпрямился, держа отрубленную голову с длинными, пыльными волосами.
– Говоришь, она была мертва?
– Да.
– Разве мертвые способны пользоваться магией?
– Она была не-мертвой, – уточнил Артур, – лишенной души.
Сэр Герман посмотрел в полузакрытые глаза Тори, кивнул задумчиво своим каким-то мыслям:
– И душа ее сейчас в теле Золотого Витязя. Ну что ж, бывает. Она не демон, брат Артур, – командор уложил голову рядом с телом, – так что ничего у нас не выйдет с экзорсизмом.
Юноша молча пожал плечами и вновь занялся своим конем.
По Шопрону ходили странные слухи. Святые отцы из ордена Пастырей, всегда добрые и терпимые, начали вдруг проповедовать о Зле. Мол, явилось оно и живет среди людей, таится, выжидает. Пастырям верили многие, да что там многие, в столице так почти все. Это если с окраин какой народ приезжал, те сомневались поначалу.
Милрад Брюхотряс в своем трактире приезжих видел больше, чем горожан, и грешно сказать, но речи их, порой крамольные, слушал с удовольствием. Не нравились Брюхотрясу новые проповеди. Хотя ходил он на них исправно. Всякий раз, как на площади Становления Веры появлялся одетый в черное пастырь, Милрад оставлял «Звездень» на старшего полового и уходил послушать, что еще скажут святые отцы. Интересно они говорили. Завлекательно. И убедительно – страсть! Если б не понимал Брюхотряс, куда пастыри клонят, он, может, и сам бы в грядущее Зло поверил.
– Что доброго может прийти от мертвых? – вопрошали проповедники. – Прах к праху уходит, и участь мертвеца – гнить в земле. Страшно, когда мертвые ходят среди живых. Еще страшнее, когда мертвые кажутся живыми.
Все они с ног на голову переворачивали. Знамения в дальних храмах, о которых народ на все лады толковал, объявили предупреждением о затаившемся Зле. А какое же это предупреждение, если... нет, Милрад сам не видел, но ему многие рассказывали: гостей с той поры в столице ой сколько перебывало. Со всех краев Обуды. Так вот, какое же это предупреждение, если у Пречистой Девы с пальцев миро текло и, говорят, слова слышны были: «Рыцарь Мой с вами, и Я с ним».
Это ведь не только в Обуде, Обуда просто свое княжество, родное. Ну а потом пошли слухи и совсем уж из дальних городов да крепостей. Все одно и то же рассказывали. Привирали, конечно, как не приврать? Но плохой был бы из Милрада трактирщик, если б он вранье от правды отличать не умел. Такие трактирщики, знаете ли, мигом в трубу вылетают, где уж там достойно родовое дело продолжать.
Милрад поначалу посмеивался. В знамения он, конечно, верил – а как же в них не верить, если столько народу рассказывает, – но вот в то, что Рыцарь Богородицы, то есть Миротворец, и впрямь на землю вернулся, в это верилось с трудом. Понасмотрелся Брюхотряс за долгие годы на всяких самозванцев. Да взять хотя бы недавнюю парочку. Храмовника синеглазого и братца его чернявого. Те ведь и назваться не постеснялись: Артур, мол, Северный и Альберт тоже, ясное дело, Северный. Ну, хочется парням героями побыть, так что ж теперь? Чужого ума им не добавишь, старше станут, даст бог, своего наберутся.
Посмеивался Брюхотряс, хотя постояльцем своим, тем самым синеглазым Артуром, вполне доволен был. И платил тот щедро, и девок не обижал, и народ к нему ходил разный всякий, по делам то ли орденским, то ли еще каким. А люди, они ж такие: если кто в трактир пришел, так хоть кружечку пива да пропустит. В других кабаках да трактирах храмовников пугаются, а в «Звездне» их и раньше хватало – казармы-то рядом совсем. Привык народ. Рыцарем больше, рыцарем меньше, кому какое дело? Ну и Галеш-музыкант, конечно. То, что этакий бездельник при ком-то надолго задержался – это чего-нибудь да стоит. А Галеш за гитару снова взялся, теперь всегда при нем компания. Все пьют-eдят, и, опять же, девки. Сколько выгоды трактиру от одного храмовника.
Смеялся Брюхотряс, смеялся и досмеялся. Напала на него икотка. Вот ведь паскудное дело: ни вздохнуть толком, ни пивка выпить, ни на поварят прикрикнуть. С ночи еще началось – поди пойми от чего, то ли зевнул, рта не перекрестив, то ли помолился вечером без души. Ну а где ж время взять, чтобы с душой молиться, если за день набегаешься до того, что с ног валишься, а утром вставать ранешенько? Господь-то, он же не злой. Понимать должен. Милрад ведь ему по воскресным дням свечку с кулак толщиной ставит. Считай, за всю неделю.
И вот, пожалуйста, икается и икается. Не выспался толком. Жена с утра злющая – сам не спал и ей, ясное дело, спать мешал. Под утро совсем плохо стало – икаешь, и аж прямо брюхо все булькает. Милрад все перепробовал: и воду пил, и не дышал, и согнувшись стоял, пока вся кровь в голову не стекла, – не помогает. За врачом посылали, да толку с того врача, что он в икотке понимает? Думали уже у магов дозволенных помощи просить, да попался Милрад Артуру на глаза. И тот, уж на что обычно словом не удостаивает, спросил: что такое с добрым хозяином делается?
Брюхотряс в ответ икнул так, что аж подпрыгнул.
Храмовник улыбнулся, руку Милраду на лоб положил и как рявкнул:
– А ну изыди, мразь!
Милрад чуть сам не убежал.
Икотку же как рукой сняло. Вернее, рукой ее как раз и сняло. Сбежал бес. Рыцаря испугался. И понятно, что невелик был тот бес, большой-то чего похуже икотки устроил бы, но разве в размерах дело?
С того дня Милрад смеяться перестал. И начал приглядываться. А теперь, слушая проповеди пастырей, хмурился недовольно, видя, что монахам верят. Им верят, значит, случись, не дай бог, что страшное, сэру Артуру веры не будет. Миротворец или потомок Миротворца, а изведут его добрые пастыри.
Жаль. Не хотелось бы такого хорошего постояльца лишиться.
Флейтист скрылся в башне, и Артур довольно долго бродил по этажам, прежде чем нашел хозяина в маленькой круглой комнате под самой крышей.
– Смотри, – сказал Флейтист, не оборачиваясь. Он стоял возле узкого окна – худой, высокий силуэт рядом с лепестком цвета ночного неба.
Артур подошел к бойнице, выглянул.
И увидел.
Белый, зыбкий в свете звезд паяц. Далеко на равнине. Пляшет, подергиваясь, судорожно взмахивая руками.
Зловещее хихиканье доносилось даже сюда, в башню.
– Как вы уехали, так это и началось. – В голосе Флейтиста уже не было страха и злости. – Пляшут.
– Их много?
– Шестеро. Дежурят посменно, днем и ночью. Днем и со стены видно. Я вас ждал. – Хозяин Цитадели наконец-то соизволил взглянуть на Артура. – Ты же знаешь, какие мороки они наводят, когда захотят. Мне, признаться, совсем не хотелось, чтоб тебя заели плясуны.
– Они не заедают.
– Назови это иначе, – Флейтист раздраженно отмах-нулся, – дело ведь не в названии. Два дня назад я решил прогнать их и отправился туда лично. Думал, подыграю, чтобы плясали веселее.
– Ты дурак.
– Я умный, Артур, и очень сильный. Мне казалось, что сильнее меня здесь никого нет. Разве что твой Бог. Отчасти, может быть, я решил прогнать плясунов для того, чтобы доказать твоему Богу... – Флейтист вздохнул. – Но себе я все равно говорил, что делаю это для вашей безопасности. Я шел, шел и шел, но все никак не мог дойти до нужного холма. Если бы я был человеком, то решил бы, что заблудился, а так, – Флейтист развел руками, – от большого ума все беды. Я знал, что не могу заплутать, и продолжал идти. Решил, что ошибся, неверно оценил расстояние. У меня мало опыта в хождении по земле.
Артур отвел глаза от пляшущей ведьмы – смотреть на них долго было так же опасно, как и слушать их смех.
– Именно на звук я и ориентировался, – кивнул Флейтист, по обыкновению угадывая чужие мысли, – потом, когда понял, что зашел очень уж далеко, я взлетел... – Он дунул в флейту, та вскрикнула испуганно и дико. – Я взлетел, – повторил Флейтист, – и увидел Цитадель совсем рядом. Как будто я все время шел по кругу, вдоль стены. Я сильно разозлился, меня вообще легко разозлить, ты знаешь. А эти еще и смеялись. Я разозлился и подумал, что если так – пусть им будет хуже. Решил, что поднимусь на стену и оттуда сыграю так, чтобы на день пути вокруг вся дрянь передохла. Я уже почти влетел во двор... – Он вздохнул, судорожно, со всхлипом. И замолчал.
Удивляясь сам себе, Артур положил руку на худое, костистое плечо. Чуть сжал пальцы. Жалеть Флейтиста было глупо, но людям свойственно делать глупости.
Прозрачные крылья приподнялись и опали, шелково зашелестев.
– Я успел развернуться, – продолжил Флейтист, – там, во дворе, не было трупа. У меня – был, я так и не удосужился прибраться до конца, а там, в той Цитадели... плясуны зачаровали меня. Меня! И я... я их испугался.
– Их нужно бояться, – негромко сказал Артур, – ничего плохого в этом нет. Все правильно. А раз ты смог уйти, значит, ты и в самом деле сильнее всех в Долине. Просто... ну, их ведь больше.
– Я не ушел, – Флейтист смотрел в мозаичный пол, – я улетел. Такой вот я могучий и бесстрашный. Я полетел вверх, все время боялся, что уткнусь в купол раньше, чем выйду из-под действия чар, но ничего, не уткнулся. А когда огляделся, уже оттуда, сверху, знаешь, где я себя обнаружил?
– Над Триглавом.
– Да.
– Плясуны, – произнес Артур, вспоминая, – иначе говоря, пляшущие ведьмы, не причиняют физического вреда, но накладывают чары, искажающие восприятие пространства.
– А потом гонят людей, как овец, – кивнул Флейтист, по-прежнему глядя в пол, – тела и души к столу господина. Что ему нужно, Светлый рыцарь? Раньше он не смел покуситься на меня.
– Я не знаю. – Артур вновь глянул в окно. – Я думал, мы прогнали его еще тогда.
– Я тоже так думал, – согласился Флейтист, – а сейчас полагаю, что вы лишь напугали его, но не уничтожили и даже не развоплотили. А еще я снова слышал твоего Бога. Он заговорил со мной сразу, едва я взлетел над Триглавом, и сказал то же самое: «Будь со Мной». Артур, прости, если мои слова оскорбляют твою веру, но мне не нравятся подобные совпадения.
– Не знаешь ты Его, – серьезно возразил рыцарь. – Испытания посылаются свыше, дабы заставить нас задуматься.
– Да? Ты хочешь сказать, что со мной Он провел еще и разъяснительную беседу?
– Не Он Сам, вестник какой-нибудь. Ты попробуй молиться, попроси Его указать путь... А лучше, знаешь, лучше не Ему, лучше Ей молись. Она добрая...
– Я воздержусь пока, – задумчиво возразил Флейтист. – Что ты чувствуешь сейчас, Светлый рыцарь?
– Мне жаль тебя.
– Да. Это правда. Это на поверхности, и хотя у вас принято обижаться на чужую жалость, я благодарен тебе. – Флейтист поднес к губам флейту, дунул в нее легко-легко, звук пролился почти неслышно... – Что ты чувствуешь?
– Безопасность. – Артур оглядел серые стены, ровные, камень к камню, неяркий светильник под потолком, стол у одной стены, а у другой – низкое деревянное ложе, застеленное шкурами. – Как будто там, – он, не оборачиваясь, кивнул за окно, – метель. Ветер и снег. А здесь тепло.
– Что ты чувствуешь? – повторил Флейтист, вновь касаясь губами флейты. Зыбкий и болезненно-ясный звук наполнил комнату.
– Безопасность, – Артур поморщился, – а там метель. Ветер и снег. Там люди... караван. Они заблудились. – Он хмыкнул, пожал плечами и легко закончил: – Их нужно встретить и проводить в крепость.
– Только и всего? – спросил Флейтист.
– Только и всего, – кивнул Артур.
– Герман сказал, что музыканта придется убить?
– Сэр Герман. Нет. Он сказал, что Тори – не демон.
– И что теперь?
– Не знаю, – признался Артур, – убивать людей нельзя.
– Если она нападет сама, как вам обещали, ты можешь убить ее, защищая своего брата.
– Не могу, – грустно возразил Артур, – нельзя. Она – человек.
– И что же ты сделаешь?
– Да убью, конечно.
– А если она не нападет?
– Может быть, у них с Галешем получится договориться. Зако же смог. Мэджик-бук мы у нее отберем, без книги она колдовать не сможет, значит, будет не опасна.
– Артур, ты действительно полагаешь, что эта сумасшедшая успокоится?
– Я ее не знаю.
– От вас с Альбертом зависит сейчас судьба Единой Земли... – Флейтист поперхнулся словами, крутнул в пальцах флейту. – Что это я, – пробормотал смущенно, – это ты и без меня знаешь. Но, – он поднял палец, – как бы там ни было, ты слышал флейту и ты сам сказал о караване, заблудившемся в зимней ночи. Людей нужно спасать. Им угрожает опасность. Можешь ли ты знать наверняка, что опасность эта исходит не от Тори?
– Не могу, – признался Артур, – но лучше пощадить виновного…
– Чем покарать невинного, – вздохнул Флейтист. – И где вас этому учат? Артур, а если в том караване окажутся не только люди? Если в опасности не только те, кто может быть крещен?
– Мне защищать тебя! – Артур улыбнулся. – Да это все равно что молиться за праведников. Но если я смогу тебе помочь, – добавил он уже без улыбки, – я это сделаю.
– Спасибо! – Флейтист кивнул. – Мы еще поговорим завтра, хорошо? Днем многие вещи видятся иначе. Жаль, что ты не взял с собой брата, вы вдвоем – не просто два человека. Обещай передать ему наш разговор.
– Ладно.
– Переночуешь здесь, – хозяин указал на лежанку, – тут хорошо думается. А я приду завтра. Не хочется лишний раз пугать ваших мальчиков.
– Эти мальчики сами кого хочешь напугают, – фыркнул Артур. – Ладно, здесь так здесь.
– Спокойной ночи.
– Взаимно.
Пожелание Флейтиста не сбылось. Уснуть получилось не сразу – мешали мысли о пляшущей на холмах ведьме, мнилось, что, танцуя, она не отводит взгляда от окна под самой крышей башни – от узкой, длинной бойницы, в которой тлеет неяркий огонек светильника. Флейта звучала чуть слышно, словно после ухода Флейтиста осталось в комнате эхо музыки. И даже молитва не принесла привычного покоя, наоборот, стало еще тревожнее. Странная такая тревога, как будто сидишь в тепле и безопасности, но знаешь, что придется уходить. Не потому, что кто-то этого требует, не потому, что этого ждут, – нет, как раз наоборот, не ждут и не верят, но идти все равно нужно.
Артур спал и видел во сне Долину. Видел так, как будто летел над ожившей картой. Русла пересохших рек, темные разливы лесов, белесая хмарь над болотами. С юга на север, через Добротицу и Аграм, над Дакией и Обудой, мимо Сегеда, через Пустоши к Северным горам.
Сверху Долина почему-то казалась двухцветной, разнообразные оттенки серого и черного, без проблеска зелени или синевы, даже Златая роща не сверкнула листвой. Артур привычно запоминал картинку, отмечая расположение черных и серых пятен. Он не находил в них смысла, но сейчас и не нужно было понимать, достаточно запомнить. Думать можно и после. Самые темные места – гора Витоша в Средеце, Триглав и болота, самые светлые – деревни и города. Области, не населенные людьми, были менее насыщенных оттенков, как фон, на который падали капли густой краски.
А потом появились огоньки. Множество огоньков. Тускло-алые, пульсирующие, они двигались. Совершенно беспорядочно и медленно, во всяком случае, с высоты казалось, что медленно, а уж найти какую-то систему в перемещении такого количества точек вот так, навскидку, и вовсе не представлялось возможным. Впрочем, кое-что Артур разглядел сразу: больше всего огней было вокруг черных пятен. Алые точки роились по границам болот; кружили по берегам Сребырны, у самых стен Доростола; мигали под темными кронами Козлодуева леса и у провалов пещер. Щедрой рукой рассыпали их между Идрией и Дуга-Ресой – светящаяся дуга огней огибала Крас.
Но ни в Пустошах, ни в Сером лесу не увидел Артур алых проблесков. Княжество Обуда – все ровного серого цвета – казалось пропущенным фрагментом в книжке-раскраске, только Шопрон светился дрожащим алым огнем. Не точки переползали по нему, не отдельные капельки света – город пылал весь, от стены до стены, и далеко вокруг растекалось розоватое марево.
– Зашибись! – ошеломленно прокомментировал Артур.
Проснулся. Выглянул в окно. Увидел далеко вдали плясуна. И, как-то вдруг успокоившись, заснул до утра без сновидений.
– Так всегда бывает, – со знанием дела сказала Любава. – Когда брат, так это еще хуже, чем свекор со свекровкой. Ты его от дома отвадь, а то мигнуть не успеешь, как с чернявеньким своим вусмерть разлаешься. А лучше, – шлюха сладко улыбнулась, – лучше бросай младшего да попробуй старшего окрутить. Ей-богу, не пожалеешь.
– Да я же его люблю! – возмутилась Ветка.
– Вот я и говорю, не того любишь. Ой, зла любовь. – Любава прищурилась. – Ты его опоила чем, или он сам?
– Сам, – отрезала Ветка.
– Ну, если сам, если любовь у вас, тогда делай, как я сказала. Пусть рассорятся, да так, чтобы милый твой слышать о братце не хотел. Это легко, мужики они на рыжих падкие.
Флейтист, называя себя умным, не преувеличивал. Во всяком случае, у него хватило ума не соваться к своему гостю с утра. Он позвал Артура в башню, когда уже давно рассвело, а храмовники грузили подводы. Галеш суетился рядом, приговаривая, что вот он бы, если б увидел так бездарно упакованный груз, сразу заподозрил бы неладное. Галеша беззлобно шугали, он ненадолго умолкал, а потом вновь брался за свое.
Разумеется, легендарные богатства ордена Храма зиждились отнюдь не на редких находках. Разбогатеть на поиске кладов могли разве что хайдуки, тем много не надо – хватило бы на жизнь, да чтобы детям оставить. Ордену золота требовалось куда больше. И добывать его храмовники умели, не полагаясь на случайное везение.
Но в многочисленных сказках, от добрых до откровенно завистливых, тамплиеры представали именно кладоискателями. Поговаривали, что в орден берут лишь тех, кто умеет чуять золото издалека, а рыцарями становятся только люди, способные притягивать его к себе. Если бы те, кто придумывал сказки, заглянули этим утром во двор Цитадели Павших, они уверились бы в своих выдумках. Того золота, которое молча и деловито грузили на подводу сержанты и рыцари под руководством самого сэра Германа, хватило бы не одной команде хайдуков на безбедную жизнь и обеспеченную старость.
За сто лет действительно «накопилось».
Конечно, в подвалах у Флейтиста нашли не только драгоценности. Хватало там и оружия, в том числе подобного тому, что хранилось на маршальских складах до особых случаев; и магических артефактов; и разного рода архаики вроде двуручных мечей; стальных, как у гвардейцев, доспехов, разукрашенных гравировками и травлением; в прозрачных плоских коробочках россыпью лежали диски для мэджик-буков. Маги хранили на таких очень мощные, но одноразовые заклинания. После использования диск превращался в труху, но лучше уж диск, чем книга, или, скажем, мозги ее владельца
Сэру Герману почему-то особое удовольствие доставили золотые слитки, уложенные пирамидками вдоль стен подвала. Командор лишь головой крутил да хмыкал, разглядывая ровненькие брусочки с выдавленными на них числами, не то три девятки, не то три шестерки. Последнее, правда, маловероятно – не стал бы сэр Герман столь зловещим знакам радоваться. А что уж ему понравилось, Артур не понял. Мало ли где и как льют золото.
Еще были в кладе разноцветные бумажки, которые командор распорядился вывезти и сжечь. И было множество металлических ящичков с самоцветами в золоте и серебре. Украшения – Артур не раз видел такие в Большом мире. Кто и зачем укладывал их в подобные непрезентабельные шкатулки, тоже осталось загадкой. И, как всегда, стало жаль красивые безделушки. Сами по себе они не представляли для ордена ценности. Важны были металл и камни, из которых маги наделают полезных артефактов.
– Так, эстет, – приказал командор, когда последний ящичек с украшениями вынесли из страшных подвалов на солнечный двор, – вернемся, я приставлю к тебе писаря, будешь делать опись. Самые красивые побрякушки oтложи, их переплавлять не будем, попробуем сверху магию привязать. У нас тут свадеб сразу шесть намечается. – Это сэр Герман проворчал уже не приказным тоном, – Аграмский наследничек жениться надумал, Брэшиди-Загорянцы подросли, и когда только успели? Лихогорье опять же... Да, кстати, я обещал добротицким воеводам усилить наши тамошние гарнизоны. Весь юг, считай, в беженцы подался, куда это годится? Отберешь людей и к осени сделай мне из них командиров.
– Если осень наступит, – бросил Артур.
– Ты это к чему? – удивился сэр Герман.
– Что «это»?
Тут Артура позвал из башни Флейтист.
Сегодня он больше походил на себя прежнего. При свете дня все и вправду видится иначе, наверное, поэтому хозяин Цитадели был весел и язвителен и держался с уверенностью опытного педагога перед умным, но нерадивым воспитанником.
– Ну что, как спалось? – поинтересовался он, едва Артур переступил порог комнатушки.
– Хреново, – отрезал рыцарь.
– Вот и прекрасно, – разулыбался Флейтист, – я ведь предупредил тебя вчера, что здесь хорошо думается. И, между прочим, именно в этой комнатке пришла мне в голову благая идея сыграть для плясунов. Ты сказал, мысль эта была от твоего Бога, и я вполне резонно предположил, что ты здесь тоже найдешь о чем поразмыслить. Ну как? Снизошло на тебя просветление?
– Да иди ты! – буркнул Артур. – Спал я.
– Сны видел?
– Дурацкие.
– И что же тебе снилось, Светлый рыцарь?
– Долина. – Артур прошел через комнату к окну, выглянул, увидел плясуна и негромко выругался.
– Долина, – выжидающе повторил Флейтист.
– Вся черно-серая. Есть у тебя карта?
– Этих мест?
– Ну а каких?
– И действительно, – пробормотал Флейтист с нескрываемой издевкой.
Он исчез. Появился. Расстелил прямо в воздухе карту пяти княжеств. Похоже, она хранилась свернутой в рулон, потому что края так и норовили завернуться. Секунду поразмыслив, Флейтист прижал уголки четырьмя золотыми слитками – точь-в-точь такими же, что грузились на подводу во дворе.
Артур лишь хмыкнул. Он привык к выходкам младшего, но вид карты, парящей в пустоте с золотыми кирпичиками на каждом уголке, – это было совсем уж никуда.
– Пижон, – согласился Флейтист. – Но что делать, такие вот мы, могущественные духи.
– Грифель дай, – буркнул Артур.
– Сей момент.
Потом он тихонько висел в воздухе, выглядывая из-за плеча высоченного рыцаря, и молча следил за тем, как грифель заштриховывает города и деревни. Серое, светлосерое, темно-серое, черное.
Слюдяные крылья разбрасывали по угрюмым стенам разноцветные лучики.
– Вот так, – подытожил Артур, – и еще огни. Вот здесь, здесь и здесь целыми горстями. Тут поменьше. Тут вообще нету. Алые такие огоньки. Мигают и ползают. А Шопрон – весь как один большой огонь. Если это – просветление, то спасибо, не надо такого.
– Что, обычно твой Бог выражается более ясно?
– Яснее некуда. – Артур припомнил читанный в доме профессора Ветхий Завет.
– Довольно странно для Бога, – пробормотал Флейтист. – Ну да ладно, значит, неравномерно распределенные по окраинам огоньки, – он чуть развернулся, радужные брызги с крыльев метнулись на карту и остались на бумаге пульсирующими точками, – так?
– Алые, – со вздохом повторил Артур, – не красные и не карминовые, тем более не бордовые. Алые.
– Ты полагаешь, это имеет значение?
– Откуда я знаю? Пока мы не нашли систему, важно все.
– Хорошо-хорошо, будь по-твоему. Расположил я их правильно?
– Да.
– Шопрон. – Флейтист прищурился – и город засветился.
Артур даже вздрогнул от неожиданности – сейчас карта выглядела в точности так же, как Долина в его сне. Только масштаб другой.
– Это чудовища, – уверенно произнес Флейтист, – взгляни, больше всего огоньков там, где нет людей, а, следовательно, нет охраны.
– И жратвы, – скептически добавил Артур. – А в Шопроне у нас не иначе Антихрист засел, зато на Триглаве тишь да гладь. Ты, Флейтист, когда умный, а когда...
– Как рыцарь, – огрызнулся хозяин. – Сделай одолжение, помолчи и дай мне подумать. Действительно, получается что-то непонятное. Между прочим, здесь можно курить. Или ты во время поста пренебрегаешь?
– Я постом пренебрегаю.
– А разве это допустимо?
– Нет, конечно. Ты думать собирался.
– И начну, как только ты прекратишь меня отвлекать.
Артур демонстративно улегся на лежанку, закинув руки за голову.
Флейтист висел, чуть покачиваясь, поджав под себя ноги. Веселая радуга бегала по стенам. Потом негромко заиграла флейта. Подумалось, что внизу, во дворе, все сейчас работают, торопясь закончить погрузку и уехать пораньше, чтобы при свете дня пройти через Развалины и заночевать уже в Пустошах.
Да, внизу работают, а он тут, в башне, валяется на мягких шкурах, вызывающе нарушает Устав и, как обычно, получает огромное удовольствие от самого факта нарушения.
– И все-таки это чудовища, – сказал Флейтист. – Возможно, они держатся подальше от людей из-за этих неприятных типов.
– Которых?
– Разве ты их еще не встречал? Они одеваются, как ваши монахи, только обуви не носят. Тебе не понять, конечно, но я, когда встречаю их во время прогулок, стараюсь отойти подальше. Ощущения... как бы объяснить, – Флейтист постучал пальцами по коленке, – я ими брезгую. И, между прочим, не только я реагирую таким образом. Многие духи стали сторониться людей как раз потому, что не хотят лишний раз встречаться с этими, новыми.
– Пастыри.
– Что такое?
– Ты говоришь о пастырях, – медленно, задумавшись о чем-то своем, произнес Артур и сел на лежанке, – о духовном ордене... Ты боишься их?
– Нет! – Флейтист оживился и, отвернувшись от карты, уставился на Артура. – Но я понял наконец-то, как можно быть нечистым, когда нет плоти. Нечистый дух – это как раз о них сказано, об этих новых монахах. И откуда они только взялись?
– Сдается мне, – Артур рассматривал карту, – сдается мне, дух нечистый, возводишь ты сейчас хулу на воинство Божие. Причем на его элитное подразделение. «Взялись» эти праведные агнцы, от которых тебя корчит, как от ладана, не откуда-нибудь, а по указу прошлого митрополита из лучших представителей монашества. Ясно тебе?
– Нет. Я, Светлый рыцарь, не могу назвать себя знатоком вашей истории, но с календарем более-менее знаком. И должен заметить, что прошлый митрополит уже больше года как преставился. А праведники твои появились месяцев восемь или девять назад. Раньше их не было, уж поверь мне. А кроме того, я значительно лучше, чем ты, разбираюсь в тонких материях и могу заявить с полной уверенностью: если они – агнцы, значит, ты... как это у вас называется... козел?
– Не понял?!
– Ну, агнцев ведь от козлов отделять будут, когда ваш Бог второй раз пришлет к людям своего Сына? И мне почему-то не очень верится...
– Заткнись, – спокойно произнес Артур.
– М-да, – Флейтист сник, – что-то я увлекся. Скажу проще: они не похожи на тебя, Светлый рыцарь. Не похожи даже больше, чем твой братик, а он, насколько я понимаю, по твоим представлениям, совсем безбожник. Если бы я знал критерии вашего Бога... Скажи мне, возможно такое, что спасения удостоится лишь горстка людей, а все остальные, как бы они ни старались жить по правилам, попадут в ад?
– Все возможно, – угрюмо буркнул Артур, доставая трубку. – Может, они нас перед Его ликом представляют. Смотрит это Господь на Долину: а наберется ли там десять праведников? Глядь, а их ажник шесть тысяч. Ну и... – Он махнул рукой и закурил.
– Стало быть, ты не праведник?
– Я? – Артур воззрился на него с непритворным удивлением. – Нет, конечно!
– Но тебя называют так.
– А еще меня Миротворцем называют. Ты вон Светлым рыцарем зовешь. А младший – придурком. И что?
– Все равно не понимаю. – Флейтист вздохнул. – Если вы верите в одного и того же Бога, почему вы настолько разные?
– Потому что разные, – буркнул Артур. – Если им верить, я грешник и еретик.
– Вы очень разные, Светлый рыцарь. Нет, не могу объяснить, – Флейтист задумчиво поглядел на флейту, – хочешь, сыграю?
– Ну попробуй.
– Противно, конечно...
Тонкие губы коснулись флейты.
Артур не услышал звука. Он оглох, ослеп, задохнулся. Он выронил трубку и дернулся к стене, одной рукой защищая глаза, другой подхватив Миротворец.
– Хватит! – рявкнул не столько на Флейтиста, сколько на себя самого.
Хозяин Цитадели свечкой взвился к потолку и лишь оттуда поинтересовался:
– Ну как?
Артур молча сел на пол у стены. Дышать было трудно. Но сердце, остановившееся было, кажется, вновь начало биться. Медленно, правда, и болезненно.
Тлел на полу просыпавшийся из трубки табак.
– Понял? – спросил Флейтист.
– Нет. – Вставать не хотелось. И не хотелось выпускать из рук древко Миротворца.
– Не кинешься?
– Нет.
Флейтист опустился, присел на корточки рядом и тоже принялся разглядывать дымящиеся табачные крошки.
– Противно было? – спросил после паузы.
– Не знаю. Нет. Страшно. Все-таки ты их боишься.
– Это ты боишься, – недовольно сказал Флейтист. – Я их тебе просто показал, нарисовал картинку без воздействия на эмоции или психику. То, как ты воспринял демонстрацию, – это твое отношение, и я тут ни при чем.
– Они праведники, – упрямо повторил Артур.
– Ты ведь не веришь в это.
– Верю. Потому что вижу: тот, на Триглаве, вернулся и копит силы. Это он создал хозяев, как сто лет назад, только тогда он выбрал человека, а в этот раз предпочел чудовищ. Он боится, и знаешь кого?
– Вас, – предположил Флейтист.
– Дурак. Владыку Адама. Точно тебе говорю. Пастыри освятели... в смысле... ну, праведниками стали, как раз когда он возглавил епископскую церковь. Это Благодать. А тебя с нее корчит. И меня, – он вздохнул, – тоже.
– Интересная гипотеза, – признал Флейтист с явной неохотой.
– Да где там гипотеза? Все ведь сходится. Он и от нас пытался избавиться, чувырл насылал, ведьм пляшущих, Город и Пустоши, чтобы одним ударом и орден обезглавить, и лучшего бойца придавить.
– Митрополит?
Артур клацнул зубами, и Флейтист ехидно ухмыльнулся:
– Ладно, лучший боец, примем твою гипотезу за теорию. И что дальше?
– Дальше, как сэр Герман решит. – Артур подобрал свою трубку, рассеянно притоптал все еще тлеющий табак.
– Ты примешь совет от меня? – серьезно спросил Флейтист.
– Смотря какой.
– Если не убьешь музыканта, съезди с ним к эльфам. Они не больше твоего любят чудовищ. И они многое умеют. Из тех, что приходили под стены моей Цитадели, выжила почти половина. А кто многое умеет, тот наверняка многое знает.
– Зачем ты их убил?
– А зачем я вообще убиваю? – поинтересовался Флейтист. – Я немножко больше, чем ты видишь, Светлый рыцарь. И впредь не напоминай мне об этом. Ладно?
– Посмотрим.
– И опасайся Зако.
В ответ на молчаливое удивление Артура хозяин Цитадели пожал плечами:
– Я отдал ему меч, очень нужный многим, самым разным созданиям. Лучше тебе, Светлый рыцарь, побольше узнать о человеке с таким оружием, – и тут же переходя на легкомысленный, как его прозрачные крылья тон, продолжил с милой улыбкой: – я сегодня выпущу Змея, так что предупреди кого сочтешь нужным о том, что Цитадель Павших снова под охраной. Да, и запомни, ты и Альберт можете приходить безбоязненно... – Флейтист потянул себя за ухо, – для Змея безбоязненно. Надеюсь, на таких условиях вы не станете его трогать?
– Не станем.
– Спасибо тебе, Светлый рыцарь.
Галеш
Зако ничего не знает о плясунах, или пляшущих ведьмах. И Зако слишком горд, чтобы спросить у Артура. А я спросил. Но сначала подслушал, как Артур с сэром командором решают, следует ли «запирать» тех плясунов, что толкутся возле Цитадели Павших.
Оказывается, «запирать» означает обходить нечисть с особой молитвой, так, чтобы оставить ее в напоенном Благодатью кольце, пока время и голод не возьмут свое. И я подумал: а что тут решать? Если плясуны действительно опасны настолько, что для того, чтобы «запереть» их, Артур решился нарушить приказ командора и поехал в Кочевье, то и здесь, под стенами Цитадели, следует сделать то же самое. Велико же было мое удивление, когда понял я, что ни Артур, ни благородный сэр Герман не хотят оставлять плясунов так близко к Флейтисту. Почему? Потому что Флейтист боится их.
Пляшущие ведьмы – один из самых страшных кошмаров столетней давности, но мало кто в Единой Земле помнит о них, потому что люди, увидавшие их дерганый танец, уже никому и никогда не рассказывали об увиденном. Ведьмы появились в герцогстве одновременно с Козлодуйским отшельником. Лунный Туман, живущий на Триглаве демон, тратил очень много сил на поддержку своего избранника, и чтобы восполнять затраты, он выпустил в мир плясунов. Неуязвимые и бестелесные, те завораживали людей и уводили их на Триглав. Уводили живыми, потому что живая кровь много ценнее мертвой.
Артур рассказал мне, а я увидел, как тянулись к Триглаву, обходя города, вереницы людей, потерянных, не отдающих себе отчета в том, на что идут они. И бесполезно было останавливать эти скорбные шествия. Те же, кто пытался – дети, теряющие матерей, жены, чьи мужья оказались зачарованы, священники, искренне желающие спасти, – все они попадали под страшные чары, вливались в кошмарный танец и уходили. Чтобы стать пищей Лунного Тумана. Стать поддержкой Козлодуйскому Лиху. Чтобы умереть без всякой надежды на спасение не только жизни, но даже и самой души.
И я спросил: почему же никто не «запирал» эти ужасные создания в кольце молитв?
– Некому было, – ответил мне Артур.
Больше он не сказал ничего, но я догадался и сам. Некому было «запирать» плясунов тогда. Некому делать это и сейчас. Только святой Миротворец и посланный Небом брат его способны усмирять пляшущих Ведьм.
Ты все еще разочарован, Зако Золотой Витязь? Тебе все еще нужны доказательства избранности Братьев?
Увы, Зако не может простить себе страха, который испытал в Кочевье-Чистилище. Не может простить Артуру, что тот – не боялся. И я уже слышу его ехидный смех: хороши защитнички! Флейтиста, нечистого духа, оберегают, а пляшущие ведьмы пусть на свободе бродят и людьми кормятся? Ну да, люди ведь им по две подводы золота не дарят.
С точки зрения Золотого Витязя многое выглядит очень просто. Иногда я жалею его.
В Северные ворота Шопрона Артур влетел рысью, даже не вспомнив о том, что в городе стоило бы сдержать размашистый бег Серко. Не глядя на прохожих, что жались к стенам, выскакивая из-под самых копыт жеребца, юный рыцарь промчался по улицам. И звонкое эхо подков, далеко опережая всадника, неслось над чопорными особняками.
Альберт, услышав этот звон, даже не стал выглядывать в окно – сразу пошел, а потом и побежал, перепрыгивая через ступеньки, – на улицу. Шестое там чувство, или десятое, интуиция, предчувствие – не важно как назвать. Он понял, что старший вернулся.
– Обуйся! – крикнула вслед Ветка.
Но до того ли было?
Артур, уже спешившийся, встретил его на полпути от калитки к крыльцу. Молча сгреб, оторвал от земли и понес в дом. В холле, поставив на пол, укорил с привычной суровостью:
– Ты чего босой бегаешь?.. – И обнял снова. От формы его пахло дымом, солнцем и железом.
– Дурак я у тебя, братик, – прошептал он в макушку Альберту.
Тот молча закивал. Поднял голову:
– Все уже хорошо, да?
– Все и было хорошо, – Артур привычным жестом взъерошил ему волосы, улыбнулся, – все хорошо. А я – дурак.
– Дурак. Но я тебя люблю не только за это.
Старший хмыкнул, оценивающе оглядел холл, зыркнул на излишне любопытную горничную, и та, как мышь в нору, шмыгнула в первую попавшуюся дверь.
– Нравится? – гордо спросил Альберт.
– Тоща больно. – Артур пренебрежительно сморщил нос.
– Я про интерьер!
– Откуда ж мне знать? Разве разглядишь под юбками? Ладно, братик, отправь кого-нибудь за седельными сумками и пойдем, поможешь мне с Серко. Как Стерлядь поживает?
– Стерлядка, – поправил Альберт, – я ее в Стерлядку переименовал. Какая она Стерлядь? А еще...
– Обуйся.
– Ага. – Юный маг не глядя шагнул в ботинки, и Артур с привычной завистью вздохнул, глядя, как сами затягиваются шнурки и застегиваются клапаны. – А Рыжая знаешь как быстро учится! Она ужасно способная. А еще они с Ирмой знакомы, представляешь? А я и не знал. А Ирма чуть не каждый день приходила, справлялась о тебе, а я ей сказал, что ты, наверное, снова в «Звездень» уедешь... – Он обогнал Артура и строго заглянул в лицо. – Ты не уедешь?
– У вас ремонт закончился?
– Нет еще.
– Не уеду.
– Зашибись!
– Не выражайся, – рыкнул старший, – сейчас отправлю рот с мылом мыть.
– И уши надерешь, – счастливо вздохнул Альберт.
– Обязательно.
Стерлядка, завидев Серко, оживилась и, вытянув голову над перегородкой, радостно заржала.
Жеребец хрюкнул в ответ, однако вполне дисциплинированно прошел в свой денник, не позволив себе в отношении дамы никаких вольностей.
– Дрессированный, – оценил Альберт
– Ну дак бью не жалеючи. – Подбежавшему конюху Артур отдал седельные сумки. – Кусаться вот никак не отвыкнет
– А-а, – протянул младший, опасливо отходя подальше от жеребца, – кусается – это плохо.
– Угу. Ты Стерлядку дрессировал, как я велел?
– Ну... – На пол упала длинная тень, и Альберт с облегчением оглянулся на вошедшую Ветку. – О! Рыжая, видишь, да, он приехал! А ты гoворила...
– Здравствуй, Артур, – подбирая юбки, девушка вошла в денник, – как съездил?
– Как всегда – Рыцарь застегнул на Серко мягкий ошейник с цепью.
– Ты погостишь, или домой ночевать поедешь?
– Я, вроде, домой приехал.
– Ну конечно, – она улыбнулась, – ты только не подумай, что я... Я просто... я имела в виду, твоя комната в гостинице...
Артур положил на перегородку денника седло, бросил сверху войлочный потник.
– Распорядись-ка, чтобы в гостиную вина принесли. И воды.
– В какую гостиную?
– В круглую. – Артур взглянул на Альберта. – Вы с ней закончили?
– Ага, – гордо кивнул тот, – мы с нее начали
– Может, ты хоть пообедаешь сначала? – заботливо спросила Ветка.
– Не сегодня.
– Как знаешь, – сказал она уже значительно суше. Развернулась и ушла.
– Понятненько, – уныло подытожил Альберт. И уставился в пол.
– Что тебе понятно?
– Не уживетесь вы.
– Братик, – Артур перестал чистить Серко, развернулся к младшему, – так всегда бывает, или почти всегда. Ревность – паскудная штука. Но ревность, моя или Ветки, еще не означает, что ты должен выбирать. Ясно тебе?
– Нет.
– Врешь.
– Ясно, – вздохнул Альберт, – только неправильно как-то получается.
– Я тебя люблю, – улыбнулся Артур, – и она любит. Что ж тут неправильного? Я через пару дней уеду в Сегед...
– Опять?
– Дела. – Артур виновато пожал плечами. – Здесь мне нужно Старого встретить. Он приедет на днях вассальную клятву герцогу давать.
– Старый – это тот, что у оборотней главный? Крестить их будете?
– Еще не знаю, мы или епископская церковь. Я хотел тебя с собой позвать.
– В Сегед?
– В штабе делать нечего, – хмыкнул Артур, – у меня опять эти... особые поручения.
– Опять по всему герцогству из конца в конец? А на окраинах сейчас чудищ полно.
– Не хочешь, не езди.
– Как это не хочу? – взвился Альберт. – Конечно хочу! Когда?
– Как только торжества закончатся Все. Договорились. Теперь бери вон щетку и помоги мне этого скота вычистить.
– А он не укусит?
– Он маленьких не трогает.
Ветке нравился новый исповедник, священник ордена Пастырей. Он был молодой, с такими красивыми, внимательными глазами, и очень добрый. Нет, он без всякого снисхождения накладывал епитимью, если Ветка действительно была грешна, но исповедь всегда выслушивал с глубоким сочувствием. И Ветка не раз ловила себя на том, что прежде чем сделать что-нибудь не очень хорошее, задумывается: а что сказал бы об этом отец Константин? Зачастую одна только мысль о том, что он расстроится едва ли не сильнее самой грешницы, останавливала от проступка.
Разве это не прекрасно? Чем грешить и каяться, не лучше ли не грешить?
Однако сегодня Ветку угнетали не мысли о ее маленьких прегрешениях. Она прослушала повечерие, хотела поставить свечку иконе Божьей Матери, но показалось: огромные глаза Богородицы сияют той же холодной синевой, что у Артура. Ветка зажгла свечу перед Спасом и сжала в кулачках концы завязанного под подбородком платка.
– Что же мне делать, Господи?
– Ты сегодня припозднилась, дочь моя. – Отец Константин подошел совсем неслышно. – Как же твой жених отпустил тебя через весь город? Скоро стемнеет, а в нашем квартале небезопасно.
– Я пришла исповедаться, отче.
– Право же, Ветка, – он ласково улыбнулся, – от твоего дома куда ближе до церкви святого Михаила, чем до нашего скромного прихода. Впрочем, мы, разумеется, только рады тому, что ты не забываешь свой старый храм.
– От моего дома... – Ветка сильнее сжала уголки платка и неожиданно всхлипнула: – Это не мой дом, отче. Он вернулся, он меня ненавидит, и если... если он скажет, Альберт просто выгонит меня-а... – Она разрыдалась так сразу и взахлеб, как будто вся тревога, весь страх, что копились в душе целый месяц, решили прямо сейчас выплеснуться слезами.
Отец Константин не растерялся и, кажется, не удивился. Взял Ветку под руку и повлек в маленькую комнатушку над молельным залом. Там усадил на стул, протянул кружку с легким вином:
– Выпей, дитя мое. И если хочешь плакать – плачь, слезы облегчают боль.
Потом она рассказала ему все. О страшном рыцаре с глазами, каких у людей быть не должно. О его голосе, от которого становилось страшно и Ветка сама себе казалась замарашкой, случайно оказавшейся на балу Его Высочества, нелепой, выставленной на посмешище, и все смотрят, а дамы брезгливо прикрываются веерами. О том, что его называют Миротворцем, да-да, она знает точно, его называют так, а ведь Миротворец умер сто лет назад. Умер! Даже о его топоре Ветка вспомнила, пока маленькими глотками пила вино из большой кружки. Об огромном, ужасном, сверкающем топоре. И об Альберте, попавшем под власть этого чудовища, нет, не топора... Альберт такой хороший, но он как слепой...
– Я понимаю тебя, Ветка, – кивнул отец Константин, выслушав ее сбивчивый и очень страстный рассказ, – ты чувствуешь, что этот человек толкает тебя к преступлению. Ты хочешь спасти своего жениха и ради этого готова на все, даже, может быть...
– На все! – подтвердила Ветка. – И я боюсь.
– Напрасно. – Священник отечески погладил ее по голове. – Нет такого греха, который не был бы прощен, если он совершается во имя спасения ближнего.
Круглая гостиная была их любимым местом в доме еще тогда, сто лет назад. Может быть, на сложном языке архитекторов эта комната с эркером, далеко выступающим над крыльцом, называлась как-то иначе. Но кого интересуют архитекторы? Для Альберта с Артуром гостиная сразу стала круглой. И точка.
– Все как тогда! – Альберт с довольным видом отвернулся от окна, наблюдая за реакцией старшего.
– Ну да. – Артур огляделся, мягко ступая, прошелся по комнате, пальцами касаясь мебели, стен. – Почти.
– Да ладно! В точности все сделали.
– Ну как скажешь, – покладисто кивнул старший, осмотрел выставленные на каменном столике бутылки. – Хм, – приподнял брови, – погреб сам собирал?
– Нет. Пошел в «Алмаз», как ты и советовал, сказал, что есть много денег, надо хорошие вина. Предупредил, конечно, что на нужды ордена Храма, а то подсунули бы...
– В «Алмазе» люди честные – Артур налил себе вина, упал в кресло и вздохнул: – Хорошо-то как, а!
– Вот. А кто-то в «Звездне» сидел. Нет чтобы сразу домой.
– Дела у меня там были.
– Знаю я твои дела. Ирмой их звать.
– Не только. – Артур нахмурился. – Что же до Ирмы... – Он помолчал. – Ладно, другое важно. Профессор твой не врал – в Долине и вправду непонятное что-то делается.
– Тоже мне новость! – пренебрежительно выдал Альберт. – Здесь все время что-нибудь делается. – Он угнездился на подоконнике, сдвинув штору, и в комнату тут же сунул широкую лапу солнечный луч. – Ну, рассказывай! Ты с Флейтистом разговаривал или сам что-то видел?
Артур развернул привезенную из Цитадели карту. Дал младшему налюбоваться переливами алых огоньков, потом принялся объяснять.
Суть дела Альберт ухватил сразу и простенькую схему выстроил сам.
– Хочешь сказать, – он взял с блюда пирожное и надкусил, пачкаясь кремом, – что оттенки серого и черного означают количество чудовищ на местности, а эти огонечки – монахов ордена Пастырей?
– Ты сам видишь, – кивнул Артур, – они ограничивают места, куда сбежали самые опасные чудовища. Не просто сбежали – организовались, как в Развалинах. Хозяин Воды, Хмельной Вурдалак, Хохотунчик, Садовник, Ночной Червь, Ослица... – Он перечислял имена, обводя на карте самые темные области. – Их заперли и удерживают на окраинах.
– Какие еще... – Альберт слегка обалдел от обилия незнакомых прозвищ. – Кто это?
– Имя Город и Пустоши тебе о чем-нибудь говорит?
– Хозяин Развалин.
– Вот и эти – Хозяева. Каждый на своем месте. Я выяснял, их обнаружили лет десять назад, как раз тогда, когда пастыри активно начали вытеснять чудовищ с обжитых территорий. Думается мне, тот, на Триглаве, когда понял, что его рабов отгоняют от людей и по возможности истребляют, локализовал места скопления тварей и нечисти и в каждой локации сгенерировал по одному монстру, идеально соответствующему заданным условиям.
– Я бы не возражал, – почти точно копируя манеру флейтиста, заметил Альберт, – чтобы ты, братец, разговаривал на здешнем языке.
– Прости. Я хочу сказать...
– Я понял.
– М-да. Так вот, если бы Устав не запрещал заключать пари, я поспорил бы, что именно пастыри не позволяют тварям и нечисти пересечь отведенные им границы. Какие-нибудь... особенные пастыри. Вроде Недремлющих. У тех есть гвардейцы и рыцари Кодекса. А здесь: одни проповедуют, вторые – чудовищ на границах удерживают. А в Шопроне митрополит сидит, за всеми присматривает. М-м? – Он взглянул на Альберта. – Сам знаю, что прорех хватает. Патрули Храма ни единого пастыря возле Болот не встречали, но что мы о них знаем? Может, им не нужно собственной персоной туда являться? Может, они молитвой одной только да этим... целибатом. Страшное ведь дело.
– Целибат? – уточнил Альберт.
– Иди ты!
– А мне эти монахи не нравятся, – заметил маг, надкусывая очередное пирожное.
– А я тебе давно говорю: крестись.
– Да ну! Не в этом же дело.
– Я думаю, пастыри идут нам на смену, – произнес Артур, – они на ступеньку ближе к Небу. Мы, сам знаешь, убиваем. Да и вообще грешим. А они без этого обходятся.
– Без убийств и без греха, – хмыкнул Альберт. – А размножаются, надо думать, вегетативно?
– Ты не ерничай! – посерьезнел Артур, недовольно хмуря светлые брови. – Суть всего – митрополит. На нем Благодать.
– Ну конечно. А ты так, да? Рядом куришь.
– Я думал над этим, – признался Артур.
– И что надумал?
– Да то, что рассказал.
Он действительно думал. После беседы с Флейтистом поневоле начал сомневаться в себе и в Силе, что направляет руку и сердце.
Отрицать присутствие этой Силы было глупо. Артур прекрасно понимал, что ему дано больше, чем многим другим, понимал и принимал это, как принимают подарок. Просто. Подарок, это ведь не награда и не воздаяние, его не нужно заслуживать. Достаточно быть благодарным. И он был благодарен. Всегда. И когда одной лишь молитвой развоплощал нечисть, и когда чудища, неуязвимые для обычного оружия, умирали под ударами его топора, и в дни поста, в удивительном, каждый раз новом ощущении единства с миром вокруг, Артур благодарил Бога за то, что Он есть.
Благодарность.
Ему не нужно большего от своих детей.
Omne datum optimum3– это верно, но как быть со страхом, накатившим, когда флейта спела о том, что видит в пастырях Флейтист? Ведь не может христианин испытывать ужас перед Благодатью. А на митрополите и его монахах, несомненно, Благодать, причем настоящая, не такая, что на Артуре или, скажем, сэре Германе, а правильная, чистая... хм... концентрированная.
Что-то внутри сопротивлялось.
Пресвятая Дева в часовне Сегедской цитадели лишь взглянула сочувственно и прошептала:
– Спаси его.
А здесь, в Шопроне, молитва вообще не найдет отклика. Это Артур понял, едва взглянул на кресты кафедрального собора. Была мысль повидать Альберта и сразу отправиться в храм, но нет, так и не получилось себя заставить.
Что ж, видно, недостаточно чист сэр Артур Северный для храмов, в которые ходят новые монахи.
– Значит, дивный новый мир, – подытожил Альберт. Книжку читали оба, так что пояснений не требовалось.
– А ты думал, Он до бесконечности терпеть будет? – хмуро спросил Артур.
– Кого терпеть-то? Таких, как ты? Артур, да ты знаешь, что они проповедуют, твои пастыри?
– Мертвое должно быть мертво. Знаю.
– И что?
– Да ничего. Убедятся, что никакой я не Миротворец, и отвяжутся. Братик, не в проповедях ведь дело.
– Они тебе зла желают.
– Нет.
Альберт хмыкнул скептически и замолчал. Спор грозил скатиться в наезженную колею, на которой Артур впадал в религиозный фанатизм, а Альберт, каждый раз сам себе удивляясь, начинал богохульствовать так, что потом вспоминать было стыдно. Уж лучше помолчать. Тем более что в компании старшего даже молчание наполняется каким-то особенным смыслом. Мысли философские приходят, а иногда, если повезет, новое заклинание придумывается. Когда-то где-то Альберт вычитал, что табачный дым стимулирует мозговую деятельность. Может, в этом все дело? Нет, вряд ли. Иначе Артур давно уже понял бы, что Бога нет, и магом стал.
Ночью стая бродячих собак бежала по спящим улицам столицы. Бежала молча. Неслышно. Ровной цепочкой, след в след. Палками висели хвосты, низко к земле опускались лохматые головы.
Квартал за кварталом – быстрые лапы не касались мостовой, алыми точками светились в темноте глаза, и свет фонарей проходил через собак насквозь
На подходах к большому красивому особняку, двери которого все еще украшал алый на белом тамплиерский крест, в сонную тишину вплелось цоканье подков по булыжнику. Трое патрульных рыцарей вынырнули из темноты и, увидев стаю, осадили коней.
Собаки нарушили строй, сбившись в кучу. Одна зарычала, остальные тоненько и жалко заскулили. Звонко цвеньгнули арбалетные тетивы. Псы бросились врассыпную, но золотые болты, сияя белым огнем, били без промаха и без жалости. Вспышки, короткий визг, мохнатые тела подбрасывало от ударов, и на мостовую осыпались лишь клочья шерсти да мягкий серый пепел.
Когда последний пес, истошно визжа, растаял в воздухе, один из рыцарей спешился. Внимательно осмотрел останки и удивленно заметил:
– Болты сгорели, все до единого. А ведь собачки сюда бежали. – Он указал на спящий дом. – За кем бы это они?
– Не сюда, – возразил второй, – здесь им ловить нечего.
– А пастыри-то хвалились, – проворчал третий, сноровисто пополняя арбалетную обойму, – но что-то я их здесь не вижу. Как псы прошли через ворота?
– Хм. – Спешившийся рыцарь снова склонился над одной из кучек пепла. – Может статься, они обошлись без ворот.
– Но...
– Вот именно, братья. Если голодных псов позвать, они придут, и стены не станут им преградой.
– Давайте-ка, братья, опросим для начала посты.
Цок-цок-цок – копыта по булыжнику, цок-цок-цок – эхо от стен домов. И негромкий, настойчивый голос:
– Третий вызывает Север, третий вызывает Север, прием...
Воистину странные дела творятся в Единой Земле.
А Рыжая заболела. Еще вчера вечером... да и ночью, ну, во всяком случае, часть ночи с ней все было в порядке, а к утру она слегла. И Альберт, перепуганный ее бледностью, черными кругами под запавшими озерцами глаз, отдал ей столько силы, что сам едва не свалился рядом. Рыжей чуть-чуть полегчало. Но чуть-чуть.
– Врача надо, – неуверенно предложил Альберт.
– О чем ты? – Ветка слабо улыбнулась. – Если уж твое «исцеление» не помогло, какой врач тут справится? Да и не болезнь это, из меня как будто силы тянут. Присосались и тянут. – Она закрыла глаза. По бледной щеке скатилась слезинка. – Я боюсь, – прошептала почти неслышно.
– Не бойся, – погладил ее по голове Альберт, – если это магия, то не завидую я тому магу.
Он попытался воспроизвести интонации старшего. И, кажется, получилось. Во всяком случае, плакать Рыжая перестала.
– Спи, – поцеловал маг ее в лоб, – проснешься и забудешь, что болела.
Начал он с того, что развесил по дому отсекающие щиты. Собственно, они и так висели, во-первых, встроенные в стены, честно купленные у дозволенных магов. Во-вторых, его, Альберта, работы – куда более эффективные. Излучение дозволенных щитов было сильнее, так что какой-нибудь слишком любопытный Недремлющий или, тьфу на них, пастырь, даже принюхиваясь к дому, почуял бы лишь разрешенную магию. Свои щиты Альберт обновил, хотя ослабеть они еще не успели. Дозволенные – чуть-чуть, самею малость, усилил. Так, чтобы со стороны никто не заметил этого. Разве что старший. Но старший поймет.
Потом вернулся к Ветке и развернул на столике возле кровати мэджик-бук.
Выходило что-то странное. Рыжая еще не научилась отделять магическую силу от физической и после интенсивных занятий магией чувствовала слабость. Совсем легкую. Сродни обычной усталости от долгого сидения за книгами. А сейчас складывалось впечатление, что она творила заклинания... нет, не заклинания даже – колдовство, не жалея себя и не думая о последствиях. Но, во-первых, Ветка не умела колдовать. Этому Альберт не учил ее и учить не собирался. Во-вторых, ничего, кроме потери сил, не указывало на использование магии, а ведь так не бывает. Маг или колдун, даже обычная ведьма насквозь пропитаны запахом собственных заклинаний. Ветка была чиста. Абсолютно. Так, как будто она вообще никогда не плела магических кружев, как будто она пальцем не притрагивалась к мэджик-буку. Кстати... Альберт пробежался по логам. Книгу и вправду не трогали. В последний раз Ветка работала с мэджик-буком позавчера, вот и запись. А с тех пор – ничего.
Альберт искал канал. Если Рыжая сказала, что чувствует, будто кто-то к ней присосался, значит, нужно найти путь, по которому уходят силы. Канала может не быть лишь в том случае, если силу забирает кто-то близкий или живущий в одном доме с жертвой. Но здесь некому. Слуги чисты, ни у кого из них, если судить по способностям, магов не было даже в самой дальней родне. О себе или Артуре Альберт и думать не стал, оба отпадали сразу. Подружки? Но у Рыжей не было подруг. Таких, чтобы даже в отдалении быть с ней рядом, чтобы забирать жизнь без канала, напрямую, – не было. Остальные не в счет. Остальным пришлось бы поселиться здесь же. По эту сторону от щитов.
Подруг не было. Только и канала тоже не было.
Альберт искал. Время от времени отдавал Ветке силу. По капельке. Чтобы не проснулась. И к середине дня она наконец-то пришла в себя. Бодрая и свежая, как обычно. Только не очень веселая.
– Отвязался, – сообщила она, усаживаясь на кровати. – Ты его прогнал, да?
– Кого?
– А я не знаю. – Она пожала плечами под тонкой рубашкой. – Просто чувствую, что он отвязался.
Артур вернулся за полночь. Злой как черт, которого он запрещал поминать. Альберт, уже решивший было, что братец заночует в казармах или в «Звездне», вышел встречать.
– Ну? – сказал Артур.
Это следовало понимать как серию вопросов: от «что случилось» до «чего надумал».
– С Веткой что-то неладное, – доложил Альберт.
– Ах с Веткой! – Артур так рванул подпругу, что прочная кожа с треском лопнула. Глаза старшего из ярко-синих стали прозрачными, а затянутым в перчатку кулаком он врезал по стенке денника.
Серко шарахнулся в сторону, испуганно прижимая уши. Альберт на всякий случай тоже. Не шарахнулся – отошел. И уши прижимать не стал.
– Ты чего? – спросил он.
Вместо ответа Артур вытянул из кармана длинную, тоненькую веревочку – прядь волос, заплетенную в косицу и перевязанную хитрыми узлами.
И выпачканную в чем-то, некогда липком, а сейчас сухом и осыпающемся под пальцами.
– Это что?
– Это Ветке отдай. Тадеуш! – рявкнул старший. Стены, кажется, задрожали.
– Здесь я, господин сэр рыцарь, – подал голос конюх, – жду, понимаете, вдруг понадоблюсь зачем.
– Подпругу смени. Да смотри, чтобы кожа была хорошая.
– Конечно, господин сэр рыцарь, – с достоинством кивнул Тадеуш. – Еще чего изволите? Я для Серко морковки припас, к столу герцогскому такую не подают. Прикажете принести?
– Не надо. Потом. – Артур чуть смягчился. Уже без гнева, с мягкой насмешкой оглядел Альберта в шелковом халате и тяжелых форменных ботинках. Покачал головой. – Хорош!
– Чье это? – Маг крутил в пальцах волосяную косичку.
– Ее. Она у тебя соображает, что делает? Ты ж говорил: умная!
– Но я магии никакой не чувствую.
– А ее и нету. Слава богу, хватило у меня ума с утра к Ирме заехать. Она эту дрянь мигом учуяла. А так... хорош бы я был. Да меня бы первый же патруль... – Артур глубоко вздохнул, успокаиваясь. – Они ведь только повод ищут.
– Да кто – они?
– Пастыри. Орден им мешает. И мы с тобой. И я даже не знаю, кто больше. А это, братик, называется деревенское колдовство. Высокие маги вроде тебя о нем и не знают. Да и мы... орден-то не для магов – для нечисти.
– И как оно работает?
– Это приворотные узелки. Прядь ее волос, сколько-то ее крови, трава еще какая-то.
– Приворот?! – изумился Альберт. – Рыжая подсунула тебе приворот? Но зачем?
Под пристальным взглядом Артура он окончательно потерялся.
А старший смотрел и молчал. И в конце концов Альберт понял все сам.
– Вот ведь, – сказал он почти с восхищением, – мне бы такое в голову не пришло. Но нет, Артур, не могла она. Я ведь все равно не поверил бы, что ты... что вы... да это смешно просто.
– За что я тебя люблю, братик, – совершенно невпопад ответил старший, – так это за веру в мою исключительную порядочность.
– И кристальную честность, – с готовностью подтвердил Альберт. – Но почему ты думаешь, что это Ветка?
– А кому еще надо нас рассорить?
– Но она не колдовала ни вчера, ни позавчера.
– Этой дряни неделя.
– Откуда ты знаешь?
– От Ирмы. – Артур вспомнил наконец о Серко и взял щетку. – Может, она и дура, но уж не дурее твоей Ветки.
– А Рыжая сегодня болела весь день.
– Еще бы ей не болеть, – без всякого сочувствия заметил Артур, – это додуматься надо было – на меня ворожить. Ты ей объясни как-нибудь, что от этого случается.
– Я думаю, она уже поняла, – задумчиво сказал Альберт, – и больше не будет. Но почему ты мне не сказал?
– Свинья потому что, – честно признал Артур, – о тебе не подумал. Да, ночью к дому голодные псы приходили
– К-как? – Альберт оглянулся на дверь конюшни. Жаркая ночь сразу стала сырой и холодной, и чьи-то тени скользнули в саду между деревьев. – За кем?
– За ней. – Артур тоже взглянул на дверь. – Они на кровь пришли. Через ворота не проходили, значит, позвал кто-то.
– Но кровь-то, – маг растерянно показал испачканную косицу, – кровь ведь здесь. А эта... эта...
– Мерзость, – подсказал Артур.
– Она же у тебя была.
Старший продолжал чистить коня, словно и не услышав последних слов.
– И что же нам теперь делать? – спросил Альберт.
– А я не знаю. Этому в монастырях не учат.
Будить Ветку не стали. Что толку, все равно посреди ночи разговора не получится. Разместились в круглой гостиной, Альберт – на любимом подоконнике, Артур – в любимом кресле. Старший приволок с собой Миротворец и легкий арбалет. Ничего не скажешь, гостиная, конечно, для оружия самое подходящее место.
Шторы раздвинули – высокие окна выходили прямо на звезды. Стекло, а за ним сразу небо, перечеркнутое высохшими ветками деревьев.
– Ты почему так поздно?
– Интересно было, где псы появятся.
– Вот дурак! – рассердился Альберт. – Ты что, последние мозги пропил?
– За домом братья приглядывали, – сказал Артур таким тоном, как будто это все объясняло.
– Ну и что?
– До вас никто бы не добрался. А я по улицам поездил, поискал.
– Дал им себя поискать. Братец, ты – рыцарь! Тебя лечить надо.
– Да ладно. Не нашел же...
Альберт молча закатил глаза.
– ...значит, они сюда придут, – спокойно закончил старший, и Альберт слетел с подоконника, одним заклинанием включив светильник и задернув шторы.
– Ай молодец, – одобрил Артур.
Ну да, в самом деле, что может быть умнее, чем прятаться в освещенной комнате от того, что ходит во тьме. Однако стыдно Альберту не стало. Ни капельки. Он просто выключил свет и уселся подальше от окон.
Шторы Артур раздвинул сам, не поленившись для этого встать с кресла. А садиться обратно уже не стал. Положил aрбалет на подоконник и остался у окна, разглядывая сад и пустынную улицу за деревьями.
– Когда почуешь их, скажи, – попросил, не оборачиваясь.
– А ты сам?
– Я хочу знать, далеко ли ты достанешь. И не бойся. Братья рядом. Если что, вмешаются.
– Если – что?
– Ты стрелять учишься?
– Да. Иногда. Когда время есть...
Стрелять из легкого, многозарядного орденского арбалета было одно удовольствие. Совсем не то что из обычных, медленных и неподъемно тяжелых. Рыцарям бронебойность ни к чему: золотому болту, чтобы уничтожить нечисть, достаточно просто коснуться ее. А вот точность и скорострельность орденского оружия были на высоте. Так что стрелять Альберт учился с куда большим рвением, чем, скажем, дeлал зарядку...
Что-то изменилось снаружи. Словно и в самом деле похолодало. Пока еще не страшно, нет, просто в ушах чуть-чуть звенит, как перед боем.
–... Идут!
В комнате запахло псиной и болотом. Артур огляделся, бросил:
– Держись рядом.
И Альберт понял, чего не предусмотрел старший: если голодных псов позвали в дом, они появятся прямо здесь, в гостиной.
Это было привычно – плечом к плечу, и опасность со всех сторон, и нужно убить врага раньше, чем он убьет тeбя. Или твоего брата...
Альберт поднял заряженный арбалет, настраиваясь разумом на жгучие лучи Артуровой веры.
Сопливая романтика.
Во-первых, к плечу не плечом, а макушкой.
Во-вторых, ничего нет глупее, чем опасность всех сторон. Магу нужна возможность отступить, а бойцу – пространство для маневра, и недолго прожили бы маг и боец, если бы позволяли врагам окружать себя.
Артур держал Миротворец в опущенной руке, лезвие топора почти касалось пола.
В-третьих, хоть и случалось не раз делать глупости, подставляться под удар, попадать в окружение, – никогда раньше опасность не приходила в дом. В маленькую крепость, защищенную магией и покровительством Пречистой Девы.
– Ага, – сказал старший.
Альберт бросил взгляд в окно. Сквозь высокую ограду – острые копья, перевитые чугунным кружевом, – одна за другой пробегали собаки. Останавливались под деревьями, выстраивались полукругом, задрав морды смотрели на темные окна гостиной.
– Ждут, – прошептал юный маг, лихорадочно сплетая защитную сетку.
– Не могут войти, – также шепотом сказал Артур.
Алые глаза голодных псов светились в темноте. Не звериным – огненным светом.
Стая вновь перестраивалась. Полукруг выгибался внутрь, вытягивался в клин: по пяти тварей с каждой стороны и один пес – на острие. Мелькнула дикая мысль, что голодные псы собираются атаковать дверь, но крылья клина втянулись сами в себя, слились в одну огромную, вязкую тень. И мгновение спустя оскаленная морда близко заглянула в окно.
Альберт увидел факелы в пустых глазницах. Вот они, огоньки... С желтых клыков капала ниточками густая слюна. Собачья голова потянулась к людям, широкие, почти свиные ноздри ткнулись в окно и эркер, как пузырь, вдавился внутрь.
Артур толкнул младшего в глубину гостиной, отпрыгнул сам, а стена все прогибалась, принимала форму собачьей головы, уже совсем четко, как сквозь тонкую ткань отпечатались ноздри, клыки, углями под пеплом тлели глаза.
Голодный пес не мог пройти насквозь. Не мог, но очень хотел. Он пришел за кровью и чуял кровь совсем близко.
Альберт бросил на стену сеть, на ходу вплетая в нее кусачие искорки молний. Белые молнии, сцепляясь с пылающей канвой Артуровой веры, наливались яркой синевой.
Ужалили. Вспыхнули. С чавкающим всхлипом комната приняла свою естественную форму. И тут же песья морда втиснулась с другой стороны. И снова голодный пес отскочил, когда впились в него маленькие жала. И снова. И снова. Стены и пол ходили волнами: ямы ноздрей, клинья клыков, алый свет из глазниц. Со всех сторон.
– Ну где твои братья?! – крикнул Альберт.
– Выметайся, – приказал Артур, – прикрывай.
Пол вздыбился, очерчивая широкий лоб и круглые, словнo срезанные уши, и Альберт, не устояв, скатился к дверям, кувыркнулся через левое плечо, прижимая к себе арбалет, вскакивая на ноги, успел удивиться собственной прыти, бросил в пса сетью, увидел блеск на лезвии взлетевшего к потолку Миротворца, и выстрелил.
Делать этого было нельзя. Ни рубить нельзя, ни стрелять. Можно только пугать. Когда демон ищет путь в твой мир, замкни сферу защиты и не позволяй ни стали, ни тем более золоту пронизать ее.
От низкого воя заложило уши. Влажные черные ноздри, с треском ломающийся пол, рвущийся ковер. Тяжелая вонь от клыков. Болотная тина, мокрая шерсть, вязкие капли слюны.
Альберт стрелял с колена, едва успевая передергивать рычаг взвода. Артур кромсал бесплотную пасть, в огненные клочья разрывая язык, в дымную бахрому – черные губы.
– Сейчас! – рявкнул он, перекрывая непрерывный, тягучий вой пса.
– Понял!
Сверкнула белая молния болта, и за ней, в зарастающую туманом брешь скользнул «пыльный червь». Прах к праху!
– Сдохни, сука! – Под лезвием Миротворца хрястнули кости.
Уже не вой – скулеж. Отчаянный, жалобный, так визжат потерявшие мать новорожденные щенки.
Черная кровь. Черным брызгает с взлетающего лезвия, верная, парящая рана поперек широкого лба. И туда, в щель расколотого черепа последним заклинанием: «Дао», и огонь в одном жемчужно-переливающемся сгустке. В последний момент Альберт отпустил элементалей на свободу, и они тут же сцепились между собой.
– Придурок, – охнул Артур, вылетая в двери и вышибая Альберта на твердый паркет в холле, – оно же...
Конечно, оно взорвалось.
Выбитая дверь, отскочив от защитных полей, грохнулась рядом с братьями. Живописными пятнами размазалось все по тем же полям что-то... не хотелось думать, что именно. Вспыхнул, мигнул и погас, видимо навсегда, дорогой магический светильник.
– Оп-пять ремонт д-делать, – сказал Альберт, выползая из-под Артура и вытягивая за собой арбалет. Выпускать оружие руки не желали.
Старший молча сел.
Его тоже трясло, и это... ну, в какой-то степени даже порадовало. А еще порадовало то, что храмовники появились в холле раньше, чем до смерти перепуганная Ветка.
– Сэр командор приказал передать, что вы, брат Артур, загоните его в гроб, – четко доложил гонец. Помялся, словно припоминая текст послания и продолжил: – А также сэр командор приказал передать, что вы... гхм... что брат Артур – безмозглый сопляк и что брату Артуру лучше не попадаться на глаза сэру командору в течение следующего тысячелетия.
– Понял, – невозмутимо кивнул брат Артур. У быстрой связи были свои плюсы и свои минусы. Иногда Артуру казалось, что минусов больше.
Со двора то, что совсем недавно было эркером, выглядело еще страшнее, чем из холла. Открытый в небо, скалящийся обломками стен пролом. Стекает вниз, медленно густея, черная, вонючая кровь. Капает с навеса над крыльцом на огромное безголовое собачье тело. И ночной ветер шевелит свалявшийся мех.
Голодный пес, подыхая, с корнем вывернул несколько деревьев в саду. Сухие стволы, выбившие часть окон и расцарапавшие сучьями свежую штукатурку фасада, довершали неприглядную картину.
– Клянусь вам, брат Артур, я не понимаю, как это случилось, – в который уже раз повторял командир отряда храмовников.
– Я понял, – терпеливо повторил юноша, – и ни в чем не виню вас, брат Георг.
Пастыри, что-то негромко обсуждая, отдельной группкой стояли возле останков голодного пса.
Когда демоны напали на особняк, отряд рыцарей, отправленных наблюдать и, если что, помочь, не смог подойти к дому. И только вмешательство пастырей рассеяло чары. Правда, и пастыри запоздали.
А что произошло с рыцарями, еще предстоит выяснить Возможно, демоны стали сильнее и обычная молитва от них уже не спасает. Тот, наТриглаве, действительно боится. И это хорошо. Еще бы он в своем страхе не ломал чужие дома...
Самому Артуру предстояло провести остаток ночи в доверительной беседе с пастырями и инспектором ордена Храма. За Альбертом с Веткой вот-вот должен был прибыть экипаж, чтобы отвезти их в орденские казармы. А пока во дворе было людно и на улице тоже – бодрствовал, кажется, весь Золотой квартал. Близко к ограде подходить никто не решался, толпились кучками в отдалении. Все больше – наспех одетая прислуга. То-то изнывают сейчас от нетерпения любопытные хозяева, которым важность не позволяет выглянуть на улицу и самолично разузнать, что же такое стряслось. Что выло так страшно, а потом грохнуло так громко.
К воротам наконец-то подкатила запряженная парой карета.
Ну вот. С младшим все будет в порядке. С Веткой, надо думать, тоже. Главное выяснили: голодных псов позвала не она. А всякая там ворожба – это не страшно. Промахнулась девчонка, со всяким может случиться.
– Брат Артур, – босой монах деликатно коснулся локтя, – господин Альберт отказался беседовать с нами. Может быть, вы сумеете убедить его в необходимости восстановления как можно более полной картины того, что произошло нынче ночью?
– Может, и сумею.
Младший наконец-то показался в дверях черного хода, и Артур направился к нему.
– Скажи им, пусть отвяжутся, – буркнул Ачьберт, подавая руку Ветке. – Ты где будешь?
– Да там же, в казармах. Я тебя найду.
– А эти?
Судя по брезгливым ноткам, под «этими» Альберт подразумевал пастырей.
– Не пропустят их, – заверил Артур, – вот сэр Герман приедет, с ним придется поговорить.
– С ним можно. Сэр Герман человек понимающий, хоть и рыцарь.
Артур вспомнил «безмозглого сопляка» и выдавил кривую улыбочку:
– Да уж. Если что, лови любого из наших и требуй, чтобы провели ко мне. А лучше ложись спать.
– Ага. Спокойной ночи, – язвительно пожелал маг, – приятных тебе, братец, сновидений.
Видит бог, сэр Герман любил Артура, несмотря на все его странности. Но иногда командору казалось, что было бы лучше, останься его рыцарь для особых поручений только в легендах о Миротворце. В легендах, по крайней мере, способность брата Арчи ввязываться в неприятности была изящно оформлена и преподносилась как героизм, а не как головная боль для ордена, а то и для всей Единой Земли.
Мальчики воплотили и убили голодных псов. Прекрасно! Очередной сюжет для сказок и песен. Знали бы сказочники, какого труда стоит придумать удобоваримое объяснение тому, каким образом геройствующие сопляки умудрились воплотить бесплотных по определению демонов.
Чудо? Конечно, чудо. Только Его Высокопреосвященство митрополит Шопронский право творить чудеса оставляет за собой и своими рясофорами. А всех остальных подозревает либо в обмане, либо, что значительно хуже, в колдовстве. Хоть и знает прекрасно, что ни одному магу не под силу изменить демоническую природу.
Значит, чудо. Этого и нужно держаться. Арчи, чтоб ему здоровым быть, творит чудеса, как блины печет. А уж когда они вдвоем с младшеньким за дело берутся...
Взялись. Господи, ну почему эти двое не могут жить спокойно?
А еще оборотни! Хотя здесь Арчи, безусловно, прав. Старый со своими волками нужен Единой Земле не меньше, чем Единая Земля Старому.
СЫН НЕБА
Старого передавали по эстафете. От патруля к патрулю, от кордона к кордону. В Шопроне полным ходом шла подготовка к торжественной встрече двух владык. Надо и лицом в грязь не ударить перед язычниками, и не обидеть будущего вассала. Ни к чему обижать человека, у которого под рукой десять тысяч бойцов.
Сэр Герман, ежедневно получавший отчеты и о продвижении Старого, и о подготовке в Шопроне, хмыкал довольно. Среди горожан бродили упорные слухи о диких язычниках из Лихогорья, которых добрый герцог согласился взять под свою руку, и командору приятно было представлять торжественное появление дикарей на улицах столицы. Нет, глава ордена Храма ничего не имел против нынешнего герцога, как, впрочем, и против всех предыдущих. Просто сэр Герман недолюбливал снобов, оставляя право на снобизм лишь за тамплиерами, точно так же, как митрополит оставлял за собой право на чудеса.
Артур получил приказ выезжать навстречу Старому, когда тот был в дне пути от столицы. И собираться в дорогу помчался как на крыльях. Донельзя надоели бесконечные беседы с пастырями, слишком уж похожие на допросы, надоели настороженно-уважительные взгляды братьев, надоело восхищение послушников. Ладно хоть младшего сразу оставили в покое. И спасибо Его Высокопреосвященству за разрешение воспользоваться заклинаниями подобия при восстановлении особняка.
Надо заметить, что столько разрешенных магов на одной городской улице не собиралось, наверное, никогда. Заклинания подобия позволено было применять лишь в самых крайних случаях. Если, скажем, наследник герцога или кто-нибудь из благородных семей лишался конечности, или по чьему-либо преступному небрежению страдали священные для Долины реликвии... Нечасто выпадала магам такая удача. И наследники себя берегли, и реликвии обычно содержались в порядке. А тут – извольте видеть: ни с того ни с сего какой-то там особняк какого-то там рыцаря...
Ах, Миротворца? Да что вы говорите? Уважаемый коллега, неужели вы всерьез воспринимаете эти сказки?..
В общем, спасибо Его Высокопреосвященству и сэру Раду, маршалу Шопронского монастыря тоже спасибо большое. Сэру Раду – за то, что возле дома теперь дежурство круглосуточное, и ни гвардейцев, ни пастырей туда близко не подпустят. Всем спасибо. Все свободны. А у Артура, слава богу, наконец-то появилась возможность из города вырваться.
И когда Огньские ворота остались за спиной, Артур и вправду почувствовал себя выпущенной на волю птицей. Он пустил жеребца вскачь, дальше, дальше, от серых высоких стен, от квадратных тяжелых башен, от людей, от взглядов, от разговоров за спиной. Серко летел, вытянув шею, дробно били подкованные копыта, пласталась по ветру заплетенная в косички грива.
Вот оно, счастье!
И никаких чудищ не встретится на пути – давно разогнали их от столицы и уж совсем набело вычистили дорогу перед приездом Старого. Можно не задумываясь, не оглядываясь мчаться вперед, к голубоватой полоске горизонта, слушать ветер, смотреть на небо. А потом, когда Серко притомится, остановиться на дневку, не опасаясь, что явится кто-нибудь, очень голодный и злой, чтобы пообедать тобой и твоим конем.
Счастье!
К вечеру, в самом радужном настроении Артур миновал первые посты из оборотней и тамплиеров, а на въезде в лагерь столкнулся с сэром Германом.
– Вечер добрый, брат Артур, – ехидно ухмыльнулся командор.
– Добрый, – вздохнул юноша, спешиваясь. – А как же «в течение следующего тысячелетия»?
– Я передумал. У тебя полчаса на личные дела, потом изволь явиться в мою палатку.
– Во имя Божье, сэр! – по-уставному ответил Артур. Счастье? Хм. Если оно и есть, то очень ненадолго.
Рыцари здесь были почти все незнакомые. Встретилось несколько сегедских, раскланялись вежливо, но даже их Артур не знал, просто видел в замке. Из Шопрона сэр Герман не взял никого, кроме Артура. Шопронским рыцарям и в столице дел хватало.
Вежливые патрульные проводили до коновязи. Не менее вежливый каптенармус указал место в шатре и заверил, что Серко будет накормлен, напоен, вычищен и обихожен, как если бы на нем ездил сам Его Высочество герцог. Вообще, все были как-то подозрительно вежливы, как в Шопроне, и Артур снова почувствовал себя неуютно, пока на пути к шатру сэра Германа не налетели на него Карнай и Варг.
– Трехрогий Аю! – заорал оборотень так, что на них начали оборачиваться. – Артур! Ты здесь откуда?!
– Здравствуй, Артур, – кивнул Карнай и выразительно посмотрел на Варга.
– А, да, – тот нисколько не смутился, – здравствуй. Bashka__7 для Spaces.ru Я совсем дикий стал, обычаев не чту, традиций не соблюдаю, видишь, сначала о делах, а потом здороваюсь. Это ничего?
– Ничего, – чуть растерянно ответил рыцарь, – вечер добрый. Вы что, в свите Старого?
– Еще бы нет! Карнай темник, а я... – Варг сделал широкий жест, – я при Старом. Вы ведь люди дикие, все у вас не так, а Старый въедливый, ему во всем разобраться надо. Вот я и объясняю.
– Он у Старого младший сын, – сообщил Карнай и добавил сочувственно: – По нашим обычаям, все младшему отходит. Мол, старшие к тому времени, как отец помрет, уже и сами что-нибудь добудут.
– Так ты наследник? – изумился Артур, с ног до головы оглядывая оборотня. Разгильдяй Варг, по его мнению, меньше всего походил на наследного принца, или как это здесь называется.
– Ну и что? – спросил тот с легким вызовом.
– Не похож.
– А, – Варг радостно оскалился, – это хорошо. Пойдем ко мне в шатер. Я тебя накормлю, напою, чтобы все в лучших традициях, потом и поговорим.
– Напоит он, – хмуро пробурчал Карнай, – мы в походе.
– Да помню я. – Варг отмахнулся. – Артуру-то можно, он же не наш.
– Нельзя мне, – вздохнул рыцарь, – меня командор ждет.
– Ну, потом заходи. Видишь – пика с белым значком, шатер мой как раз под ней. – Варг заглянул в глаза Артуру: – Эй, Миротворец, ты перед командором провинился, что ли?
– Ну.
– Что учинил?
– Да, – досадливо поморщился Артур, – так, мелочь. Пойду я, пожалуй.
Варг проводил его до палатки сэра Германа, у входа распрощался, взяв обещание непременно заглянуть в гости, пожелал удачи и исчез.
Искреннее сочувствие оборотня Артура несколько утешило, так что к командору он явился в настроении вполне боевом, готовый защищаться и, если надо, даже нападать.
Внутри, под пологом палатки, было сумрачно и на удивление прохладно. Сэр Герман, в одной рубашке и легких штанах, сидел за низким столиком, изучая какие-то бумаги. На стойке за раскладной кроватью висела парадная форма: латы и белый с алым крестом шелковый плащ.
– Явился, – буркнул командор, окинув Артура взглядом, – докладывай, благородный сэр.
– О чем?
– О голодных псах. И с самого начала, пожалуйста.
– Голодных псов кто-то позвал в Шопрон. Храмовый патруль их встретил возле нашего дома, и командир патруля предположил, что псы шли как раз туда.
– Предположил?
– Ему так показалось, – уточнил Артур, – но сказать точно, было ли это чутье или просто домыслы, сэр Георг не смог. А мне той же ночью подсунули ведьмину косицу, приворот, замешанный на крови. Ну, мы и решили проверить... Голодные псы идут на кровь и ворожбу – это все знают. Сэр Раду десять человек выделил, их возле дома разместили. Я по городу поездил, псов не нашел, даже следов их не было – на нашей улице только. Значит, точно к нам шли.
– Двое суток ареста, – бросил сэр Герман.
– Слушаюсь.
– Продолжай.
– Да там все просто получилось. Договорились подождать, смогут они в дом войти или нет. Если смогут, значит, кто-то из своих позвал. А потом сэр Георг должен был их в бой втянуть, а мы с Альбертом – воплотить и убить.
– Ты сказал сэру Георгу о том, что намерен воплотить демонов?
– Нет конечно. – Артур слегка удивился такому предположению. – Я только попросил сразу их не изгонять, сказал, что можно лучше. А про Миротворец здесь уже слышали. Ну вот, – он чуть пожал плечами, – псы пришли, в дом попасть не смогли, но и сэр Георг тоже не вмешался. Мы с Альбертом подождали-подождали, а потом... куда деваться-то было? Младший сделал «пыльного червя», и... и все. Воплотили да убили.
– Почему не вмешался сэр Георг?
– Он не знает. Он и остальные братья видели все, но не могли пошевелиться, пока не появились пастыри. Те помолились и чары развеяли. Если это были чары.
– Есть другие предположения?
– Пока нет, сэр.
– Еще неделя ареста за неоправданный риск. Доложишь сэру Раду.
– Сэр Герман...
– Вместо того чтобы просто сжечь «ведьмину косицу», – в спокойном голосе командора не было и намека на привычную язвительность, – вы, брат Артур, предпочли рискнуть собой и еще десятью братьями.
– Голодные псы не уходят без добычи, сэр Герман, вы же знаете. Не убей мы их, они начали бы пожирать магов. Всех подряд... – Артур запнулся, но продолжил решительно: – а даже если бы и не так. Я должен был узнать, кто их вызвал.
– И?
– Я знаю, кто их не вызывал. Сэр Герман, это уже много. Ну нельзя мне под арест. Два дня еще ладно, но не семь.
Старый рыцарь лишь молча поднял брови. Артур посмел возражать? Это даже для него – чересчур. Приказы не обсуждаются, тем более приказы командора.
– В Сегеде, – в ярких синих глазах сквозь мольбу проглянула холодными огоньками злость, – в Сегеде, сэр Герман. Там – сколько прикажете. Пожалуйста, сэр командор! Я же из шопронских казарм младшего не услышу.
– Это почему еще?
– Да ведь там безмагия.
– Та-ак, – сказал сэр Герман.
– Я думал, вы знаете.
– В отличие от тебя, благородный сэр Арчи, я не всеведущ.
Командор наконец-то перешел на «ты», и Артур почувствовал себя значительно свободнее.
– Там Георгиевский собор совсем рядом, – объяснил он, – и монастырь ордена Пастырей.
– И что же?
– Они утверждают, что магия – зло.
– Насколько я понимаю, они не просто утверждают. А ты, в свою очередь, предполагаешь, что пастыри – праведники. Садись. – Сэр Герман кивнул на койку. – И ты же уверял меня когда-то, что магия угодна Господу. Которое из твоих заявлений ближе к истине?
– Кто-то из нас заблуждается. – Артур опустил глаза под пристальным взглядом командора. – Видимо, я.
– Видимо?
– Я, – тихо сказал рыцарь, – просто... мириться с этим трудно. Мне время нужно, чтобы себя убедить.
– Ты сомневаешься в праведности пастырей?
– Но ведь и вы сомневались.
– Это обвинение или защита? – почему-то весело уточнил сэр Герман.
Артур глянул с недоумением – командор действительно улыбался, задумчиво и чуточку ехидно. Легкомысленно крутил в пальцах вечное перо:
– Хочешь что-то спросить?
– Нет.
– А напрасно. Тебе стоило бы поинтересоваться, чему же радуется твое непосредственное начальство, уж не тому ли, что некий самонадеянный юноша познал наконец-то сомнения? И если бы ты спросил, – сэр Герман наставительно поднял перо, – я бы ответил: нет. Меня не радует то, что безгрешный мальчик научился сомневаться. Меня радует то, что он не уверен в праведности ордена Пастырей. Потому что неуверенность этого мальчика стоит дороже утверждений митрополита. Ты говорил с Ней в Сегеде?
– Да.
– И Она, как я понимаю, не дала прямого ответа.
– Не дала.
– Вот и прекрасно, – кивнул командор, – значит, доверься сердцу и делай, что должно. Да, и насчет ареста... отбудешь, так и быть, в Сегеде.
– Благодарю вас, сэр командор. – Артур поднялся.
– Правильно делаешь. – Сэр Герман тоже встал, прошелся по палатке. – А прежде закончи, будь любезен все, что я тебе поручал: Лынь и эти твои эльфы. С Тори по возможности тоже. Вопросы?
– Нет. Благословите, святой отец! – Артур склонил голову.
– Благословляю, сын мой, – посерьезнел сэр Герман.
И, как обычно, он не смог разобраться: через него ли снизошла благодать на синеглазого еретика, или, наоборот, Артур, сам того не ведая, отдал командору частичку своей светлой силы.
Бог весть.
Напоследок сэр Герман отвесил рыцарю легкий подзатыльник:
– А это тебе, дитя мое, напутствие.
– Глубоко признателен, – буркнул Артур, – разрешите идти?
– Ступай. И завтра чтоб был при полном параде. Будешь при Старом. Варг парень умный, но в церемониях наших не смыслит, так что я полагаюсь на тебя. Ясно?
– Во имя Божье, сэр!
В Огньские ворота, украшенные по такому случаю флагами княжеств и значками всех медье, въезжал торжественный кортеж. Сэр Герман не зря посмеивался, представляя себе чувства столичных жителей, когда увидят они западных дикарей на улицах своего города.
Старый и отборная тысяча его оборотней поражали воображение.
Бойцы все как один в доспехах из красноволков, в кожаных шлемах, украшенных волчьими хвостами, надменно озирали горожан с высоты своих коней. А при взгляде на конскую сбрую, наверное, не одна купеческая женушка вздохнула завистливо, мечтая и сама обзавестись чем-нибудь подобным. И вовсе не для того, чтобы украсить свою лошадку, а для себя самой.
Драгоценные накладки из яшмы, хрусталя и агата, резная кость, шарики светящегося лайтгагачьего пуха, крохотные, тонко звенящие бубенчики, пестрые перья...
Артур знал, из кого добывают такое перо, и мужество оборотней, готовых ради красоты идти на серьезный риск, оценил по достоинству. То есть счел несусветной глупостью.
Переливающиеся мельчайшими чешуйками шкуры огнедлаков покрывали лошадей от холки до стройных бабок. Незаменимыми в колдовстве клыками скальных мурен щетинились щиты. Из великолепного зеленого дерева вырезаны были сундуки, в которых вез Старый подарки своему будущему сюзерену.
Сундуки эти сами по себе стоили небольшого состояния. Зеленое дерево добывалось на самом севере Лихогорья. Когда-то добывалось. Артур слышал, что люди туда уже десять лет как не суются. А оборотням, вишь ты, неймется.
В серебряном тяжелом шлеме было страшно неудобно. Дурацкое забрало сужало обзор – куда там лошадиным шорам. Латы нагревались на солнце, и не спасал от злых лучей сияюще-белый шелковый плащ. Спасибо еще, системы охлаждения работают. А каково Недремлющим, честно мучающимся в своих доспехах, правда, не серебряных – стальных?
Руку оттягивал блистающий щит.
Серко тоже было неуютно. В шитой серебром попоне, в серебряных с алой эмалью доспехах, в кретинском единорогом оголовье бедный жеребец, наверное, чувствовал себя гусем в печи. Хорошо еще, за несколько недель знакомства понял он, как тяжела хозяйская рука. Усвоил раз и навсегда, что слушаться дешевле выходит. Так что сейчас, сверкающий белой шерстью, встряхивающий белой гривой, закованный в белое серебро, Серко ступал внушительно и важно бок о бок с вороным скакуном Старого.
Сэр Герман, тоже на сером, отлично выдрессированном мерине, ехал по правую руку от оборотня.
Чуть позади Старого следовал Варг. Надменный и красивый, как подобает принцу. А самого Старого было не разглядеть – сплошной переливающийся плащ, непонятное, но тоже сверкающее сооружение на голове и, конечно, перья, висюльки, камни, чешуйки, бусы...
Обычно Старый одевался иначе (об этом рассказал вчера вечером Варг), владыка оборотней терпеть не мог их парадных одеяний («а кто их любит?!» – взвыл про себя Артур), предпочитая им обычную домашнюю одежду. Он даже доспехами пренебрегал. И то сказать, зачем Старому доспехи? Кто посмеет причинить зло могущественному и мудрому колдуну?
Заклинателю.
Вот тоже, не было печали. Как будто не хватало в Долине разного рода магов, теперь еще и заклинатели появились. Заклинатели – это те, кто духов заклинает. А духи.. элементали, чтоб им, они такие разные бывают, что, право же, трудно вот так вот сразу сказать, с кем схлестнуться предпочтительнее. С тварью, вроде почившего Козлодуйского Лиха, или с этим самым Старым. Обычным, кстати, с виду дедком. Непонятно только, как он в свои сто тридцать лет умудрился родить Варга, которому едва-едва пошел третий десяток.
Боевой дед, ничего не скажешь.
Эти улицы закончатся когда-нибудь или нет?!
Башни замка Элиато маячили вдалеке за острыми крышами и, кажется, не становились ближе. А развеселое солнышко полыхало с небес пекельным жаром, яркие лучи отражались от доспехов, от вымытых камней под ногами, от стен. Не город – духовка.
Галеш, Ирма и Альберт с Веткой наблюдали за шествием в окна одной из гостиных третьего этажа. Лучше всего, конечно, было бы устроиться в заново выстроенном эркере, но Рыжая после той ночи наотрез отказывалась даже близко подходить к страшной комнате.
Ей тогда досталось больше всех: сначала, как в песок, ушли силы; потом, ночью, напали голодные псы и перепугали до полусмерти; а через пару дней, когда Ветка наконец-то пришла в себя, выяснилось, что она утратила талант.
Нельзя было ворожить на Артура. Старший высосал Ветку досуха, но на деле ей еще повезло: могла и совсем помереть, не развей Ирма наложенные на приворотную косичку чары. Артур ведь защищается от магии или колдовства инстинктивно, словно бы вслепую. Отмахивается, и все, не очень даже понимая, что делает. А уж насколько сильно достается колдуну от такой отмашки, никогда не интересовало ни его, ни Альберта.
И теперь старший Ветку жалеет. Но... издалека. Как гласит одна из самых мудрых народных пословиц: «Бойся кошки, затаившей злобу».
Альберт Ветку не жалел. Лишенная сил, она стала безвредна. Да, любви к Артуру у нее не прибавилось, но теперь Ветка была как змея с вырванными зубами. Шипеть может, кусаться – нет.
Все эти дни она была такая несчастная, такая перепуганная. Совсем не похожая на прежнюю веселую искорку.
– Теперь ты меня разлюбишь...
Глупая. При чем тут любовь? Ее интересно было учить, это правда, но все равно после того, что она устроила, занятия пришлось бы прекратить. Альберт не собирался своими руками подкладывать старшему иголки в кресло. В остальном же здесь, в этом большом доме, Ветка на своем месте. Она умело ведет хозяйство, присматривает за слугами, следит за тем, чтобы всегда и всего было в достатке. И с ней не скучно. Ей понравилось читать, и довольно забавно обсуждать с ней книги, вспоминать, о чем думал сам, когда читал их, сравнивать. А уж слушать, как она трогательным, тонким голоском поет песенки про несчастную любовь и героические баллады... Главное, не смеяться вслух.
Кроме того, Ветка поняла наконец, где ее место.
Артур сказал, что лучше избавиться от нее. Артур сказал, что хуже нет, чем женщина, смирившаяся с ролью собачонки. Артур... Да, Артур многое знает о женщинах, но у него никогда не было такой, как Ветка. Дамы сэра Артура Северного – это совсем, совсем другое дело.
И каково ему сейчас, бедному, в парадных доспехах да под таким солнцем!
Бело-синие ряды гвардейцев неподвижно стояли на площади Становления Веры. Два ровных прямоугольника. Даже лошади, кажется, не шевелились. А к ним по широкой улице текла так же ровно пестрая лента, окаймленная по краям красно-белыми плащами храмовников.
– Вон он, гляди! – Альберт высунулся в окно, узнав не Артура – Миротворец. От топора разливалось, мешаясь с солнечными бликами, ровное голубое сияние. – Красив, да?
– Ой, батюшки, и Варг там же! – Ирма чуть не свалилась с подоконника, пытаясь выглянуть как можно дальше. – Смотри, Альберт, это же Варг!
– Это который оборотень? – заинтересовалась Ветка. – Симпатичный.
– Еще бы! – Ирма просияла. – А вон, видишь, первый справа, во главе отряда – это Карнай.
– Староват, – оценивающе заметила Рыжая.
– Да ладно! Но Артур все равно лучше всех.
В серебряно-алой башне, восседающей на громадном, сверкающем жеребце, очень трудно было распознать Артура. Вообще все храмовники походили друг на друга, различаясь лишь мастью лошадей. Под братьями-бойцами были тяжелые гнедые кони, мерно и тяжко бьющие копытами в грохочущую мостовую. А белые, в серебряных латах скакуны командора и первого рыцаря из-за красивых оголовий походили на единорогов. Они и двигались так же легко, словно вовсе не касаясь грешной земли. Плыли или летели – прекрасные. Грозные.
– Удачно, – оценила Ирма, – все выстроено на контрастах, и как умело! Эти двое впереди, словно спустившиеся на землю ангелы.
Альберт покосился на нее с легким удивлением. Хмыкнул загадочно.
Впрочем, насколько удачен замысел сэра Германа, собравшаяся у окон компания оценила, лишь когда кортеж ступил на площадь.
Рыцари все, как один, сняли шлемы, склоняя голову под сенью крестов кафедрального собора, и солнце вспыхнуло над золотыми волосами Артура, ярким светом облило серебряные латы, алмазной радугой искр засверкал висящий у седла топор.
– Миротворец! – Ахнуло, прокатилось по площади и загудело над празднично разодетой толпой, над невозмутимыми гвардейцами, над крышами, над мрачной громадой собора. – Миротворец!
– Как же это? Почему?! – Галеш подался вперед, оттолкнув Ирму. – Альберт, не должно так быть. Не так!
– Да о чем ты? – отмахнулся юноша, совершенно зачарованный мистическим преображением старшего в посланца Небес.
– Он в Чистилище таким был! – отчаянно вскрикнул Галеш. – Это молитва от нечисти! Альберт, ему же страшно!
Музыкант, склонный обычно к поэтическим преувеличениям, на сей раз изменил себе, а может быть, просто не понял, что в действительности происходит с Рыцарем Пречистой Девы.
Страшно?
Нет, Артуру не было страшно. Он закостенел от ужаса. Ослепший и оглохший, как будто вновь сыграл для него Флейтист одну-единственную ноту на белой печальной флейте.
Пастыри.
И непослушной рукой не вытащить Миротворец из петли у седла.
А Серко, выступая по-прежнему легко, чуть кокетливо, нес всадника через площадь, к гостеприимно распахнутым воротам герцогского замка...
К смерти.
Артур перестал чувствовать Бога.
Страшное одиночество. Тело окаменело в седле, и душа заметалась в клетке плоти гаснущей искрой.
Один.
Тьма вокруг.
А в этой тьме кто-то невидимый, страшный, шепчет, захлебываясь смехом:
– Что доброго может прийти от мертвого?...от мертвого... мертвого... от еретика... колдуна... что доброго? Что?
«Он знает, чего ты боишься. Твой самый главный страх ведом ему, мой рыцарь! – Легли на плечи невесомые теплые ладони. – Но рука Господа над тобой, Артур, как Он пожелает, так и будет. И воля Его защитить тебя от Зла...»
Тьма вокруг. Но впереди, далеко, высоко – золотой свет. По-прежнему не находя сил в себе, Артур потянулся туда, к торжественному и ясному сиянию, поверив Ее голосу, как верил всегда, безоглядно и искренне.
И вырвался, взлетел, вернулся...
Солнце. Раскаленные улицы. Гулкая толпа людей вокруг.
Блистательная кавалькада въезжала в ворота замка. Его Высочество герцог встречал высоких гостей на парадном крыльце, в окружении свиты, гвардейцев и самых доверенных рыцарей Кодекса. Рядом с отцом, одетый сегодня в светское платье, стоял наследник. Еще молодой, он казался старше своих лет, слишком уж серьезно и сурово смотрели темные глаза, и ранняя седина проблескивала в черных кудрях.
Митрополит. Старший Пастырь.
«Что доброго может прийти от мертвых?»
Артур столкнулся с ним взглядом, и показалось: зазвенело вокруг, рассыпавшись искрами, как будто встретились два закаленных клинка.
«Доверься сердцу», – шепнула Пречистая Дева.
Ее ладони в последний раз прикоснулись к плечам Артура – теплые, ласковые.
И митрополит опустил взгляд, уставившись под ноги коням.
«Предупреждать надо, – недовольно бурчал про себя сэр Герман, – на сегодня никаких чудес не планировалось». А церемония, торжественная до судорог, длилась, длилась и длилась. Взаимные приветствия, вручение подарков, прочувствованные речи... Один из даров, правда, потряс даже сэра Германа: Его Высочеству герцогу преподнесли полный комплект доспехов из чешуи Золотого змея, и такой же, сверкающий золотом, легкий, мелодично звенящий плащ. Что ж, если у кого и были сомнения в том, что с оборотнями лучше жить в мире, этот подарок убедил даже самых закостенелых маловеров. Многие ли в Единой Земле осмелятся пойти на чудовище из Цитадели Павших?
А вот Артуру следует задать взбучку: орденский устав строго регламентирует распределение трофеев, и даже рыцарю для особых поручений не следует разбрасываться ценной добычей.
... Очень долгая церемония. Очень скучная. И нет ни малейшей возможности отозвать Арчи в сторонку и спросить, что происходит.
Миротворец – Артур, а не топор, – по-прежнему окутанный золотым светом, как ни в чем не бывало держался рядом со Старым, когда нужно, подсказывая, что делать, когда нужно – помогая. В общем, выполнял свои обязанности от и до, не придерешься. Если бы еще выглядел он как человек, а не как ангел Господень, карающий ангел, от которого не приходится ждать ничего доброго…
Вот вам, пожалуйста, и нимб, и крылья, и Небесное воинство за спиной. Ну ладно, крыльев не было, воинства – Небесного – тоже не наблюдалось. Разве что полсотни рыцарей Храма, равнодушно наблюдающих за церемонией. Но эти здоровенные лбы на ангелов, слава богу, никак не походили.
Мысли об обыденном, несмотря на скепсис, спокойствия не приносили. Арчи, паршивец, одним своим видом всякую обыденность убивал. У него ведь даже глаза светились: ни зрачков, ни радужки – лишь ясная-ясная, яркая синева. Что такое делается с мальчиком?
«Все кругом колдуны, – ворчал про себя сэр Герман, недовольно поглядывая на рыцаря для особых поручений. – Что ж ты такое творишь, сын мой?!».
А время тянулось и тянулось, густое и липкое. Но вот наконец-то Старый, благодарно кивнув Артуру, вышел вперед, к трону герцога. Помедлив, преклонил колено. Его Высочество кивнул и поднялся, демонстрируя высшую степень уважения к будущему вассалу.
Артур, по-прежнему держащийся по левую руку от оборотня, склонил голову перед флагом Единой Земли и заговорил, игнорируя любопытные взгляды со всех сторон:
– Ваше Высочество, орден Храма представляет здесь владыку джаргов, народа оборотней, волей судьбы поселившегося на землях Пяти Княжеств. И от его имени мы имеем честь передать следующее: я, Тот-кто-ведет-стаю, пришел в твои земли, герцог, и увидел, что обильны твои владения птицей и зверем, лугами и лесами, и недра богаты, а воздух сладок. Но увидел я также, что много опасностей подстерегает людей, желающих охотиться в этих лесах, и пасти скот на лугах, добывать рыбу в реках и самоцветы в пещерах. Мой народ, люди-волки, уничтожил все опасности, и я рад сообщить тебе, герцог, что теперь земли, которые называют Лихогорьем, открыты для людей. Но они нуждаются в защите. Я предлагаю тебе, герцог, свою службу, я готов принять ваши обычаи и вашу веру, я буду защищать твоих людей, как своих волков, и прошу взамен твоего покровительства для меня и для моей стаи.
Его Высочество выслушал эту речь, не отрывая глаз от коленопреклоненного Старого, и лишь когда Артур замолчал, герцог позволил себе кинуть на него короткий взгляд. Тут же снова уставившись в черноволосую макушку владыки оборотней, он заговорил, медленно и весомо, но без малейшего высокомерия:
– Я, Мирчо Элиато, милостию Божией герцог Единой Земли, жалую тебя, владыка людей-волков, титулом князя и землями к западу от Обуды, до самых гор на север и до края болот на запад и на юг.
В нарушение всех приличий по залу прошелестел изумленный шепоток. Герцог не поскупился, щедро отдав джаргам чуть ли не десятую часть своих владений.
«Молодец! – хмыкнул сэр Герман, – всех чудищ скопом на оборотней повесил».
– Благодарю тебя, герцог, – на языке Долины ответил Старый, – и признаю владыкой, и клянусь служить тебе, как велят твои обычаи и моя честь. Мой хлеб будет твоим хлебом, мои воины защитят твоих людей, мои волки подарят щенков твоим волчицам. Да будет так.
– Да будет так.
Герцог Мирчо, надо отдать ему должное, выслушал неканонический текст присяги с уважением, делавшим честь его здравомыслию. Потом протянул руки и помог Старому подняться.
– Теперь мы как братья, – объявил он громко. – Твой народ готов принять крещение?
– Да, – с достоинством ответил Старый, – но я хочу, чтобы моих волков крестили воины, а не шаманы. Они! – Оборотень обернулся и указал на сэра Германа и Артура.
– У нас нет шаманов, – улыбнулся Его Высочество.
– Я сказал, – спокойно заметил Старый. И умолк, всем своим видом показывая, что вступать в пререкания не намерен.
Сэр Герман задумчиво потер подбородок.
Когда-то давно в Единой Земле действительно бытовали суеверия, что, если ребенка окрестит храмовник, быть ему хайдуком или, если повезет, рыцарем. А крещение, проведенное священником епископской церкви, обещало жизнь спокойную, хотя, скорее всего, скромного достатка. Но командор был уверен, что дурацкие эти приметы давным-давно изжили себя. И вот – пожалуйста. При всем честном народе, нимало не смущаясь присутствием митрополита, Старый заявляет, что «шаманы» его, видите ли, не устраивают. Ему воинов подавай.
– Сэр Герман? – чуть растерянно воззвал герцог.
– Мы готовы крестить джаргов, – как ни в чем не бывало ответил командор. – У владыки Адама, – вежливый поклон в сторону митрополита, – полагаю, есть множество других дел, так что орден с радостью возьмет на себя часть его нелегкой ноши.
– Благодарю вас, сэр командор, – вернул поклон наследник.
– Спасибо, Герман-багатур, – с достоинством улыбнулся Старый.
Церемония закончилась. Точнее, закончилась торжественная часть.
– Я жду вас всех вечером, друзья мои и подданные! – громко объявил Его Высочество – Я хочу, чтобы день этот навсегда остался для вас праздником! Ступайте же и будьте готовы пировать и веселиться сегодня!
– Сэр Герман, – произнес он уже значительно тише, почти неслышно за грохочущим «Да здравствует!» Недремлющих, – и вы, сэр Артур, будьте любезны, задержитесь .Нам требуется обсудить кое-какие мелочи.
Обсуждение «мелочей» в планы Артура никак не входило. Он сделал свою работу и намеревался как можно скорее покинуть Шопрон. Убраться подальше, куда-нибудь на окраины Долины, к привычным и понятным чудищам. Но герцог приказал остаться, и Артур поблагодарил Пречистую Деву за то, что Она помогла справиться со страхом. Тот, неотступный, клубился вокруг, бессильный вновь захватить душу, и лишь изредка трогал сердце липкими лапами.
Бояться было стыдно. Но выхода Артур пока не находил.
«Простите, господа, ничего, если я вышвырну отсюда владыку Адама?»
О том, что с ним происходит что-то странное, юноша догадался. Еще бы не догадаться, когда со всех сторон такие взгляды! Но сам он ничего особенного не замечал. Первый кондак из акафиста Богородице4, имеющий, как известно, великую силу, надежно охранял от страха вокруг, от невидимой и близкой опасности, но, похоже, этим действие молитвы не ограничивалось. Во всяком случае, здесь и сейчас.
Герцог и сэр Герман договаривались о времени проведения таинства, о составе приглашенных. Место не обсуждалось, и так понятно, что Старый и Варг будут креститься в кафедральном соборе...
– Нет, – неожиданно для себя самого сказал Артур.
Сэр Герман глянул на него удивленно: никак не ожидал, что его рыцарь заговорит без разрешения. Герцог – с почти благоговейным ожиданием.
Да что ж такое делается?!
– Крещение нельзя проводить в Шопроне.
– Брат Артур, – командор нахмурился, – вашего мнения по этому поводу никто еще не спрашивал.
– И не спросите, – резонно заметил юноша, – ясно ведь, что Старый должен креститься в столице
– Вот именно
– Постойте, сэр Герман. – Герцог поднял руку – Сэр Артур, вы можете объяснить, что не так с кафедральным собором? Или, – Его Высочество понизил тон, – Сила, которую вы представляете, не дает объяснений?
– Никого я не представляю, – сердиться на герцога было недопустимо: не поймет, – я говорю, что Старому нельзя здесь креститься. И не только Старому. – Артур встретил взгляд митрополита и сказал уже ему, как будто никого больше не было рядом: – В столичных храмах вообще нельзя проводить таинства. Никакие.
– Интересное заявление, – без эмоций отметил Его Высокопреосвященство. – Может быть, мы обсудим это позже, брат Артур? Ни к чему смущать неокрепшие души кажущимися разногласиями.
– Неокрепшей душой он называет меня? – подал голос Старый – Скажи, Сын Неба, по какому праву этот юный шаман берется судить о моей духовной крепости?
– Сын Неба? – хмыкнул митрополит.
– Сын Неба... – Командор сделал движение, как будто собирался схватиться за голову, однако удержался и тяжело опустил ладонь на подлокотник кресла. – На языке оборотней, Ваше Высокопреосвященство, это означает – сирота.
– Разумеется, – согласился отец Адам, – и я всегда, слушая сказки, сочувствовал Миротворцу: подумать только – от него отказалась родная мать! Несомненно, у бедной женщины были на то причины. А что, брата Артура тоже бросили во младенчестве?
Митрополит говорил с сэром Германом, удостоив самого Артура лишь мимолетным взглядом. Не потому что пренебрегал. Он боялся. Точнее – побаивался Точно так же, как герцог и отчасти Старый.
Артур подумал, что, умей он посмотреть на себя со стороны, глядишь, тоже бы испугался А так... остается лишь гадать, что происходит.
– Артур, – убежденно и искренне ответил командор, – как любой из рыцарей, не знает другой семьи, кроме ордена Храма.
– А я слышат, у него есть брат, – с оттенком удивления заметил владыка Адам, – мирянин, и даже, кажется, некрещеный.
– Сын Неба, – задумчиво произнес герцог, словно и не заметив, что перебил Его Высокопреосвященство. – Ну что ж, владыка, вы первый подняли этот вопрос. И я согласен, что затронутая тема нуждается в обсуждении. Мы очень удачно собрались здесь все вместе: представители светской власти, – он вежливо кивнул Старому, – власти духовной, – такие же короткие поклоны в сторону сэра Германа и митрополита, – и... Миротворец. Да, владыка, и я буду настаивать на этом, ибо сегодня все мы убедились: в старых сказках есть значительная доля правды.
Артур удержался и не присвистнул вслух. Оказывается, не все ладно в семье Элиато! Судя по изменившемуся на миг лицу сэра Германа, командор тоже хотел если не присвистнуть, то крепко высказаться.
Неужели не знал? Или не всесильна орденская разведка?
– Итак, – герцог обвел всех испытующим взглядом, – полагаю, каждый из нас заинтересован в благополучии и спокойствии Единой Земли и каждый делает для этого то, что почитает своим долгом. Поэтому мы можем доверять друг другу, по крайней мере в тех вопросах, которые касаются жизни отданных под наше покровительство земель. Все мы союзники, все стремимся к одному, хотя и движемся разными путями, но, к сожалению, случилось так, что путь одного из нас вызвал неодобрение другого. – Его Высочество сделал многозначительную паузу. – И теперь епископская церковь недвусмысленно обвиняет орден Храма в ереси или даже в прямом пособничестве дьяволу. К обвинениям в колдовстве мы все привыкли, – герцог легко взмахнул рукой, давая понять, насколько несерьезно воспринимает он сам подобные глупости, – вот уже сто лет любая удача тамплиеров объясняется помощью интуитов. Но сатанизм – это, согласитесь, совсем иное дело. Равно как и подымание мертвых, чтобы они «ходили среди живых» и «выглядели как живые»... Владыка Адам, я верно припоминаю проповеди?
– Более-менее, – признал митрополит.
– Благодарю вас. Пастыри, надо отдать им должное, умеют говорить убедительно, им удалось сформировать среди горожан совершенно определенное мнение относительно ордена вообще и упомянутых «мертвых» в частности.
Да и чудеса, являемые время от времени, вкупе с аскезой, умерщвлением плоти и прочими подвигами духа придают их словам немалый вес. Однако сегодня и, простите, сэр Артур, прямо сейчас, мы все имеем возможность убедиться в том, что храмовники не только далеки от дьявола, но и, так же как пастыри, близки к Небесам. А возможно, и ближе.
Все присутствующие тут же уставились на Артура. Как будто он за пять минут успел обзавестись еще и ангельскими крыльями.
Или копытами.
– Миротворец умер сто лет назад, – заметил Его Высокопреосвященство.
– Да? – удивился Артур.
И получил от сэра Германа взгляд, обещающий минимум месяц работы по кухне.
– Если вы помните легенды, – мягко произнес командор, – Миротворец был очень молод...
– Шестнадцать лет, – вставил герцог.
– Вот именно, – кивнул командор. – Так отчего бы он мог умереть9
– Но куда-то же он делся.
– Куда-то. – Сэр Герман пожал плечами и возвел очи горе. – Кто-нибудь из вас, господа, знает, куда именно?
Артур решил по окончании этого лицедейства непременно сказать сэру командору какую-нибудь гадость.
– Вы уже тогда командовали орденом Храма, – митрополит смотрел на сэра Германа, – неужели и вам неизвестна судьба вашего рыцаря?
– Судьба? – командор задумчиво вздохнул. – Знаете, в том, что касается его судьбы, я склонен верить легендам.
– То есть, – черные глаза владыки Адама насмешливо блеснули, – вы утверждаете, что он вернулся?
– Я? – искренне удивился сэр Герман. – Утверждаю? Помилуй бог, как я могу утверждать что-то, когда речь вдет о столь тонких материях? Первым эту тему затронули вы, Ваше Высокопреосвященство. Именно вы поинтересовались семьей брата Артура, сравнив его с Миротворцем, который, как известно, был сиротой. Сыном Неба.
– И все же мне хотелось бы узнать ваше мнение.
– Что я могу сказать? – Командор был само смирение. – Сто лет назад в Единую Землю из неведомых краев явились два юных героя. Братья: храмовник и мирянин. Они спасли людей от великого Зла, после чего исчезли. А приблизительно месяц назад в Сегед прибыл брат Артур.
– Из неведомых краев? – язвительно уточнил владыка Адам.
– Да, как это ни удивительно. И как вы справедливо заметили, Ваше Высокопреосвященство, у Артура есть брат. Мирянин.
– Святые отцы, – вмешался герцог, начиная терять терпение, – не уподобляйтесь философам! Поверьте, философии мне хватает в библиотеке. Вы рассуждаете о Миротворце, но вот же, перед вами, сэр Артур Северный! Чего больше? Описания в легендах даны весьма подробно, и вы должны их помнить. Если нет, я распоряжусь принести книги...
– Не нужно, – поднял руки сэр Герман
– Не нужно, – поддержал его митрополит. – Поймите, Ваше Высочество, в подобных вопросах нельзя допускать ошибок. Как вы изволили признать, мы с сэром Германом осуществляем на ваших землях духовную власть.
– А это очень большая ответственность, – весомо добавил командор.
– Не сомневаюсь, – пробурчал герцог, – но не могу понять, что же вас смущает.
– Миротворец ложно почитается святым, – терпеливо объяснил владыка Адам. – Это опасное заблуждение, заблуждение распространенное, и даже вы, Ваше Высочество, подвержены ему. Но Артур Северный никогда не был канонизирован...
– Потому что святость человека познается после его смерти, – деликатно вмешался командор, – а Миротворец не умирал.
– Он не творил чудес.
– Это не доказано.
– Неужели? – Брови Его Высокопреосвященства саркастически выгнулись. – А я, ничтожный, полагал, что его так называемый брат – лучшее доказательство.
– Одумайтесь, владыка, – примирительно попросил сэр Герман. – Кто мы такие, чтобы судить...
– Духовные пастыри. Если не мы рассудим, то кто же? Да, Его Высочество верно заметил, что в данный момент мы все наблюдаем довольно необычное явление...
Митрополит смерил Артура пренебрежительным взглядом, и сэр Герман слегка напрягся. Потому что Арчи словно и не заметил пренебрежения. Мальчик ушел в себя, к своему Богу... или все-таки не к Богу?
Кажется, он начал уходить еще в начале разговора. Ну да, иначе откуда бы взяться тем странным словам о храмах Шопрона? Значит, скоро следует ждать появления «другого»..
«Господи Всемогущий, – молча взмолился командор, – только не сейчас!»
А впрочем, молись не молись – Артур уже ушел, и вернуть его не получится: его никто, кроме Альберта, возвращать не умеет. Как не вовремя все. Митрополит еще зудит... молчал бы, право слово. Когда Артур уходит, лучше молчать и прятаться, а то, не дай бог, заметит «другой».
– ... Но можете ли вы сказать наверняка, сэр Герман, с чем мы имеем дело: с проявлением ли Силы Божией, или же с Силой совсем иного рода, и хорошо, если просто с магией?
– Магия? – Командор заставил себя вернуться к действительности. – Где вы видите магию, Ваше Высокопреосвященство?
– Не всякую магию можно распознать. – Митрополит, кажется, принял рассеянность собеседника за слабость. – Всем известно, что богомерзкий колдун, которого ваш Миротворец называл своим братом, прибегал в своих заклинаниях к силам совсем иного рода, чем обычные, пусть даже и дикие маги. Кого он призывал тогда, сто лет назад? Кого мы видим перед собой сейчас?
– Альберт Северный был сильным магом, – поморщился сэр Герман, – а Миротворец был Миротворцем. Маг и рыцарь. Тогда этот союз казался недопустимым, но вдвоем они творили чудеса. Настоящие чудеса, Ваше Высокопреосвященство. Или вы полагаете, что орден Храма не сумеет различить козни... не будем называть его сейчас.
– Козни дьявола? – уточнил владыка Адам. «Чтоб тебе онеметь, – в сердцах пожелал ему сэр Герман, – нашел время!»
– Я полагаю, – продолжал между тем митрополит, – что Сатана хитрее и умнее, чем все рыцари ордена Храма вместе взятые. В конце концов, у дьявола значительно больше опыта в уловлении душ. И почему бы вам, сэр командор, в свою очередь не признать, что вы могли ошибиться? Ведь приговор святейшего трибунала от сто тридцать третьего года гласит: «Все содеянное Миротворцем и его богомерзким братом прямо противоречит канонам веры, каковые оставлены нам Господом и истолкованы, по Его указаниям, святым Невиллом Наставником».
Да, что всегда хорошо получалось у Артура, так это создавать проблемы.
– Этот приговор давно не действителен. – Сэр Герман взял себя в руки, – Или вы, Ваше Высокопреосвященство запамятовали, что в сто пятидесятом году решение святейшего трибунала было пересмотрено и признано ошибочным?
– И кстати, – словно не услышал владыка Адам, – вы, командор, всегда уходили от ответов на вопрос, каким образом в славные деяния Миротворца оказался замешан дикий маг. И ваша уклончивость привела к тому, что люди теперь считают ангелом колдуна. Да и колдуна ли? Что мы знаем об этой твари, существование которой противно Господу...
– Тебе ли решать это, Пастырь?
Голос прозвучал как гром с неба. Даже сэр Герман вздрогнул, а ведь, кажется, был готов. Кроме него, никто не ожидал, что безучастно молчащий Миротворец вдруг заговорит. А рыцарь уже стоял, возвышаясь над ними, окутанный светом. Не яркая синь – расплавленное золото сияло в глазницах.
– Тебе ли решать, кто угоден Господу, Пастырь? Ты увидел свой путь – иди. Кто пойдет за тобой, тот выбрал сам, других же оставь.
Сэр Герман встал. И герцог вскочил, было, на ноги. Постоял. А потом медленно опустился на колени, глядя прямо в слепые золотые огни, зашептал одними губами: «Верую в единого Бога...» и что-то еще, кажется, «Господи, помилуй». Последнее было очень даже к месту. Сэр Герман и сам, позабыв о суетном споре, преклонил колени, моля Бога о милости. О милости к владыке Адаму, по неведению поднявшему тему, которой не стоило касаться в присутствии «другого»...
– Ты скажешь сейчас: «колдовство»? – Голос Миротворца был холодным и гулким, сияющая рука с пальцами-лучами поднялась, почти коснулась бледного лба митрополита. – Ты скажешь сейчас: «соблазн»? Ты выйдешь сейчас к своим овцам, пастырь, чтобы сказать им: «Я видел, и увиденное мною – все ложь, и только я знаю, где правда»? Отвечай!
– Нет. – Владыка Адам отодвигался, пока мог, а теперь, вжавшись в спинку кресла, неотрывно смотрел на золотые лучи возле своего лица. – Но и ты ответь: это от Бога?
– Ты скажешь: «это от дьявола»?
– Нет.
– И я не скажу. – Кажется, золотая маска лица дрогнула в намеке на улыбку.
– Ты не ответил!
Миротворец отвернулся и пошел к дверям.
– Ты не ответил! – прокричал митрополит ему в спину. – Ты не ответил мне!
Открылась и закрылась дверь. Тут же сэр Герман бесшумно и быстро поднялся, бросил короткий взгляд на отрешенное лицо Старого и вышел вслед за Артуром.
– Он не ответил, – пробормотал митрополит, разжимая стиснувшиеся на подлокотниках пальцы.
– Вы не о том спрашивали, владыка. – Герцог перекрестился и встал с колен. – Следовало спросить у Миротворца, зачем он вернулся.
Домой Артур приехал вместе с Варгом и Карнаем. Альберт, который места себе не находил, едва лишь почувствовал, что со старшим неладно, вылетел им навстречу.
– Старый приказал проводить, – объяснил Карнай, увидев мага.
– Дожили, – прокомментировал Артур. Спешился.
– Тадеуш, возьми коней, – распорядился Альберт, – Серко тоже. Пойдем. – Он сурово взглянул на брата.
Старший был веселым и чуточку злым. Как обычно, в общем. Если не знать, и не подумаешь, что едва живой.
– Опять? – поинтересовался Альберт.
– Угу, – легкомысленно кивнул Артур.
– Варг, мэджик-бук с тобой?
– Конечно.
– Пойдем. Будешь помогать. Карнай... – Альберт огляделся. – Ага, Рыжая, вот тебе еще гость.
Артур тоже глянул на Ветку – полыхнули синим глаза, – стиснул зубы и почти бегом направился к лестнице.
– Трехрогий Аю! – высказался Варг.
– Не отставай, – бросил Альберт, догнал старшего, спросил сердито: – Что?
– Пытаясь спасти – погубит, – пробормотал Артур и поморщился: – вот дерьмо.
Маг втолкнул его в спальню. Не оборачиваясь, продиктовал Варгу параметры поглощающих полей. Усадил Артура на кровать, расстегнул воротник его форменной куртки, сдернул со старшего медальон на тонкой цепочке.
– Поаккуратней... – буркнул Артур. И упал на подушки.
– Отключился, – констатировал Альберт, нащупывая на запястье брата слабое, но ровное биение пульса. Посчитал удары. Кивнул. Оглянулся на Варга:
– Готов?
– Так точно.
– Ну лови тогда.
И сгусток заклятий вспух посреди комнаты, взорвался, сразу заполнив собой все пространство, норовя выбраться за пределы обитых шелком стен. И выбрался бы, на радость рыцарям Кодекса, следящим за подозрительным домом, но Варг, уже зная, на что способен юный щеголь Альберт, поставил поля даже чуточку мощнее, чем было заказано. После чего предусмотрительно отцепился от собственных защит. Профессор, конечно, рекомендовал использовать поглощающие поля для пополнения сил, но пускай профессор сам попробует. Не разорвало бы только профессора.
Переливчатая паутина оплела спальню изнутри. Альберт подбросил на ладони медальон, показал Варгу:
– Видел?
А что там видеть? Серебряная пластинка, круглая, до половины почерневшая.
Но Варг сумел оценить медальон, цокнул языком и спросил:
– Это как же?
– Это «маньяк», – с нескрываемой гордостью сообщил Альберт, – я сам придумал.
– Можно?
– Да пожалуйста.
Юноша передал медальон, и Варг принялся рассматривать хитрую вязь множества заклятий.
Тонкая работа. Филигранная. Начало плетения еще можно разглядеть: вот здесь, кажется, земля, а тут – да, что-то из водной стихии.. огонь… интересно, как это можно сплести в один узор... а это?.. неужели...
– Кровь?.. – пробормотал Варг, не удержавшись.
– А то! – Черные глаза Альберта аж светились. – Профессор такому не научит, точно?
– Но заклинания крови нельзя плести на предмет, только на себя самого. И... подожди... на Миротворца же не действует магия. —
– Мы одной крови, – очень серьезно сказал Альберт.
– Да ладно. Вы даже не родня.
– Ну? – Разом утратив серьезность, юный маг ухмыльнулся. – А кто об этом знает? Я вот понятия не имею. Мы, знаешь ли, подкидыши, на нас не написано.
– Дети Неба, – покивал Варг, возвращая медальон. – А сейчас ты что делаешь?
– Я защиты повесил. На Артура когда находит, он потом пустой совсем. Подходи да ешь. Видишь, сколько их?
– Кого?
Оборотень оглядел комнату, посмотрел даже, но ничего за пределами сверкающей паутины не увидел... То есть что значит, ничего? Там же Ирма снаружи. Да и в доме волшебных цацек сколько: одних светильников не меньше двух десятков. А сейчас – пусто. Взвесь вокруг, бесцветная, безжизненная, вроде тумана над Болотами.
– Во-от, – наставительно протянул Альберт.
– Это кто?
Варг чувствовал себя дураком, но ничуточки этого не стыдился. Если «малыш» Альберт знает больше, чем он, заклинатель и сын заклинателя, значит, у Альберта и нужно спрашивать.
– «Имя им Легион», – поморщился черноглазый маг, – не знаю я, кто это. У старшего спроси. Они его здорово не любят, а он – их. Я ему сначала вот это подарил, – он покачал медальоном, – но «маньяк» – о двух концах палка. На ногах держаться помогает, конечно, зато потом, – сердитый взгляд в сторону Артура, по-прежнему не подающего признаков жизни, – потом вот так. И помереть можно. – Альберт вновь коснулся запястья старшего, прислушался. – Сегодня еще ничего, до половины только дошло, а случалось, на три четверти чернело. Помнится, искали мы Алого Косаря...
Он замолчал и сосредоточенно принялся колдовать над медальоном
– И что Косарь? – напомнил Варг.
– Что, что, – проворчал Альберт, – нашли. Я тогда «без-магию» делать научился, – он оживился, – мы тогда же в Цитадель Павших в первый раз пришли, Змея убили, с Флейтистом познакомились. Тот старшему пояс подарил – видел у него, золотой такой, красивый? Вот пояс – это не «маньяк», это мне еще учиться и учиться. Если б этот придурок, – и вновь косой взгляд на Артура, – еще носил его…
– Так ведь носит же.
– Только в поле. А то, что найти на него где угодно может, об этом он думать, видишь ли, не желает. У него принципы...
– Как это «находит»? – поинтересовался Варг.
– Да как сегодня, – неохотно объяснил Альберт. – Откуда мне знать? Профессор это ясновидением называет, да только ни чер... ничего он в этом не смыслит. Сэр Герман говорит «другой» приходит. Артура там нет, это точно, а что вместо него, я и думать боюсь. Оно приходит, до дна высасывает – и все. Ну, пророчествует, понятно. За тем и является.
– И как? Сбывается?
– В том-то и дело. – Альберт вздохнул.
Медальон у него в руках сиял серебром.
Варг почувствовал, как у него осторожно и мягко забирают контроль над полями. Мигнул и погас рабочий лист мэджик-бука.
– Спасибо, – кивнул Альберт, – книгу можешь забирать. Там, кстати, Ирма где-то.
– Может, еще чем помочь?
– Не надо. Мозги я ему и сам вправлю.
Первое, что увидел Артур, когда открыл глаза, был его пояс. Тот самый, волшебный. Над лицом покачивалась литого золота пряжка. Другой конец пояса был в руках у Альберта, который стоял над братом и разглядывал его с нехорошей задумчивостью на лице.
Магии в комнате было – хоть ложкой ешь.
– Бить буду, – пообещал младший, – прямо сейчас.
– Дай, – попросил Артур, потянулся, было, к поясу, но сил хватило только на то, чтоб шевельнуть пальцами.
– Нет, – отрезал Альберт.
– Да ладно тебе.
– Мне – ладно, – согласился младший, – а тебе вот – нет. Я тебя дрессировать буду, ясно? Как ты сам и учил, кнутом и пряником. Пряник получишь, когда заслужишь.
– Смирение и еще раз смирение, – пробормотал Артур, закрывая глаза, – когда заслужу, разбудишь.
Тяжеленный пояс грохнулся ему на грудь, брякнув зодотыми бляшками. Рыцарь охнул и сел. Слабости как не бывало, зато не миновать теперь хорошего синяка на ребрах.
– Скотина! – сердито произнес Альберт.
– Да ладно тебе, – повторил Артур, – я больше не буду.
– Чего не будешь?
– Без него уезжать.
– Что ты такое сказал про Рыжую?
– Я? А, ну да. – Артур огляделся. – «Маньяк» где?
– Держи. – Альберт бросил ему медальон. – Это в последний раз, ясно?
– Ясно. Много их было?
– Больше, чем раньше, – младший хмуро огляделся, – облака целые. Как туман вокруг защит. А ты только на «маньяка» полагаешься!
– Сказал же, больше не буду. Ветка захочет, как лучше, и все испортит. Не знаю когда, не знаю где, не знаю как…
– Очень мило.
– Ну извини. – Артур пожал плечами. – Оно прошло. Почти, когда я ее увидел.
– Где тебя накрыло?
– Да там, – рыцарь мотнул головой, – в замке. Ладно хоть не было почти никого, герцог только с митрополитом.
– М-да. – Альберт уселся напротив. – Я надеюсь, митрополиту ты ничего не сказал?
– Митрополиту? – Артур разглядывал узоры, вьющиеця по шелковым обоям. – Ну-у... зато я герцогу ничего не сказал.
– Да? – удивился Альберт. – Как же тебя живым отпустили?
– По-моему, – не очень уверенно припомнил Артур, – я предложил ему компромисс.
– Ага?! – младший недобро сверкнул глазами. – Компромисс! Ты, грамотей, компромисс и casus belli, случайно, не путаешь? Сам же говорил, пастыри только и мечтают Орден на колдовстве поймать!
– Так это ведь не колдовство.
– Да кто разбираться-то будет? Они и так на каждом углу шепчут, что Миротворец душу дьяволу продал и колдуна в помощь получил. Богомерзкого.
– Пастыри?
– Ну а кто же больше?
– Ну да, верно. – Артур потер виски. – Что-то я... не отошел еще. Митрополит тоже говорил... Вот мразь.
– О, дозрел, – с мрачным удовлетворением кивнул Альберт. – А то праведники, праведники. Ладно, что ты ему напророчил?
– Сказал, чтоб он шел своим путем, а нам оставил наш. Или... нет, не нам. Всем.
– Кому?
– Людям... – Артур схватился за голову. – Что же я там нес?! Он выбрал неправильно, и он ведет за собой...
Яркая синь плеснула золотом, и Альберт поспешно встряхнул старшего за плечи:
– Артур! Арчи! Вернись! Слышишь меня? Вернись сейчас же!...
– Руку дай, – морщась, попросил Артур.
Стиснул ладонь Альберта так, что маг чуть не вскрикнул. Но руку не отнял. И медленно, трудно старший вернулся-таки назад. Огляделся недоверчиво:
– Я что, опять?
– Второй раз за день. – Альберт смотрел с настоящим, без издевки сочувствием. – Артур, это что такое? Кто к тебе привязался?
– А я думал, мы просто разными дорогами идем, – пробормотал рыцарь. – Уезжать надо. Сегодня же.
– Завтра, – маг помассировал ноющую ладонь, – давай завтра, с утра. Сегодня у нас гости, и вообще.
– Гости?
Ну да, старшему сейчас только гостей не хватало. Ему бы в угол забиться, и чтоб не трогал никто. А еще лучше – в храм на всю ночь.
– Тебе к ним идти не обязательно, – объяснил Альберт, – свои все. Если хочешь, я тоже не пойду, Рыжая и сама управится.
– Я в порядке, – с нарочитой суровостью заявил Артур, – уж гостей-то как-нибудь переживу.
– Ну-ну.
Под очень внимательным взглядом брата Альберт предпочел воздержаться от дальнейших комментариев.
Привет тебе, мой добрый брат,
Привет, мой схимник черный!
Ты помнишь наш давнишний спор
На паперти Сорбонны?
Еще вчера мой горн горел,
Как папский заключенный.
Открой же дверь отступнику,
Приверженец доктрин.
Поверь, не ты один,
Познанья паладин.
Я тоже плавил истину,
Как в колбе андрогин.
Гости действительно были все «свои». Галеш, Карнай, Ирма и Варг – не то чтобы друзья, но с ними можно обходиться без церемоний. Даже с Варгом, хоть и принц.
Ирма стояла у окна, чуть заметно улыбалась каким-то своим мыслям.
Надо же! Сегодня она изволила нарядиться в платье. Светло-серый шелк, перевитая жемчугом сетка на волосах, руки облиты шелковыми перчатками. В неярком вечернем свете Ирма показалась призраком, лишь огромные глаза блеснули, когда она повернулась к Артуру. Чуть кивнула, здороваясь.
Кто же она такая?
В архивах за последние два десятилетия не упоминалось ни об одном благородном семействе, лишившемся дочери. Собственно, если не считать гибели Софии Элиато – наследной принцессы Единой Земли...
Как бы там ни было, обстоятельно покопавшись в архивах, Артур все больше стал склоняться к мысли, что его новая любовь – из дорогих, прекрасно обученных куртизанок. Таких немного было: во всем княжестве Обуда не больше полусотни, а в других и столько не набиралось, и, казалось бы, проследить за каждой из этих женщин не составляло труда. Но так было лишь до определенного момента. Точнее – от определенного момента. Прошлое свое дамы скрывали тщательнее, чем возраст.
Однако дворянка или шлюха – если Ирма, как и собирается, выйдет замуж за Варга, ее происхождение не будет иметь значения. Заклинатель и ведьма – это сила, с которой интуиты будут считаться. А учитывая то, что заклинатель еще и наследует Лихогорье, все складывается как нельзя лучше. Семья герцога издавна руководит дозволенными магами. Семья Лихогорского князя будет руководить интуитами. Если митрополит не предпримет что-нибудь неожиданное, герцог и новоявленный княжич наверняка найдут пути сближения интуитов и ученых и, возможно, будет пересмотрен Кодекс Разумной Полезности... Ошеломленный открывшимися перспективами, Артур, не дойдя до Ирмы, уселся в ближайшее кресло и достал кисет. Набивая трубку, он слушал Галеша и пытался представить, как пойдет жизнь в Долине, когда интуиты, усиленные жемчужиной, под крепкой рукой Варга станут такими же полноправными подданными Его Высочества герцога, как и дозволенные маги.
Но испарилось, будто спирт,
Почтение к сединам.
Не виден божий замысел
Сквозь согнутые спины.
У нас земля различная,
Но Небеса едины.
За пазухой у Господа
На всех довольно мест,
И ты несешь, как крест,
Гностический арест...
«Твой Бог – твоя алхимия...» Артур помотал головой. Песня была древней, написанной задолго до Дня Гнева. И где только Галеш раскапывает этакие диковины? Насчет различной земли и единого Неба сказано хорошо, даже поверить хочется. И ведь верил, пока не вспомнил, чего сам митрополиту наговорил.
Не в Царство Божие ведет старший Пастырь своих овец.
А куда?
И можно ли верить себе, бросая подобные обвинения главе епископской церкви?
Себе или «другому»? Никакой мистики в этих приступах, конечно, нет. Сэр Герман объяснил их давным-давно, еще сто лет назад. Не справляются мозги Артура с нагрузкой: память-то у него и вправду эйдетическая, а голова обычная – рыцарская. И в какой-то момент что-то там, в голове, перестает работать. Сознание отключается. Способность же к анализу какая ни есть, а остается. Вот и рождаются «пророчества».
И сбываются, ясен день. Почему бы им не сбываться, если выводы делаются на основании множества вполне достоверных фактов? Но вот каких фактов?! Кто бы умный объяснил, чем не понравились Артуру столичные храмы?
И кто бы помог увериться в собственной правоте!
Тогда скажи, познавший все -
И видимость, и свойства:
Достоин ли сей мир того,
Чтоб знать его устройство?
Ведь даже разум обречен
На жажду превосходства,
И тягой к Откровению
Mостили Аду путь.
Вместо двух разных дорог, ведущих к одной цели, есть теперь два пути в два разных, очень разных места. Который путь верен? Откуда взялась еретическая убежденность в том, что магия угодна Господу? Разум напоминает, что главный над колдунами и, кстати, предсказателями – тот, кого называют Отцом Лжи. Разум твердит, что схимник-митрополит ближе к Небу, чем рыцарь, на руках которого кровь, и сердце которого равно тяготеет к мирам горнему и дольнему. Разум заставляет задуматься о том, что, пока Артур не появился в Долине, здесь убивали магов, считая их нечистыми. И о том, что Флейтист неспроста сразу проникся к крестоносному рыцарю странным расположением. И об Альберте... точнее, о собственной уверенности в том, что колдуны могут быть спасены.
И снова всплывало в памяти страшное слово «еретик».
«Ересь у вас там была страшная», – обмолвился когда-то сэр Герман, имея в виду монастырь на Ледяном перевале. Давно это было. Артур не понял тогда. Потом, когда начал разбираться в местных обычаях, осознал с изумлением, что Сила отца Лучана, как он ее помнил, Силой вовсе не была. Магом был приор. Еретиком. Отступником. Пусть даже сам и не подозревал об этом.
А ведь именно отец Лучан крестил Артура. И он же когда-то посвятил его в рыцари пред ликом Богородицы, вверил Ее милости, не очень-то надеясь на милосердие Господа. И правда, разве мало у Бога дел, чтобы замечать еще и умирающих младенцев?
– Ты не храмовник, – говорил приор, – ты рыцарь Пречистой Девы. Помни об этом всегда, сын мой, но никогда и никому не рассказывай.
Еретик. Колдун. С какой же Силой связал он душу Артура? Чьим благословением освящена сталь Миротворца? Чья рука простерта над рыцарем Пречистой Девы?
Господи, где искать ответ?
А если найдется он, верить ли?
– О чем задумался, рыцарь? – мягко поинтересовалась Ирма. – Ты позволишь мне нарушить твое уединение?
Артур пожал плечами. Такая, как нынче вечером, Ирма нравилась ему куда больше, чем в своей обычной маске взбалмошной и недалекой стервы. Такой она бывала наедине с ним, и будь хоть капельку настроения, Артур с удовольствием включился бы в игру, но... не до Ирмы сегодня. Хочет строить из себя герцогиню – милости просим к Варгу. Где он, кстати? Ага, вон, глазищами сверкает, зубы скалит, не то смеется, не то укусить хочет. А и то. Не только Ирма за Варга замуж собралась, Варг тоже на Ирме жениться хочет, так что ни к чему почти невесте на глазах у почти жениха с почти незнакомым рыцарем любезничать.
Ведьма проследила взгляд Артура, улыбнулась и поманила пальчиком Галеша.
– Принеси мою гитару.
Дожидаясь, пока просьба будет исполнена, она устроилась напротив Артура на низком пуфе, расправила шелестящий шелк юбок. Уже не герцогиня, сейчас вот – точно куртизанка, дорогая, красивая, и... куда только подевались мрачные мысли?.. Как немного все-таки нужно, чтобы вернуться в суетный мир.
Ирма, задумчиво склонив голову, подтянула колки. Опустила ресницы. И запела.
Грустно, но грусть ее была кошачьей, хитрой и чуть настороженной.
Герцог, я ваша сегодня, сейчас и теперь,
Hо навеки я вам не могу обещаться,
И вы уж меня поймите.
Я не шучу, мой герцог, я вся у вас на ладони.
Возьмите мою душу и тело мое возьмите.
Песня сложена была когда-то давно, для одного из первых герцогов. Трудно предположить, что пришли незамысловатые стихи из той немыслимой древности, когда титулованных особ было в мире, как нерезаных собак. Однако сговорились они сегодня, что ли, старые песни вспоминать?
Забудьте о битвах и распрях,
– журчал спокойно, задумчиво так, голос ведьмы, —
снимите одежды траур.
Мой герцог, все в мире бренно, и в первую очередь мы.
Спешите любить, мой герцог, ведь время не бесконечно.
И мы блуждаем по краю всепоглощающей тьмы.
Воистину странный нынче вечер. Песни одна другой осмысленнее, смысл под смыслом, под смыслом, под смыслом, многослойно, туманно, осколками стекла в ватной мягкости образов впиваются в разум воспоминания. Лето.
И осени уже не будет...
А ясным весенним утром вы снова уйдете, мой герцог.
Уйдете и не вернетесь. Вернетесь, но не ко мне.
Простите за дерзость, герцог, но я от чистого сердца
Желаю вам счастья в жизни и смерти в этой войне.
Ветка вздрогнула и воззрилась на Ирму не то с удивлением, не то возмущенно. Похоже, последний куплет должен был прозвучать как-то иначе.
– За что вдруг? – с легкой насмешкой поинтересовался Артур.
– Кто-то должен пожелать смерти и тебе, Миротворец. Монах, – она усмехнулась, – еще и священник. Я попросила бы тебя обвенчать нас с Варгом.
– А я бы отказался.
– Правда? – Она подалась вперед, заглядывая Артуру в лицо. – Не верю, прости. Ты слишком легко отдаешь меня, рыцарь. Или боишься? Невеста княжича – не мажья любовница, за такую и наказать могут.
Артур поднялся с кресла. Забрал у Ирмы гитару, не глядя передал подоспевшему Галешу, протянул ведьме руку:
– Пойдем.
Она не спорила. И ни о чем не спрашивала. Варг еще соображал, как ему следует поступить, а Артур уже увел Ирму из гостиной.
Альберт тут же пересел к Ветке. Она положила голову ему на плечо, подобрала ноги. Свернулась, как кошка. Разве что не замурлыкала.
Варг покосился на Альберта, на Галеша, на Карная. Даже на Ветку глянул. Нет, никто о нем плохо не думал. Карнай понятно почему – он джарг, и ему наплевать на то, что здешние обычаи требуют верности от женщины, которая станет старшей женой.
Дикие все же нравы в Единой Земле. И люди дикие.
А остальным – тем, кто полагал, будто Варг и Артур ведут из-за Ирмы негласный поединок, – им с самого начала было ясно, кто выйдет победителем. Кто, как не Артур, с его обходительностью и синими глазищами, от которых тают бабы, как масло на солнышке?
Варг вздохнул и пошел к дверям. Хочешь не хочешь, а придется поступать так, как здесь принято. Хотя бы для Ирмы. Артур – не дурак и все, наверное, поймет... Вот только Ирма, она ведь тоже не дура.
А под пальцами Галеша вновь звенели струны.
Может, и прав был Артур, когда говорил, что Галеш умеет выбирать и место, и время, и настроение. Даже сравнивал менестреля с Флейтистом. Ну, здесь старший, конечно, погорячился. А вообще... может, и вправду нынешний вечер располагает к таким вот грустным, задумчивым, безнадежным песням.
Все повторяется, день возвращается,
И возрождается ночь.
Боль воплощается, страх не прощается.
Солнце погашено, тени раскрашены,
Память исчезла вдали.
Деньги потрачены, больше удачи нет,
И не вернуть корабли.
Альберт смотрел на Ветку, но думал не о ней, думал он о том, что Галеш, менестрель Галеш, просто не мог знать таких песен. Стихов таких знать не мог. Какие корабли? Он всю жизнь свою провел в иссушенной солнцем, безводной Единой Земле.
Старший сказал, что возвращение к жизни Зако станет не смертью Галеша, а убийством. Иногда он совершенно не способен рассуждать взвешенно и отвлеченно, Артур Северный, безжалостный и верный раб своего Бога. Рассуждать не способен, а вот убить – пожалуйста. И убьет. Как только Тори займет новое тело. А убивать Галеша нельзя, он ведь поет так же, как сам Альберт плетет заклятия. И что делать? Найти другую жертву? Но другой, даже если найдется, будет таким же.
Радуйся, архангел, ведь на земле тебя помнят!
Пламя золотое имя твое поет!
Забросали статую грязи комьями.
Радуйся, архангел, что тебя кто-то ждет.
Ладно, завтра – в дорогу, подальше от этого города, от этих людей, от странностей и страхов. А песня – это всего лишь песня. И никто ничего не помнит. Верят. В собственные выдумки, в глупые сказки, в опасные фантазии верят. Но не помнят. Не осталось памяти. И холодком по сердцу... «Что доброго может прийти от мертвых?». Но ведь живы! Живы! Или?.. Спроси у старшего. И испугайся сомнения в ярких синих глазах.
Мир изменился. И изменился не к лучшему. Люди, запертые в пределах Единой Земли, потихоньку переставали быть людьми. Или так лишь казалось?
Маги, новые, молодые, смотрели на жизнь совсем иначе, чем Альберт, пришелец из другого времени и словно бы из другого мира. Они были слабее, и они ничего не делали для того, чтобы стать сильнее. Жадность и эгоизм, непреxодящий голод, вечная нехватка силы.
«Я был таким?» – спросил у себя Альберт. Ответ не приходил. С кем сравнивать, если и тогда, сто лет назад, он был сильнейшим. Единственным, кто не скрывался, не прятался от церкви.
Альберт Северный – собственность ордена Храма.
Ни с кем не приходилось делиться ни силой, ни драгоценными артефактами, ни даже новыми заклинаниями. Хотя этим, последним, поделиться хотелось всегда. Радость от сознания того, что нашел, сложил, создал сам, своим умом, что-то новое, радость эта переполняет, и нужно раздаривать ее, не скупясь, сразу, чтобы не перегорела, не стала мутным осадком с чуть кисловатым привкусом вчерашнего супа.
Профессор скупо бросал:
– Голова!
И не понять, то ли издевался, то ли и вправду хвалил.
Артур... ему оценить такое просто не дано. Он силой берет. Даже там, где стоило бы подумать. Где уж братцу в тонкостях заклинательных кружев разбираться? Впрочем, положа руку на сердце, в большинстве случаев силовое решение оказывается самым верным.
Альберт осторожно коснулся сознания брата.
Хм, сейчас Артур о силе и не помышлял. Спокойно и расчетливо, словно в шахматы играли, старший и Варг выстраивали для Ирмы красивую и безукоризненно честную композицию под названием «Это моя добыча».
Причем Арчи еще раздумывал, переносить ли действо на глаза благодарных зрителей или все-таки довести ситуацию до логического завершения в обществе одной лишь Ирмы. Первый вариант нравился ему зрелищностью. Но самолюбие кололо. Хоть и не считает интуитов за людей, а поди ж ты, не хочет публично в поражении расписываться.
«Свинья ты все-таки, братец».
«Знаю, – рассеянно ответил Артур, – но зачем девочку обижать?»
Завтра. Завтра. И не хотелось, чтобы вечер заканчивался. Пушистые волосы Ветки щекотали лицо. А с утра в дорогу. И, наверное, снова придется драться. Ведь думал, что осточертела такая жизнь, а оказывается, только так и живешь. А между боями – оно и есть «между». Ни то ни се. Даже мыслей свежих в голову не приходит.
И тоскливым, тревожным звоном отозвалась гитара.
Ох, прав старший.
Не Флейтист Галеш, далеко ему до Флейтиста, но... в душу ведь смотрит.
«Только нету мне покоя! Что такое?»
Что за странный сон послали вы мне, Боги?
Будто мчится под серебряной луною
Белый всадник по серебряной дороге
Артур появился в дверях. Встал, прислонясь к косяку. Лицо его было мрачным.
Альберт прислушался к мыслям брата... Ага. Спокойствие и чуть-чуть самодовольства. Ну прямо кот, сожравший хозяйскую сметану. Не то чтобы стоило это трудов, приятно само осознание сделанной пакости.
А Галеш пел, и дробным звоном подков по камням бились струны под его пальцами:
Объясните мне, божественные судьи,
Почему мечу опять не спится в ножнах?
Для чего мне защищать чужие судьбы?
Это больше продолжаться так не может!
«А мы с тобой не можем без этого, – отчетливо и ясно подумал Артур, – не можем. И не хотим уже, наверное, а, братик?»
«Не говори глупостей!» – огрызнулся Альберт.
«Да, сэр!»
А Ветка вдруг подняла голову. Подошла к Артуру, осторожно взяла его за руку и заглянула, поднявшись на цыпочки, в спокойные синие глаза:
– Она... осталась с Варгом?
Старший молча кивнул.
MEMENTO FINIS5
«... Рыцари сии ведут двоякую битву – то против врагов плоти и крови, то против духа зла на небесах. И то, что они сопротивляются силою своих тел врагам телесным, неудивительно, ибо это не редкость. Но когда они ведут войну духовными силами против пороков и демонов, это не только чудесно, но достойно всяческих похвал, расточаемых монахам...»
Сэр Герман искренне надеялся, что святой Бернар Клервосский не будет в обиде за использование его текста без копирайта. А клирики ордена Храма рады были стараться, вдохновенно рассказывая пастве:
«Рыцарь, который защищает свою душу доспехами веры, подобно тому, как облекает свое тело в кольчугу, и впрямь есть рыцарь без страха и упрека. Вдвойне вооруженный, он не боится ни демонов, ни людей».
Дождались. Наконец-то! Теперь можно. Теперь даже жители столицы, послушные пастырям овечки, внимали пламенным словам святого, затаив дыхание.
Внимали.
Верили.
А куда бы они делись – что жители, что сами пастыри – если даже Его Высокопреосвященство признал: да, чудо. Настоящее, неподдельное чудо было явлено Господом в день святого Мартина Пламенеющего, года сто тридцать третьего от Дня Гнева.
Спасибо, Арчи!
А ушлый Цыбань уже сторговал кому-то за сто больших львов перо, выпавшее из крыла Миротворца.
Какого крыла? Как, уважаемый, вы разве не видели?! Золотые крылья, огненные, и пламенный меч в деснице...
Топор? Ах, ну да, у Миротворца топор. А меч у ангела. Известно же, что при Миротворце всегда ангел обретается. С мечом. А с чем же еще ему быть? Это ж рыцарский ангел, не епископский.
Ох и кривило же Его Высокопреосвященство…
Победа. Первая настоящая победа ордена Храма за, страшно вспомнить, восемьдесят лет. Не вымогательство, не шантаж, не кулаком по столу: «Да что ж вы творите, безумцы? Ведь, лишая нас прав, себя оставляете без защиты!...»
Победа. Приговор святейшего трибунала от сто тридцать третьего года, признанный ошибочным в году сто пятидесятом, сгорает сейчас в торжественном:
«И не боится умереть или жить тот, для кого жизнь есть Христос, а смерть – вознаграждение. И с неустрашимой душой разит он врагов, с уверенностью, что ничто не может лишить его милости Божией».
Сгорает. Корчится на огне.
В пепел!
Вы говорите: пастыри – святые? Пастыри изгоняют чудищ не мечом, но словом? На пастырях нет крови?
Крови нет, но послушайте, послушайте, горожане, что говорят люди из иных земель, из земель дальних, люди, которые выращивают хлеб, что вы едите; хлопок и лен, в которые вы одеваетесь; люди из речных долин Добротицы, откуда привозят в столицу лучших скакунов; из Средеца, где делают лучшее вино; люди из Тырновской земли, из Аграма, из Дуга-Ресы, которой нет больше... люди, люди, люди. Много людей в Единой Земле. Больше, чем в Шопроне. Больше, чем в Букуреше или Сегеде. Пастыри защитили север – спасибо им за это, – но на юге, и на востоке, и на западе стократ свирепее бесчинствуют твари. И где, как не у рыцарей Храма, искать защиты? Пастыри изгоняют, храмовники – уничтожают, так было от века, и так будет. Славны рыцари, и отвага их свята, и с ними Господь.
...«Со мной мое имя, моя душа и Господь... мой Господь».
Уже не тает в яркой синеве взгляда ледок сомнения. Намерз, да и остался прозрачной корочкой. «Ты скажешь: «Это от дьявола?»
А ты скажешь, Артур?
Не у кого спросить. Уехал первый рыцарь, умчался на тулпаре своем, брата названого с собой забрал. Страшно в столице Миротворцу, страшно здесь ангелу его прирученному, и уж лучше чудовища, нечисть, да хоть бы и демон с Триглава, лучше они, чем Его Высокопреосвященство, чем пастыри босоногие.
Кто же прав? Что скажешь ты, святой Невилл Наставник? Кому, как не тебе, различать, где истинные чудеса, а где ложь, дьявольское наущение? Ведь ты и сам... во спасение... и хорошо, что не знает никто той магии, что в тебе от рождения живет. Не человеческая это магия. Так ведь и ты, святой Невилл, не человек.
Альберт с Артуром знать не знали, какая каша заварилась в Шопроне. Артур, может, и порадовался бы за Храм, восстановленный в правах, разом вернувший себе былой ореол святости и славы, но он не желал и слышать о столице.
Перед самым отъездом заглянул рыцарь для особых поручений в Михайловский собор. И не хотел, а пошел: обязательно нужно было понять, что же не так в шопронских храмах. Час спустя Альберта, собиравшегося в дорогу, нашла запыхавшаяся Ирма.
– Артур у меня, – сообщила, слетев с седла, и не позволила Тадеушу принять поводья, – едем скорее, с ним что-то не так.
К старшему снова пришел «другой».
– О чем он говорил? – спросила Ирма потом, когда Альберт разогнал демонов, перезарядил «маньяка» и убедился, что ни капли силы не просочилось сквозь поглощающие щиты. – Он твердит, что слепой ведет слепых. И сказал мне, что кровь не главное. Что это значит?
– Понятия не имею.
Мнение Альберта об Ирме за какой-нибудь час изменилось в лучшую сторону.
Значительно изменилось. Ведьма, понятия не имея, с чем столкнулась, тем не менее все сделала правильно. Увела Артура из храма, подальше от людей. Демонов не разглядела, но «маньяка» трогать не стала, хоть и видела, что сила его старшему на пользу не идет. И за Альбертом помчалась сразу, едва заперла Арчи у себя в квартирке. Понятно, что, приди в рыцарскую голову мысль выйти на волю, никакая дверь его бы не удержала, но взаперти все-таки надежнее.
Артур обо всем случившемся высказался, как всегда, коротко и емко. Объяснять ничего не пожелал. Что он увидел в храме, почему «другой» свалился нежданно-негаданно, когда и дня еще не прошло после предыдущего посещения, при чем тут кровь?
Насчет крови, впрочем, старший и сам не понял. Пока сидели у Ирмы и ждали Галеша с лошадьми, он все больше помалкивал, курил только без передышки, а уже стоя в дверях, неуверенно сказал:
– Бывает, что тот, кого считаешь самым родным человеком, оказывается не человеком вовсе, – посмотрел на Ирму как-то очень задумчиво, и спросил: – Ты успеешь убежать, если поймешь, что дело плохо? Я не смогу тебя спасти.
А Ирма его обняла и поцеловала.
Альберт ничего не понял. Вроде они вчера насовсем рассорились.
Надоело сидеть на одном месте, собственный дом превратился в тюрьму, значит, нужно ехать. Далеко ли, близко – главное, чтобы дорога до горизонта, безлюдье вокруг, а под копытами пыль, пыль вьется дымными струйками, плывет за спину облачками. И солнце. Жарко.
А ночью, если не ставить палатку, – звезд уймища, костерок потрескивает, стреляет яркими искрами. Брось каремат на теплую землю. Гляди в небо. Если повезет, старший расскажет что-нибудь интересное про Большой мир. Если Галеш будет – хороших песен послушаешь. А нет, можно просто молчать.
Хорошо.
Прав Артур: наверное, они и в самом деле уже не могут без этого. А о спокойной жизни лишь мечтается. Спокойная жизнь она только в мечтах и хороша.
Потом по их следу пошла Цветочница.
Лошади летели без дороги, по разнотравью – Артур, как обычно, срезал путь, не опасаясь ни чудовищ, ни нечисти, – брызгал из-под копыт пахучий травяной сок. Они уже проехали через долину Тисы, пересекли границу Обуды и Дакийского княжества и свернули с дороги под недовольное бурчание Зако:
– Охота вам шею свернуть, сопляки безголовые.
Сейчас мерин Золотого Витязя мчался бок о бок с Серко, бил в лицо свежий, пахнущий цветами ветер, и, кажется, Зако уже ничего не имел против поездки по бездорожью, от Арадского тракта прямиком к древней насыпи, что шла через горы до самых Железных Ворот. И в самом деле, не давать же крюка через Аграмское княжество только из-за того, что дозволенные маги чужаков в Железных Воротах не терпят. Источник у них там, а маги – это вам не церковь, маги на ошибках учатся и после событий столетней давности близко никого к Источникам не подпускают.
Хотя, конечно, Железным Воротам до Козлодуя далеко.
Ехали. Хорошо ехали, весело. Устав запрещает рыцарям скакать галопом без особого на то дозволения, но, во-первых, дозволение Артуру, приравненному в этом смысле к гонцам, дано было еще сто лет назад. А во-вторых, здесь, у подножия Упырева хребта, разделяющего Дакийское княжество, можно и галопом. Земля в предгорьях пусть и не такая щедрая, как в долине Тисы, все равно избалована была ручейками и ручьишками, и тянулись травы к солнышку, нисколько не боясь его жара. Хватало воды, хватало дождей, а людей, пастухов каких-нибудь, здесь не водилось. Такие уж эти горы, колдунам – радость, скотине – погибель. Травки растут через одну ядовитые.
Лошади не успели еще притомиться, а старший вдруг поднял руку. И Серко под ним застыл как вкопанный.
– Ага, – сказал Альберт, на всякий случай сразу разбрасывая паутину «хантинг нэта».
Разумеется, как всегда выбирая между магией и поводьями, он позабыл о паскудном лошадином характере. И, разумеется, как всегда, старший успел перехватить Стерлядку под уздцы.
– Не надо пока. – Артур похлопал кобылу по шее. – Скажи лучше, ты ничего особенного не видишь?
– Где? – Альберт огляделся.
Трава. В отдалении – сосны с березами вперемежку. Кусты островком с серо-голубыми цветочками – куриные слезки называются.
– Корзинка, – подал голос Зако, наклонился с седла, ткнул пальцем: – Ты об этом, что ли?
Теперь и Альберт разглядел. И удивился, как сразу не приметил. В самом деле, колючие стебли куриных слезок сплелись между собой, связались узелками, как будто ветер играл в кошачью колыбельку, запутал, да и бросил так.
– Может, само? – предположил Альберт, на всякий случай старательно осматриваясь. Нет, магией не пахло.
– Да где же само, когда оно второй раз уже, – пробурчал Зако.
– Третий, – поправил Артур. – То ли пастыри брешут, то ли это по нашу голову.
– Невелика ты птица. – Золотой Витязь тронул коня. – Поехали, что стоять? Чем дальше к ночи будем, тем лучше выспимся.
– И то верно. – Старший был как-то подозрительно покладист.
Поехали. Хорошей рысью. Лошади еще порывались в галоп: не набегались, но Артуру, по всему видно, не до скачек стало.
Сто лет назад в появлении Цветочницы в предгорьях Упырского хребта не было бы ничего удивительного. Она любила траву и туманы, но пройти в долину Тисы ей удавалось редко – храмовники не зря ели свой хлеб. Опасна Дева Трав становилась разве что когда открывали каналы. Ну еще для тех смельчаков, что брались пахать и сеять, не озаботившись покровительством церкви. Для них, впрочем, опасны были и храмовники: ничего доброго не родила земля без должной защиты. И плохо было купцам, пойманным на контрабанде, но еще хуже было им, если Цветочница раньше, чем Храм, находила незаконный товар.
Возили, конечно. Боялись, а возили – так уж люди устроены. Хоть кол им на голове теши. Нельзя, а все равно возили.
Сто лет назад. Как сейчас, кто знает?
Корзинка, в третий раз попавшаяся на глаза, – верный знак: Цветочница учуяла людей и идет теперь рядом, ждет ночи, точнее, утра раннего ждет, когда роса туманом в небо поднимется. Вот в тумане она и явится.
Зако прав: невелика птица Артур Северный, чтобы по его следу кто-то...кто? духа трав пускал. И псов голодных к его дому вызывать тоже незачем. И чувырл земляных навстречу гнать. Дай другое объяснение, Золотой Витязь. Дай, и Артур его примет с радостью. Потому что куда приятнее объяснять непонятное случайностями и совпадениями, чем знать, что странностям всем ты сам причина.
Ты и брат твой младший, первый в Долине маг. Не знает Золотой Витязь, что такое Артур и Альберт вместе.
И никто не знает. Даже Флейтист ничего вразумительного сказать не может.
Ночевали в поле.
С дороги свернули, рассчитывая за день проскочить предгорья, и к вечеру добраться до Лугоса – деревеньки, примостившейся под самой насыпью. Деревенька так себе: не пашут не сеют – путниками живут, ими же и кормятся. Гнездо паучье: вся контрабанда из Добротицы через Лугос идет, хайдуки с двух княжеств в Лугосе с покупателями встречаются, Ежи Цыбань там чуть ли не за святого, именины его – престольный праздник.
Не сложилось с Лугосом. Пост, что Храм в деревеньке держал, за ненадобностью дальше на восток отправили – на окраины, куда пастыри еще не дотянулись. Вот и выходило, что некому теперь людей от Цветочницы защитить. А значит, и тащить ее в деревню никак нельзя.
Ну, нельзя так нельзя. В поле так в поле.
Младший не возражал, он за месяц под крышей насиделся, по воле соскучился. Зако поворчал для порядка, что, мол, ехали бы, как люди, по трактам... оно дольше, зато спокойнее.
Дольше. Насколько дольше, Золотой Витязь и сам понимает. А спокойнее ли – это как посмотреть. Если случайно на Цветочницу наткнулись, если осталась она здесь по пастырскому недосмотру, по Храмовой оплошности, тогда да, тогда, и вправду, спокойней было бы по трактам ехать. Но в оплошность орденских бойцов никак не верилось. Будь у них возможность пастырям нос утереть, пальцем в Цветочницу ткнуть («упустили, чернорясые, упустили нечисть»), неужто не ткнули бы? А раз сняли пост и отправились на восток, значит, чисто было на Упырском хребте. Значит, и на трактах не Дева Трав, так другая какая дрянь встретилась бы.
Зако хоть и Золотой, а все-таки хайдук. Не понимает он, как можно сидеть спокойно и ждать, когда же из тумана смерть выплывет. От смерти бежать надо, следы путать, прятаться или вступить с ней в борьбу. Потому и бед от хайдуков больше, чем пользы. И Храм их не любит. Ну да ладно. Ночь пройдет, утром Цветочница явится, а потом, бог даст, в Лугосе успеем на утреню. Младший наверняка захочет позавтракать в трактире, значит, будет время сходить в храм.
А Зако от совета уехать в деревню презрительно отказался. Даже, кажется, обиделся слегка. Артур его понимал, он и сам бы обиделся, предложи ему кто за городскими стенами переждать, пока другие в чистом поле с нечистью бьются. Еще Артур понимал, что обиды обидами, а будь от него в этом бою столько же пользы, сколько от Золотого Витязя, он, пожалуй, убрался бы за стены.
Чтобы не мешать.
Зако тем не менее остался. И теперь наблюдал, как катается по земле огненный валик, выжигая траву и корни. Как Артур, смиренно стребовав у Господа снисхождения, благословляет овес в лошадиных торбах и съестные припасы. Сам хайдук тщательно вычистил всем лошадям копыта, выбрал репьи из хвостов и проверил сбрую: не застряло ли в пряжках или между ремнями какого-нибудь зловредного корешка-цветочка. Даже соломинка могла сейчас быть опасна.
Уже в темноте встряхнули и выхлопали на ветру всю одежду.
Потом Артур как ни в чем не бывало взял свой топор и лезвием очертил по выгоревшей земле большой круг, замыкая в него и лагерь, и стреноженных лошадей. Зако, подвесив котелок над огнем, наблюдал, как рыцарь творит ворожбу, и даже слов язвительных не находил. В прошлый раз, когда к Цитадели Павших ездили, круги чертил сэр Герман, и тогда, понятно, лучше было помолчать. А сейчас-то, казалось бы, самое время сказать что-нибудь гадкое.
Второй круг был начерчен древком топора.
Третий... Уже не круг – с кончиков пальцев святая вода на восемь сторон света.
– Ну и зачем? – спросил наконец Зако. – Известно же, от Цветочницы так не спастись.
– И не надо. – Артур бросил ему жестянку с чаем. – Завари.
– Мы от нее спасаться и не собираемся, – объяснил Альберт, роясь в одной из своих сумок, – круги – это от всякого разного…
Уточнять Зако не стал, занявшись чаем. «Всякое разное» в устах братцев могло означать что угодно – от обычного трупоеда до пляшущих ведьм, вспоминать о которых до сих пор неуютно.
Альберт же извлек из сумки кулек с конфетами. Да не с простыми леденцами – со «Снежным бархатом», завернутым в золотую фольгу. Ей богу, каждая конфета в своей обертке. А на обертке рисунки выдавлены.
Артур лишь вздохнул. Альберт, впрочем, решил, что и этого много, и вежливо поинтересовался у брата, неужели тот предпочел бы везти с собой по жаре заварные пирожные с кремом?
– Сам-то небось спирт захватил?
– В медицинских целях, – безнадежно парировал Артур.
– Ага, ага, – покивал чернявый маг, разливая чай по кружкам, – знаем. Я, может, тоже в медицинских. Доказано, что сладкое расщепляет алкоголь на безобидные составляющие и предотвращает опьянение.
– Кем это доказано?
– Умными людьми, – Альберт повесил котелок на крюк, – не тебе чета.
– Врут, – убежденно сказал Артур. И от предложенной конфеты отказался.
Зако отказываться не стал. Несолидно, конечно, но... когда еще доведется среди ночи, в чистом поле, прихода нечисти ожидаючи, «Снежным бархатом» угоститься? Если уж на то пошло, когда вообще придется таких сладостей попробовать? Не покупать же их.
Костер оставили догорать. В молчании посидели, глядя на рдеющие в золе угольки. Артур курил, а Зако с уже привычным недовольством думал, что и сам порой не прочь выкурить трубочку. В детстве смолил самосад, вырезал трубки из кукурузных початков, давился дымом, муки мученические терпел, лишь бы походить на легендарного прадеда. Мечтал табак его любимый попробовать.
Попробовал.
Понравилось. Даже такая мелочь в радость была: и здесь похожи. С тех пор только такой табак и покупал, есть деньги, нет ли – а на трубочное зелье наскребал всегда.
Пока прадеда воочию не узрел.
С того дня курить зарекся. Но все-таки тянет иногда. Особенно когда смотришь, как этот смолит.
Смотришь – и зло берет.
А Артур, докурив, спрятал трубку в кисет. Кивнул брату на каремат:
– Спать ложись, завтра вставать до солнышка.
Альберт зевнул и спорить не стал. Артур укрыл его спальником, перекрестил и, опустившись на колени лицом к востоку, начал молча молиться. Зако лишь фыркнул пренебрежительно. Старший младшего, видать, и вправду отмолить думает. Колдуна некрещеного... Смешно.
... Он проснулся в середине ночи. То ли лошадь всхрапнула, то ли почудилось что. А потом лежал без сна, сквозь ресницы глядя на неподвижный силуэт коленопреклоненного рыцаря. Сколько времени прошло? Часа четыре, не меньше. Он что, так и будет?.. Всю ночь?
«Глядишь, и вправду отмолит», – подумалось без должной насмешки. И без злости.
А с рассветом Цветочница вышла к лагерю.
Она появилась из тумана, невысокая, простоволосая. Зябко куталась в длинную шаль. И корзинка, накрытая холстом, висела на сгибе локтя. Намокшая от росы юбка тяжело липла к босым ногам.
Альберт мимолетно коснулся плеча Артура и отступил за спину брату. Рыцарь же, с руки в руку перебросив тяжелый топор, поинтересовался насмешливо:
– Зачем явилась, красавица?
– Купи цветок, монашек. – Большие, чуть запавшие глаза влажно блестели. – Алую розу для твоего мертвого бога, белую – для его шлюхи-матери, а хочешь – черную, для тебя и твоего брата. Купи и пойдешь со мной, монашек, пойдешь, куда поведу, где скажу – в землю ляжешь. Там, где черви тебя съедят, монашек, вырастут цветы. Синие-синие, как твои глаза. И золотые, как твои волосы. А там, где ляжет твой брат, вырастет куст ежевики. Колючий. А ягоды черные, блестящие.
Она шла по границе внешнего круга, левой рукой доставала из корзинки и бросала на землю цветы. Розы. Алые и белые. И черные. Атласные лепестки скручивались и осыпались, очерчивая еще один круг, из которого, если верить сказкам, не было выхода.
Когда коснулся земли последний бутон, Цветочница улыбнулась и шагнула к Артуру.
– Стой! – приказал ей Альберт.
Тени у впалых глазниц стали отчетливей, а глаза заблестели, как будто Цветочница накапала под веки белладонны. Она остановилась. Качнулась вперед, потянувшись к Артуру. Правая рука метнулась из-под шали – тонкое запястье, а вместо ладони страшный, синеватой стали серп.
– Не шевелись.
Шелестящий голос, с присвистом, словно плети ветра скользят над травами.
Цветочница замерла как стояла. Под углом к земле, с протянутой рукой-серпом. Шаль скользнула с круглого плеча, открыв нежную, белую кожу.
– Кто тебя прислал, девица? – Это снова Артур.
И Альберт приказал все с тем же шипящим присвистом:
– Отвечай.
– Хозяин! – Провыло, как ветер в каминной трубе. Но тут же вернулся к Цветочнице прежний ласковый голос, и она почти пропела: – Хозяин приказал мне забрать вас двоих, вас двоих, а двоедушца я возьму сама. Возьму. Возьму. Как только глупый мальчик отпустит меня. Ведь ты не можешь удерживать меня вечно, маленький колдун.
– Кто твой хозяин?
– Отвечай.
– Он не маг, не колдун, не друид, не человек и не дух, он есть и его нет. Отпусти меня, злой мальчишка, пожалуйста, отпусти. Я возьму твою кровь.
– Где твой хозяин?
– Ах, я не знаю, не знаю... Мне нужна кровь, колдун, кровь, разве ты не знаешь?.. – Под тонкой кожей страшно проступали жилы, Цветочница тянулась серпом к своей левой руке. – Он повсюду, он здесь, там... за кругом. – Закаленное острие коснулось нежной плоти, взрезало руку от запястья до локтя. – Как сладко. Как больно...
Блестящие глаза помутнели, закатываясь под веки.
– Ладно. – Артур брезгливо поморщился. – Зако, выводи лошадей.
– А она?
Не удостоив хайдука ответом, храмовник взял торбу с овсом, зачерпнул полной горстью и рассыпал зернышки по выгоревшей земле. Вокруг терзающей свою плоть Цветочницы, дальше, шире, ровным слоем, как будто решил засеять круг изнутри.
– Вот твой дом, – сквозь шелест просыпающихся зерен таким же шелестом тек голос Альберта, – эти зерна – твое пристанище. По одному в каждый урожай. Прорастай и умирай в них. Снова и снова. Пока не станет стеблем и не сгниет последнее из зерен.
– Но на стеблях будут новые зерна, – она уже не выла, она хрипела, потому что серп развалил пополам гортань, – новые зерна...
– А то! – хмыкнул Альберт уже нормальным голосом. – В том и смысл.
Садясь на своего мерина, Зако оглянулся на покинутый лагерь. Неопрятная куча плоти, накрытая пятнистой шалью, еще вздрагивала в золе. А серп снова и снова взлетал над ней, холодный, неумолимый.
– Едем, – приказал Артур, не оборачиваясь, – к утрене опоздали, так хоть к первому часу поспеть надо.
А дальше пошло по накатанной, как будто участь Цветочницы всю нечисть в округе раззадорила. Под крышей ночевать ни разу не пришлось – Артур запретил. Строго-настрого.
– Вы что, всегда так ездите? – ворчал недовольный Зако, которому уже до чертиков надоело спать на земле.
– Когда как, – объяснил Альберт. – Если пост Храма есть в деревне, мы там ночуем, а нет – значит нет.
– Так где ж те посты?!
– Восточнее, – отрезал Артур.
Хватит, мол, болтать, Золотой Витязь, и скажи пастырям сердечное спасибо за то, как славно они людей от нечисти хранят. Пастыри в валящихся отовсюду напастях были, конечно, не виноваты. Сейчас уже Зако понимал, что и чудищ и нежить действительно кто-то наводит. Кто? Артур грешил на Триглав. Может, и правда. Невелика, конечно, птица, Артур Северный, однако поглядишь, как они с Альбертом с тварями управляются, и во многое верить начинаешь. Хотя бы и в то, что древнее Зло пробудилось и с извечными врагами своими расправиться хочет.
– Легко вам жить, – бросил Зако однажды после очередной ночевки, когда братья из арбалетов, без магии даже, расстреляли целую стаю железных вранов, – все у вас само выходит. Попробовали бы, как хайдуки или, вон, как обычные храмовники, чтоб с кровью да через смертный страх. А то один молится, второй огнем жихает. Велика ли доблесть.
– А доблесть тут при чем? – удивился Артур.
Не отошел еще, видать, славный рыцарь от Галеша. С менестрелем он вчера вежливый был, и песни слушал, и беседой не гнушался, а стоило Зако главным стать, так диво дивное – подменили сэра Артура! Не иначе в Миротворце тоже двое разных прячутся. Один – для Галеша, второй – для Золотого Витязя. А тут вдруг, извольте радоваться, снизошел до ответа.
– Доблесть для дураков, – сказал Альберт, уже когда собрались да поехали. Долго думал маг. Видать, было над чем. – Мы ведь не за доблесть. Нам сказали дело сделать, мы едем и делаем. То, что по дороге попадается, – это помехи, досадные, но незначительные. Вот с крещением твоим разобраться или там короля эльфийского проведать – это дела, это и опасным может оказаться. Правда, Артур?
Тот лишь молча кивнул.
– Уж в Лыни-то опасно, – хмыкнул Зако, – свиньи заедят или куры затопчут?
– В Лыни люди, – совершенно серьезно произнес Альберт, – нечисти до людей далеко. А свиньи... Арчи, помнишь тех свинок?
Новый кивок в ответ.
Зако подождал. Но нет, рассказывать про «тех свинок», видимо, запавших в душу обоим, ни Артур, ни Альберт не пожелали. За ними вообще водилось... или не водилось как раз? Словом, ни тот ни другой не спешили делиться воспоминаниями. Вот, казалось бы, песни о них уж сто лет поют, а спроси попробуй, много ли правды в тех песнях?
Переглянутся молча.
И не ответят.
А все равно нечестно. Ни за что отмерялось полной мерой одному от Бога, второму – от Сатаны. Другим и сотой доли не дано ни удачи такой, ни силы, мажьей ли или человеческой, да хоть какой-нибудь. Колдунов знакомых много, но разве хоть один с Альбертом сравнится? А ведь учатся так же, сил не жалеют, ночами не спят, корпят над книгами. И что? Да ничего. Колдуны как колдуны, один другого стоит, и все вместе вот этому чернявому в подметки не годятся.
А бойцы? Ну, тут и говорить не о чем. Вспомнить лишь вихрь стальной, что по двору Цитадели Павших гулял, и плюнуть с досады.
Нечестно. Несправедливо.
Галеш
Итак, чему же учат нас предания далекой старины? Существует две основные версии легенды о Братьях. Одна гласит, что святой Артур избран был Пречистой Девой как защитник и спаситель смертных, и дала ему Богородица великую власть побеждать демонов, и получил он от Нее имя Миротворец.
Народные предания по духу сильно отличаются от церковных текстов, им не чуждо ничто человеческое, так что святой Артур, покровитель всех, кто ценит хорошее вино и красивых женщин, в сказках этих влюблен в Приснодеву, а на щите его кровью начертано «Богородице Дево Радуйся». Это неправда. У Артура нет щита, а тот, что прилагается к парадным доспехам, украшен лишь алым крестом, без всяких надписей.
Вторая версия, такая же апокрифическая, как и первая, и точно так же отрицаемая и епископской церковью, и орденом Храма, гласит, что был Артур Северный избранником дьявола, погубителем и растлителем невинных душ, И получил он от Сатаны имя Миротворец, поскольку обязался сотворить для своего покровителя новый, страшный мир, где не нашлось бы места Богу.
Разумеется, в этих преданиях, не менее красивых, чем легенды о святости, Артур влюблен в Приснодеву, и эта любовь, любовь плоти и сердца, это греховное чувство воспевается в легендах с прекрасной и пугающей силой. Должен признаться, что меня когда-то заинтересовал именно дьявольский вариант, меня привлекла страсть смертного к Богородице, очаровала, заставила искать все сказки, легенды и песни, какие только были сложены о Миротворце.
И о брате его, Альберте.
Во время этих поисков я понял, что и Бог, и дьявол, и Пречистая Дева – все приложили руку к появлению в Единой Земле – нет, не Артура Северного – Братьев. Артур и Альберт могут служить Злу, могут творить Добро, могут любить или ненавидеть, грешить или быть праведниками, но всегда и во всем они вместе. Они немыслимы друг без друга.
«Сказки, – сказал я себе, – песни, легенды. Люди так любят преувеличивать».
И Господь в неизреченной милости своей дал мне возможность самому, своими глазами увидеть легендарных героев. Позволил мне быть с ними, сопровождать их в странствиях, смотреть, как совершают они свои подвиги, наблюдать их мирную жизнь, слушать, о чем говорят они, и видеть, как они сами слушают мои песни. И теперь я могу сказать: люди любят преувеличивать, и в сказках своих, в своих легендах они окружили Братьев волшебным ореолом, они связали их мистическими путами, сковали золотой цепью ангела с небес и рыцаря-монаха. Или стянули огненной петлей адского демона и, опять-таки, монашествующего рыцаря. На деле же все просто: Артур и Альберт любят друг друга так, как только могут и должны любить рано осиротевшие братья, старший из которых оберегает младшего от невзгод. А младший, чуточку более умный, куда более хитрый, вовсю этим пользуется... и мечтает походить на старшего, на настоящего героя, и боится потерять его любовь, и верит в него, как в Бога, потому что больше ему верить не в кого.
Мне нравится, как называет их Варг: Дети Неба. С языка джаргов это переводится просто: сироты. Но все легенды о Братьях пропитаны мистикой, а я, увы, падок на многослойные красивости, где смысл скрывается под смыслом и можно утонуть, пытаясь доискаться до истины. Поэтому в словах «Дети Неба» предпочитаю я видеть нечто большее И я готов верить Альберту, утверждающему, что они с Артуром настоящие, родные братья, почему-то оставленные матерью. И я готов верить Артуру, полагающему, что сам Господь доверил ему спасение Альберта, чья душа до сих пор блуждает в потемках.
От этой веры Артура многое зависит. А мне повезло, повезло, как летописцу, биографу, спутнику героев: я могу наблюдать пошатнувшееся основание веры. Я вижу, как Артур Северный начал сомневаться в себе и в своем Боге. Я пожалел бы его, пожалел бы обоих мальчиков, потому что это очень тяжело и больно, когда основа всей жизни ломается, как пересохшая ветвь, но, признаюсь честно: у меня не получается жалеть их. Легендарные герои оказались и в самом деле героями. Вряд ли о них, о таких, какие они на самом деле, кто-то сложит песни – не получится песен, – но и жалости, что бы ни случилось, не получится тоже.
На Козлодуй выезжали какими-то совсем уж древними, давным-давно нехоженными тропами, и чем ближе становился мертвый город, тем чаще переглядывались Альберт с Артуром, молча, без слов, без улыбок даже. Они ехали впереди Зако, бок о бок, по растрескавшемуся асфальту и, наверное, вспоминали, что было здесь сто лет назад. Вспоминали чудовищ, не людей и не зверье – что-то ужасным образом измененное силой бившего здесь тогда Источника, нечисть всех мастей; орды демонов, и мертвых – великое множество мертвых, неупокоенных, голодных, жадных до крови.
Тогда здесь росли леса, странные и страшные, отравленные, как и люди. Яд разливался в воздухе, яд был в земле, в воде, в растениях. Сейчас куда ни взгляни – выжженная, лишь кое-где поросшая сухой травой земля. Говорят, это сделал Альберт. То есть говорят, что ангел, сопровождавший Миротворца в странствиях, увидев Козлодуй, разгневался и сделал так, чтоб ничего не росло на отравленных землях. Не росло и не жило. Вот и думай, под силу ли мажонку, хлипкому франту, которого прихлопнуть можно шлепком ладони, под силу ли такому уничтожить все живое в округе на два дня пути? Если нет, то кто же тогда это сделал?
Развалины самого Источника они увидели с одного из окружавших его холмов. В маленькой ложбинке громоздились глыбы оплавленного камня, а земля была стеклянная. Как в Шопроне, там, где нынче конные ряды. Черная, звонкая, скользкая земля, отполированная вечными ветрами и мелкой пылью.
Артур остановил коня. Они с Альбертом вновь переглянулись, и рыцарь спешился. Помог брату спрыгнуть с седла. Все так же молча оба направились к тому, что было Источником. Зако подумал-подумал, и пошел следом.
Вот здесь, если верить песням, Братья приняли свой последний, самый страшный бой. Не с чудовищами, не с демонами – с человеком, продавшим душу Триглаву. Они уничтожили его, уничтожили Источник, уничтожили все, живое и неживое, и сполохи Небесного огня видны были в небе над двумя соседними княжествами. И Лунный Туман, обитатель Триглава, так напуган был силой, обрушившейся на его раба, что сбежал, спрятался в Преисподней, поклявшись никогда больше не появляться в мире людей. А вон на том холме, там, где стоит сейчас сложенная из черного камня часовенка, Артур и Альберт побратались.
И Зако слышал – не в песнях, конечно же, и не в сказках, – слышал он это от Галеша, что обряд смешения крови проведен был отнюдь не по велению души, а только лишь для того, чтобы стать сильнее, слив воедино магию и веру. Иначе, полагал Галеш, даже Братья не справились бы с Козлодуйским Лихом. И уж тем более – с Лунным Туманом.
– ... Что? – Зако взглянул на Артура.
– Чья это часовня? – терпеливо повторил тот.
– Пойди да посмотри, – отрезал хайдук.
То, что Миротворец снизошел до вопроса, разозлило еще больше, чем его обычное молчание.
Любой человек в Единой Земле знает, что за часовня выстроена на холме близ развалин Козлодуйского Источника. Но, конечно, не Артур Северный. Этот прямиком с Небес на землю спустился, ему дела нет до того, что тут люди творили, пока его не было.
– Сходим? – предложил Альберт. Артур взглянул на брата сверху вниз, удивленно приподняв брови.
– Там свет горит, – объяснил маг, – значит, живет кто-то. Интересно же. Вдруг колдун какой-нибудь или интуиты.
Артур пожал плечами и направился вверх по склону, напрямик, пренебрегая вырубленными в твердом стекле ступеньками. Альберт поспешил за ним. Мэджик-бук, лежащий в большом кармане на спине его мешковатого жилета, раскачивался, и Зако, который предпочел лестницу, казалось, что книга вот-вот перетянет и маленький маг покатится с холма вниз, на камни.
Однако Альберт, поскользнувшись на середине склона, вцепился в локоть старшего, и Артур без усилий вытащил его наверх. К часовне.
Их везде строили из этого стекла, черного, блестящего, очень твердого. Поговаривали, что часовни эти – дело рук магов или даже храмовников: ну кому еще под силу обрабатывать спекшийся камень, который не берут ни кирки, ни молоты? А часовня в Козлодуе – самая первая – была сложена и вовсе из небольших аккуратных кирпичиков. Не без мажьей помощи сплавленных друг с другом так, что не брали эти стены ни огонь, ни сталь. А взрывать никто не пробовал, справедливо опасаясь лишний раз тревожить плохое место.
Черные полупрозрачные стены мягко светились, словно внутри и в самом деле кто-то зажег лампу, несмотря на то что светлый день стоял на дворе. Зако-то знал, в чем тут дело, и внезапно пожалел о том, что предложил Артуру зайти в часовню. Незачем. Нечего ему делать тут, в святом месте, этому... «Скверна» – всплыло откуда-то из памяти поповское слово. Да, скверна. Грязь. Оскорбление памяти Миротворца, надругательство над всем, что дорого. Было дорого когда-то и оставалось дорогим сейчас. Пока еще оставалось.
Узкие двухстворчатые двери были украшены резьбой. На одной створке воин, держащий высокий щит, над непокрытой головой колечко нимба. Ангел с поднятым мечом и расправленными крыльями – на другой. Нимб отсутствует, зато под мышкой толстенная книга.
Артур остановился, разглядывая фигуры.
– Зеленое дерево, – отметил Альберт, – не пожалели денег. Ну ты чего встал?
Не дожидаясь ответа, он проскользнул мимо брата, толкнул двери:
– Ух ты! Артур... оно светится.
«... И кровь, просачиваясь сквозь сомкнутые ладони, – услышал Зако далекий, тихий голос Галеша, – капала на горячую землю. А там, куда упали капли, вспыхивал неугасимый огонь...»
Наверное, так оно и было сто лет назад, в третий день апреля, года сто тридцать третьего от Дня Гнева, когда Братья на вершине этого холма, после боя с чудовищами, готовые к бою с человеком, смешали кровь по языческому обряду. А сейчас в центре часовни, в земляном круге, не закрытом гладкими плитами пола, горели словно бы маленькие лампадки. Они уже сто лет горели. Когда-то Зако приезжал сюда с благоговением и гордостью, зная, что в его жилах течет та же кровь, что неугасимым светом пылала в часовне. Сейчас он не верил. И не хотел верить. И рад был бы выпустить вообще всю кровь из своего тела, занятого сейчас демоницей Тори, лишь бы ничего не связывало его с Братьями.
– Плохо-то как, – прошептал Артур.
Он смотрел в глаза вырезанного на стене святого, сурового и строгого, с худым лицом и яростно пылающими глазами. Резчики, судя по всему чуждые суеверий, не пожалели золота на волосы, дивной чистоты и величины сапфиры вставили в глазницы, щедро украсили серебром и латы, и щит, и угрожающе поднятый огромный топор.
– А это, значит, я, – с приятным изумлением заметил Альберт, разглядывая вторую фигуру. – Братец, ты погляди, настоящий жемчуг! Черный! Столько даже у нас с тобой никогда не было. И крылья серебряные... Артур?
– Сожги это!
– Что? Зачем?
– Ты можешь?
– Конечно, но...
– Братик... пожалуйста.
– Да я не против. – Альберт пожал плечами. – Я только хочу сказать, мне твоя помощь понадобится.
Сюда приходили со всех концов Единой Земли, приходили и приезжали: поклониться святыне, попросить защиты от чудовищ и от демонов. Попы намозолили языки, объясняя, что нельзя молиться несуществующему святому, грозили анафемой любому, кто заглянет в Козлодуй. А уж сколько раз пытались сжечь часовню, сломать, сровнять с землей. Но что с ней сделаешь? Стоит себе маленькая, черная, и сияние золотое от нее исходит.
Народ исхитрился: в Козлодуй ехать нельзя, так они по всем княжествам кумирен понаставили. И все равно находятся такие, кого ничем не напугать. Едут и сюда, в плохое место – в святое место? – особенно жители окраин. Там ежегодно в каждой деревне отряжают паломников. Говорят, помогает.
И вот святой защитник, донельзя похожий сейчас на безжалостного воина, вырезанного на дверях и на стене часовни, молится, закрыв глаза, склонив золотоволосую голову. А ангел его сидит рядышком прямо на земле, раскрыв магическую книгу, стучит пальцами по кнопкам. И черный камень, который не брали ни сталь, ни огонь, ни молитвы, течет и плавится, как смола. Оседает часовня сахарным домиком. Жалко-то как, господи! Сказки жалко. Души своей грешной, некрещеной, которая только здесь утешение находила. Злой Бог в небесах равнодушно смотрел на землю, а сюда можно было приехать, преклонить колени перед прадедом, увидеть улыбку на строго сжатых губах и поверить, что какой ни есть Золотой Витязь, а Миротворец гордится им, правнуком, потомком. Поверить, что достоин этой гордости.
Мальчишки вломились в чужую мечту со своим мерилом. Вломились так, словно имеют на это право. Взялись перекраивать сказки по своим меркам. И не поспоришь с ними. Поздно уже спорить. Теперь, чтобы снова сделать сказку правдой, придется убивать. Но это легко... Зако смотрел на стекающую с холма черную, горячую лужу... это будет легко. И даже радостно.
– В шопронских храмах молятся не Богу, – сказал Артур, когда черная оплавленная глыба – бывшая часовня Миротворца – осталась далеко позади.
И замолчал.
Альберт также молча ждал продолжения.
– И здесь молились не Богу.
Пауза. Только копыта стучат да позвякивают колечки на сбруе Стерлядки.
– В Шопроне молятся митрополиту. – Артур сжал губы. – А в этой часовне молились нам с тобой. Вместо Бога и дьявола, понимаешь, братик?
– Глупости, – сказал Альберт.
– Да?
– Ты... мы не дьявол.
– Отец Адам тоже не Господь. Но пастыри – праведники, чего не скажешь о нас. Может быть...
– А вот это уже ересь.
– Да, – согласился Артур с видимым облегчением, – все ересь. Я еретик, но и он тоже. Ты ничего не почувствовал здесь?
– Не-а. – Альберт демонстративно зевнул, всеми силами стараясь показать, как мало затрагивает его поднятая тема.
– А я почувствовал, – признался Артур, – мне было хорошо. Радостно.
– Здесь был Источник. – напомнил Альберт. Теперь он даже под пытками не признался бы, что в уничтоженной часовне охватило его удивительное чувство, сродни тому, что испытываешь во время левитации. Легкость во всем Теле, дух захватывает, и хочется смеяться без всякой причины. – Oчень сильный Источник. Самое место для храма. Ты же это чуешь, сколько раз тебя сэр Герман просил места для новых церквей искать.
– Ну да, – поразмыслив, кивнул Артур, – наверное, в этом все дело.
День за днем. Ночь за ночью. Далека дорога, нелегка. Нет больше травы – голая земля вокруг, сухая, пыльная. Главный добротицкий тракт вдоль древнего русла идет, но Артур тракт презрел: если так и так воевать, значит, можно снова путь срезать. Чуть-чуть, капельку, а быстрее получится.
Получалось не на капельку. Серьезно быстрее получалось. Вместо трех недель – две да еще полтора дня.
Деревня под названием Стополье. Большая. Церковь на горушке. А перед околицей двое храмовников скучают в форме полевой, и при них сержантов четверо. Артур увидел, засиял ярче солнышка, даром что морда пыльная. Ну и рыцари, ясное дело... ворон с вороном, как известно, братья навек.
Спешились.
Навытяжку:
– День добрый, братья.
– День добрый и вам, брат. Можно ли узнать ваше имя?
– Артур Северный.
– Сам Миротворец? Большая честь для нас. Я зовусь Тудор, а это брат Дину...
Завидки берут. В какую даль от Сегеда забрались, а уж от столицы и того дальше, а поди ж ты, и здесь Артур своих отыскал. И ведь видят друг друга в первый раз, а рады, как будто братьев...
Братьев. Вот именно.
И наконец-то, в первый раз за долгие дни, было спокойно. Хорошо было. Церковь в Стополье епископская, зато кладбище и часовня при нем принадлежали ордену Храма. И молодой капеллан, отец Лазарь, хоть и поглядывал на Артура со смесью недоверия и благоговения, обязанности свои выполнял как должно. Выслушал короткую исповедь, отпустил грехи, укоризненно хмурясь, посоветовал не держать зла на Зако и по возможности скорее помириться с Золотым Витязем. А если на это недостает душевных сил, так хотя бы испросить у него прощения за вольные или невольные обиды и за гордыню.
Что Артур и исполнил в точности, чем немало бедного Зако удивил. Кажется, даже напугал слегка.
Зато с души свалился изрядный камень.
Стопольский командор рыцарей6, брат Евстафий, распорядился, чтобы никто братьев и спутника их не тревожил, и добавил для пущей ясности: «А ежели сами они предпринять что-то замыслят, в предприятии этом всячески препятствовать». И за это распоряжение Артур лейтенанта сердечно поблагодарил. Видит бог, парой дней раньше он нашел бы в себе силы рассердиться на излишнюю заботливость, но сейчас уже никаких сил не осталось. Вышли все. Ни одной спокойной ночи за две недели – не железные же они с Альбертом, что бы там Зако себе ни думал.
А он ведь, наверное, злился, когда говорил, легко, мол, все вам далось. Обидеть, может, и не хотел, но уж совершенно точно не рассчитывал, что слова его лестными покажутся. Значит, вот как оно выглядит: один молится, второй огнем жихает, и все само выходит.
Спасибо Золотому Витязю, порадовал.
Потому что драться с нечистью «как хайдуки или обычные храмовники, с кровью да через смертный страх» – это никуда не годно. Если уж выпала судьба такая – тварей убивать, надо легко это делать. Легко и красиво. И чтоб не знал никто, как эта легкость душу жжет и тело ломает.
В последний раз Артур подходил к Чаше еще в Сегеде. А сколько всего случилось потом… Молись не молись – копится усталость. Еще несколько дней без святого причастия, и остался бы от сэра рыцаря источенный ржой огрызочек. Стальной, конечно, да толку с той стали?
Альберт говорил: «выгораем, братец». А Артуру казалось, что не горят они, а ржавеют. Вот и спасались каждый по-своему.
Счищай ржавчину молитвой и постом, полируй сталь до блеска зеркального, огонь гаси, чтоб тлел едва-едва, – все едино. Стачивается металл, тлеет фитилек.
И дома сидеть не получается. Все равно горишь, все равно душа ржавчиной покрывается, так еще и чувствуешь, что зря. Пламя чистое дымом становится, будто травы сухой в огонь подбросили. Уж лучше – разом, огненной бурей, молниями белыми, и чтоб ни один обиженный...
Ржавеем?
Выгораем?
Да от горения нашего пожары полыхнут! Небо с землей сплавится! Сто лет назад встряхнули мир, с головы на ноги поставили и повторим, если понадобится. А не понадобится – все равно повторим. Чтоб не зря сгореть. Не впустую прахом рассыпаться.
Эх, Артур Северный, постыдился бы перед причастием-то! Смирение и милосердие, помнишь – милосердие и смирение. Вот твой путь, ясный путь, чистый, что ж ты с него все время сбиваешься?
А ночью, конечно, кто-то пожаловал, и бой, судя по шуму, завязался нешуточный. Однако когда Артур, без раздумий позабыв о запрете брата Евстафия, подхватил топор и вымелся на темную улицу, его встретил изрядно струхнувший оруженосец и очень просил вернуться в дом. Чего уж он больше боялся – гнева ли командора рыцарей или остаться в темноте один-одинешенек, кто знает? Артур просьбе внял. Вернулся. И лишь падая обратно на койку, сообразил: вмешайся он сейчас в бой – и плакало завтрашнее причастие. Кто ж его, с кровью на руках, к Чаше подпустит9
А за околицей все стихло довольно быстро. Справились братья и без помощи Миротворца. Топора, а не рыцаря!
Быстрая связь работала и здесь. С вечера отчитавшись перед братом Евстафием – субординация этого не требовала, зато требовала ситуация, – уже с утра Артур получил от командора ответ:
«Флейтист говорит: Триглав ни при чем. Думай, сын мой, кроме тебя некому».
Спасибо сэру Герману за лестные слова, умеет... чтоб ему здоровым быть! Все спокойствие как рукой сняло. Неужели снова то же самое: все ниточки к Триглаву идут, а на деле человечишко какой-нибудь паутину заплел? И сидит, дурашка, мух ловит. Не понимает, что паук-то не он, паук с Триглава на него любуется, гладит дурака по голове: молодец, говорит. А мух сам высасывает...
В Лыни надо быстро обернуться, и сразу в Серый лес, к королю эльфийскому. А славно будет, если ошибка прямо здесь, в Стополье обнаружится И время не уйдет, и в Лынь ехать не придется. Но это помечтать хорошо, а на деле понятно, что в записях приходских никакой ошибки нет. Была бы – нашли давно.
Книги Артур для верности все-таки просмотрел. Нашел там запись о рождении Зако Чопичева. И о крещении, ясен день. Здесь, в Стополье, крестился Золотой Витязь. Поп тогдашний семь лет как помер. А жаль. Вот бы с кем побеседовать. Поленился орден тогда, двадцать лет назад, не проявил должного рвения. Как будто каждый день к ним некрещеных детишек привозят. Ну да что ж теперь? С самого начала ясно было, что поездки в Лынь не миновать.
– Мать-то твоя жива еще? – спросил Артур у как всегда недовольного Зако.
– Жива, – неохотно обронил Золотой Витязь, – вроде.
– Как так «вроде»?
– Что я, к ней каждый год езжу? Была жива. Сейчас – не знаю. Дом наш спросишь, покажут тебе. Чопичев дом. Его все там знают.
– А ты не едешь разве?
– Зачем? – Зако сверкнул глазами. – Сам езди. Мне в таком виде лучше мамке на глаза не показываться. Скаженная она у меня, ясно? После этих ваших «крещен – не крещен» умом тронулась. Вся деревня пальцами показывает. А ты сто лет назад не поленился, кобелина, доскочил до Лыни, вот и сейчас не поленись. Съезди, повидай убогую.
– Ну, знаешь! – Артур слегка растерялся. – Матери твоей я знать не знаю.
– Деда моего ты тоже не знал, – отрезал Зако.
– А дед-то при чем?.. М-да.
Артур понял неуместность вопроса. Если Золотой Витязь в своих подозрениях прав, дед его очень даже при чем. Хотя, конечно, не в такой степени, как прабабка...
– Значит, оба останетесь, – рассудил он, не желая спорить.
– Что, и я? – не понял младший.
Подумал, не обидеться ли, но обижаться было не на что. Кто-то ведь должен с Зако остаться, на случай, если Тори объявится.
– Веди себя хорошо, слушайся сэра Евстафия, я скоро вернусь. – Артур поймал брошенный в него младшим ковш из рога. Тяжелый. Попал бы, мало не показалось. Улыбнулся широко и беззлобно: – Спасибо, братик, что напомнил: ты ведь сегодня еще не стрелял. Бери-ка арбалет да ступай к мишеням. Хоть полчаса позанимайся.
А лучше подольше.
Это Альберт, даром что старший обзывается лентяем, понимал. Безопасно в Стополье, не сказать чтобы тихо, вспоминая прошлую ночь, но никакие твари здесь не страшны. Орден Храма – это не пастыри, и можно не бояться, что убитые вчера чудовища вернутся сегодня, чтобы завершить начатое.
Не бояться. И спать спокойно. А когда спокойно, когда не мешает никто, сны плохие снятся. Страшные.
Почему всегда выходит так, что они с Артуром выкладываются до донышка?
... А ты не думай, братик. Знаешь, почему герои не думают? Не потому, что дураки, – просто они спятить боятся. До донышка – это ведь не досуха. Другие не выкладываются, так других и едят. А нас с тобой ни разу еще не сожрали.
Мы сами себя...
Сами.
Арбалет в руках звонко цвангает тетивой. Болты в мишень, один за другим. Цванг – бум. Цванг – бум.
Рядом брат-сержант наставляет во владении арбалетом пятерых оруженосцев. И не видно, но и так понятно, ставит мальчишкам в пример брата Альберта Северного. Стреляет Альберт и впрямь иному рыцарю на зависть. Но это-то просто: вот ты, вот мишень, целься да курок спускай. Видели бы детишки, что, по мнению Артура, в обязательную программу занятий входит...
А ведь идет наука впрок. Когда голодные псы приходили, ты, брат Альберт, стрелял с кувырка навскидку и не промахнулся ни разу.
Промахнулся бы – болт золотой вполне мог старшему достаться.
Может, в этом все дело, а вовсе не в тренировках?
Цванг – бум.
Мысли плетутся в косицы, скользят в пальцах, свои ли мысли, Артура ли? Мы одной крови. Мы действуем, как один человек, думаем, как один человек, чувствуем, как один человек. И мнится порой, что нечисть, нежить, чудища – все твари, что в Единой Земле жируют, видят не двоих разных: монаха и колдуна – одного кого-то они видят. И какой он, этот «кто-то», можно лишь догадываться. Наверное, такой, как в сказках...
Страшный.
Альберт один в Стополье, а все равно Артур рядом. Как всегда впереди, чтоб принять первый удар, и все другие, сколько их будет, если вдруг замешкается «умный братик».
А старший подъезжает уже, наверное, к Лыни, но знает: оглянись – и увидишь за правым плечом готового к бою мага.
А между ними – золотая, сверкающая сеть, гибкая решетка от земли до небес, неразрушимая канва, по которой вышиваются узоры заклинаний.
Нелепое и невозможное единство веры и колдовства. Уже не скажешь наверняка, пришла ли сила из обряда побратимства, или она была всегда, дремала просто, пока невиданное кощунство и над Богом, и над наукой не встряхнуло, заставляя проснуться. И тем более не поймешь, обряд сделал их с Артуром братьями или им, братьям, чтобы увериться в родстве окончательно, не хватало только обряда.
А Зако, глупый, не поверит ведь, что сила есть во всех, только не все ее взять умеют. Это как с мэджик-дисками, рассыпающимися в пыль, когда срабатывает заклинание. Сколько стоят такие, представить страшно. Ну, то есть, не страшно, конечно, если денег много, но большинство магов такой роскоши себе не позволяют. Обходятся книгами, насколько ума хватает. А заглянуть в себя поглубже, увидеть: да вот же оно, в тебе все – нет, не хотят.
И правильно делают.
Диски-то рассыпаются.
Но стоит начать из себя черпать – и уже не остановишься. Ни мэджик-бук, ни диски – побрякушки блестящие – со своей, настоящей, силой и сравнивать нельзя. Маги используют магию. Используют, а нужно творить. И тогда получается все. Пылающие цветные узоры, не заклинания – всемогущество. Танец разума на сколах природных законов. Сумей только понять, удержать в руках горящие вожжи, пронестись над краем – слева бездна безумия, справа – стена бессилия, и страшно, и радостно, и отдаешь себя, чтобы брать так же щедро.
Черпаешь.
Пока не вычерпаешь.
А потом спать страшно.
Может быть, на Артура так же «находит», когда «другой» появляется?
Да нет. Вряд ли. «Другой» приходит, когда придется, а сны снятся, только если выложишься, как в эту поездку, или как вот месяц назад, в Цитадели Павших. И не снится старшему ничего, с ним все наяву происходит. А самое главное, Арчи ведь и вправду пророчествует, он видит или знает то, что будет. А сны нашептывают то, что могло бы быть. Что могло бы... если б не послушался приказа особенно сильный дух, не сплелось правильно колючее полотно ловчей сети, не выдержали защитные поля, не...
Нет!
Зато Альберт не ошибался.
Никогда.
Наученный снами, он знал цену ошибкам.
А сегодня лучше весь день провести здесь, на пыльном тренировочном дворике, стреляя по безгласным мишеням. Чтоб устать к вечеру до посинения. Нормальной, человеческой усталостью. Чтоб от этой усталости валясь, на ходу засыпая, загнать себя под горячий душ... – хорошо живут храмовники! – ...и спать потом, как бревно. Бревнам сны не снятся. Даже тем бревнам, которые людей заедают. Убивать и таких доводилось.
Сэр Евстафий продолжал являть чудеса понимания. Узнав, что Артуру придется ехать в Лынь, он деликатно сообщил, что сразу после обедни туда же направляется патруль. Сменить дежурных братьев. Так что если сэр Артур не спешит...
Артур не спешил. Настолько не спешил, что хоть небо на землю падай, он без провожатого даже к околице Стополья не подошел бы. Не говоря о том, чтобы за эту околицу выехать. Так что в Лынь отправились большой компанией: двое братьев-рыцарей, четверо оруженосцев, четверо сержантов и брат Артур Северный. Да, еще Миротворец – предмет завистливых взглядов оруженосцев. По сказкам, топор Артура благословлен был Пречистой Девой – истинная правда, одним своим видом пугал нежить – и еще как пугал, убивал бесплотных духов – н-ну... с поправкой можно принять и это, а если хозяина ранили, продолжал драться сам по себе, летал по небу и бил врага в темечко – без комментариев.
Сам Артур, может, и позволил бы паренькам полюбоваться Миротворцем поближе, но топор терпеть не мог, когда его без нужды трогали чужие руки. А оруженосцы, за неимением лучшего и с дозволения командира, взялись расспрашивать заезжего гостя о всякой ерунде. С их точки зрения, впрочем, вполне значительной. Совсем другие мальчишки, чем Мартин с Сергием, и воспитывают их иначе, а вопросы одни и те же.
Кстати, о воспитании. Отец Лучан, даже когда позволял Артуру заговорить, многословие наказывал обетом молчания на сутки и больше. А здешние детишки трещат как сороки, даром что на марше. Хотя, конечно, нельзя мерить всю Долину мерками монастыря Приснодевы. Оруженосцы же, все четверо, южане. Из разных медье, однако юг он и есть юг, и по сравнению с земляками-мирянами парни, считай, молчат.
Вообще стоит порадоваться, что Лынь в Тырновской земле, а не в каком-нибудь Приболотье. Лучше уж сумасшедшая матушка Чопич, чем вполне здравомыслящая южанка, получившая возможность поговорить. С такой и самому недолго рехнуться.
Лынь... вот занесла же нелегкая. Нет, не сегодня. Тогда, сто лет назад. Как там Зако сказал: кобелина. И правда. А ведь приезжал-то по делам, как вот сейчас... тьфу! Не дай бог. Нет уж, в Лыни – никогда больше.
Уставом ордена рыцарям, выполняющим небоевое задание, предписывалось носить парадную форму. Исключая серебряные доспехи, что мирно покоились сейчас на маршальском складе в ожидании очередного торжества. И на том спасибо. Артур и так-то не питал нежной любви к парадным одеяниям, а уж дурацкие латы ненавидел до скрежета зубовного. Черти в аду, если, не дай бог, доведется туда попасть, не на сковородку грешную рыцарскую душу потащат, а облачат в серебро и заставят по преисподней туда-сюда верхом разъезжать. Эти знают, чем пронять можно.
Однако пока что доспехи на складе. А на Артуре поверх белой, форменной, с узкими рукавами, туники сияет белизной гербовая котта. Белая эсклавина на плечах. На шкуре Серко – белый чепрак. Весь в белом – самое время куда-нибудь вляпаться. И, судя по взглядам, которыми провожают кавалькаду крестьяне, парадное облачение выглядит куда как внушительнее, чем примелькавшаяся здесь полевая форма. В общем, для того и задумывалось. Наверное.
Если книжкам верить, до Дня Гнева храмовники носили такую одежду не для пышности, а потому что другой не было.
Бедняги. Трудно им тогда жилось.
«Угу, – хмыкнул Артур, представив себя и Серко со стороны, – трудно. Будто тебе сейчас легче».
– Брат Артур, брат Евстафий распорядился, чтобы братья-рыцари дождались вас, если вы управитесь с делами сегодня. Если нет, он рекомендовал вам вместе с нами дождаться завтрашней смены. Мы проводим вас в Стополье.
– Понял, спасибо.
Лынь притулилась в низинке, между пологими холмами. Дорога взбежала на взгорок, и Артур привстал на стременах, разглядывая деревню.
За сто лет она стала заметно больше. Или просто так кажется?
Да нет, вон же видно – целая улица протянулась от бывшей окраины дальше к востоку. Выгнулась колечком, как песий хвост, огибая подножие холма.
– Сюда ссылали? – поинтересовался Артур у спутников. – Или сами расплодились?
– Бегут сюда, брат, – ответили ему. – Сначала от эльфов спасались: у Серого леса ни одной деревни не осталось, а сейчас от тварей бегут. Восточнее, у болот, страшные дела творятся.
Отряд уже разглядела от околицы вездесущая детвора, тыкали пальцами, верещали что-то – сверху не разберешь, но звонко.
Стоило перевалить через холм, как мелкота брызнула навстречу. Серко захрапел, мотнул головой, прижимая уши. Он не любил детей, особенно шумных, а от этих шуму было, как от целой приходской школы на прогулке. Ладно хоть близко они не совались, справедливо опасаясь злых рыцарских лошадей.
Когда командир патруля, прощаясь, отсалютовал Артуру, старший... ах ты ж... не старший, а старшая – девица ведь, в штанах просто... Не иначе магичкой вырастет вроде Ирмы. Словом, эта самая девица, почесав разбитый локоть, уверенно сообщила остальным:
– Белый который, он над всеми рыцарями начальник. С севера приехал.
– Тоже, удивила, – снисходительно протянул один из пацанов и сплюнул, щегольски оттопыривая нижнюю губу. – А как у него коня звать, ты знаешь?
– Будто ты знаешь.
– И знаю, – парень смерил девчонку взглядом, – Крыланом, вот как.
– Да брешешь...
Артур направил коня вдоль улочки, указанной командиром патруля, и спор оборвался, дети поспешили следом, а за детьми – вот кому радости! – увязалась стая репьистых шавок местной породы.
Привезти бы в Лынь умников, рассуждающих о трудной судьбе крестьянских детишек, что от зари до зари трудятся, рук не покладая. Привезти и показать. Вот они, детишки, уработались – с ног валятся. Оттого, видать, и скачут как блохи. И визжат, как...
Кто, кроме детей, может визжать так громко и противно, Артур вспомнить не смог. Зато снова вспомнил монастырскую жизнь, временные обеты молчания, смирение и милосердие, а также трудовую повинность, каковая, без сомнения, идет на пользу отрокам и отроковицам.
– К Чопичам едет! К Чопичам! – радостно заблажили позади. – К Илоне-богатейке!
Артур вздохнул, подавляя желание пустить Серко рысью. Миновал дом колодезного смотрителя и подъехал к воротам следующего, такого же большого.
Насчет «богатейки» шумные дети не врали: над высоким забором, неожиданно зеленые на фоне привычной сухой серости, торчали ветки яблонь с завязями плодов второго уроожая. А за деревьями виднелась каменная громада цистерны размерами никак не меньше городских, расставленных по одной на квартал. Чопичева хозяйка, иначе говоря, вдова, бывшая старшая жена Симеона Чопича, покупала столько воды, чтобы хватало и ей и деревьям. Что ж, неплохо живет сумасшедшая матушка Золотого Витязя.
Артур спешился, толкнул калитку и вошел во двор, ведя Серко на поводу.
За домом громыхнул цепью и загавкал басом дворовый пес, судя по голосу – не чета тем шавкам, что пылили за детворой, взлаивая от одного лишь дурного задора. И таким же грозным: – Кто это пожаловал?, – разве что произнесенным по-человечески, а не по-собачьи, встретила Артура выплывшая на крыльцо толстая, высокая женщина
Правда, тут же, прищурившись, ладонью прикрыв глаза от солнца, она ахнула:
– Сыночка! Приехал, родной!
И Артуру захотелось убраться подальше.
Сумасшедшая. Зако ведь предупреждал...
Илона Чопичева грузно сбежала с крыльца. Захрапел и попятился и без того злой Серко. Артур отступил вместе с конем, собираясь совершить тактический маневр и оставить жеребца между собой и сумасшедшей, но Илона остановилась, как о стену ударилась. И по-девичьи прижала к щекам ладони:
– Ох ты ж господи, обозналась я! Сэр рыцарь, я ж вас за сыночку приняла. Да не вижу ж против солнышка-то, а блестит, ну, думаю: Зако приехал, вспомнил о матушке. А это ж не Зако, это рыцарь благородный. Не мудрено перепутать, вы ж похожи с сыночкой-то моим. Ох, а что ж вы приехали, или беда с ним стряслась?
– Нет, – поспешно заверил Артур, пугаясь того, как округляются, мгновенно наливаясь слезами, глаза хозяйки, – ничего не случилось, напротив, у... гхм... у господина Зако дела складываются как нельзя лучше. Командор Карцагский узнал о его желании стать братом-рыцарем и поручил мне разобраться с... ну, кое-какими неясностями.
– Так что ж вы стоите-то? – встрепенулась Илона, моментально переходя от тревоги за сына к заботе о госте. – Пойдемте в дом, благородный рыцарь. Мы ж понимаем, вы там у себя к простоте нашей непривыкшие, но мы ж от всего сердца. Вы ж человек божий, понимаете, значит, когда от сердца-то, не побрезгуете нашей скромностью. – И тут же, перейдя от квохтанья к прежнему грозному басу, загудела набатно. – Левка! А ну выдь! Выдь говорю! Коня прими!
Здоровенный, чубатый красавец явился, зевая, из дверей конюшни. В светло-русых кудрях его запутались соломинки, а толстые пальцы почесывали живот с таким звуком, как будто железная щетка скребла по свиной шкуре.
– Тута я, тетушка.
– Спал, лоботряс?! – грозно вопросила Илона. – Ей-же-богу, завтра же в поле отправлю. Я тебе что велела?
– Дудика перековать, у Сметанки в деннике настил сменить, сено перетрусить, сбрую поправить...
– Сделал?
– Дак вот, – Левка зевнул, хотел было снова почесаться, но под взглядом Илоны замялся, – вот, – повторил доверительно, – сбрую правлю.
– Я тебе выправлю, – пообещала Илона, – вернутся мужики с поля, я им вожжи выдам, они тебе все выправят. Коня прими, олух.
– Коня? Вот этого, что ли? – Ясные глазоньки из-под длинных ресниц оглядели Серко и моргнули. – Дак, тетушка, оно ж меня само примет. Оно ж рыцарево, драться, поди, обученное.
– В самом деле, – сказал Артур, отвлекая Илону, уже набравшую в грудь воздуха для долгой и обстоятельной ругани, – он у меня кусается. И вообще, мы ненадолго. Я подпруги ослаблю, – он поймал себя на желании заискивающе улыбнуться грозной хозяйке, – и пусть его мальчик какой-нибудь поводит.
– Слыхал, мальчик? – Илона глянула на Левку
– Слыхал, – вздохнул тот.
Нога за ногу подошел ближе, осторожно принял у Артура поводья и повел Серко по песчаной дорожке куда-то в глубину двора.
– Садик у меня, – скромно объяснила Илона Чопичева, – лошадка в садике погуляет, травки пощиплет, и ей, и садику польза, так ведь, благородный рыцарь? А то они ж у вас, кони-то, травки свежей и не видят. Где ж ее взять, травки, когда рыцарей из обжитой земли отозвали? Ну чего ж на дворе стоять, пойдемте в дом-то.
Людей в хозяйство Илоны Чопичевой отбирали, судя по всему, как в гвардейский ряд – по росту и развороту плеч. Девица, принесшая гостю воды умыться с дороги, и две другие, что подавали на стол, оказались всего на полголовы ниже Артура. Пышногрудые, румяные; юбки колышутся вокруг роскошных бедер; в глубоких вырезах вышитых рубашек...
Артур напомнил себе, что «в Лыни – никогда больше», и вздохнул.
Та, давнишняя девочка была совсем другой. Она, наверное, понравилась бы Альберту – маленькая, худая, ключицы-палочки, грудь помещалась в ладони. Девственница.
Сколько ей было? Лет, наверное, четырнадцать... Другие в таком возрасте уже детишек нянчат.
Артур ничего о ней не знал. Вообще ничего. Она появилась ночью и ни на миг не смутилась тем, что Альберт спал в этой же комнате. Спал или притворялся спящим. И она ушла раньше, чем рассвело, – Артур и разглядеть ее толком не успел. Так и помнил потом – на ощупь. Руки помнили, помнило тело, губы...
Рано-рано утром они с младшим уехали и больше уже не возвращались в Лынь.
А если б и вернулись?
Честно говоря, Артуру ничуть не интересна была судьба этой тощенькой, засидевшейся в девицах и зачем-то отдавшей невинность заезжему рыцарю.
– ...мы и раньше не бедовали, – услышал он наконец воркотанье-рокотанье Илоны Чопичевой, – хозяйство, садик – это уж как водится. Чопичи ж семейство в Лыни не последнее. А как сыночка наш, Зако, золотенький мой, в дальние земли подался, так и стал он матушке родной подарки один другого краше слать. Он же ведь у меня один. У Симеона-то Чопича, хозяина моего, жен пятеро было. Уж они рожали себе и рожали. Да вы ж и сами видите: парни-девки у меня как на подбор все. Сестрицы7мои по второму разу замуж пошли. В старшие жены. А и то, с приданым, что Симеон за ними оставил, чего ж им старшими не быть? Они – замуж, а детишки в отцовом доме остались, пасынки да падчерицы, послал Господь, я на них не нарадуюсь. А я Зако вот только родила. Зато удался сыночка – весь в отца. А отец наш, ох и греховодник был! – Илона сладко зажмурилась. – Я ж ведь, грешным делом, когда вас-то разглядела, благородный рыцарь, я ж подумала ну не иначе и здесь Чопичева кровь. Похожи ж ведь вы на Зако, ну как брат младший. Вы уж не обижайтесь, если я не так чего скажу.
Артур не обижался. Зако он видел лишь в облике Галеша, в чернявом и тонкокостном – плюнь, переломится – теле менестреля. Вполне возможно, что настоящий Золотой Витязь и вправду светловолос, светлоглаз и высок ростом. Почему нет? Вон Левка (интересно, его когда крестили, знали уже, каким вырастет?) – здоровущая орясина, и кудри русые, и глаза – как голубые стеклышки. И вправду ведь похож, как если бы кто Артура взял и в щелоке как следует выполоскал, чтоб краски сошли.
Он помалкивал, изображая внимание, кивал согласно время от времени, предоставляя хозяйке возможность выговориться. Кому еще ей здесь о любимом сыне рассказать? Не соседям же, те давно все наизусть знают. А новые люди бывали в Лыни нечасто: четырежды в год приезжали купцы, да, может быть, редко-редко забредали сюда какие-нибудь бродячие театры. В таких деревеньках трудно заработать денег, зато накормят селяне от пуза, напоят, да еще и с собой дадут – на месяц хватит.
Однако вряд ли Чопичева хозяйка привечала актеров. С таким забором да с басовитым кобелем на цепи – нет, странничков здесь не любят. Иное дело «благородный рыцарь», и не простой, патрульный, а в форменной эсклавине с крестами. Такого в своем доме принять – всей деревне на зависть.
И лучше, конечно, так, чем наоборот, На севере теперь храмовнику даже воды не подадут напиться.
А в горах шелухи словесной нет-нет да попадется семечко, из которого при известном умении можно не деревце, так хоть кустик вырастить. Листочки-веточки, тут слово, там два, выстраивается, складывается картинка... если повезет. А не повезет, так не убудет с сэра Артура, послушает старую женщину. В первый раз, что ли?
– Скажите, госпожа Илона, – он наконец-то выбрал подходящий момент, чтобы придержать лавину воспоминаний и наивного хвастовства хозяйки, – не заметили ли вы во время крещения Зако каких-нибудь странностей, может быть, помех, что отвлекали священника, или нарушения порядка таинства?
– А... – прерванная на полуслове хозяйка запнулась, – а-а, вот вы зачем приехали. Да и я ж говорю, давно пора было, двадцать лет ведь прошло. Дозволения на крещение нам так и не дали, грех, говорят, по второму-то разу. А где же по второму, когда господин рыцарь, что в Тырнове над всеми старший, ясно сказал: не крещен. А если не крещен, так ведь крестить же надо. Как же это, когда душа и без крещения? Двадцать лет я за сыночку Бога молю, помоги, Господи, разобраться, спаси душу грешную... Или дел столько у господ рыцарей, что для простых людей у них и времени нет? Да нет, я ж понимаю, – замахала она рукой, предупреждая возможные оправдания или объяснения, – я ж все понимаю, дела, чудища, в последние годы и вовсе страшное творится. А вы что же, из самого Сегеда к нам?
– Да.
– Ой, таких детишек в такую даль отправляют! – Илона жалостливо покачала головой. – И о чем только думают? Неужели ж постарше никого не нашлось? У нас-то детки храмовые одни не ездят, со взрослыми только. Опасно ж ведь в Лыни-то.
Артур стиснул зубы и очень вежливо напомнил хозяйке:
– Вы хотели рассказать о крещении Зако.
– Да я ж и говорю, – удивилась Илона, – как раз к тому и подхожу. Когда Зако крестили, не приняла его душа таинства, потому как неправедно оно было и не от Господа. А Чопичи, я вам скажу, благородный рыцарь, они на это дело чуткие, потому что род свой ведут от самого Миротворца. Тот, всем известно, ни чудищам, ни друидам, ни чернецам-ведьмакам спуску не давал. Разговор короткий был: нечисть – смерть тебе собачья! – С неожиданным воодушевлением хозяйка ударила ладонью по столу, словно изображая Миротворца, дорвавшегося до «нечисти». – Знал, – она наставительно и благоговейно подняла палец, – знал Миротворец-то, что души черные в черные одежды рядятся...
– Госпожа Илона, – терпеливо произнес Артур, – оставьте Миротворца, расскажите о крещении вашего сына. Почему вы считаете, что таинство было неправедным?
– Да потому что Зако его не принял.
– Понятно. – Рыцарь уставился в узорчатую скатерть, мстительно предвкушая, как будет дословно пересказывать сэру Герману все рассказанное Чопичевой хозяйкой.
Не позволит. На самом интересном месте прервет и велит докладывать по делу...
– Госпожа Илона, а крестный отец Зако жив ли еще?
– Да жив, куда ж он делся бы? Водяник наш – крестный сыночки и есть.
– Водяник?
– Ну смотритель колодца, если по-вашему, по столичному. А по-нашему, так водяник. Вы там, у себя, водяником водяного деда называете, что в канале живет, девок топит. А у нас...
– Спасибо, – Артур поднялся, – вы мне очень помогли. До свидания, госпожа Илона.
– Что так скоро? – Она искренне удивилась и, кажется, даже слегка обиделась. – Вы ж не отдохнули, не покушали даже. Ну где ж это видано, в такую даль добираться и обратно сразу? Да куда ж я вас отпущу? К вечеру дело. А ну как обидит кто? У нас же здесь не то что на Севере, у нас же и чудища водятся. Вот завтра рыцари обратно в Стополье отправятся, так вы с ними и поедете, а сегодня здесь заночуете. И про сыночку, – Илона взглянула на Артура жалобно и тревожно, – что ж вы мне про сыночку моего ничего не расскажете?
– Он сам все расскажет, – пообещал юноша, дав себе зарок при первой же возможности отправить Золотого Витязя в Лынь, если надо – пинками пригнать, – он скоро приехать собирался.
– Когда?
– Когда выполнит поручение, возложенное на него командором Единой Земли. Поручение это очень важное и ответственное, но совершенно безопасное, и в самом скором времени, я надеюсь, господин Чопич освободится Он говорил мне, что сразу, как только позволят дела, навестит вас. Он... – господи, ну хоть бы одно вспомнить живое, человеческое слово, – он скучает, – нашелся наконец Артур, – и... очень вас любит.
– Он так сказал? – переспросила Илона. – Он сам вам так сказал?
– Да. – Артур отступал к дверям. – Всего хорошего, госпожа.
– Там еще мальчик был, – сказала вдруг хозяйка, – помогал батюшке во время крещения. Мальчик – все беды от него. Батюшка ж у нас хороший был. Он же еще и Симеона моего крестил, и меня, и сестриц моих, и... да у любого спросите, скажут вам, что батюшка наш, упокой Господи его душу, святой был человек. А мальчик этот – чужой был, приезжий какой-то мальчик...
«Сумасшедшая? – Артур взлетел в седло и рысью погнал Серко к дому «водяника». – Несчастная она, а не сумасшедшая. А Зако – скотина. Подарки он присылает – то-то ей радости. Вернет себе тело, я его за шиворот к матери притащу. И ноги отрублю по колено. Чтоб уехать не мог».
Пока добирались обратно в Стополье, Артур всерьез задумался о том, чтобы от имени сэра Германа и от себя лично испросить у Тырновского маршала поощрения для рыцарей брата Евстафия. Они честно ждали его до вечера, как и было обешано, а когда сроки вышли, старший патруля связался со Стопольем и получил от командора рыцарей разрешение ждать брата Артура Северного столько, сколько будет необходимо.
Дождались, хотя к тому времени, как выехали, солнце уже садилось.
Не дело добрым христианам ходить в темноте, подобно чудищам или нечисти. Но Артур тревожился за младшего, а командир патруля непременно хотел послушать заутреню, тем более что не получил от сэра Евстафия разрешения пропустить ее. Поехали. И всю дорогу что-то шло следом, взвихряя пыль, ступая тяжко, так что вздрагивала земля. Шло, но не приближалось, не показывалось на глаза, и распознать, что же это за тварь, Артур так и не смог.
– За вами идет, – услышав незаданный вопрос, сказал командир, – мы здесь таких не встречали.
А Альберт еще не спал. Даже не ложился. Артур нашел младшего в зале для капитулов, где маг бессовестно обдирал в карты двух братьев-рыцарей, капеллана и самого брата Евстафия.
Денег больше чем по три бани ежедневного содержания рыцарям не полагалось, поэтому играли на что придется. И «чего придется» к появлению Артура громоздилась на столе перед Альбертом изрядная кучка. В частности, наличествовали там: корня мандрагоры – три, крепко связанные нитью, они попискивали и делали попытки уползти; жало мантикоры – одно, с защитным стеклянным пузырьком на острие; связка «драконьих ресничек», к драконам, разумеется, отношения не имеющих, но незаменимых в изготовлении домашних охранных систем; слезных сердоликов – два, откуда взялись они здесь, на Востоке, оставалось только догадываться; маховых перьев складчатого грифа – аж пять, и разной ценности карт – россыпью.
Артур прикинул общую стоимость выигрыша и одобрительно хмыкнул:
– Разоримся – будешь семью кормить.
– Буду, – пообещал довольный Альберт, рассовывая добычу по многочисленным карманам своего жилета, – на твое жалованье долго не протянем.
– Содержание, – поправил Артур, – нам жалованье не платят.
– А все равно мало. – Младший поклонился всей честной компании, капеллану – на особицу. – Засим, благородные господа, позвольте вас оставить.
– Ничего, сыне, – медовым голосом промурлыкал святой отец, – бог даст, завернете вы еще в Стополье. Отыграюсь.
– А мы думали, обдерем сэра Альберта как липку, – печально сообщил Артуру брат Евстафий. – Ну куда ему против нас? Индюк вот тоже думал... Ладно, дело полезное. Спокойной ночи, благородные господа.
– Весело они здесь живут, – констатировал Альберт уже в келье, высыпав трофеи на стол, – всего месяц в Стополье стоят, а вон сколько набралось. Перья себе оставлю. – Он рассовал пять тяжелых черных пластин по кармашкам для детонаторов холи-гранат. – Полетаем!
– Нет уж, – сказал Артур, – лучше пешочком.
– Скучный ты, братец. – Младший уже вертел в руках тяжелое мантикорье жало. – О! Давай каменного тролля поищем. Я слышал, этот яд даже его берет. А еще феникса астрального. Проверим? – Альберт посмотрел на лицо Артура и вздохнул: – Понял. Ну, нет так нет. Хочешь корешок подарю? – Он протянул брату пищащую мандрагору.
– Зачем? – нехорошим голосом спросил Артур.
– Ну... – Черные глазищи мага стали безобидно-наивными. – Ты разве не знаешь, зачем мандрагора нужна?
– Мне – не нужна.
– Так это пока. – Альберт увернулся от подзатыльника. – Знаешь, а у отца Лазаря хорошая колода. Красно-зеленая, быстрая такая. Но у меня все равно лучше. Сыграем, может?
– Не наигрался?
– Да ну, – младший поморщился, – мне тут разве что капеллан противник. Ну давай, хоть разочек. – Он сгреб трофеи в горку, освобождая место на столе. – Тащи свою колоду.
– Покажи сперва, какие карты выиграл.
– Ну сейчас! – Альберт зловредно ухмыльнулся. – Нет уж, начнем играть – увидишь. Хочешь? – Он повертел перед носом у брата картонной пластинкой, переливающейся всеми цветами радуги.
– «Сворд-твистер», – ахнул Артур, – настоящий! Ты его здесь нашел?
– А то! – Младший шустро спрятал карту за спину. – Играем? «Гробовщика» поставишь?
– Да легко!
За «сворд-твистером», полицветным монстром, атаки которого были неотразимы, а защиты при соответствующей тактике почти непробиваемы, Артур охотился, еще когда жил в монастыре Приснодевы. О карте этой ходили легенды. Изначально в Единой Земле их было две – одна хранилась в коллекции Его Высочества, вторая, по слухам, – у ректора разрешенных магов. Больше «сворд-твистеров» не делали, потому что, опять же, по слухам, герцог желал остаться единственным известным обладателем этого сокровища.
Ректор – не в счет, во-первых, потому что ректор не играл в карты, во-вторых, потому что глупо конкурировать с человеком, реально контролирующим все карточное производство.
Но однажды, когда Большой мир в очередной раз изменился, тамошние купцы привезли в монастырь Приснодевы несколько колод, неотличимых от тех, что ходили в Долине. Артур помнил взаимное удивление хозяев и гостей, когда первые узнали, что для вторых волшебные карты – обычные картинки. То есть, если честно, это рыцари удивились. А купцы, увидев, как картонные прямоугольники в руках крестоносных горцев превратились в армии крохотных чудищ, солдат, диковинных животных, быстро собрались и уехали, осеняя себя какими-то языческими знаками. Даже товар бросили, и деньги не взяли, и вообще торопились очень.
В привезенных колодах нашлось в общей сложности десять «сворд-твистеров», одного отец Лучан оставил себе, остальных продали, обновив на вырученные деньги стены и все хозяйственные постройки.
А потом стало не до карт.
– Ты вот мне скажи... – «Зомби-плеватели» бежали по столу в безнадежную атаку, не успевая уже отвернуть от смертельного для них «дыхания вечности». – Почему храмовники все за бело-синий контроль цепляются? Хорошая тактика, я не спорю, – Альберт отправил вслед своим мертвякам огненный смерч, и «дыхание вечности» паром взвилось к потолку, – но не для таких колод, как у меня, или, вон, у капеллана. Медленно очень. Твой черно-синий куда эффективнее.
– Черные карты в ордене не любят. А белый с синим, это ж холи-символы. – Артур поддержал воздушных элементалей «колесницей ярости». – Заодно тренируемся.
– Ага, то-то у них там проксевых карт штук по двадцать напихано. Интуиты тоже думают, что с проксями играть полезно.
– А разве нет? – Элементали уже гнали огонь обратно на позиции младшего. «Колесница ярости» увязла в болоте, расстеленном «генералом трясин», но «генерал» у Альберта был всего один, поэтому Артур смело двинул вперед «рыцарей заката». – Прокси же не карты – картинки. Вместо них свои заклинания приходится использовать. Чем не тренировка?
– Но это же игра! – Младший аж подпрыгнул. – Как вы все не понимаете?! – И перед «рыцарями заката» протянулось еще одно болото, куда они благополучно и въехали. – Если игра – надо выигрывать, а пока он свое заклинание на проксевую карту выложит, я его своими монстрами сто раз затопчу.
Словно в подтверждение его слов, целые стаи «огненных крыс», шипя и подпрыгивая, помчались по вырастающим из трясины кочкам. Огонь был им нестрашен, элементали воздуха – тоже.
Артур выложил «великий потоп» и с удовольствием наблюдал, как армия Альберта захлебывается в волнах бушующего на столе океана.
– А вот это, – прокомментировал младший, вытаскивая «киношных зомби», – тебе еще икнется.
«Киношные зомби» в воде не тонули, в огне не горели, «осиновые рощи» проходили насквозь и поражаемы были лишь красными «бейсбольными битами» да «серебряными арджунами», последних у Артура хватало, но они как раз-таки не умели плавать.
Рыцарь улыбнулся и бросил на стол «Ноев ковчег», с которым никакой океан был «арджунам» нестрашен.
– Вот гад! – возмутился Альберт, глядя, как его козырных монстров кромсают на куски сияющие витязи. – Ты почему не сказал, что у тебя «ковчег» есть?
– А ты мне про второго «генерала» сказал?
– А ты знал, что я карт навыигрывал!
– А ты.. ах ты..
– Хе!
И «пламя Фархара», шипя, испарило «великий потоп», сожгло «ковчег», в пепел превратило «арджун» вместе с «киношными зомби».
Потом армии Альберта громили друг друга под контролем Артуровых «наставников», а сами «наставники» потихоньку дохли в окружении «веселых гидр». «Голубые парни» заражали «пацифизмом» мужественные «красные бригады», клацали зубами «баскервильские проглоты», потрясали серпами «безумные жнецы». Когда на столе воцарилась мешанина всеобщего смертоубийства, Артур выложил «бич Божий».
Сверкнуло.
Грохнуло.
И стало тихо.
И в этой тишине Альберт, обиженно шмыгнув носом, перевернул свою последнюю карту. Одинокого «голодного монашка». Этот якобы монстр был почти ни на что не годен, если только не выкладывалось против него заклинание, доступное лишь владельцу черно-синей колоды. С нехорошим предчувствием Артур взглянул, что осталось у него самого...
– «Рог изобилия». – Он бросил карту на стол. Изобилие не замедлило посыпаться, но «голодный монашек» только того и ждал.
Как он жрал дары с небес, от которых любые другие фигуры пучило и разрывало на кусочки, как из раздувшегося мешка для подаяния выползали другие «голодные монашки», братья уже не смотрели. Артур со вздохом отдал Альберту вожделенного «гробовщика» – сволочная карта, ну что ей стоило хотя бы раз за игру прийти в руку?! А младший с неожиданным великодушием протянул брату «сворд-твистера».
– Забирай. Мне он все равно не нужен.
– Ну, знаешь, – Артур не спешил принять подарок, – это тебе не «гробовщик»...
– Да ладно. Разоримся, продашь его – будешь семью кормить. Еще и детям хватит Не всем, конечно, но так, двум-трем десяткам – вполне.
– У меня столько нету, – проворчал рыцарь, забирая карту и разглядывая переливающуюся картинку.
– Это ты так думаеш. Ладно, рассказывай, как съездил. Узнал, что хотел?
Альберт – не сэр Герман, ему не нужен был «доклад по делу», напротив, младший потребовал рассказывать со всеми подробностями. Артур и рассказывал: все, что говорила Илона – дословно, до мельчайших деталей. И про «садик», и про крыльцо резное, и про меч Зако, игрушечный, деревянный, что Золотой Витязь себе в шестилетнем возрасте выстрогал, а Илона по сей день хранила бережно, и про скатерть с петухами, и про Левку с глазами-стеклышками – все так все. Он, правда, не понимал, для чего это «все» Альберту. Младший никогда не рвался собирать в картинку разноцветные кусочки смысла. Не любил он этого, предпочитая долгим раздумьям мгновенные озарения. И сообразил Артур, что к чему, лишь когда Альберт сказал недовольно:
– Как она его любит... а он ее видеть не хочет, – помолчал и добавил вопросительно: – Если бы у нас была мама, мы бы к ней ездили, правда ведь?
– Малыш, ты чего? – Артур пересел на койку, обнял младшего за плечи. – Конечно, ездили бы. Но нам ведь и так неплохо живется.
– Врешь, – равнодушно заметил Альберт.
– Почему?
– Ты бы не ездил. Тебе твой Бог не велит. А еще ты из-за меня в ад попадешь.
– Что?
– Что, что? Как будто ты сам не знаешь.
– Зако... – Рыцарь покрепче прижал к себе брата. – Удавлю мразь. Что он тебе еще напел?
– Да при чем тут Зако? Вы же все... а он спросил, какая разница, что я, что рыцари. Артур, и правда ведь. Они тебе все братья. Вы друг за друга... а если бы тебе сэр Герман сказал, что нельзя?
– Что – нельзя?
Артур не знал, кого ему сейчас хочется убить больше: Золотого Витязя, плюющегося ядом без цели и смысла, или проклятого профессора Иляса Фортуну. Взялся, мерзавец, растить пацаненка, так научи его жить по-человечески, а не забивай голову одной только поганой магией.
Альберт... не Альберт, конечно, он сам в жизни бы не додумался – Зако, скотина злоязычная... А младший хочет верить в то, что они с Артуром братья, настоящие, кровные. Не понимает он и не желает понимать, что кровь ничего не значит.
Или наоборот – понимает. Но тогда все рыцари и вправду такие же братья Артуру. Настоящие братья, перед Господом чистые, крещеные, далекие от магии. Совсем не то что Альберт Северный, дикий маг без роду и племени.
Сын Неба...
– Если бы тебе сэр Герман сказал, что меня надо, ну... вы ведь магов убиваете... убивали. Раньше. И что тогда?
– Так он и сказал. – Артур не единожды рассказывал младшему о своем споре с командором Единой Земли, споре, без преувеличения историческом, ибо тогда были пересмотрены устои ордена. – Он сказал сначала, что нужно тебя убить. А я сказал, что не нужно. Ты ведь знаешь.
– Ты сказал, что магия угодна твоему Богу. А сейчас ты уже и сам не знаешь, какому Богу молишься. А если окажется, что ты не прав? Если магия – зло? Если...
– Проще говоря, что будет, если Господь захочет твоей смерти? Не сэр Герман, не пастыри – сам Господь велит мне тебя изничтожить? – Артур развернул брата лицом к себе, внимательно посмотрел в спокойные – слишком спокойные – черные глаза. – У меня есть орден и Бог – это моя семья, мой отец, моя мать, мой дом и моя любовь, так? Обменяю ли я все это, включая свое имя, свою душу и своего Господа на одного-единственного грешника? – Он покачал головой. – Братик, ну я понимаю, Зако – дурак, и вопросы у него дурацкие, но ты-то у меня ученый: Священное Писание раньше, чем я, прочитал, неужели сам ответить не можешь?
– В твоем Писании...
– Не в моем – в Священном – черным по белому написано: нет того, что не сделал бы Господь ради грешника. Рано или поздно ты уверуешь, спасешь свою душу, и Он будет этому очень рад. Очень. Тебе Он обрадуется больше, чем всем нашим рыцарям вместе взятым. А ради того чтобы доставить Ему радость, я, честное слово, пошлю на... э-э... далеко пошлю и сэра Германа, буде ему вздумается говорить глупости, и всех братьев-рыцарей, и себя самого, если потребуется. Ну это же просто, братик. Это так же просто, как то, что Он есть.
– И ведь не врешь. – Альберт пытливо смотрел ему в лицо. – Вижу, что не врешь. Но почему у таких дураков, как Зако, есть все, а у нас с тобой – ничего нету? У Рыжей – и мать, и отец, а она про них даже вспоминать не хочет. Ирма твоя врет, что нет никого, а на самом деле есть, я знаю... то есть знаю, что врет. Даже у Галеша мать в Вылче живет. А он ей только деньги присылает, сам не показывается. – Альберт сердито поджал губы. – Ведь мы же не сироты, Артур, были бы сироты – не так обидно. Она же нас не захотела. Сама. Родила и бросила. Почему?!
– Может, она болела чем? Откуда нам знать? Или при смерти была? Или... не знаю, Недремлющие за ней охотились.
– Между нами год разницы, – неохотно напомнил младший, – многовато для «при смерти», да и рыцари Кодекса обычно быстрее работают.
– Ты не спал – боялся, что сны плохие будут? – вместо ответа спросил Артур.
Альберт молча поморщился.
– Вот тебе всякая гадость в голову и лезет, не спишь потому что.
– Засну – приснится, как тебя Цветочница на кусочки режет.
– Так и так – неладно, – улыбнулся Артур, – а спать все-таки надо. Я с тобой посижу. А завтра Зако морду набью.
– Завтра Галеш будет.
– Вот же... ладно, завтра и посмотрим.
С утра Галеш, деликатно постучав, заглянул в келью Альберта.
– Артур, – позвал шепотом, – а я тебя ищу, ищу. На заутрене тебя нет, на поле для занятий – нет, а ты, оказывается, здесь. Артур, я...
– Сгинь.
– Я только спросить: с Альбертом все хорошо?
– Нет. Уйди.
Галеш кивнул и исчез, бесшумно затворив за собой дверь.
Сейчас, когда рассвело, за младшего можно было уже не беспокоиться. Демоны и мары, пытавшиеся тревожить беззащитную во сне душу, убрались прочь. Но Артур, молившийся весь остаток ночи, для верности прочел над Альбертом и все часы, вплоть до третьего, после чего, вверив брата Пречистой Деве, отправился искать менестреля.
– Он знал... – Галеш, поджидавший во дворе, начал говорить раньше, чем Артур успел открыть рот – Зако знал, что ночь сегодня плохая. Потому что я знал. Понимаешь?
– Ты-то откуда?
– Да боже мой, Артур, чтобы этого не понять, нужно быть слепым. Альберт боялся, что ты не вернешься до темноты. – Галеш покачал головой. – Артур, я не знаю тонкостей, но ты должен был быть здесь. Как тогда, в Цитадели Павших. Там мы ведь все видели: Альберт спал как убитый, а ты над ним молился. Варг еще удивлялся, чудеса – рыцарь за мага молится. Да такой маг, как Альберт, десять таких рыцарей одной ладонью прихлопнуть может. Куда ему эти молитвы? И вчера тоже. Главным Зако был – его очередь, но меня-то он слышит, и я ему сказал, я сказал: ты, Золотой Витязь, на мальчиков сердит очень, но сегодня, будь добр, гнев свой придержи. Он мне говорит: почему это? А я... – музыкант виновато вздохнул и потупился, – я ему сказал, что нынче ночью Альберта обидеть очень легко и кто знает, к чему это приведет. А Зако... пока он во мне, он может, как я. В душу чужую заглянуть может. И сделать там может все, что захочет.
– Просто словами? – Артур смотрел поверх головы музыканта.
– Просто словами, – подтвердил Галеш. – Извини меня, пожалуйста.
Артур отмахнулся. Винить Галеша было не в чем. Ему бы язык укоротить, чтоб не болтал, о чем не просят, но какой из него тогда будет менестрель?
– Альберт вчера...
– Я знаю, – закивал музыкант, – я слышал, о чем ему Зако зудел. Артур, это пройдет, это, наверное, уже прошло. Эти мысли – они для твоего брата чужие, чуждые, и если бы вчерашняя ночь не была особенной, так и вовсе ничего не случилось бы. Он же умный очень. – Галеш странно улыбнулся. – Пожалуй, даже слишком умный. И никого, кроме тебя, не любит. А я смотрю на вас и удивляюсь: как хотя бы эта любовь в нем прижилась, каким чудом разум потеснился, место ей уступив... ой... извини.
– Трепло ты, Галеш, – недовольно сказал Артур.
– Останавливаться я не умею. Знаешь что, пожалуй, я больше Зако не выпущу. – Менестрель помолчал, как будто слушая, как последние слова гаснут в воздухе и спокойно подтвердил: – Да. Не выпущу. Он хочет убить тебя.
– За что?!
– За то, что ты его прадед. Опять не то говорю, правда? Еще одну гадость напоследок, хорошо, Артур? Когда вы вернете Зако тело, тебе придется выбирать, кого убить первым: меня или его.
– Договорись с Тори. Сможешь?
– Наверное. Спасибо, Артур.
– Иди! – обронил рыцарь. – Вчерашний вечер я тебе еще припомню.
А после полудня вчерашний вечер даже как-то и забылся.
Зазвонил колокол, собирая храмовников на молитву девятого часа, которую следовало повторять в середине дня, и Артур, попрощавшись с отцом Михаилом, священником Стопольского прихода, отправился в часовню ордена.
Отец Михаил был болен. Умудрился простыть посреди жаркого лета. Не то молока холодного выпил, не то в погреб спустился, не остыв после работы на солнышке, ерунда какая-то, в общем. Но ерунда или нет, а разболелся стопольский батюшка серьезно, третий день уже лежал в постели. Гостя принять встал, конечно. Сел, точнее. Сидел он, пока они с Артуром беседовали...
Не в этом дело.
Стоя в глубине часовни – он терпеть не мог молиться на коленях, когда рядом был еще хоть кто-нибудь, – Артур вспоминал деревни и городки, мимо которых проезжали, следуя в Стополье. Мимо-то мимо, но на утреню или Обедню в церковь заглядывали обязательно. В смысле, Артур с Галешем – в церковь, а младший с Зако – перекусить чем бог пошлет в трактире, пока славный рыцарь этому Богу молится.
Болел не только отец Михаил.
Еще шестеро священников маялись: кто животом, кто вот так же, простудой нежданной, у кого-то кости ныли, как раны к непогоде, да мало ли бывает всяких болячек.
Шестеро. Здесь, в Стополье, – седьмой.
Он оказался гостеприимен, страждущий батюшка, преемник почившего семь лет назад отца Димитрия.
Вообще, чем дальше от столицы, тем лучше относятся к ордену Храма даже служители епископской церкви. Пастыри-то сюда еще не добрались, от чудовищ защищать некому.
Да, батюшка оказался гостеприимен, но Артуру в его деле ничем помочь не смог. Двадцать два года назад, когда крестился Зако, отец Михаил еще и не помышлял о службе Господу, бегая вместе с другими пацанами по пыльным улицам Тырнова. Впрочем, он высказал кое-какие предположения по поводу «чужого мальчика». Не только в орден Храма детей отдавали с младенчества – многие епископские монастыри набирали маленьких послушников, и последнее время родители все охотнее обрекали собственных чад на монашескую жизнь.
– Двадцать и более лет назад это, конечно, не было повсеместной традицией, – говорил отец Михаил, потягивая горячий травяной отвар, – но отпрыски знатных родов, те, кому не суждено наследовать за отцом или сделать военную карьеру, испокон веку служат церкви. Если, конечно, не находят у них способностей к магии. Возможно, мальчик, о котором вы говорите, был как раз из таких.
Возможно.
Смотритель колодца в Лыни больше даже, чем Чопичева хозяйка, польщенный визитом «благородного рыцаря» (вот интересно: чем не устраивает здешних жителей повсеместно принятое обращение «сэр»?), «чужого мальчика» вспомнил без напоминаний. Прищурился хитро:
– У Чопичей были, благородный рыцарь? Уж надо думать, рассказала вам хозяйка про мальчика, что батюшке помогал. Был такой мальчик, был, хоть и не мальчик вовсе, лет двенадцати парень, у нас такие в женихах уже ходят. Да у Илоны, как Зако уехал, все – мальчики, все детишки. Вы ее, Илону-то, особо не слушайте, не в себе она малость. Болтает всякое... на Севере, я слышал, людей за такие разговоры живьем жгут. Правду говорят или врут, уж и не знаю.
– Врут, – сказал Артур. – Жгут только за колдовство.
– А-а, ну колдунов-то, ясное дело, только жечь. Колдуна если не сжечь, он ведь снова явится, кровь из живых людей пить. А про паренька этого я вам что скажу: не наш он. Не из Тырновской земли. А с самого что ни на есть дальнего Севера. Я ведь, благородный рыцарь, по должности своей со всякими людьми встречаюсь. И со знатными даже. Вы вот не поверите, а бывает, что и важные господа из Тырнова или Баба-Виды, а то и из Доростола самого через Лынь проезжают. Охотиться или еще что. Так вот, мальчик этот говорил-то как ученый – гладенько. Но не по-церковному, а по-людски почти что. А выговор у него все равно как вот у вас, благородный рыцарь, или купцы когда со столицы приедут – похоже говорят. Там, где мы десять слов скажем, им двух хватает. А если с Марицких болот кто, так те на наши десять своих полсотни найдут. Я почему помню-то: парнишка этот Семке Чопичу совсем не глянулся. Семка ведь от самого Миротворца... да вы знаете, раз у Илоны побывали. Чуток был покойник на это дело. Он монашка вашего как увидел, так хотел сына в охапку и обратно в Лынь – в другой раз, мол, окрестим. Ну Илона его кнутовищем поперек спины – горячая баба, и рука тяжелая, а Семка даром что здоровый был бугаина, но тихий, мухи не обидит. Илона его, значит, по шее: ты что, дескать, удумал, дурак, зря ли лошадей гоняли, дома люди ждут, соседи – праздник ведь, наследника крестим... Вот и окрестили.
– Послушников из монастырей, – рассказывал отец Михаил, – невзирая на благородство происхождения, отправляют в самые разные приходы, где они помогают священникам в отправлении служб и выполняют разного рода черную работу. Смирение и милосердие не являются прерогативой единственно ордена Храма. И нет ничего удивительного в том, что мальчик с Севера, может быть даже из самой столицы, оказался здесь, в Стополье. Для себя мы не ведем никаких записей, но в монастырях, как вы понимаете, следят за своими воспитанниками, и считается добрым делом, если приходский священник извещает игумена как можно более подробно о жизни присланных в Приход послушников.
Презрев вежливость, Артур тут же перебил батюшку вопросом: остались ли после отца Димитрия какие-нибудь записи? И услышал, что записи конечно же остались и в больших количествах: отец Димитрий вел дневник, подвизался даже на литературном поприще... Но все сугубо душеспасительно, никаких вольностей... Библиотека его передана приходской школе, а все прочее хранится в архивах. Архивы же... при нашей бедности... специального помещения нет, поэтому все бумаги просто свалены в одном из подвальных помещений.
Когда отец Михаил начал смущенно мекать и бекать про бедность и неустроенность, Артур сразу предположил худшее: бумаги пропали, промокли, сгнили... нет, промокнуть они здесь не могли, значит, сгорели, съедены крысами И тараканами. Оказалось, что ничего подобного, архивы в неплохом состоянии и пригодны для изучения, просто условия работы... Ну, вы понимаете, сэр Артур, подвал, темно, тесно... нет денег даже, чтобы платить архивариусу...
Артур на радостях с легким сердцем пожертвовал приходу отца Михаила полсотни больших львов, чем поверг бедного батюшку в состояние прострации, и распрощался, услышав колокольный звон.
Альберта он нашел на кладбище. Младший бродил от могилы к могиле, вдумчиво читая надписи на плитах.
– Голова усыхает, – сообщил он, едва завидев брата, – от недостатка информации. Я прямо чувствую: мозги ссыхаются и бьются о стенки черепа. Братец, мне нужно чем-то заняться.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Артур.
– Нет, – отрезал Альберт. – Но если ты о вчерашнем, то об этом забудь, ясно?
– Ясно. Чего маешься тогда? У тебя ведь мэджик-бук с собой?
– Предлагаешь поэкспериментировать с заклинаниями? Здесь? Подвергнуть риску миллионы жизней...
– Прям уж миллионы. – Артур задумался. Миллионы – это вряд ли, но эксперименты младшего и вправду бывали опасны. – А то пойдем со мной.
– Куда?
– В церковь.
– Ага. Сейчас. Ты меня там скрутишь и окрестишь, я мявкнуть не успею. А что в церкви?
– Архивы в церкви.
– Архивы? – удивленно и насмешливо протянул Альберт. – И что ты с ними будешь делать?
– Читать.
– Не иначе к дождю. – Младший глянул на небо. – Ну пойдем в твою церковь. Ради такого зрелища... Читать. Картина маслом. По сыру. Артур Северный читает архивы Стопольского прихода...
На сей раз подзатыльник его не минул.
Младший, впрочем, в долгу не остался, и несколько секунд на глазах изумленных рыцарей, благостно покидающих часовню, легендарные братья кружили вокруг чьей-то могилки, обмениваясь тычками и плюхами. Потом Артур, используя преимущество в весе, росте, длине рук, а также в боевых навыках, скрутил Альберта в аккуратный тючок и вынес с освященной земли.
– Охальник!
За оградой он поставил младшего на ноги. Получил пинок под коленку, после чего было заключено перемирие.
Перед церковной оградой Альберт, правда, замялся: одно дело бродить рядом с орденскими храмами и совсем другое – соваться в храм епископский. Но еще один день в праздности обещал еще одну ночь с плохими снами.
Старший, конечно, будет бодрствовать столько, сколько понадобится, молитвами защищая мажью душеньку, но вообще-то Артуру тоже спать надо.
А внутри церкви оказалось не так уж страшно. И в подвале тоже. Сухо, тепло, ящики с бумагами. И даже, как выяснилось, бумаги эти хранились в относительном порядке, так что не пришлось, вопреки ожиданиям старшего, пролистывать и просматривать каждый листок, отделяя хозяйственные записи от дневников и писем.
Вот в дневники-то Альберт и вцепился. Выслушал терпеливо, как Артур шепотом призывает помощь Святого Духа на доброе дело, и, едва закончилась молитва, полез в бумаги. Интересно же, чем живут-дышат епископские священники. Правда, что они через одного сумасшедшие фанатики, или все-таки есть и в них что-то человеческое?
Довольно долго оба молчали, читая каждый свое. Маг – дневники, рыцарь – переписку. Альберт листал страницы не спеша, вдумчиво, с удовольствием. Отец Димитрий вел дневник еще со времен духовного училища, и было ужасно интересно следить за перипетиями жизни человека, решившего посвятить себя Богу.
Вот если бы, скажем, Артур или сам Альберт взялись описывать все. что с ними происходит, чтение вышло бы скучным. Ни тому, ни другому решать ничего и никогда не приходилось Ни решать, ни выбирать. За старшего решал Бог, ну или там отец Лучан его драгоценный, потом – сэр Герман. За Альберта... пока что – старший.
– Слушай, – толкнул маг брата под ребра, – как думаешь, заметит кто-нибудь, если я это заберу?
– Не заметят, – рассеянно ответил Артур, – но ты не заберешь.
– Почему это?
Вот. К вопросу о том, кто и за кого решает.
– Чужое.
– Ну, Арчи, кому это здесь нужно?
– Пустили дитятко к конфетам. – Артур вздохнул. – Тебе-то оно зачем?
– Интересно.
– Что там интересного?
– Долго объяснять.
– Ладно, – кивнул старший и вернулся к письмам, – я скажу отцу Михаилу.
– Да зачем?
– Отзынь.
Слово в лексиконе благородного рыцаря было новым. Альберт задумался, где Артур мог его подцепить, покатал звучание на языке. Понравилось. Если только это не ругательство. Со старшим никогда не поймешь: то он молится вслух, то бранится. Повторишь что-нибудь, вроде приличное, оказывается – ругательство. Захочешь выругаться по-заковыристей, а это аллюр конский или от доспеха деталь.
– ..! – сказал Артур.
Это уж точно было ругательством. Да еще каким! Такое даже от Арчи доводилось слышать нечасто. Старший, правда, тут же вспомнил, где находится, и покаянно попросил:
– Господи, прости меня, грешного.
– Что там? – Альберт отложил дневник и сунулся в бумаги брата. – Нашел, что искал?
– Брат Адам. В миру – Сватоплук Элиато. – Рыцарь порывисто поднялся и туда-сюда прошелся по хранилищу. Альберт прижал к столу взметнувшиеся от движения воздуха бумаги и спросил:
– Ну и что?
– Сколько я тебе говорю: генеалогические древа высших семей Долины...
– ... Надо знать наизусть и уметь перечислить с любого места в любую сторону, – скучно закончил маг. – Сколько-сколько, сто лет уже, говоришь? Элиато – герцогская фамилия, это я и так знаю. Сватоплук Элиато, ну, из детишек кто-то. И что?
– Сватоплуком звали в миру сына герцога Мирчо от старшей жены.
– Это митрополита, что ли?
– Умница.
– Ну и что?
Артур словно и не понял, что над ним издеваются. Дошел до стеночки, прислонился спиной к стеллажам и сообщил с глубокой печалью в голосе:
– Я его боюсь.
– Да ну, – не поверил Альберт, – на тебя из-за него накатило однажды, вот ты и... нервничаешь.
– Я его боюсь, – повторил Артур. – И Симеон Чопич, мой внук – та самая, кстати, прямая линия, о которой столько болтают, – так вот, Симеон Чопич тоже боялся отца Адама. И Зако, мой правнук, остался некрещеным, потому что душа его не приняла Таинства...
– Зако – твой правнук? Что, правда?! Нет, Артур, ты не шутишь?!
– Милый мой братик, – противным голосом сказал рыцарь, – сам Зако заявлял это неоднократно, и почему-то эти заявления не вызывали у тебя столь бурного проявления чувств.
– Если всем верить, знаешь ли, так ты сам собственным правнуком выходишь. И что там митрополит?
– Пока еще не митрополит – просто монашествующий священник. Отец Димитрий в своем письме епископу Доростольскому отмечает, что отец Адам, без сомнения, заслужит великую славу как проповедник во имя Божие... Он и заслужил... всем бы такую. А еще отец Димитрий, подверженный суевериям, мать их... прости Господи... не меньше, чем здешние крестьяне, просит Его Преосвященство обратить внимание на слова некоего Симеона Чопича, прямого потомка, ну и так далее... Внучек мой, надо сказать, ругаться был горазд – мне учиться еще и учиться. Он отца Адама без обиняков назвал антихристом, причем, похоже, был вполне серьезен. А через несколько дней – после возвращения нашего монаха в обитель – Симеон Чопич погиб. Знаешь как?
– Ну? – Про дневник отца Димитрия Альберт просто забыл, какой дневник, когда тут такие страсти!
– Его заели голодные псы.
– Здесь?
– В Лыни.
– Да я понимаю. Арчи, а что же братья-рыцари? Лынь маленькая, они должны были успеть.
– Дом Чопичей, – Артур снова прошелся от стены к стене, – нечисть всегда обходила стороной. Все об этом знали. Илона рехнулась, то есть все думают, что она рехнулась, полагаю, именно поэтому они с Зако остались живы. Болтовня сумасшедшей – это просто болтовня сумасшедшей.
– Подожди, ты полагаешь.... Хочешь сказать, это митрополит навел голодных псов? Нет, они, конечно, все маги, вся семейка, но... чтобы приказывать демонам, нужно быть не магом, а колдуном. Это совсем другое. Кроме того, Арчи, псы заели бы всех в доме. Невозможно заставить их убить одного и не трогать остальных.
– Помнишь, как погибла София Элиато?
– А это кто?
– У герцога Мирчо трое детей от старшей жены. – Артур проявлял чудеса терпения. – Младшая – Симила. Сватоплук – средний. София была старшей – наследницей Единой Земли.
– Ну?
– Голодные псы. Они заели Софию, но не тронули ее служанку.
– Братец! – Альберт быстро рассовал по карманам обернутые в телячью кожу книги с дневниковыми записями отца Димитрия. – Знаешь что, братец... – он поколебался, но забрал у Артура черновик письма и присоединил к дневникам, – поехали к Флейтисту. Насовсем. Он давно зовет. Он тебе не говорил, а мне вот сказал, что если бы мы... он был бы рад. Он Змея выпустил – Змей нас защищать будет. И вообще, в Цитадели хорошо. Правда ведь? Ты, если соскучишься, в Развалины съездишь или в Пустоши. Убьешь кого-нибудь. Женщин Флейтист тебе сам заманит. Поехали, а?
– А здесь сожжем все, и лучше вместе с церковью, да?
– Хорошая мысль.
– Почитай вот. – Артур протянул еще один листок. Бумага до сих пор пахла духами, чуть-чуть, почти неуловимо.
«Здравствуй, милый мой братик, – было написано ровным и быстрым почерком, без завитушек и красивостей, но, несомненно, женским, – батюшка велит мне теперь называть тебя Адамом, но, если позволишь, я сохраню, хотя бы в письмах, то обращение, к какому привыкла и которое нравилось тебе. Милый мой Сватичка! Только Боженька знает, как я скучаю за тобой и как я за тебя тревожусь...»
– Хватит! – Старший бесцеремонно выдернул из пальцев Альберта одно письмо и протянул другое, совсем коротенькое: – Сравни.
Сначала был запах духов – тот же самый, только более ясный. Более свежий? Да и бумага, кажется, новая, и...
«Артур, сегодня в «Звездне». Жду. Люблю, хоть это тебе и не нужно».
...и почерк – тот же. Ну почти...
– А я голову ломаю, из какой она семьи, – процедил старший сквозь зубы, – где ее научили... всему.
– Это Ирма?..
– Да.
– Так сколько же ей лет?
Артур поглядел с легким удивлением: о чем, мол, ты только думаешь? Но все-таки ответил:
– Она старше меня в два раза.
– Ужасно! – с чувством сказал Альберт.
– Она выйдет замуж за Варга, – проигнорировал его старший, – и уж после этого наверняка не станет молчать. Ты представляешь, что начнется в Долине?
– Тем более надо уезжать.
Артур молчал, покусывая губу, разглядывал бумажные залежи. Потом кивнул:
– Я тебя провожу. И чтоб от Флейтиста ни ногой, ясно?
– Вот дурак-то! – хмыкнул Альберт. – Если ты не едешь, я тоже остаюсь. Ну что, архивы жжем?
– Сначала читаем. Братик...
– Ну?
– Я опять тебя втянул. Извини, пожалуйста.
– Вот дурак-то! – повторил Альберт уже сердито.
Что в первую очередь нужно рыцарю для особых поручений? Оружие? Да бросьте, он сам себе оружие, потому и «для особых». Доспехи? Быстрый конь? Божья милость? Разумеется, все это, и последнее в особенности, но...
В первую очередь рыцарю для особых поручений нужна Связь. Он действует оперативно, работает с информацией, не то что горячей – раскаленной, и его задача эту информацию сохранить, донести в целости. И самому уцелеть, конечно, потому что где другого такого взять. Но собственная целостность – вторична.
Одним словом, позарез нужна сэру Арчи «быстрая связь» – главный секрет ордена Храма. Нужна. Да только вот рация в руках Артура дольше минуты не живет.
Минута – это если очень повезет. Обычно все быстрее заканчивается. Пшик – и вместо рации оплавленная пластиковая коробочка.
Профессор Фортуна с удовольствием рассуждает об «энергетике», «деструктивных потоках астрала», «бесконтрольных контурах» и прочей бредятине, о какой уважающий себя ученый и думать не должен, не то что вслух говорить. Но если опустить заумную терминологию, в словах профессора есть доля правды.
Голодных псов, например, Артур и Альберт уничтожили за считанные минуты, и за эти же минуты сгорели оба шопронских ретранслятора: основной и аварийный.
Что ж, сгорели так сгорели. Заменили их братья-техники. Неделю спустя явился в Артура «другой»...
Ретрансляторы, конечно, снова заменили, но не в них дело.
Дело в том, что, пока не вернутся Артур с Альбертом из Серого леса, не у кого спросить, что же такое страшное нашли они в Стополье. А ведь что-то нашли. Но всей информации: очень странная просьба Артура. Мальчик интересуется здоровьем всех пресвитеров, поступивших в духовные училища или рукоположенных в обителях раньше двести одиннадцатого года от Дня Гнева.
Интересная наука статистика. В Единой Земле пять тысяч сто восемь приходских церквей. И в двухстах из них пресвитеры одолеваемы разнообразными болезнями. За месяц во всех епархиях умерло двадцать приходских священников. А за десять лет – четыре тысячи восемьсот.
Все.
Все, за исключением тех двух сотен, что живы еще, но болеют.
На смену умершим батюшкам приходили молодые и, видимо, менее подверженные всякого рода заболеваниям. Артур как в воду глядел: в большинстве своем они начали учиться уже после двести одиннадцатого года
Двести одиннадцатый. Трудный выдался год. В мае, на октаву Пасхи, был рукоположен Сватоплук Элиато. Он не пожелал принять под свою руку Добротицу, полагающуюся ему по праву наследования, заявил, что мир дольний прекрасен, но горние высоты неудержимо влекут его душу, и принял окончательное решение уйти от суеты. У большинства епископов рукоположение вызвало справедливый гнев: где видано, чтобы сан принимал отрок, едва достигший двенадцати лет? Однако тихий скандал в церкви очень быстро сменился бедой, потрясшей всю Единую Землю: голодные псы заели Софию Элиато.
И ситуация стала, мягко говоря, сложной.
Сватоплук... отец Адам, принявший сан, наследовать уже не мог. Других детей от старшей жены у герцога не было. В двести двадцатом году родилась, правда, девочка, да что толку? Разве что Его Высочество и вправду отдаст младшую дочь за Варга. Не сказать чтобы сам Варг был от этой идеи в восторге, но он обещал сделать то, что велит Старый. А со Старым герцог договорится.
Да, но при чем тут приходские священники?
Четыре тысячи восемьсот человек за десять лет... Стоп-стоп, не за десять – за девять, десятый год вот он, на дворе. И все равно раньше умирали меньше. Начало странного скачка приходится на двести двадцать четвертый год от Дня Гнева, две тысячи двести двадцать пятый от Рождества Христова, и...
И что?
В коротком сообщении Артура кроме просьбы поинтересоваться здоровьем святых отцов еще несколько слов:
«Не крещен. Правнук. Церковь 2225».
Мальчик-мальчик, вожжами бы тебя за твою лаконичность.
Что знаменательного помимо падежа священников случилось в жизни церкви за две тысячи двести двадцать пятый год?
Отец Адам стал епископом Добротицким.
Отец Адам... И тут не обошлось.
А будь у Артура рация, можно было прямо сейчас приказать ему возвращаться в Сегед. Пропади пропадом Серый лес со всеми своими эльфами.
– Это нужно сделать!
– Нет.
– Нужно! И ты это понимаешь. Не можешь не понимать, не совсем же ты кретин, какие-то мозги все-таки есть.
– Нет.
– Оно и видно.
Альберт надулся и какое-то время молчал. Обиженно молчал. Вызывающе обиженно.
Это всегда срабатывало, сработало и сейчас – старший сколько мог выдерживал паузу, но в конце концов заговорил первым:
– Мы не должны так поступать. Каким бы он ни был, он человек, и ворожить на него нельзя.
– Грешно! – ядовито прокомментировал Альберт.
– Да.
– Дурак.
– Знаю. Но если мы начнем ворожить, чем мы будем лучше всякой нечисти?
– Я! Я, а не мы! Это не ворожба – это направленное заклинание, принципиально новое, понятно тебе? Не колдовство! Ма-ги-я!
– Это злое заклинание.
– Гос-споди, – прошипел Альберт, – какой ты все-таки тупой, а! Не бывает злых заклинаний. И добрых не бывает. Если чудовищ наводит на нас... – короткий взгляд в сторону навострившего уши Галеша, – ну, ты знаешь кто, он получит по мозгам. Его это даже не убьет, ясно? Просто подумает в другой раз, прежде чем гадить. А если это тот, с Триглава, ничего с твоим... не случится. Ну?
– Нельзя.
– Да почему?!
– Если это он и твое заклинание причинит ему вред... – Артур развел руками. – Это ведь совсем не то, что кулаком в ухо сунуть. Заклинание, направленное во зло, – суть ворожба. Колдовство.
– Нет-ну-какой-же-ты-все-таки-придурок!!!
Альберт грохнул для разрядки сразу десятью молниями и замолчал снова.
Ночь вокруг тоже притихла.
Испугалась.
А ведь идея была хорошая, отличная просто была идея. Альберт над ней весь вечер думал, пока собирались и пока ехали. Найти канал, через который митрополит связан с чудовищами, и ударить. Легонечко. В четверть силы. Он бы и в полную силу мог, чтоб сразу в пепел, но старший твердит, что людей убивать нельзя. Нельзя так нельзя, Альберт согласен не убивать. Ведь согласен же. А этот... Уперся как баран.
– Смирение и милосердие, – процедил маг сквозь зубы. – Ударили по правой щеке – подставь левую, да?
– Нет, но...
– Они, значит, могут нас поедом есть, а им за это – ничего. А если голодный пес откусил тебе правую ногу, отдай ему левую. И голову, если попросит, да?
– Да нет же...
– Тогда почему нельзя?
– Это колдовство... – Артур искал слова. – Это грех. Зло. Я... я не смогу молиться за тебя, если буду знать, что ты, что... Ну, как в Развалинах, помнишь, когда ты жертву принял?
– Да плевать мне!
Напоминание о принятой жертве напомнило и о том, что с того дня не раз и не два мелькала мысль: повторить бы удачный опыт, поэкспериментировать, рассчитать зависимость притока энергии от количества – или качества? – отнятых жизней.
Плохие мысли.
Как сказал бы Артур: злые.
– Плевать мне на твои молитвы, братец, – продолжил Альберт вслух, – в Цитадели я без тебя справился, и дальше, знаешь, не помру. А из-за твоего упрямства нас сейчас заесть могут, как маленьких. Мы до Стополья еле живые доехали, забыл уже?
– Не забыл. И как ты в Цитадели Павших «справился» – тоже помню.
– Из-за тебя все, – уставился маг в огонь, – сам не живешь, и мне не даешь. Дрянь всякая снится. Зако правильно сказал: я спать без молитв твоих дурацких не могу, а тебе это и надо.
– Так тебе «плевать» или ты спать не можешь? – невинным тоном уточнил Артур.
– Да иди ты! Скотина. Хоть бы обиделся из вежливости.
– На тебя?
– Скотина и есть.
– Я думал, вы никогда не ссоритесь, – нерешительно произнес Галеш.
И оба брата уставились на него через огонь. Удивленно так.
– Ссоримся? – переспросили хором. – Мы?!
– Просто он тупой, – снисходительно сказал Альберт.
– Маленький он еще. И глупый, – пожал плечами Артур.
В темной ночи, от звезд к земле и от земли к звездам – гибкая сверкающая решетка. Узор заклинаний яркими пятнами расцвечивает строгое сияние золота и хрусталя.
Надежная опора или прочная клетка?
Не думать об этом. Или думать не так.
«Господи, спасибо Тебе за терпение и милость...»
«Толку нам с Его милости! Лучше бы митрополиту треснули...»
А на подходах к Серому лесу нечисть сгинула. Последние две ночи прошли на удивление спокойно, и не жаждал человечьей кровушки никто, кроме комаров. Этих, правда, было столько, что Альберт почти всерьез задумался о защитных полях. Лес близко, воздух влажный, трава кругом – комарам самая жизнь.
Впрочем, обошлись без полей. У старшего среди прочей экипировки нашлась какая-то дурно пахнущая водица. Артур побрызгал ею кустики поодаль от лагеря, и комарье устремилось туда, сразу позабыв о людях.
– А я знаю, что это, – сообщил Галеш, настраивая гитару.
Братья на его заявление никак не отреагировали. О том, что полевое снаряжение рыцаря Храма включает в себя множество очень странных и очень полезных вещей, известно всем. Кто-то знает больше, кто-то меньше А осведомленность Галеша давно уже стала привычной.
Музыкант подождал, подождал... понял, что тема никому не интересна, и развивать ее не стал.
– Ты лучше об эльфах расскажи, – попросил Артур. – Как нам себя вести завтра, чтобы сразу не расстреляли?
– Да никак, – пожал плечами Гатеш, – только за оружие не хватайся. А ты, Альберт, заклинаний не твори. Эльфы вовсе не злые, что бы о них ни рассказывали, и убивают они не со зла. Люди для них. как комары для людей, – кивнул он в сторону обрызганных приманкой кустов. – не беспокоят, и ладно. У меня есть дозволение приходить в Серый лес, когда вздумается, может быть, со мной дозорные пропустят и вас. А может быть, нет. Не знаю.
– Опять к черту на рога лезем, – заметил Альберт, не смутившись под укоризненным взглядом старшего, – и ведь залезем когда-нибудь. Даже не знаю, кому хуже будет. Что там у нас впереди, а, братец? Живы будем?
– Не убьют, так будем, – философски ответствовал Артур.
– Зато твари отвязались. – Галеш противно звякнул струной. – Это тоже от того, что эльфы близко.
– Твари нас и не трогали. Все больше демоны и нечисть.
– И кстати! – Альберт, разглядывавший звезды, перекатился на живот. – Ты заметил, что нечисть приходит вся сплошь разумная? Демоны – как придется, а нечисть – разумная.
– Ей приказывать проще. А с демоном поди договорись. Безмозглого хоть на кровь навести можно.
– Думаешь, в этом дело?
– А в чем?
Галеш возился с гитарой, делая вид, что разговор ему ну нисколечко не интересен.
«А я думаю, – продолжил Альберт уже не вслух, – что наши с тобой неприятности имеют минимум два источника. Ты запрашивал насчет тварей по окраинам? Тех, что во сне видел, помнишь?»
«Демоны. Алым на карте были отмечены демоны. Серым – чудовища».
«И Шопрон тоже алый, ага?»
«Что «ага»? Митрополит это».
«То и «ага». Владыка Адам – это демоны. А нечисть чья? И твари?»
«Так его же. Или того, с Триглава. И что?»
«Пока не знаю, – честно и несколько обескураженно ответил младший, – думал, сейчас что-нибудь соображу».
Артур улыбнулся. Братишка верен себе и полагается на озарения, не желая подумать... Стоп. Что-то в этом... Пока что все идет по схеме столетней давности. Митрополит в роли Козлодуйского Лиха, эмиссар того, с Триглава, поставщик крови и душ к столу повелителя, воображающий повелителем себя. Но сто лет назад Козлодуйский отшельник командовал лишь чудовищами, он не умел приказывать демонам. Он был сильным колдуном, знающим магом, а заполучив Источник, почувствовал себя всемогущим, но ограничивался тем не менее чудищами, собственными заклинаниями да умелыми манипуляциями с «тканью миропорядка».
А господину Илясу Фортуне не мешало бы поработать над формулировками.
Отсюда бродячие мертвецы, смятение в умах, костры с еретиками по всей Долине, смута в Средеце. Ладно, это все – дело прошлое. Важно, что демонов тот, с Триглава, оставил тогда за собой. И правильно сделал. Демоны – это армия, а направлять армию должен тот, кто больше знает о ситуации. Либо в этот раз враг передал своему эмиссару больше полномочий и, как следствие, больше возможностей, либо он тут вообще ни при чем.
Нет.
Иначе что имела в виду Приснодева, говоря о том, что владыку Адама нужно спасти? От кого спасать, если не от того, с Триглава? Не может человек, пусть даже митрополит, стать его соперником, зато может подвергнуть опасности свою душу, заключив с демоном сделку.
С другой стороны, в прошлый раз вражине мало не показалось. Смерть Козлодуйского отшельника ударила и по нему. Да еще как ударила! Сто лет, гад, прятался, нос высунуть боялся. Если владыке Адаму он дал больше сил и возможностей, значит, и ударить должно сильнее. Этого-то враг, хоть и демон, не может не понимать.
Ударит по нему, впрочем, лишь в том случае, если Артур с Альбертом смогут добраться до митрополита. А если нет, если заедят их твари или эльфы завтра расстреляют, придется сэру Герману самому справляться.
А сэр Герман и не знает ведь ничего. Он, конечно, догадается. Хочется верить, что догадается. Господи, ну сделай так, чтобы догадался, а? Пожалуйста!...
– Эльфы не терпят их, – продолжал рассуждать Галеш, – и тварей, и нечисть, и демонов – всех. И убивают их эльфы совсем не так, как людей.
– Премного благодарны! – ответил Артур. – А зачем же они на Сегед нападали?
– Об этом спроси у них, – посоветовал музыкант, – я спрашивал, но не получил ответа. Эльфы... – он пробежал пальцами по струнам, вызвав дисгармоничную капель звуков, – они прекрасны, жестоки, загадочны. И у них есть цель. Я не знаю, какая, да мне и не нужно. Слушай:
Погребальных костров стелился сизый дым,
Мимо полых холмов, по дорогам пустым,
По равнинам седым в ожиданье снегов —
Ответь мне, чем был твой кров?
Чем была наша цель средь бурлящих копов,
Среди скованных тел, среди плотской тюрьмы?
Мы ошиблись дверьми, я здесь быть не хотел!
Очнись же, сорван покров…
Альберт равнодушно поглядывал то на брата, то на Галеша. Он отдавал должное мастерской игре, в очередной раз подивился умению менестреля оживлять холодное серебро струн, но эта песня не трогала. Ничуточки. Если она про эльфов, значит, они сродни христианским ангелам.
В не-бе-сах
Плавят медь
Это Смерть -
Рыцарь в черных шелках,
Проводник
К раю,
Где беспечен псалом,
Где за круглым столом,
Как Артурово рыцарство, свита Христова
У чаши с вином…
Надо наконец с подробностями выспросить у старшего о том, кто такой этот король Артур. Интересно же, в честь кого братца нарекли. Вот Альберт – это понятно, был такой ученый, величайший из великих, на основе его открытий выстроена современная магия. А король Артур... Старший бурчит: «сказки». Ясно, что сказки, и все-таки забавно было бы.
Всем, кто большего ждал,
Господь направит гонцов,
В их руках, как Грааль,
Горит смертельный фиал,
Но если это финал —
Он так похож на любовь…
Ты слышишь пенье ветров?
Над сетью белых дорог,
Над дробным стуком подков
Открыта дверь облаков.
Так труби же в свой рог
Над вселенской зимой,
Что была нам землей
Над пеплом наших костров.
Артур – то ли слушает, то ли нет – думает о чем-то своем. Значит, Галеш поет для него. Значит, снова почувствовал, что и как должна сказать песня.
Но при чем тут эльфы?
Оглянись,
Вестник ждет,
Проводник
До последних ворот,
Где меня
Встретят
Все, кого я любил,
Все, кого я любил,
Все, кого, как и нас,
В небеса уносил
Ветер...
– Значит, эльфы? – дав отзвучать последнему аккорду, поинтересовался Артур. – Цель у них, значит?
– Не только эльфы, – примирительно ответил Галеш и, словно успокаивая гитару, погладил ее по струнам. – Я петь умею, рыцарь, а не говорить. Разве что так. – И, постукивая пальцами по гулкой деке, он повторил четким речитативом: – «Чем была наша цель средь бурлящих котлов, среди скованных тел, среди плотской тюрьмы? Мы ошиблись дверьми, я здесь быть не хотел!...»
– Молчал бы ты, Галеш.
– Я смотрю на вас и думаю: разве вы этого хотели?
– Чего «этого»?
– Этого, – обвел менестрель рукой темноту вокруг, – славы, силы, могущества. Ты хотел всего этого, Альберт?
– Вот еще! – фыркнул маг, не понимая, к чему клонит музыкант и на что сердится старший.
– А ты, Артур?
– Понесло тебя на ночь глядя.
– Никто лучше, чем я, не знает старых сказок, – невпопад сообщил Галеш. – А уж старая правда и подавно никому, кроме меня, не ведома. Обряд, который сделал вас тем, что вы есть сейчас, он ведь шел не от сердца. От разума. И я не могу понять – хотя, казалось бы, кто лучше меня разбирается в движениях человеческих душ, – я не могу понять, как вы сумели вынужденное, надуманное, сотворенное по необходимости посчитать единственно правильным и... да, осмыслив сначала, принять затем сердцем.
– Это он о чем? – нехорошим тоном спросил Альберт.
– Да все о том же, – махнул рукой Артур и достал трубку, – о том, как мы кровь смешали.
– Смешали кровь, а теперь мешаете друг другу жить, – без всякой деликатности продолжил Галеш. – Зако прав, хоть мне и не нравится повторять его слова. Но Золотой Витязь не увидел и не понял главного: вы все делаете добровольно. У Альберта есть сейчас выбор между тобой, Артур, и великой силой. Ты, как и сто лет назад, волен выбирать между Небесами и младшим братом. Но вместо того чтобы пойти каждый своим путем, вы остаетесь в клетке, которую выстроили себе сами. Зачем? Есть ли в этом смысл? А если есть, видите ли его вы? Или я прав и вы сами не знаете своей цели?
– Вот зануда! – Альберт зевнул и завернулся в спальный мешок. – Спокойной ночи, братец.
– И в самом деле, – смущенно улыбнулся Галеш, – я, как обычно, завел разговор не к месту и не ко времени. Просто подумалось, Артур: почему все песни для тебя, какие приходят мне в голову, так или иначе обещают смерть?
– Потому что я смертный, – отрезал рыцарь, – заткнись и спи.
– Как скажешь. Но эльфы свою цель знают, а вы – нет.
– Перебить всех тварей и перевешать всех музыкантов.
– Угу, – неразборчиво поддержал Альберт из спальника, – тогда наступит рай на земле и все будут счастливы
Галеш, и не рассчитывавший на понимание, только вздохнул, зачехляя гитару.
А на следующий день после полудня они подъехали к опушке Серого леса.
– Придется спешиться, – предупредил Галеш и спрыгнул со своего мерина. – там дальше сплошной бурелом, верхом не проехать.
– А ты тропки знаешь? – Артур привычно взял Стерлядку под уздцы, помогая Альберту слезть.
– Не знаю, – помотал головой менестрель, – а если бы и знал, все равно не стал бы рассказывать. Нас встретят. И если не убьют – проводят к Илвиру Высокому.
– Это который король?
– Он не король, – улыбнулся Галеш. – скорее, маршал монастыря, если говорить на понятном тебе языке. Здесь, в Сером лесу, живут только воины.
– И сколько их?
– Артур... – В голосе музыканта слышалась явная укоризна. – Все, что ты увидишь сам, ты увидишь. Стойте. Дальше идти не надо. Теперь будем ждать.
Ждали долго.
Артур успел покурить. Потом лениво поругался с младшим, вознамерившимся поймать нескольких воздушных элементалей на предмет отправить их в глубь леса с разведкой. Потом, устав спорить, оба принялись наблюдать за нахальной белкой, скачущей по веткам ближайшего дерева. И снова поспорили, на сей раз, что случится раньше: Альберт привадит белку сухарем или появятся обещанные эльфы.
Артур выиграл – сухарь увидел и тут же слопал Серко, а испуганная белка сиганула в лес – только хвост мелькнул.
И когда неугомонный младший уже почти убедил Артура сыграть в карты, что, с учетом вчерашнего предупреждения о заклинаниях, было бы ну совсем неразумно, из-за поваленных стволов наконец-то послышался голос:
– Кого ты привел, музыкант?
«... Уши-то, уши!» – в полном восторге бормотал Альберт. Черные глазищи сверкали, он таращился на эльфов без всякого стеснения, разглядывая удивительные одежды, странную обувку, оценивающе хмурясь, принюхивался к незнакомой магии.
Магии?
Наверное, все-таки да.
Ну и, конечно, Альберт не смог обойти своим вниманием эльфийскую внешность. Нет, что и говорить, уши действительно заслуживали восхищения. Не сказать чтобы больше человеческих, но зато они были острыми, с узкой раковиной, и – самое главное! – шевелились, стоило всхрапнуть лошади или хрустнуть ветке под ногой Галеша, или звякнуть стремени. На любой звук, не характерный для обычной лесной жизни, эльфы реагировали настороженным движением острых ушей, что приводило Альберта в искренний восторг.
«Ты, братик, вслух чего-нибудь не брякни, – предупредил Артур, – обидятся еще...»
«Я сам сейчас обижусь! – самоуверенно отрезал юный маг. – Не учи ученого».
Сам Артур, как натура более художественная, уши эльфов, конечно, отметил, но не стал уделять им особого внимания. Галеш не соврал – лесные воины действительно были... ну, не прекрасны, это менестрель по своему обыкновению преувеличил, эльфы были правильными. Такими же правильными, как деревья, трава, цветы и листья. Как снежинки зимой или дождь летом.
Человек, он часто кажется чужим, неуместным даже в собственном доме, не говоря уж о диком лесе. Это музыкантам и сказочникам пристало рассказывать о хайдуках, что душой сродняются со смертельной сечей, или о крестьянах, как неотъемлемой и обязательной части поля. На самом же деле даже священник в храме далеко не всегда уместен.
А еще у эльфов не было при себе оружия. Во всяком случае, Артур не разглядел у них ничего похожего на мечи, копья или луки с арбалетами. А ведь как-то они расстреливали бедолаг, слишком далеко заходящих в Серый лес. И Сегед штурмовали не одной только магией.
Двое нелюдей вели их через бурелом, ступали легко, неслышно, будто скользили над травой, над усыпавшими землю хвоинками. Один из провожатых то и дело вовсе насквозь проходил через поваленные стволы и нетерпеливо морщился, когда люди мешкали, обходя преграду.
Второй был вежливее, хоть и ненамного.
С самого начала эльфы не сочли нужным даже представиться гостям. Представляться они, конечно, были не обязаны, тем более что гости незваные, но Артур сделал в памяти закладку. Так. Просто. Мало ли когда еще доведется встретиться с этими двумя. И с теми, кто незримо шел рядом, тоже, по-видимому, пренебрегая человеческими путями, шагая насквозь там, где пройти было нельзя.
– Если вы умеете так, – кивнул рыцарь на нетерпеливого проводника, в очередной раз скользнувшего бесплотной тенью, – зачем вообще оставлять проходы?
– Для тебя, – отрезал второй. И в дальнейшие объяснения вдаваться не пожелал.
Артур предпочел счесть странные слова образцом эльфийского юмора, но младший сразу преисполнился самых худших подозрений. И украдкой сунул в ладонь брату стеклянную палочку телепорта.
Дальше шли молча. Лес постепенно менялся. Незнакомые деревья проглядывали между привычных сосен и меловых стволов берез. Незнакомые цветы. Нет, Артур не считал себя знатоком лесной растительности, но знал совершенно точно, что в Долине отродясь не водилось медных кленов с серебряной листвой. Медных не потому, что цвета такого, а потому, что металлических. И уж, конечно, никогда в Сером лесу не текло ручьев с россыпями самоцветов на дне. И крохотным – с ноготь – пестрым птицам не место было возле кустов шиповника.
Шиповника, кстати, самого обычного – яркие розовые и белые цветы на гибких колючих ветках.
В конце июля.
В темном лесу.
Обычный такой шиповник.
На карте Серый лес выглядел длинным, неровным овалом, протянувшимся с севера на юг, от Сегедского тракта до границы Рудных болот на юге Аграма. Эльфы же, если верить Галешу, обосновались ближе к северо-западной окраине леса и, пока не возвели люди стену от Златой рощи до самого Сегеда, развлекались тем, что нападали на хайдуков, караваны и простых путников.
Это если верить Галешу.
Про вылазки эльфов рассказывал не только менестрель, а вот о том, где именно в лесу следовало их искать, ни от кого, кроме Галеша, Артур не слышал.
И что-то тут не сходилось.
Либо музыкант врал. Либо эльфы по Серому лесу кочевали. Либо умели они не только насквозь проходить древесные стволы и стрелять из луков, этих самых луков при себе не имея. Потому что пути через лес с юго-востока на северо-запад, как шли сейчас, было полторы недели. Быстрее, чем в обход, с учетом того, что идти приходится пешими, но именно недели и именно полторы. Десять дней с поправкой на неизбежные помехи.
А к ставке Илвира Высокого надменные проводники вывели отряд за три часа.
Артур с Альбертом даже переглядываться не стали удивленно. И так ясно, что ничего не ясно.
– Быстро как-то дошли, – пробормотал Галеш, – но место, кажется, то самое. Дома вот...
И действительно – дома. Ажурные, с серебряным блеском стены. Острые скаты крыш. Дыма из труб не хватает, да бреха собачьего, а так – деревня деревней. И дорожки от дома к дому протоптаны. Это у эльфов-то, которые пройдут – травинка не примнется.
И ни единой живой души вокруг.
Нет. На человеческое село это все-таки не походило. А походило на...
– Походный лагерь! – осенило Артура. – Могу поспорить, что эти их домики в пять минут разобрать можно.
– Можно, – подтвердили из пустоты. – Следуйте за светом, смертные, Илвир Высокий готов принять вас в Зале Советов.
«Финтифлюшка какая-то! А гонору!» – насмешливо прокомментировал рыцарь, разглядев, кто говорит с ними. Маленький светящийся шарик, похожий на комок пуха из гнезда лайтгаги. Отличный, кстати, пух. Верный промысел для многих хайдуков – лайтгагачьи гнезда обшаривать, когда птенцы уже на крыло встали. Знатные дамы за него любые деньги платить готовы. И на украшения он годен, и в прическу – чтоб капельки света в волосах таинственно поблескивали, и на шали, боа там всякие. Правда, шаль такую себе разве что герцогская женушка могла позволить.
Храмовники этим пухом спальные мешки набивали. Удобно. С лицевой стороны – камуфляж, с внутренней – свет, неяркий, но издали заметный. Попал кто из братьев в беду, лошадь ногу сломала или еще что – вызывай помощь, выворачивай спальник тыльной стороной наружу и жди. Хоть днем, хоть ночью – свои издалека увидят, а нечисть от света этого подальше держаться будет.
«Умный ты, братец, спасу нет, – хмыкнул Альберт. – Какой гонор? Это ведь то же самое, что ваши рации, просто летает».
«Да? – Артур с сомнением пригляделся к пуховому комочку. – А так не скажешь».
Зал Советов оказался небольшой полянкой, как загон огороженной все теми же кружевными стенами из серебра. Поляна так и кишела светящимися шариками. Они роились в воздухе, сбивались в стайки, разлетались по углам. Одни исчезали, на их место являлись другие, потусклее, повисев неподвижно, наливались светом, словно восстанавливали силы и, в свою очередь, уступали место следующим.
Красиво было. Как будто звезды расположились здесь на дневку, чтобы ночью подняться обратно в темное небо
А лошадей пришлось оставить снаружи.
Альберт, прежде чем войти в Зал Советов, вытащил мэджик-бук из большого кармана на спине своего жилета.
– Миротворца захвати, – посоветовал он Артуру. Тот кивнул. Стараясь не делать резких движений, перевесил топор с седла на пояс.
– Никто не обидит тебя, рыцарь, – тут же заявил комок пуха, – впрочем, если ты боишься меня, возьми с собой еще и меч.
– Точно, – Альберт, не спросив у Галеша, цапнул с его седла волшебный клинок. Сунул брату: – Держи, – задумчиво поглядел на подвешенный к седлу арбалет...
– Сам понесешь, – предупредил Артур.
– Ладно, – вздохнул маг, – если что, тебе другой выдадут.
– Если «что»? – не понял Галеш, уже расчехливший гитару.
Альберт смерил его жалостливым взглядом и промолчал.
... А Илвир Высокий оказался слепцом.
Он действительно был высок ростом – на голову выше Артура. Бесстрастное, длинное лицо с узким подбородком и широкими, острыми скулами слегка пугало. И непривычными для человеческого взгляда чертами, и пустыми бельмами огромных, вытянутых к вискам глазниц. Надменный и строгий, Илвир ждал, пока гости приблизятся, а пушистые комочки света кружились над его головой.
– Ближе не нужно, – холодно прозвучало сразу со всех сторон, когда до эльфа осталось шагов десять, – оставайтесь на месте, смертные.
Они послушно остановились. В чужой монастырь, как известно, не след соваться со своим уставом. И даже Артур, непривычный к подобной пренебрежительной брезгливости, счел за лучшее делать так, как велено.
Стояли. Смотрели на гордого слепца. Тот хоть и не мог видеть, а казалось, тоже смотрит. Не на гостей – не было эльфу дела до смертных, – слепые глаза видели что-то недоступное зрячим.
– Ты пришел, – изрек наконец Илвир.
В первый раз за все время губы его шевельнулись, обнажив острые треугольные клыки. Кажется, так он улыбался. Неживая улыбка на неподвижном лице.
– Я вижу, смертный, ты не знаешь еще, какая судьба тебе уготована. Но ты здесь. И Меч с тобой. Ты хотел спрашивать – я позволяю тебе это. Возможно, ты даже услышишь ответ. Итак?
– Говори, Артур, – прошептал Галеш, – спрашивай, пока можно.
– Благодарю за разрешение, Илвир, – церемонно произнес рыцарь.
И неожиданно получил в ответ еще одну страшноватую улыбку.
– Тебя оскорбляет мое пренебрежение, смертный? Потерпи. Очень скоро все мы склонимся перед тобой. И как твоя жизнь зависит сейчас от моей прихоти, так моя судьба окажется в твоей власти. Позволь же мне говорить с тобой так, как привык я разговаривать с твоим народом. Последняя уступка гордости. Я жду твоих вопросов, рыцарь Храма.
– Зачем вы здесь?
– Чтобы отыскать Меч и того, кто станет Мечом. Наша миссия завершена, смертный. Мы готовы уйти, мы устали от вас больше, чем вы от нас. – Илвир помолчал, медленно кивнул. – Ты хочешь подробностей? Изволь. Но сначала позволь мне оглянуться твоими глазами.
– Что это значит?
– О, ничего опасного для тебя. Что ты видишь вокруг, смертный? Просто лес, где привычные тебе деревья сплетаются ветвями с чужими, невиданными ранее. Просто лагерь в этом лесу, шатры из серебра, комары и сырость от близких ручьев. Просто слепого эльфа, позволяющего себе тон, недопустимый по отношению к таким, как ты. К рыцарям Храма. Бесстрашным истребителям всего злого и доброго, что кажется опасным для людей. Я прав, смертный?
– Да.
– Благодарю, – сказал Илвир так же церемонно и насмешливо, как несколькими минутами раньше благодарил его Артур, – я видел твоими глазами. Теперь ты посмотри вместе со мной. И пусть моя слепота не будет тебе помехой.
По-птичьи резко повернулось узкое лицо, длинный палец указал на Галеша:
– Пой, музыкант. Тебе не нужны чужие глаза, чтобы видеть.
И под пальцами Галеша зазвучала мелодия, какую не могли родить гитарные струны: тонко, прерывисто запела флейта – птицы, пробующие на вкус воздух нового утра, тяжким вздохом откликнулся орган – туманный рассвет, плывущий над росистыми травами, медью – цимбалы, капли солнца на каплях воды.
Небо.
Звезды
Прозрачная свежесть и запах листвы.
Серебряных листьев.
Звездная радуга – стройною аркой.
Звонкая лютня, гордая арфа.
Яркий костер, полыхающий жарко.
Шелковый шорох зеленого шарфа.
Свечи кипрея – малиновым шелком...
Просто лес. Просто лагерь в лесу. И над серебряными стенами Зала Советов высятся деревья, прямые, стройные, устремленные кронами в ясное небо, до которого не достать им, будь они и в сотни раз выше. А в невидимой отсюда дали небо – такое же. Синее. Высокое. Там деревья из золота и серебра соседствуют с живыми, неведомыми людям. Там драгоценными ожерельями вьются по ветвям цветы. Там, мелькая солнечными пятнами на шерсти, бродит по траве единорог. А птицы не боятся подпевать флейтам и скрипкам.
Там нет времени, и пространства покорны. Там ночь сменяет день лишь потому, что звезды так же прекрасны, как яркое солнце. Там не убивают. Не умирают. Не ведают зла.
И не ведают Бога.
– Вы пришли к нам, – вплелся в музыку равнодушный голос Илвира, – пришли незваными, нежеланными, опасными. Не гости – нищая и злая толпа, ворвавшаяся в хрустальный замок.
– Мы пришли, – повторил вслед за эльфом Галеш, такой же равнодушный. И даже глаза менестреля глядели слепо, не способные увидеть мир вокруг.
Безнадежно и гневно.
... Сюда, где ночь и мгла, судьба нас завела,
И тень от вражеских ворот раскинула крыла.
Мы сведены, как сводят брови,
Слепит глазницы едкий дым,
Но будет май, и встанут травы вровень
С руническим надгробием моим...
С руническим надгробием моим.
– Вы пришли и остались, и начали перестраивать наш дом так, как сочли нужным. Зачем? По какому праву? По праву сильного, быть может? Нет, смертный, вы всего лишь животные – грязное стадо, бегущее от хищников. Стадо, способное растоптать любую преграду, но не от силы, у вас нет сил.
От страха.
Здесь птицы не поют, деревья не растут,
Корона вражеских зубцов венчает наш приют.
Уже горит вторая башня
И тонут лестницы в гробах.
Мы не от гордости своей бесстрашны
То цвет отчаянья белеет на гербах...
И хищные твари, гнавшие вас, пришли по вашим следам. Мы вынуждены были защищаться, смертный. Мы защищали наш мир от вашей войны...
И нет пути по бездорожью.
Бессчетна вражеская рать.
Скрепи сердца, как плащ скрепляют брошью,
Еще не вышло время все переиграть.
Взметнутся в небо искры
Берилловых корон.
Наш вечный пост, он был не нами избран...
– Достаточно, – поднял руку Артур, – достаточно Илвир. Это все красиво и грустно, и я сожалею о том, что мы причинили вам столько беспокойства. Но среди людей принято думать, что это вы пришли к нам. Пришли и начали убивать. А мы – защищались. От хищных тварей, которых вы ненавидите так же, как люди. И от вас, куда более опасных, чем любая тварь. Может быть, ты объяснишь мне, как это вышло?
– Красиво, – презрительно повторил эльф, – ты полагаешь это красивым, смертный? Да, вы находите красоту лишь в разрушении, вы оскверняете все, к чему прикасаетесь, и говорите потом: это красиво и грустно. Что ж, я объясню. Тебе, смертный, я объясню все, чего ты не понимаешь. Помнишь, ты проклял того, по чьей вине не можешь вернуться в свой дом? Проклял, не ведая тогда, как не ведаешь и сейчас, какую силу имеют твои слова. Ничтожная букашка, обреченная на великую судьбу, ты смеешь нарушать законы и хочешь остаться безнаказанным...
«Артур! – Альберт встал рядом, чуть позади, стряхнул с пальцев и разбросал вокруг вязкое сияние защитного поля. – Н-нам, кажется, пора».
«Подожди, – попросил рыцарь, – успеется».
– Противоестественный союз разума и невежества. – Илвир пренебрежительно поморщился. – Ты мог бы стать великим волшебником, маленький колдун, но предпочитаешь оставаться фокусником. Сейчас не время для твоих трюков, прибереги их для более благодарных зрителей. Ты готов слушать меня, рыцарь?
– Я только это и делаю, – заметил Артур, отодвинув брата подальше за спину – очень уж нехорошо сверкнули глаза младшего. Еще хуже будет, если он озадачит Илвира каким-нибудь из своих «фокусов» раньше, чем эльф ответит на все вопросы.
Интересно, почему все, кроме Флейтиста, склонны при первом знакомстве Альберта недооценивать?
Ветер ли гонит листву,
Я ли прощаюсь навеки?
Небо горит под ногами и пеплом восходит к земле...
Облачных крыльев канву
Пеною вздыбили реки,
Смыв отпечатки следов наших ног на песке
– Мы защищались от вас, – как учитель, повторяющий материал для нерадивых учеников, напомнил Илвир, – но отнюдь не сразу мы решились на открытое столкновение. Очень долго наш народ просто избегал вас. Не из страха. Мы не боялись вас и не боимся. Из брезгливости. Сияющая-в-Небесах – люди назвали бы ее Богиней, но для нас она госпожа – непроницаемой стеной отделила ваш грязный мир от нашего, прекрасного и чистого. И, накрытые этим куполом, вы, как паучий колокол в воду, все глубже проваливались в наши земли, не зная, даже не подозревая о том, что вокруг вас лежат иные земли.
Дивные земли. Чудесные, как Парадиз, воспетый в сказках ваших жрецов.
Гордость с Отчаяньем долго скакали в седле.
Поздно.
Гибкое тело твое не для тленья в земле
Мерзлой,
Встань!
Слышишь звучание Музыки Сфер?
Это конец!
Встарь
Судьбы сплетались в оправу колец.
– Твое проклятие, смертный, разрушило стену. Твое проклятие, сказанное в плохой день и воистину в черный для мира час, было услышано. И исполнено. Мы потеряли величайшую из наших святынь, охраняющую и хранимую. Меч – основа миропорядка – исчез из мира. Мы лишились опоры. Лишились защиты. Вы же, грязные, невежественные твари, получили великий дар, не зная о том и не умея этим даром воспользоваться. – Илвир покривил губы не то насмешливо, не то горько. – Вы не умеете. Мы – не способны. Видишь, как странно все получается, смертный. И я, Илвир Высокий, верная стрела из колчана Сияющей-в-Небесах, повел своих бойцов в проклятые земли. Чтобы вернуть Меч и найти человека, что станет Мечом, и спасти мой мир. Или погибнуть.
Вы быстро учитесь, рыцарь, и хорошо научились убивать нас.
Что же теперь?
Месть
белую лестницу краем плащей,
Лечь
на перекрестие ржавых мечей,
Спать
лишь в погребальном рыдании струн,
Стать
гербовой надписью, вязью из рун...
– Ты хотел знать, зачем мы нападали на вас? Да лишь затем, чтобы защитить себя. Ваши земли – сплетение множества дорог, тайных путей, неведомых и недоступных вам. Сколько несчастных, следуя по ним, выходило прямо под удары ваших мечей! Духи, гении, феи, призраки, майи – для непохожих на людей приговор один: смерть. Вы не ведаете жалости. И тем более страшно, что в своем невежестве вы сами волею случая можете ступить на одну из дорог, ведущих в наш мир. Этот лес – брешь в стене. Пробоина, закрыть которую долг мой и моих бойцов. И вот после стольких лет мы вознаграждены. Меч вернулся. Вместе с тем, кто станет Мечом. И сейчас ты держишь в руках не просто оружие – Силу. Воплощенную в тело Меча Силу, ту самую, которой поклоняешься ты сам, рыцарь. Ту самую, что заставляет тебя быть защитником своего народа. Ту, что ведет твое сердце по единственно верному пути, и путь этот близок к завершению. Дальше тебе предстоит другая дорога.
Жгут ли сухую листву
Или последние вехи?
Тлеет ли сердце мое
Вместе с пламенем ваших сердец?
Чайки ли к морю зовут,
Я ли прощаюсь навеки?
Гордость с Отчаяньем в сговоре.
Это – конец.
– Сколько слов... – в некотором ошеломлении пробормотал Артур. – Ты хочешь сказать, этот меч – от Господа? Но Он же сказал «не убий».
– Потом про меч спросишь. – хмуро сказал Альберт. – Мне про купол не все понятно. Если Долина была закрыта, как же тогда Большой мир? Скажи ему, пусть уточнит даты. Кто окружил нас пузырем, когда, где... А то дурь какая-то выходит.
– М-да... – Артур покрутил волшебный клинок в руках. – Илвир, ты, наверное, прав насчет невежества, но нельзя ли привязать все, что ты рассказал, к человеческому летосчислению? Видишь ли, Единая Земля соседствует с другими за горами на севере, но там никогда не слышали об эльфах. Когда ваша госпожа возвела невидимую стену?
– Сколь глупы вы оба! – устало ответил Илвир Высокий. – Есть великое множество пространств, сосуществующих, не подозревая о том. У ваших земель и нашего мира давным-давно общая граница, но почему ты думаешь, колдун, что это мешает вам одновременно граничить и со множеством иных миров? Я повторяю еще раз: Сияющая-в-Небесах окружила вас стеной лишь тогда, когда граница оказалась нарушена. Сто лет назад. По вашему календарю – в третий день второго месяца весны.
– Это когда мы побратались, – будничным тоном заметил Альберт. – Говорил я тебе, что обряд всем пяти княжествам икнется.
– Ты и про купол говорил, – с уважением добавил Артур, – помнишь?
– Что он из-за нас появился? Говорил. А ты мне не поверил.
– Дурак.
– О! – Младший был доволен. – Дошло наконец-то. Ладно, что там с мечом?
– Принявший его обретет великую силу, – на сей раз Илвир не стал дожидаться, пока Артур передаст ему слова брата, – сам станет Силой. Для всех нас великая удача в том, что инициация произойдет в этом пространстве и в этом времени. Меч может нападать, а может защищаться. Ты – Защитник, рыцарь, а значит, на долгое время и люди, и дивные существа будут избавлены от бед. Ты не позволишь злу приблизиться, но не станешь подвигать нас на войну. И сердце мое исполнено радости, а гордость уязвлена. Смертный... Всегда смертный – повелитель, равный Сияющей-в-Небесах. Но чего ты ждешь? Или мало того, что я уже сказал? Достань клинок из ножен, остальное он сделает сам.
– Да что он сделает? – Артур потряс головой. – Зачем тебе я?
– Ты – один из немногих, кто способен стать Мечом.
– А почему тебе не взять его и не поискать кого-нибудь среди эльфов? Всем лучше будет. И гордость при тебе, и клинок при деле.
– Почему я? – тоскливо вопросил Илвир у безмятежных древесных крон. – Почему не Учителя? Не Воспитующие? Объяснять недоумкам законы мироздания – это их дело. Я – воин... Меч, – он нервно оскалился, – нельзя просто взять. Нужна плата, неужели это непонятно? И ни у кого из нас нет того, что требует Меч в обмен на силу. Ни у кого из нас нет бессмертной души, рыцарь.
– Так, – сказал Артур, отступая к выходу из Зала Советов и подталкивая туда же Альберта, – понял, – Артур прихватил за шиворот растерянного Галеша, – пошел бы ты к рогатому, – посоветовал Артур Илвиру.
– У вас осталось десять дней, – эльф не тронулся с места, – у всех вас, людей. Осень не наступит, смертный. Десять дней – и все. Вас больше не будет.
– Первое августа, – сосчитал Альберт, выметаясь за серебряные ворота. – Братец, числа двадцать девятого стоит нанести визит господину Ольжеху. Ага? По-моему, в Теневой Лагуне довольно уютно.
Сияющие стрелы ударили им под ноги. Вздрогнула земля. Жесткие стебли травы оплели ноги, мешая идти.
Теперь ясно было, почему эльфы обходятся без оружия: вместо луков и стрел в руках лесных воинов переливались полосы света.
Новый залп. Уже прицельный.
– Фокусник, значит, – обиделся Альберт, когда стрелы разлетелись, ударившись в защитные поля, – в противоестественном, так его, союзе. Артур, может, в телепорт?
– К лошадям, – скомандовал рыцарь.
Поля под очередным ударом сильно заискрили.
Артур свистнул негромко, но пронзительно, и Серко с места в карьер рванул навстречу хозяину. Стерлядка и мерин Галеша заржали, вытянув морды.
Однако тоже побежали – к седлу привязаны, куда тут денешься?
И лишь забросив младшего на лошадь, убедившись, что Галеш, которому страшно мешала гитара, тоже забрался на своего мерина, Артур разрешил:
– В телепорт!
А во дворе профессорского дома, под ржание испуганных лошадей, младший язвительно заявил:
– Спорим, праведник, что ты рад здесь оказаться.
– Впервые в жизни, – признался Артур.
А Галеш, потянув его за рукав, заметил буднично:
– Тори здесь. На Волчьей мельнице.
Альберт демонстративно закатил глаза, раздал последние активаторы телепорта и очень взрослым тоном сказал:
– Что за жизнь? Ни минуты покоя.
Он даже испугаться не успел. Боишься ведь всегда либо перед боем, либо после, когда все уже заканчивается. А тут все сразу пошло по выверенной схеме. Как в задаче: первое действие, второе действие, третье...
Мэджик-бук. Пальцы по кнопкам – не глядя.
Старший держит лошадь по уздцы.
Телепорт.
И опять: оглядывается Артур, обстановку оценивает Артур, диспозицию выбирает тоже Артур. Альберт видит его глазами, но все активные действия – сейчас работа старшего.
Зато безупречны заклинания.
Повреждать врага нельзя, значит, контроль.
Посторонней мыслью – они всегда есть, такие, но очень редко отливаются в различимую форму: «контроль» – это бело-синие колоды большинства храмовников. А у старшего колода синяя с черным – связать противника и лететь в атаку.
Повреждать нельзя.
... Тори...
Арчи?
Ешкин корень, ну до чего похожи!
Первое, за что цепляется взгляд, – и ведь должен был привыкнуть, но сейчас, как в первый раз, как сто лет назад... Глаза.
Синие-синие. Яркие.
Страшные.
Вот он какой, Зако Золотой Витязь.
Красавец.
И улыбается. Весело так.
Мысли – отдельно. Пальцы – отдельно. Летят по кнопкам.
Ах, цветные кружева поверх гибкого золота.
Получи, Тори, подавись, красавец. Мало кто из магов умеет сплетать столько заклинаний одновременно. Вообще никто не умеет.
«Медуза», «хангри вормсы» в ее нитях, поверх всего – «паутина», файт-поле на Миротворца... кто сказал, что на старшего не действует магия? Защитные поля. Поглощающие... эх, Варга нет, пригодился бы сейчас.
И стазис-купол под рукой.
На всякий случай.
На самый крайний случай. Стазис из тех заклинаний, от каких рассыпаются мэджик-диски.
Все как в Цитадели Павших. Только вместо Змея – Тори. Красавчик сусальный, аж стыдно за такого правнука.
Младший отвлекает демона... ведьму... да не важно. Задача Артура: дать Галешу подобраться к Тори вплотную.
Все как в Цитадели Павших. Только вместо высоких стен и донжона – старая мельница. Плохое место. И так-то плохое, а уж сейчас, когда из узких окошек бьют молнии и очередями вылетают огненные шары, и вовсе никудышное.
Тори успел укрыться под защитой каменных стен. И выкурить его оттуда пока что не очень получается.
Все как в Цитадели Павших. Там бой пошел совсем не так, как загадывали. Здесь – тоже.
Тори, скованная «медузой», довольно быстро нейтрализовала «хангри вормсов». И, получив относительную свободу, разразилась в ответ на выпады Альберта целым залпом атакующих заклятий. Она не пыталась связать противника – то ли не умела, то ли пренебрегала магией контроля, – но и без этого на несколько секунд Альберт был вынужден уйти в глухую оборону.
Тут уж досталось и старшему. Досталось бы, будь Артур уязвим для магических атак.
Понеслась душа по кочкам!
Зашвырнув Галеша в пересохшее русло ручья, рыцарь кружил рядом с мельницей, появляясь словно бы сразу со всех сторон. Добраться не мог: магия там, не магия, а каменные стены – это каменные стены. Насквозь не пройдешь.
Он выбил запертую дверь, но изнутри плеснулась лава – Тори обратилась к «Перемене сущностей»: тому самому заклинанию, что оплавило подножие холма у Цитадели Павших. Высшая магия. И вряд ли ведьма пользуется мэджик-дисками. Значит – сама. Как уж она выжила в аду, воцарившемся внутри мельницы, это еще предстоит узнать.
А для высшей магии уязвим даже старший. Любое заклятие, в котором энергия воплощается в материю, так же опасно для него, как и для простого смертного.
Тори воюет на два фронта и справляется. Пока справляется. Рано или поздно ее силы иссякнут. Должны...
«Конус холода». Заклинание по-своему легендарное. Уж во всяком случае, памятное... «Малыш и Толстяк».
– Раскудрить твою! – рычит старший. – Не повреждать!
Но уже бьет плечом в растрескавшийся камень, прорывается к Тори... Кто там говорил, что сквозь стену не пройти?... Не повреждать... Ага! Как же!
Миротворец – его ни с чем не спутаешь. Полоса белого света на ярком ковре из переплетенных друг с другом заклятий. Своих и чужих. Пестрота – в глазах рябит. А поверх вдруг – ясно и чисто – смерть.
В последний момент топор ударил не лезвием – обухом. Оглушил. Должен был оглушить. Да разве ж Тори этим проймешь?! Такого быка, как Зако, и тараном не свалишь.
Эх, Арчи, ну что же ты? Ну...
Тори... Зако на мгновение запутался в волшебных узорах. Альберт тут же ударил в образовавшуюся брешь. Источенные магией стены рухнули, и юный маг едва успел послать на мельницу «пыльного червя», чтобы обломки не придавили и старшего, и проклятую ведьму. Устанут ведь выбираться.
Камни и гнилые доски рассыпались в порошок, но, не успев обрадоваться удаче, Альберт почувствовал, как слабеют и теряют силу защитные заклинания. Как будто «хангри вормсы» вернулись, чтобы сожрать хозяина.
А Тори... Тори не было. Было тело – Золотой Витязь, синеглазый красавец – пустая кукла, из которой вытряхнули набивку, и оболочка вот-вот опадет сдутым пузырем. И было нечто, непостижимое, и оттого страшное. Огромное. Оно окружило, стало землей и небом, и воздухом. Неживое.
Мертвое.
И одновременно со свирепым: «С нами Бог!» накрыл развалины мельницы последний аргумент в затянувшемся споре.
Безмагия.
И древко топора, ударив снизу вверх, под подбородок, бросило Тори на землю, засыпанную каменной крошкой.
– Она там?
Подоспевший Галеш нервно сжимал футляр с гитарой:
– Она там? Вернулась?
– Кажется, нет, – Артур не побрезговал, пнул носком ботинка бесчувственное тело. И понял. Понял, на что надеялся менестрель. – Я не знаю точно, – он развел руками, – попробуй.
Галеш шлепнулся перед телом на колени, положил рядом гитару, ладонями обхватил лицо Тори и застыл.
Через минуту, очень-очень долгую минуту, он поднял на Артура нерешительный взгляд:
– Ее там не было, – сказал тихонько, – не успела вернуться.
– Конечно, не успела. – подал голос приковылявший поближе Альберт, – она в некросферу ушла, да там и осталась. Братец, я хочу ее книгу!
– Еще чего!
– Артур...
– Забудь.
– И почему я знал, что так будет? – грустно промолвил Альберт. – Братец, ты способен на корню задушить самую благую идею. Такие, как ты, препятствуют гармоничному развитию общества и...
– Я ее вообще сожгу, – пообещал Артур, – а меч в переплавку отдам.
– С ума сошел? – уже всерьез обеспокоился Альберт. – Отвези в Цитадель и успокойся. Книгу отвези. Меч можешь хоть в переплавку, хоть... слушай, а почему его эльфам не продать? Может, им кроме тебя кто-нибудь сгодится. Да вон хотя бы, – пренебрежительно кивнул маг на распростертое тело Золотого Витязя, – этот придурок.
– Хочешь, чтобы он душу продал?
– Да ладно!
– Нет уж. К тому же он меч сколько раз брал – ничего не было. Ты как, ехать сможешь?
– До Шопрона? – Альберт неудержимо и заразительно зевнул. – Два часа, если шагом. Доедем как-нибудь.
Галеш, с гитарой наперевес, отправился к тошадям. Альберт, бросив последний взгляд на мэджик-бук Тори, нога за ногу поплелся бродить по каменным россыпям:
– Вот отсюда она вышла. Через портал.
– Ты откуда знаешь? – не поверил Артур – Магии же нет.
– Какая магия? Тут колдовство творилось. Сам посмотри: на камнях краска, на краске – воск, там вон, видишь, косточки лежат. Человечьи. Детские, кажется... – Альберт снова зевнул. – Дай книжку почитать!
– Не дам.
– Ну хоть картинки посмотреть.
– Нет.
– Не дашь, я из арбалета стрелять перестану.
– И что?
– Зарядку делать не буду.
– Да?
– Да. Разжирею. Обожрусь пирожными и скончаюсь в страшных мучениях.
– А я тебе клистир поставлю.
– Так, да? – Альберт подумал, разгребая ногой груду почерневших от огня косточек. – Мне, значит, клистир. А книгу – в Цитадель?
– Да.
– Чтобы ее там Флейтист читал?
– Да.
– Значит, какой-то поганец с крылышками тебе дороже родного брата?
– Ты... – Артур возмущенно задохнулся. – Так не честно.
– А книжку не давать честно? А я ее, может, почитаю и придумаю, как от этой гадости защищаться. Думаешь, Тори своими силами пользовалась? Ничего подобного! Она из некросферы черпала. Если бы не безмагия, тут бы мы и кончились. – Альберт подумал и выдал аргумент, безотказный в спорах со старшим: – Ты бы, может, и ничего еще. А я бы точно помер.
Сработало. Артур, как водится, почувствовал себя виноватым за то, что он такой большой и сильный, а Альберт такой слабый и маленький.
– Пробовать заклинания даже не вздумай, – проворчал он, протягивая мэджик-бук, – уши надеру.
– Конечно, – с готовностью согласился Альберт.
Сцапал книгу и, моментально потеряв всякий интерес к разрушенному порталу, пошел к лошадям.
И в самом деле, ну портал, ну и что? Если бы магический, а то – колдовской. Велика диковина. На Волчьей мельнице испокон веку ворожба творилась, разве что в последнее время пастыри колдунов поразогнали. Да и то неизвестно еще, кого они действительно выгнали: колдунов или рыцарей Храма, которые этим колдунам окорот давали. Знать бы раньше, что Тори не только маг, но и еще и ворожея, можно было сразу возле Волчьей мельницы засаду оставлять.
Ага, а еще возле моста в Междуречье; и на капище в Златой роще; и на Старом кладбище; и в Иудиной лощине; и... и это все в непосредственной близости от столицы. А сколько таких мест по всей Единой Земле?
Нет, ничего бы с засадой не получилось.
Проводив младшего слегка растерянным взглядом, Артур похлопал по щекам бесчувственного Зако:
– Эй, хайдук, хватит валяться.
Словесное вразумление не помогло, и пришлось вылить на спасенного пол фляги воды, прежде чем синие глаза открылись
Мрачный взгляд сфокусировался на Артуре. Нижняя челюсть – квадратная такая, шевельнулась справа налево Потом слева направо.
– Ну, прадед, – пробормотал Зако невнятно, – сломать ведь мог.
– Вставай, – Артур подал ему руку.
Витязь пренебрег. Поднялся сам. Очень легко, словно не его дважды за полминуты оглоушили топором: по макушке и по роскошной челюсти.
– Ехать придется с Галешем, – сказал Артур, – лошадей у нас три всего. Но это до Шопрона, там что-нибудь придумаем.
Зако, не дослушав, повернулся спиной.
Определенно, характер у Золотого Витязя лучше не стал. Да и с чего бы вдруг?
Альберт уже сидел в седле, сладко зевая. Галеш стоял рядом, держа под уздцы Стерлядку и своего мерина. Серко нюхался с кобылой, но с появлением хозяина дамой пренебрег. Пошел к Артуру, надеясь выклянчить лишний сухарик. И выклянчил конечно же. Жалобные глаза у Серко получались лучше, чем у иной собаки.
Альберт смотрел, как они идут: Зако – впереди, Артур – следом. Смотрел и опять удивлялся: похожи. Но какие разные!
Старший, с носом своим переломанным, узколицый, тонкогубый, тощий, как змеюка, от вечных постов и как змеюка гибкий – уродлив старший. Глянешь – испугаешься. А Зако красив. Все, что у Артура плохо, у него – хорошо. И нос как нос. И морда круглая. И волосы, вон, не стрижка уставная, а кудри золотые, длинные. Серебряным обручем кудри схвачены, по плечам вьются. А плечи широченные. Матерый мужик Зако, Арчи расти еще и расти.
И все равно не вырастет. Ростом-то братец не намного ниже, но никогда ему столько мяса на свои кости не нарастить. В жилы уйдет. Как обычно. А все почему? Потому что кушать надо, как люди, а не как праведники.
– Меч-то можно взять? – примирительным тоном спросил Зако. – Я без оружия все равно что голый. В столицу приедем – отдам, ей-богу.
Волшебный клинок даже не приторочили к седлу как следует. Некогда было. Сунули в скатку, да так он и остался. Рукоять и гарда – снаружи, лезвие – в спальном мешке.
– Нельзя, – отрезал Артур.
Мыслями он был даже не в Шопроне уже – в Сегеде. Отвезти Альберта домой, взять в казармах свежую лошадь, распорядиться, чтобы предупредили на заставах: пусть готовят сменных коней, и – в штаб. Если спешить, в Сегед можно за полтора дня добраться. Если очень спешить – за день. Время еще не поджимает, но лучше как можно скорее отчитаться перед сэром Германом.
Да, и захватить с собой бумаги из Стопольского прихода...
Альберт прав, когда говорит, что самые опасные враги – люди. Демоница Тори, из-за которой их разбудили, хлопот почти не доставила, зато теперь предстоит нешуточная драка с епископской церковью. И дай бог решить дело без громкого шума. Ни к чему шуметь, когда речь идет о внутрицерковных делах.
Зако выхватил меч из скатки в тот момент, когда Артур сел в седло. Альберт хотел крикнуть, предупредить, но горло перехватило. Маг ударил кобылу пятками, и Стерлядка, оттолкнув Галеша, прыгнула вперед, как будто и вправду была выдрессирована для боя.
Они не успели.
Зато успел Артур. Слетел с седла, уклоняясь от смертельного удара, оставив Серко между собой и Зако. Волшебный меч срезал переднюю луку...
Срезал. Твердую кожу и дерево – как масло ножом, как лопатой мягкую землю.
...чудом не задев шею скакуна, и зазвенел, как звенят бронзовые тарелочки-гонги. Уши заложило от этого звона.
А старший, оттолкнувшись обеими ногами от земли, уже прыгнул обратно, держась за седло руками, раскручивая тело, как живой кистень. Каблуки тяжелых ботинок ударили Зако в грудь и в голову. Золотой Витязь отлетел в сторону. Артур в кувырке ушел в другую, ухитрившись выдернуть Миротворца из петли на седле.
– Убирайся! – рявкнул он на Альберта. – Галеш, пошел вон!
Но Галеш стоял с потерянным видом. Как будто на него снизошло вдруг озарение и прямо сейчас принялся музыкант складывать новую песню.
Может, так оно и было.
Альберт уходить уж точно не собирался. А собирался он подобраться поближе к Серко, чтобы снять с седла рыцарский арбалет. С Зако что-то было не так. И с мечом что-то было не так. Они оба светились, и хайдук, и клинок светились, как иногда Артур. Только не золотом, а пронзительным белым огнем. Так пылают молнии, когда гроза приходит без ливня. Сухие острые сколы на сухом, трескуче кашляющем небе.
– Зако... – Артур увернулся от удара, и снова меч разразился обиженным звоном, – ... Зако, не надо...
Старший не пытался отбиваться, даже не парировал слепящий клинок древком Миротворца, просто уходил, уходил, уходил. Он очень быстрый, старший. Он и вправду, как змеюка, быстрый и такой же гибкий. Но сейчас нельзя уходить – убивать надо. Он ведь сам всегда говорил: нельзя все время защищаться. А теперь даже не защищается. А скотина Серко отбежал подальше вместе с арбалетом. И теперь не даст себя поймать. Не подойдет, пока Артур ему не свистнет. И магии нет.
Но тогда почему меч?.. и Зако?..
– Инициация, – в голосе менестреля лязгнула сталь, – процесс пошел. Отдай мне ноутбук, мальчик.
– Что-о?!
Стерлядка по-прежнему безукоризненно слушалась и повода, и шенкелей. Альберт умудрился развернуть кобылу почти на месте, и так вот, не отводя взгляда от Галеша, заставил пятиться к жеребцу Артура.
Серко, хороший, золотце, ну, пожалуйста, не убегай. Не убегай, а!
– Инициация, – повторил менестрель, – она вот-вот завершится. Тогда твой брат умрет. Отдай мне комп, я спасу его.
– Безмагия, – напомнил Альберт.
Галеш улыбнулся, шагнул к нему. Стерлядка встала свечкой, развернулась на задних ногах и рысью рванула к Серко. Слава богу, тот и не подумал убегать от подружки
«Слава Богу и Пречистой Деве», – на всякий случай добавил Альберт. Он постарался сказать это как можно искреннее. И то, что арбалетная обойма оказалась полна, искренности молитве только прибавило.
– Дурак! – крикнул Галеш, падая, и пропуская над собой стальной болт. – Отдай комп!
Следующий болт ударил его в плечо. Ударил, к сожалению, всколь. Не та прицельность у маленьких, легких арбалетов, чтобы с коня стрелять по движущейся мишени. Но из большого с коня не постреляешь. Да и не взвести большой-то. И...
Галеш уже гнал мерина вдоль пересохшего ручья, прочь от Волчьей мельницы.
Альберт еще раз выстрелил ему вслед. Промахнулся. Решил поберечь болты для Зако, и тут-то в ушах зазвенело по-настоящему. Так, словно полянку перед развалинами накрыло одним громадным бронзовым колоколом.
Зако не стало.
И Артура не стало тоже.
Два гиганта – белый и черный – рубились на каменной россыпи. Один – облитый молочным сиянием. Второй – в морионовых, призрачных доспехах. Злой молнией вспыхивал блистающий меч, и равнодушно отражал град ударов длинный вороненый клинок. Только звон стоял над поляной. Звон и грохот.
Два бойца, два меча...
Альберт переводил арбалет с одного гиганта на другого. В кого стрелять? Черный, с огромным своим клинком, был страшен, но он защищался. Защищался. Значит, это все-таки Артур. И стрелять надо в белого. Только возьмут ли его обычные стальные болты?
А золотые в безмагии – просто куски мягкого металла. Альберт снова взвел арбалет, вскинул, прицеливаясь.
Сияющий меч, обойдя черное лезвие, уже летел сверху вниз, наискось, чтобы от плеча и до середины груди – одним ударом. С любым другим бойцом этот финт прошел бы, не мог не пройти: быстрый, легкий клинок против тяжелого двуручного чудовища. Но Артуру всегда хватало скорости на двоих: и на него, и на его оружие. Правда, в этот раз он чуть-чуть опоздал. Опоздал слить удар или принять на гарду. И первая за весь бой контратака стала последней. Черный меч разрубил руку Зако. Слишком тяжелый, чтобы остановиться сразу, взлетел, описывая крутую дугу.
И рухнул.
Нет, не от плеча до груди. Просто – пополам. И так, оказывается, бывает.
Арбалетный болт, хрустнув, вошел в уже мертвое тело.
Наваждение прошло не сразу. Оно не спешило, уползало туманом, распадалось на ватные клочья.
Белые.
Черные.
Вместо поверженного титана – тело Зако. Очень много крови. Очень много. Сухая земля не успевает впитать ее и медленно раскисает.
Вместо чудовищного победителя – Артур. Стоит на коленях прямо в кровавой грязи. Перепачканный Миротворец валяется рядом.
– Господи, прими душу раба твоего...
– Артур... – никак не получалось повесить арбалет обратно на седло, – Арчи...
– ... Прими его душу, Господи, милость Твоя бесконечна, пусть покоится он с миром. Пожалуйста!
Замолчал. Ждет ответа. Смотрит на Зако. Помедлив, осторожно, почти ласково, закрывает Золотому Витязю глаза. И, вскинув голову, кричит в лицо небу:
– Он же не знал! Он не виноват! Он не хотел так, не хотел, слышишь! За что караешь Ты, Всеблагой?! Его за что?!
Альберт слетел с седла прежде, чем Артура начало обливать золотым сиянием. Резко тряхнул старшего за воротник. Не дождавшись реакции, отвесил пару звонких оплеух:
– А ну вернись! Вернись, я сказал! Не смей меня бросать! Артур, меня же убить могут.
– Тебя убьешь, – неожиданно ворчливо, но уже своим голосом, без намека на запредельный пафос, пробормотал старший.
Альберт присел с ним рядом. Недоверчиво заглянул в безмятежные синие глаза:
– Это ты?
– Да.
– Точно?
– Да.
– Что это было?
– Не знаю, – Артур пожал плечами, – я его убил.
– С Галешем что-то случилось.
– Теперь уже все равно, – сказал Артур, – поехали домой, братик, ладно?
Профессор Фортуна не мог отправить к Волчьей мельнице ни одного элементаля. И даже Варг не сумел убедить своих друзей-духов слетать на разведку. Телепортация тоже не удавалась. Целых три активатора были переломлены без всякого результата, прежде чем профессор понял, что заданные координаты лежат в зоне безмагии и телепортация туда еще долго не будет возможной.
Однако несмотря на безмагию, на Волчьей мельнице творилось что-то невообразимое. Энергетические потоки, каковых в Единой Земле было великое множество, деформировались и сплетались в жгуты – настолько жадно и властно кто-то завязывал их на себя. Все, сколько есть. С такими силами не справился бы и Альберт. Да что там Альберт! Даже Лунный Туман, обитатель Триглава, приди ему в голову мысль воспользоваться обычной колдовской энергией, не сумел бы забрать так много.
Это злило. Безмагия она и есть безмагия – демоны от нее бегут, духи развоплощаются, маги теряют силы, а в книгах садятся аккумуляторы, и они становятся обычными «секретарями», да еще и с разряженными батарейками. Но тому, кто резвился сейчас на Волчьей мельнице, не было до этого дела. А профессор Фортуна – лучший, хоть и не самый сильный ученый в мире – не мог понять, что происходит
Правда, позлившись несколько минут и наорав на Варга, подвернувшегося под руку, профессор успокоился, здраво рассудив, что все, наверное, к лучшему. Соваться на Волчью мельницу, когда там творится что-то непонятное, – это для Альберта. Вот уж кому совершенно все равно: Волчья ли мельница, или какое-нибудь давно отслужившее свой срок капище, или один из кошмарных «пряничных домиков» – господин Альберт над такой ерундой не задумывается.
И почти сразу, как только настроился господин Фортуна на терпеливое ожидание, там, у мельницы, что-то взорвалось, и силовые линии, как отпущенные пружины, развернулись, выстраиваясь в привычную паутину. Эта паутина начала разбухать, наливаться энергией, нити ее засияли, различимые уже обычным, не магическим зрением. Нити.. веревки... канаты... стенки истончались, становились прозрачными..
– Высокое Небо! – пробормотал Варг, и, не дожидаясь распоряжений, принялся торопливо отключать все приборы: мэджик-буки, светильники, сигнализацию, щиты, установку невидимости, экспериментальную модель трансформатора...
Вовремя. Сгорело лишь два садка с элементалями. Самые торопливые духи, поспешившие удрать в свою стихию, тут же вспыхнули и взорвались от переизбытка энергии. Остальные попытались забиться обратно в садок. Профессору показалось даже, что они испуганно попискивают. Варг, что-то ласково приговаривая, собрал их вокруг себя, и сидел теперь посреди комнаты, облепленный разноцветной мелкотней.
Заклинатель.
Фортуна совсем недавно понял, что его планы работать с элементалями так же легко, как делает это Варг, провалились. Для того чтобы договариваться с мелкими духами, а не приказывать им, следовало родиться джаргом. А для того чтобы элементали бескорыстно выполняли все пожелания, родиться нужно было в семье Старого, причем желательно родиться последним. Вождь дикарей-оборотней перехитрил профессора. Или Фортуна сам перехитрил себя? Ведь это была его идея – взять Варга в обучение. И наследник Старого уже стал незаурядным магом, а Иляс Фортуна как был, так и остался недозаклинателем, не умеющим договориться с элементалями, способным лишь заставить. Кстати, об оборотнях...
– Возьми, – профессор отдал Варгу активатор телепорта, – пойдешь со мной. Мы выйдем у Нового канала, и оттуда ты отправишься к Волчьей мельнице. Посмотришь, что происходит, вернешься – доложишь. Сможешь подобраться незаметно?
– Конечно.
– Тогда седлай лошадей.
Новый канал протекал далековато от места событий. Зато он был хорошим ориентиром для телепортации. Поэтому Фортуна даже не удивился, обнаружив на берегу искусственного озерца группу дозволенных магов со слугами и учениками. Те, очевидно, планировали вылазку к Волчьей мельнице, оживленно совещались между собой и новые лица заметили не сразу. А заметив, в восторг не пришли, но и за мэджик-буки хвататься не стали. Охота на интуитов не входила в их обязанности. И если кто-то из диких набрался смелости явиться сюда – это его право и его сложности.
Профессор, также не обращая внимания на собратьев по ремеслу, приказал Варгу ослабить лошадям подпруги, отправил его на разведку и уселся на бережку любоваться стрекозами.
Оборотень вернулся через час. К тому времени разрешенные маги уже снялись и на рысях отправились к мельнице. Решили, видимо, разбираться на месте. Про безмагию эти ремесленники от науки слыхом не слыхивали, им и в голову прийти не могло, что такое бывает.
– Там были Альберт, Артур и Галеш, – доложил Варг, – Артур убил Зако. За что, не знаю, чтобы разобраться, нужно водяниц звать, а они в безмагию не явятся, но удар отличный. От головы до паха – пополам. Я и не знал, что так можно. Да, мельница разрушена, стены сначала обвалили, а потом еще и раскрошили зачем-то. Там остатки стационарного колдовского портала, но в безмагии трудно сказать, куда он открывался. Альберт с Артуром уехали незадолго до того, как я подошел, так что сейчас они на полпути к Шопрону. Едут грунью, но лошади у них свежие. Догонять будем?
– Ты уверен, что убит Зако?
– Конечно, – без тени сомнения ответил Варг, – этого ни с кем не спутаешь.
– Тело обыскал?
– И тело, и развалины, и вокруг все. Четыре арбалетных болта нашел: один у Зако в груди торчит. Стреляли уже в мертвого, с коня... Думаю, пока Артур с Зако рубился, Альберт Галеша выцеливал. Один раз попал, но вскользь, а потом Галеш сбежал и...
– Едем, – скомандовал профессор, прерывая доклад, – нет, в телепорт. Точка выхода: Овраги.
Слишком близко к заставе пастырей, поэтому, выйдя из телепорта и успокоив лошадей, сразу прибавили аллюр, быстрой рысью поехали прочь от города, навстречу братьям. Не разминуться бы. Есть у мальчишек привычка срезать путь по бездорожью.
Варг широким веером отправил вперед духов воздуха и очень скоро они выдали картинку: двое всадников медленно пылят по безлюдному тракту.
«Совсем еще мальчики, – с сентиментальной нежностью сказал себе профессор, разглядывая картинку, – ну куда им убивать? Ведь дети же, обычные дети. Слишком рано повзрослевшие, увы. Что ж, значит, и отвечать за себя они должны, как взрослые люди...»
Получилось как-то пафосно. Впрочем, если сказать то же самое вслух, будет, наверное, в самый раз. Иляс Фортуна поторопил коня, догоняя уехавшего вперед Варга.
– Дальше я сам, – бросил он, поравнявшись с оборотнем, – возьми лошадей и возвращайся домой.
– Ладно, – сказал тот с некоторым сожалением. Надо думать, в мыслях он уже радовался встрече с приятелями. Ничего, перебьется.
– ... А на Волчьей мельнице всегда плохо пахло. Все привыкли уже, внимания не обращают, и Тори это, конечно, на руку было. Там ведь и вправду можно колдовать сколько хочешь – никто не заметит. Хорошо еще, что она с мэджик-буком работать не научилась, не успела, а то влипли бы мы с тобой. И Галеш еще... Я вот думаю: может, она все-таки успела вернуться? Мы не заметили просто, а она в Галеша спряталась... Но ведь он же с гитарой был. Слушай, как ты думаешь, а если Тори тоже музыкант или, там, поэт, могла она Галеша вместе с гитарой одолеть?
Артур не ответил. Выпрямившись в седле, он смотрел на дорогу впереди, но видел что-то свое, не имевшее отношения к реальности. Старший становился таким перед тем, как на него «находило», и Альберт, позабыв об усталости, болтал без умолку, стараясь вывести брата из угрюмого сосредоточения. Проклятие! Приступы становятся все чаще, и неизвестно, как с этим бороться.
Если так пойдет и дальше, то рано или поздно Артур вообще не сможет обходиться без подарка Флейтиста.
– Еще и этот на нашу голову, – неожиданно сказал старший, – сейчас книгу захочет.
– Что?
– А мы ее отдадим.
– Еще чего! Кто там? И... где?
– Что? – в свою очередь переспросил Артур, и сияние вокруг погасло.
Глубоко вздохнув, он помотал головой:
– Кажется, прошло. Нас ждут, там, дальше.
– Книгу не отдам, – заявил Альберт. – Это профессор, да?
– Да.
– Тогда точно не отдам. Дай арбалет.
– Ты рехнулся, что ли?
– Да я легонько.
– Из арбалета? – Артур погладил Серко по темной от пота шее. – Потерпи, мальчик, скоро уже приедем. – И уже виновато сказал Альберту: – Мы отдадим книгу. Я только не знаю почему.
А еще через сотню шагов лошади остановились. И Альберт почувствовал, что не может шевельнуться. Странное ощущение. Пугающее. Забытое давно. Заклинание это называется «хилер». Когда-то, когда он еще только учился, профессор мог проделать с ним такое, но сейчас...
Вот, значит, как чувствует себя человек, столкнувшись с магом. И маг-то плохонький, а все равно – царь и бог.
Вцепился в сердце холодными пальцами. Чтобы убить, ему достаточно сжать пальцы чуть сильнее...
Артуру хоть бы что, конечно: спрыгнул на землю с арбалетом в руках, а тут и профессор из-за скалок недалеких показался.
– Лучше не надо, рыцарь, – произнес он, покачивая на руках свой мэджик-бук. – Твоего брата я убью раньше, чем ты выстрелишь.
В подтверждение его слов в груди Альберта снова зашевелились холодные червяки. Коснулись сердца. Отдернулись. Коснулись еще раз (боль и злость – взяли, как маленьких), и досадливый стыд – опасная смесь, но предпринять хоть что-нибудь нет сил.
– Положи арбалет на землю! – приказал Фортуна.
– Делай, что он велит, – попросил Альберт. Боль в сердце стала нестерпимой. – Мы его... потом.
Старший скривился, как будто и ему стало больно. Но послушно положил арбалет у ног.
– Теперь возьми книгу, – распорядился профессор. Артур подошел к Стерлядке. Вытащил мэджик-бук Тори из сумки на седле.
– Иди сюда, – сказал Фортуна, – медленно.
Медленно. Артур и не спешил.
Альберту чуть полегчало, когда старший оказался между ним и профессором. Самую чуточку, но этого хватило, чтобы перестать тихо поскуливать и начать воспринимать действительность хоть сколько-нибудь адекватно.
Золотая решетка без цветных пятен магии казалась голой. Артур сделал еще шаг, и сияющие прутья дрогнули, поплыли, сливаясь и теряя очертания. Скручиваясь, как бумажный лист, все туже, туже. Переплавляясь в копье из чистого, раскаленного золота.
Профессор что, не видит?
Похоже, не видел. Приказал старшему остановиться шагах в двадцати и распорядился:
– Положи книгу на землю и отойди. Медленно.
Очень медленно.
Золотое копье ударило мгновенно.
«Святый знак» – не заклинание: голая сила, доступная лишь священникам. От него нет спасения. И поглощающие поля взорвались праздничным фейерверком; с громким треском разлетелись щиты; зашипел и растаял ментальный кокон. Пылающее острие ударило Фортуну в грудь.
И погасло.
От страшной боли потемнело в глазах. Как сквозь вату слышал Альберт истерический смех профессора:
– ...убийца! На тебе же кровь! Кровь! Заповедь-то... господи, бывает же... заповедь нарушена. Положи книгу, рыцарь, и убирайся.
А после паузы тихий, но очень страшный голос старшего:
– Не надо.
Да, он просто сказал:
– Не надо.
Сказал, когда понял, что сейчас профессор нажмет «ввод», и заклинание станет необратимым. И Фортуна остановил уже занесенный над клавишей палец. Удивленно хмыкнул. Мальчик, кажется, не понимает, что его брата нельзя оставлять в живых.
Не понимает.
И ведь не просит за младшего – просят не так. Можно подумать, со смертью Альберта небо на землю рухнет.
Выдерживая паузу, Иляс Фортуна подтянул к себе мэджик-бук Тори. И понял: небо не рухнет, но он сам, убив ученика, не успеет даже сломать активатор телепорта. До Артура добрых двадцать шагов, но, будь их хоть пятьдесят, хоть сотня, – успеет мальчишка. Этот – успеет. И даже прямое попадание молнии его не остановит. Мертвый или живой, он дойдет, дотянется. Уничтожит.
Ну что ж. Не все и не всегда решается грубой силой.
– Запомните этот момент, – наставительно сказал профессор, и ему самому понравилось, как прозвучали слова, – пусть он будет для вас уроком, мальчики.
– Мы запомним, – пообещал Артур.
Иляс Фортуна прикусил язык и активировал телепорт. Нет, он отправился не домой. Обстоятельства изменились, и теперь у профессора были срочные дела в Шопроне.
– Господин командор, менестрель Галеш Неманя просит принять его.
– Пусть войдет, – разрешил сэр Герман.
Если Галеш в Сегеде, значит, и Артур где-то неподалеку. Непонятно, почему мальчик не явился сам. Или что-то случилось? Как бы там ни было, лучше Галеш, чем пустые догадки. Может статься, расскажет бездельник что-нибудь полезное
Менестрель вошел в кабинет командора ордена Храма с обычной своей развязной застенчивостью. На пороге остановился, поглядел по сторонам. Сбросил с плеча чехол с гитарой и поставил у стены.
Он не спросил благословения, не поздоровался даже. Прошел к столу, уселся на краешек. И раньше, чем сэр Герман, потрясенный этакой вопиющей наглостью, успел рявкнуть на зарвавшегося мерзавца, Галеш сказал с мучительно знакомыми, так давно забытыми интонациями:
– Ну, здравствуй, Мастиф. Как дела, внучек?
…ДА НЕ БУДЕТ ДРУГИХ БОГОВ...
Артуру снился лес. Деревья из золота и серебра. Листва их матово блестела в лучах солнца, крохотные птицы сновали между ветвей, рассыпая с крыльев яркие цветные брызги. А по ночам лес озарялся тысячами огоньков – зеленых, голубых, белых – это распускались, встречая звезды, цветы из драгоценного живого камня.
Артуру снились равнины, где земля сливалась с небом и странные звери скользили в высокой траве. Котда вставало солнце, множество маленьких радуг вспыхивало над цветами и листьями, и маленькие крылатые человечки – феи, да, они называли себя так, – плясали в разноцветье росинок, беззаботные и смешные. Глупые, конечно, но, будь они умней, откуда бы взяться беззаботности?
И были горы – черные, серые, белые. С тяжелыми шапками снегов... как дома. Были яркие-яркие луга, с очень мягкой травой, были бездонные пропасти, несокрушимые стены, ревущие водопады. Сходили с гор подсвеченные солнцем лавины, такие красивые, если смотреть издалека. Гнездились в горах большие гордые птицы, каждая из которых легко могла унести в когтях человека. И ночью, под звездами, и днем, под солнцем, ничего не было прекраснее этих гор, этих равнин и этого леса.
Зеленые, как темные изумруды, обрамленные длинными ресницами глаза Единорога смотрели на свое отражение в синей глубине высокого неба.
– Когда ты придешь? – молча спрашивал Единорог. – Когда ты придешь, чтобы защитить эту землю?
... Артура выдернуло из сна. Он сопротивлялся какое-то время, пытался соскользнуть обратно в сказочный, светлый мир. Господи, дадут ему когда-нибудь выспаться?.. И окончательно проснулся, лишь почувствовав холодное прикосновение к горлу.
Первым побуждением было рвануться вверх Но Артур, не успев еще и глаза открыть, поймал ладонями... широкое, чуть зазубренное лезвие, рванул на себя и с силой толкнул обратно. Владелец меча никак не ожидал толчка. Он грохнулся на пол. А Артур уже перекатился по кровати, скользнул вниз, уходя от арбалетных болтов. Бессмысленность сопротивления осознать успел, а вот заставить себя остановиться оказалось трудно.
В спальне помимо мечника было трое с арбалетами. Два рыцаря Кодекса и чернорясый монах с веревкой вместо пояса.
– Руки! – рявкнул один из рыцарей. – Подними руки. И медленно вставай. Если не хочешь получить болт в голову.
– В живот, – миролюбиво поправил второй.
– Понял. – Артур поднялся.
Медленно...
Второй раз за день... и ладно бы за день – за всю жизнь второй раз. Вот так вот, пошло и просто. Делай, что тебе говорят, сэр Артур, и не трепыхайся.
Мечник тоже встал. Смотрел угрюмо, однако помалкивал. Оно и понятно, не он здесь главный.
– Чем обязан? – вежливо поинтересовался Артур. Злость, как комок ваты, высушила все остальные чувства. Она хорошее подспорье в бою, такая холодная, спокойная злость, но драться сейчас – верный способ умереть. – И не совестно вам, господа, всемером на одного, да еще среди ночи?
Ему не ответили. Мечник молча обижался. Арбалетчики молча целились. Пастырь отдал приказ начать обыск, и рыцари деловито и тоже молча принялись рыться в вещах.
Работа у них такая, у рыцарей Кодекса. Обычный гвардеец ни за что не почует скрытую магию, а мало ли какую волшбу творили в своем доме предполагаемые колдуны. Вот и выходит так, что солдаты стоят, а рыцари – барахло перетряхивают. Каждому свое, ничего не попишешь. Вот интересно, правду ли говорят, что не брезгают Недремлющие утаиванием от следствия вещественных доказательств, в том смысле, если доказательства эти ну очень уж ложатся на душу?
Артур смотрел на рыцарей и пытался сообразить, что же ему делать.
Пришли не столько за ним, сколько за Альбертом. Понятное дело, что вместе с младшим прихватят всех нашедшихся в доме. И трудно рассчитывать на то, что храмовнику сойдет с рук знакомство с диким магом. Сожгут... Нет, сожгут младшего, рыцарям все больше головы отрубают.
Но как, как пастыри вообще узнали, куда и когда приходить? Почуяли мага? Бред. Альберт сейчас – обычный человек, никакой не маг, и останется таким, пока силы не восстановит. А магией весь квартал светится, в каждом доме артефактов не один и не два – люди здесь не бедные.
Кто-то донес. Но кто?
Может быть, Ветка? Маловероятно, но кто знает, на что она способна? С этой дурочки станется поверить, что можно отдать пастырям Артура и не втянуть в это Альберта. Стоп-стоп, а при чем тут вообще пастыри? Охота на диких магов – дело Недремлющих. Чернец здесь по своей какой-то надобности или на подхвате. Говорил же сэр Герман, что эти в каждую дырку суются.
А дырок, кстати, быть не должно. Потому что на доме кроме легальных щитов, производимых разрешенными магами и проницаемых для служителей закона, стоят еще и защиты младшего. Стоят родимые, куда бы им деться! И сквозь них-то рыцари в жизни бы не прошли.
Кто-то им помог: либо все-таки Ветка (Альберт, кажется, научил ее работать с защитами), либо – быть такого не может – пастыри так же равнодушны к магии, как Артур. Монах прошел сквозь щиты, а за ним прошли рыцари и гвардейцы.
Он стоял под прицелом трех арбалетов.
Ждал.
Смотрел на рыцарей.
Ждал.
Помнил про окно за спиной.
Ждал.
Злость душила.
Золотой пояс рыцари нашли одновременно. Одновременно за него ухватились. Возникла секундная заминка, а потом тот, что был постарше, аккуратно вынул пояс из рук подельщика. Тот вздохнул, примерился к Миротворцу. Взялся, было, за древко и отдернул руку, тряся обожженными пальцами:
– Колдовство.
– Дурак! – Артур вздохнул, стараясь казаться спокойным.
В конце концов молодой рыцарь утешился волшебным мечом. Бедняга. Не будет ему теперь спокойной жизни. И долгой – тоже не будет.
Чужаки – еще не враги, но уже опасно близкие к тому, чтобы стать врагами, – по-хозяйски обыскивали спальню. Рылись в вещах. Перетряхивали все, вплоть до белья. Это было унизительно, но встреча с профессором вычерпала до дна вообще все чувства. Кроме злости.
И хорошо еще, что вчера вечером достало сил отнести в «Звездень» все бумаги: дневник отца Димитрия, черновики, письма Ирмы. Вот за это точно сожгли бы не раздумывая. От греха подальше. Вместе с письмами.
Впрочем, все и так постараются проделать как можно быстрее, дабы не началось всяких пересудов.
А казармы ордена не так уж и далеко. Добраться туда – и никто не достанет. Ни пастыри, ни рыцари, ни гвардейцы. Связаться с Сегедом, поднять шум, вытащить Альберта... Получится? Должно получиться. Другого выхода все равно пока не видно.
Артур поймал взгляд младшего рыцаря: кажется, они друг друга сразу невзлюбили. Старший, тот волшебный пояс нашел и успокоился. А этому неймется...
– Кстати, господа, осмелюсь напомнить, что все в этом доме принадлежит ордену Храма.
– Молчать!
– Я всего лишь хочу сказать, что Храм не любит, когда у него что-то крадут. Пусть даже ерунду вроде пары подштанников...
Сработало.
Еще бы такое не сработало!
Артур даже загордился немножко, когда рыцарь перелетел через кровать с явным намерением дать болтливому храмовнику в зубы.
Фортуна, тот куда умнее. Он даже подойти к себе не позволил. А этот...
А этот прикрыл от выстрелов. Получил в зубы сам, обмяк тяжелой тушкой.
Спиной вперед, Артур выбросился в окно...
Острая россыпь стекол.
Ерунда.
В полете Артур кувыркнулся, как кошка, так что о землю первым ударился рыцарь. Артур упал сверху. Под ним хрустнуло, изо рта и носа несчастной жертвы плеснуло темным...
Еще один покойник на твоей совести, Артур Северный.
Переживать времени не было. Он вскочил на ноги. Не глядя смазал кулаком одной набегающей тени, пяткой достал вторую. Босиком, это, конечно, совсем не то, что в ботинках, но все равно получилось неплохо. О великая мудрость орденского Устава, запрещающего ложиться спать раздевшись! Стоит внести туда пункт о ботинках.
Еще трое попались во дворе, но они боялись, а Артур – нет.
В спину стреляли. Один болт свистнул совсем рядом. Второй ушел куда-то, слышно было, как глухо стукнуло значительно левее.
Все. Теперь, пока они перезарядят арбалеты, можно пробежать полдороги до казарм.
Артур перемахнул через забор. Пронесся по соседнему двору. Вылетел на темную улочку... и нос к носу столкнулся с монахом, как две капли воды похожим на того, оставшегося в доме.
– Стой, – приказал пастырь.
И Артур остановился.
Заметался, пытаясь вырваться, но тело отказалось подчиняться, сердце к горлу подкатило... от страха. Пресвятая Дева, он и вправду испугался, и не того, что ударят сейчас в спину арбалетные болты, он монаха испугался, босоногого монаха и беспомощности своей, такой неожиданной в нескольких шагах от спасительной путаницы переулков.
– Нет смысла убегать, – спокойно объяснил пастырь, – куда ты убежишь от Божьего гнева?
«Накатило» не к месту и не ко времени, да и накатило как-то странно. Вспышками, словно молнии сверкали, освещая непроглядную темноту.
Сэр Георг и десять братьев-рыцарей – в этом самом переулке. Ждут появления голодных псов, ждут, чтобы уничтожить тварей. Но вместе с демонами приходит пастырь...
Подоспели незадачливые охранники. И первым делом дали-таки по морде. Присутствие священника никого не сдерживало – били от души. Но Артур плохо воспринимал реальность.
Загадочные чары, не позволившие сэру Георгу вмешаться в тот, месячной давности, бой, наложили не демоны. Куда там демонам с людьми тягаться! Это пастырь. Одно-единственное слово, и братья-рыцари не смогли пошевелиться. А потом им просто приказали забыть.
Просто.
Вместо кулаков в лицо ударила земля. Больно. И действительно ведь больно... Когда пинают – особенно. Зато «другой» сбежал: что-то ему, надо думать, не понравилось.
Здравствуй, печальная действительность...
Его ударили еще разок, уже без души, скорее для порядка, и взялись вязать. Серьезно так вязать – умеючи.
Артур улыбнулся. Это глупо было, но куда деваться, если смешно?
Пусть. Сейчас он был даже рад гвардейцам – какие ни есть, а все же люди. Обычные, рассерженные вояки. В сравнении с пастырем так и вовсе друзья.
Если только гвардия не служит митрополиту.
Нет, не может такого быть. Не может владыка Адам отравить весь город. Не по зубам ему личная гвардия герцога Мирчо. А герцог наверняка не знает, что происходит. Просто не знает. И его люди – тоже. Им сказали: колдун, и они пошли колдуна ловить. У них работа такая, только и всего.
– Что с сэром Леваном, сэр Милуш? – спросил пастырь у подошедшего рыцаря.
– Мертв! – И глянул на Артура бешеным волком. – Ты убил его, еретик.
Артур почти обиделся: никто, кроме сэра Германа, не осмеливался называть его еретиком, однако по здравом размышлении решил, что обижаться не на что. К тому же стоит сейчас ляпнуть что-нибудь не так, и бить начнут снова. Им ведь только повод нужен.
– Храмовник использовал магию?
Сэр Милуш помедлил с ответом. Артур ждал, затаив дыхание. Даже боль в прикрученных друг к другу локтях чувствовать перестал.
– Да, – услышал он.
Сердце, сбившееся было с ритма, снова начало работать, как подобает. Спокойно. Ровно. Потому что определенность, пусть и безнадежная, лучше, чем лживая надежда. Союзников нет. Только враги. Значит, смерти не миновать, и единственное, что отравляет спокойную уверенность в будущем, – это страх за Альберта. Но огонь очищает. Он действительно очищает. Младший будет прощен, его примут на Небесах, а там, кто знает, может, и замолвит он словечко перед Пречистой, попросит за непутевого брата, осквернившего кровью священный сан.
Пастырь сам подергал путы, проверяя их на прочность.
– Что ж, если слово Божье не удержит еретика, – пробормотал не то себе, не то Милушу, – то удержит вервие простое. Следуй за мной, храмовник. Тебя ожидает суд, скорый, справедливый и беспощадный.
Артура поставили на ноги, подтолкнули, задав направление, и он пошел вслед за монахом. Пошел не сам – ноги понесли. Словно он не рыцарь Храма, для магии неуязвимый, а баран бессловесный, бредущий за козлом на бойню.
Всей разницы: баранов не окружают рыцари, арбалетчики и солдаты с копьями.
Эскорт, что в переводе с давно забытого здесь языка означает охрана. А учитывая количество этой охраны, эскорт вполне можно считать почетным. Боятся – значит уважают. Что же там с Альбертом?
И что теперь делать? Кроме как умирать. Это как раз легко, но живой или мертвый, рыцарь для особых поручений обязан выполнять задание. А значит, нужно исхитриться и передать сэру Герману бумаги стопольского пресвитера.
Артур остановился. Острие копья тут же ткнулось между лопаток.
– Сэр Милуш...
– Вперед!
– Успеется. Сэр Милуш, передайте своему хозяину, только обязательно передайте, что Артур Северный, рыцарь ордена Храма, требует исповедника.
Ежи Цыбань не любил Недремлющих. Особенно он не любил их, будучи пьян. Мало того что не в меру бдительные гвардейцы Его Высочества время от времени распугивали основную цыбаньскую клиентуру, они еще имели довольно скверную привычку наводить порядок на улицах столицы. Не на всех конечно же – хватало в Шопроне переулочков, где можно было хоть всю ночь проспать в подворотне; или колобродить до утра, пугая добрых жителей громкими песнями; или славно подраться, не опасаясь того, что гвардейский патруль явится усмирять буянов. Да. Хватало. Но, к сожалению, дом Цыбаня (спасибо батюшке с матушкой), расположен был в Золотом квартале – самом что ни на есть дорогом районе Шопрона. И здесь гвардцейцы свирепствовали, что цепные псы. В неурочный час встретив на улице пьяного, они вполне могли, не спрашивая согласия, отвести беднягу под белы рученьки домой. И нет господам гвардейцам никакого дела до того, что безвинный пьянчужка, может, рассчитывал прокрасться под отчую крышу незаметно. Тихонечко. Чтобы не вызывать на свою больную с утра голову гнева почтенных родителей.
А если, не приведи святой Артур, покровитель всех пьяниц и бабников, не поверят Недремлющие, что пьянчужка сей – уважаемый господин и действительно имел несчастье родиться сыном Косты Цыбаня, то можно и в участок угодить. А в участке плохо. Даже одну ночь плохо. И уж совсем никуда, когда батюшка не спешит заплатить положенного льва и выкупить единственное свое чадо. Батюшка – он порой еще свирепее, чем гвардейцы.
В общем, не любил Цыбань Недремлющих.
Особенно будучи пьян.
Поэтому, возвращаясь домой после удачно заключенной и в лучшем виде обмытой сделки, он зорко смотрел по сторонам, прислушивался и даже принюхивался. Дабы, заметив патруль, успеть раствориться в ночной тени, исчезнуть, подобно бесшумному призраку, растаять, сгинуть без следа...
Это Цыбань умел. Он даже на спор не раз и не два скрывался от гвардии и потом с особенным удовольствием пропивал выигрыш.
Чутье и Всеблагой Господь, берегущий пьяного, а также, конечно, святой Артур – все трое не подвели и этой ночью. Гвардейцев Цыбань заметил издали. И уже хотел сбежать, но задержался, привлеченный неярким светом, вокруг которого, собственно, и столпились господа Недремлющие.
Сначала показалось, что какой-то гуляка набедокурил и приволок в переулок снятый со столба светильник. Потом Цыбань сообразил, что золотистое сияние на голубоватый огонь светильников не похоже, а похоже точь-в-точь на нимб, пылавший над Миротворцем в день, когда сопровождал он прибывшее в столицу посольство оборотней.
Пообещав себе бежать при первом намеке на опасность. Цыбань осторожно прокрался ближе. И недоверчиво потряс головой, когда увидел, чем же заняты гвардейцы. Он не ошибся насчет Миротворца – трудно спутать с кем-то парня, у которого вместо глаз синие сполохи, а над башкой солнышко светится. Но то, что рыцаря Пречистой Девы в тихом переулочке, в самом благопристойном квартале Шопрона бьют – и как бьют! – гвардейцы Его Высочества герцога Элиато... Тут и трезвый не поверил бы.
И однако – били. А Миротворец даже и не сопротивлялся. Хотя, если верить легендам, Недремлющих он не любил так же, как Цыбань, да к тому же, в отличие от Цыбаня, не упускал случая доказать свою нелюбовь на деле. С такими-то кулачищами и впрямь, отчего бы не доказывать? Но настоящий Миротворец, в отличие от легендарного, стоял истуканом и помалкивал, как будто ударов не чувствовал. А потом и вовсе свалился гвардейцам под ноги.
Конечно, любой человек упадет, если его так мутызгать, но Цыбаню стало как-то обидно. Он досмотрел действие до конца, до того момента, как Миротворца связали, рывком поставили на ноги и повели куда-то в сторону площади Становления Веры, понял, что никаких чудес не дождется. А еще понял, что идти домой уже не хочет, хочет же, наоборот, поделиться с кем-нибудь потрясающей новостью: Миротворец арестован гвардией герцога при полной поддержке и одобрении ордена Пастырей.
В четвертом часу утра трудно было отыскать слушателей, но Цыбань быстро сообразил, что с такими новостями можно смело отправляться в «Звездень». Брюхотряс, конечно, давным-давно спит, но он хорошо знаком с рыцарем Пречистой и уж наверняка проснется, когда услышит, что случилось. Заодно, глядишь, нальет стаканчик. И не один. А то от таких дел весь хмель как рукой сняло, прямо даже дома показаться неудобно.
Артура вели по пустынным ночным улицам. Город как вымер. Мирные жители давно спят, но непонятно, где разъезды храмовников? Или пастыри заворожили всех братьев-рыцарей?
Скорее всего, действительно заворожили. Иначе не рискнули бы идти до Белой крепости пешком. Это ж ведь через весь город, а мало ли любопытных глаз на столичных улицах? Обычно арестованных за колдовство увозили в черных, наглухо закрытых повозках. Младшего, наверное, так и везут сейчас – в полной темноте, связав по рукам и ногам Сволочи.
А на площади Становления Веры монах свернул к собору, и Артур волей-неволей последовал за ним. Интересное дело, никак чернецу помолиться приспичило?
Колоннада широкой дугой обнимала площадь, над массивным портиком возносился к светлеющему небу огромный купол. Ветер играл с песком, шелестел, гоняя пыль по каменным плитам. И ни единой живой души вокруг. Собор молча ждал, пока люди войдут в высоченные двери.
Артур стиснул зубы и заставил себя остановиться.
Между лопаток тут же ткнулось копье, но юный рыцарь лишь покрепче уперся ногами в землю. Уж лучше пусть насквозь пробьют, чем идти в темный и страшный храм.
– Следуй за мной, сын мой, – терпеливо повторил монах.
– Нет.
Страх воистину творит чудеса: откуда-то взялись силы ослушаться приказа пастыря. Испугаться чуть сильнее и, глядишь, совсем спадет наваждение. Но чернец лишь задумчиво кивнул:
– Пусть так, – и направился через площадь к герцогскому замку.
Еще того не лучше. Что он там-то потерял?
Но страх слегка отпустил, и пришлось идти как велено.
Ворота распахнулись черной пастью. Ни единого светильника, ни проблеска света. Солдат, отвечающих за воротную арку, следует на этой самой арке повесить за подобную халатность. В другое время, невзирая на свое плачевное положение, Артур не преминул бы отпустить по этому поводу нелестное замечание, но не сегодня. Он лишь молча отметил про себя темноту и безлюдность. В городе – никого, и здесь как вымерли все. А ведь должен караульный стоять или даже два. Что такое происходит?
Процессия миновала широченный двор. Здесь было посветлее, все-таки небо над головой, не черный камень. Грустные и бледные тени плыли под ногами, похожие на раздавленных призраков.
Потом была обитая сталью дверь. Лестница вниз. Винтовая. Вот где раздолье, если бы не связанные руки и не пастырь в двух шагах. Однако не слишком ли почетно для обыкновенного рыцаря быть запертым не в Белой крепости, а в катакомбах под герцогским замком?
Когда лестница закончилась, потянулись на четыре стороны высокие коридоры, сухие и светлые, и чистенькие, как будто моют здесь каждый день. Стены беленые, под ногами гладкий камень, над головой громада замка. И пол все ниже, ниже, полого так, незаметно почти.
Артур замечал. Сейчас он все замечал. Каждый поворот, малейшую щербиночку на полу, пятнышко грязи на штукатурке. Ничего себе катакомбы – лабиринт, как в сказках. Если не подводит чутье, замок давно позади, и подземелья вползли все под тот же собор. Не мытьем, так катаньем, а загнал проклятый чернец прямиком к нечистому в зубы.
Вот и влип ты, сэр Артур Северный! А ведь еще днем казалось, что хуже быть не может. Когда Фортуна младшего убивал. Когда ты сам убивал Зако...
Безликие тоннели привели к новой лестнице. Несколько ступенек вверх, а там снова коридоры. И на обе стороны двери, двери, двери, тяжелые, обитые металлом, с внушительными засовами.
Тюрьма? Под кафедральным собором? Нашли же место, и впрямь у Господа за пазухой.
Ближайшая дверь гостеприимно распахнулась.
– Входи, сын мой, – приказал пастырь.
– Шевелись! – Сэр Милуш подтолкнул в спину.
Стены без единого окна, узкая койка, стол, табурет. Обстановка получше, чем в родной келье. Там табурет отсутствовал. То есть сначала он был, но потом заглянул в гости сосед, заядлый картежник, у которого всегда собиралась многочисленная компания, и попросил сей предмет мебели на неопределенный срок. Мол, сидеть не на чем. Артур отдал...
Сто лет прошло с тех пор, где сейчас тот табурет?
– Ну! – рявкнул сэр Милуш.
– Веревки снимите, – Артур поморщился, – и не хрена орать. Моя вина еще не доказана.
– Да. Развяжите его, – негромко распорядился монах.
Дверь за спиной закрылась неслышно. Зато громко и уверенно лязгнул засов. Артур прошелся по келье... по камере, разминая затекшие руки.
Дивные дела творятся на свете: какой-то чернорясый отдает приказы рыцарям Кодекса. А рыцари слушают. И повинуются.
Десять шагов. От стены до стены. И шесть – поперек.
Передаст ли Милуш просьбу об исповеднике? Должен передать. Обязан. Любой христианин имеет право на исповедь, тамплиер же может потребовать в качестве исповедника орденского капеллана. И отказать в такой просьбе не смеет никто.
Раньше не посмели бы. Времена, увы, изменились. Но в любом случае – Милуш доложит. Кому? Надо полагать, своему командиру. А тот пошлет вестника в казармы храмовников...
Или пойдет к митрополиту?
Раньше такое предположение показалось бы невероятным, но сейчас, расхаживая по тюремной камере под кафедральным собором, Артур готов был поверить и не в такое. Рыцари Кодекса на докладе у митрополита? Запросто.
Что же сделает Его Высокопреосвященство? Для начала пришлет исповедника из своих...
Ох, да шут с ними, с Недремлющими, куплены-проданы – не это сейчас важно. Арестовали за что? По доносу? Или потому, что митрополит пронюхал что-то? Узнал о бумагах? О мече? О мэджик-буке... нет, вряд ли. На кой ляд ему книга?
Если кто-то донес, просто донес, не представив доказательств... а откуда бы взяться доказательствам? Альбертов мэджик-бук? Нет. Мало ли что можно найти в доме рыцаря Храма? Мало ли какое поручение выполняет сэр Артур Северный? Он может возить с собой хоть магическую книгу, хоть клетку с упырем, хоть дракона на цепочке – и это все будет не колдовством, а внутренними делами Храма.
Если так, значит, будет расследование, значит, убьют не сразу. Значит, Альберта тоже... не сразу.
Господи, да лучше бы уж сожгли без долгих проволочек!
Дверь открылась, когда он, в который уже раз, прошел путь от стены до стены и развернулся.
– Вы хотели исповедаться, сын мой? – спокойно поинтересовался стоящий на пороге священник. Не монах. Обычный священник епископской церкви.
Артур подошел к нему вплотную. Остановился совсем рядом. И задумчиво уставился на гостя. Хоть какая-то польза от собственного роста – любой собеседник теряется и начинает чувствовать себя неудобно. А вот женщины – те наоборот.
Те вообще никогда не теряются.
– Я хочу исповедоваться, – доверительно сообщил Артур, – но не вам..
– Почему же?
– Потому что у меня есть возможность выбирать, – вежливо ответил юноша, – и своим исповедником я хочу видеть священника Храма.
– Сын мой...
– Вы пришли сюда спорить?
– Сын мой, – настойчиво повторил священник, – вы неверно оцениваете свое положение, и...
– Сэр Артур, с вашего позволения. Дверь там. – Рыцарь показал глазами за спину гостю. – Убирайтесь.
Тот молча развернулся и вышел.
Артур продолжил мерить камеру шагами.
Значит, командир сэра Милуша действительно доложился митрополиту. Забавно. И не очень-то радостно. Сначала владыка Адам создал пастырей, теперь подгреб под себя внутренние войска, что дальше? Понятно, что. Дальше дело за храмовниками. А в цели и задачи ордена Храма помимо защиты христиан от мерзких чудовищ входит еще и обеспечение собственных интересов, процветания и независимости. И, как выяснилось в достопамятном сто тридцать третьем году от Дня Гнева, ради независимости орден готов пожертвовать процветанием.
Итак, митрополит решился на войну с Храмом. И, как его предшественник сто лет назад, владыка Адам тоже начал с Миротворца. Традиции, чтоб их разодрало! Нет, не сходится что-то. Если бы все затевалось только ради войны, Артура не стали бы прятать в эту дыру. Посадили бы в Белую крепость, где колдунам и место, и уже завтра кричали бы по всему городу о том, что рыцарь Храма попался на горячем.
Ага. И завтра же сэр Герман вытащил бы его из тюрьмы. И Альберта бы вытащил. Наплел с три короба, не брезгуя ни ложью, ни шантажом, ни угрозами, но не позволил довести дело до суда. Даже до первого допроса не позволил бы довести, потому что допрашивать начали бы младшего, а младший скажет все, что потребуют.
Там кто угодно скажет, лишь бы не трогали.
Значит, все-таки война. А запрятали поглубже, просто чтобы нашли не сразу. Чтобы, когда поднимется шум, иметь на руках признания и печально констатировать, что заключенных ввиду того, что преступления их доказаны, – того-с... Да-да, уже и похоронить успели. По-христиански. Ну поспешили, с кем не бывает.
Похоже на правду. Предполагается ведь, что о возвращении Артура никто еще не знает; что они с Альбертом все еще болтаются где-то на окраинах Серого леса; что никто не заметит исчезновения...
Человек предполагает, знает же лишь Господь. Ах, как верно замечено. В «Звездне» лежат бумаги, и Артур сказал Брюхотрясу, что сегодня с утра придет за ними. Чтоб тот не вздумал запереть дверь – есть у него такая дурацкая привычка, закрываться под утро. Милрад, конечно, еще тот герой, но первому же брату-рыцарю, который забредет в «Звездень» перекусить, будет доложено, что сэр Артур обещал прийти и не явился. Просто так будет доложено, из соображений «мало ли что».
А когда орден Храма берется кого-то искать, он находит. Найдут и на сей раз.
Вот только вряд ли успеют вовремя.
Но ведь... это ведь только к лучшему. Личные вещи погибшего или умершего рыцаря в обязательном порядке обыскиваются. Строго говоря, рыцарю личных вещей и не положено, поэтому все, чем он якобы владел, полностью переходит в собственность ордена Храма. Все! Значит, чем раньше Артура убьют, тем раньше сэр Герман получит бумаги из Стопольского прихода.
Ага. Теперь дело за малым – помереть поскорее. Альберта бы вытащить, но это вряд ли получится. Ладно, Артуру с такими грехами на совести Небеса в любом случае заказаны, а с младшим, если он не спасется, и в аду нескучно будет. Значит что получается: Брюхотряс докладывает о том, что Миротворец был да сплыл. Сэр Герман начинает поиски. Здешние умники тоже поторапливаются... ой, ма-ать, хуже нет, чем когда дознатчики торопятся... в общем, так или иначе, а для Артура с Альбертом все заканчивается, после чего начинается – и как начинается! – для Его Высокопреосвященства.
Митрополит еще не знает, что выкопал себе могилу. Хотя, наверное, догадывается. Эх, если бы можно было рассказать сэру Герману еще и о Недремлющих!
Свихнуться можно – столько подряд думать. Хоть бы уж случилось что! И все-таки, до чего человек живучая скотина. Ведь два часа назад только о том и мечтал, чтобы больше ничего и никогда не случалось.
Ладно. Все, что можно сделать сейчас, – это успокоиться и ждать.
... А младший?
Ждать.
Кажется, он заснул. Во всяком случае, отрезок времени, определить длину которого не получилось, просто выпал куда-то. Артур очнулся от захватывающей уверенности в том, что пришло время молитвы.
Молитва?
Конечно. Еще вчера вечером следовало обратиться к Господу и покаяться со всей возможной искренностью в тяжком грехе, в невозможном для человека грехе убийства себе подобного. Но сил не нашлось. А еще было страшно. Господь очень терпелив и бесконечно милосерден, но вчера он явил Артуру иной свой лик, холодный и страшный. У любви, оказывается, тоже есть пределы. Душа Зако не нашла спасения на Небесах. Бог не принял Золотого Витязя, и этого Бога, скорбного и безжалостного, Артур боялся. Он готов был понести наказание, любое, лишь бы заслужить прощение, и он боялся услышать, что прощения нет. Своими руками отправить в ад живую душу – разве можно прощать такое?
Артур стоял на коленях, обратившись лицом к маленькому распятию на стене. Страшен грех сомнения, но едва не поддался на смутительные речи собственного усталого разума, едва не сдернул крест, чтобы одним ударом о край стола разнести гипсовую подделку в брызги. Белые на сколах, раскрашенные брызги.
Подделку, потому что – не настоящее.
А какое же? Или, по-твоему, рыцарь, все в кафедральном соборе стало теперь игрушками Падшего? И в соборе, и под ним – вот в этом тайном подземелье, и над ним – помнишь крест, косо падающий с неба на площадь? Помнишь, как испугался?
Ты в своем ли уме, рыцарь? Или, может быть, «другой» сжигает твой мозг, а ты и не замечаешь этого... Бог лишает разума того, кого хочет покарать. Слишком часто, правда, Артур? За последние несколько часов – трижды. Ты все еще думаешь, что это от Господа? Ты все еще думаешь, что Он стал бы убивать тебя таким жестоким и изощренным способом?
Зако не был крещен. Даже крещен не был... Господи, не прощу себя сам, простишь ли ты?
А может, потому и не молился ты, Артур Северный, что не чувствовал – да и чувствуешь ли сейчас? – истинного раскаяния. Такого, чтобы сердце останавливалось от стыда, от непосильной тяжести преступления? Ты убил человека. Ты знал, что делаешь, и убийство не было случайностью, и меч не сам повернулся в руках – только в сказках оружие может не слушать хозяина, – это ты, рыцарь, священник, ты – убил. И – помнишь? – тебе понравилось. Ты помнишь эту мерзкую, воистину бесовскую гордость за себя и за свой меч, и за то, что все получилось чисто. «Красиво»...
– Нет. – Артур помотал головой, зажмурился и повторил умоляюще: – Нет.
Но ведь все правда. С чем спорить и как спорить, если память – проклятущая, и за что она такая?.. – до деталей, до мелочей, до каждой капли крови, до хруста под лезвием – все возвращает память. И не одним ударом – чтобы сразу. Медленно.
Медленно.
Черный меч, длинный, узкий, на удивление легкий – его можно было удержать, остановить, но не хотелось. Нельзя портить смерть, нельзя прерывать торжествующее падение клинка, можно лишь помочь ему, чуть-чуть, самую малость довести, доработать – ласково и легко. Красиво.
Великолепная, ни с чем не сравнимая красота неизбежности.
Черный меч – вороненый клинок, чуть потертая оплетка на рукояти, трехпалая когтистая лапа сжимает шар навершия. Она кому-то очень нравится, эта лапа – не птичья и не звериная. Кто-то находит в ней нечто необычное, неожиданное, а потому красивое. Кто-то просто очень любит этот меч, свое оружие, свое второе «я»... любит так же, как Артур любит Миротворца.
... Самоуничижение и раскаяние – благодатнейшие состояния духа, полезные и воспитующие одновременно. А убийство – тяжелейший из грехов, и кому же каяться, кому быть ниже червя в дорожном прахе, как не тому, кто совершил этот грех, поднял руку на человека? Но даже убийцу не стоит обвинять в том, чего он не совершал. Не стоит перегибать палку, это, право же, может плохо закончиться.
«Ты бываешь так доверчив, мой рыцарь...»
Это следовало сделать сразу: к голосу разума стоит прислушиваться даже тогда – особенно тогда, – когда он кажется опасной нелепицей.
Артур встал, снял со стены гипсовое распятие и с размаху опустил на угол столешницы.
Ярко-белые на сколах, раскрашенные брызги.
«Кто он? Ты знаешь? Скажи мне, ответь, кто он?»
«Что тебе до него, Артур, когда в опасности твоя душа? Что тебе до всего мира, рыцарь мой, мой бедный грешный мальчик? Я не оставлю тебя, и Господь не оставит тоже, но спасти себя ты должен сам».
«Подожди, – взмолился Артур, чувствуя, что Она уже уходит, – что с моим братом? Где он? Он жив? Что с ним сделают?»
«Ты хочешь, чтобы я позаботилась о нем? – Она правильно истолковала все вопросы, собрав их в единственную, невысказанную просьбу. – Артур, разве я когда-нибудь оставляла вас?»
«Нас?»
«Ты ведь не мыслишь себя отдельно от брата. Я могу сказать тебе, что все будет хорошо, но это будет лишь утешением. А ты не нуждаешься в утешении, мой рыцарь».
Она не улыбнулась на прощание. Она была серьезной и грустной, и все равно, когда образ Ее растаял, Артур не чувствовал уже ни страха, ни тяжелой усталости. Была спокойная радость, как всегда во время молитвы, и странным образом сплетенная с радостью уверенность в том, что дальше будет хуже. Много хуже.
Скрипнуло смотровое окошко.
– Убирайтесь, – попросил юноша, не оборачиваясь.
– Похвальное смирение, сын мой. Проведи оставшееся у тебя время в молитве, и, возможно, ты обретешь царствие небесное.
Голос был лжив и неприятен, как слои жира на тарелке. Тонкая нить, протянувшаяся между Артуром и Небесами, зазвенела и лопнула с легким стоном, отдача болезненно ударила в виски. Так не должно было быть. Такого просто не могло быть...
Рыцарь смотрел на гипсовые осколки. Медлил обернуться. Знал уже, кто говорит с ним. Знал, что должен сейчас бояться. Ему и было страшно, страшно оттого, что оно... что владыка явился сразу, как только разбилось поддельное распятие.
Услышал? Почуял?
«Господи, да кто же он?!»
Но напугать Артура так, как в первую встречу – в день присяги Старого, – владыка Адам не смог. Он сам боялся. Чуть-чуть.
Это было забавно, и Артур улыбнулся, когда взглянул наконец в лицо митрополиту. Два священника. Один запачкан кровью правнука. Второй – родной сестры. Один якшается с нечистью. Второй – с демонами. Один давно впал в ересь. Второй делает еретиками всех вокруг. И оба почитаются святыми.
Люди такие странные. Самые странные из всех созданий Господа.
– А может быть, ты просто грешен, рыцарь, так грешен, что Благодать отвращает тебя? – Владыка Адам улыбался сквозь крупную решетку. – Ты хотел исповедоваться, сын мой. И потребовал, насколько я знаю, кого-нибудь из Храма, отвергнув моего посланца. Так?
– Так, Ваше Высокопреосвященство.
Митрополит ласково покачал головой. Ласково и укоризненно:
– Чем же не устроил тебя смиренный служитель Божий? Ты исповедуешься не перед человеком, а перед Господом, и есть ли разница в том, кто слушает тебя?
– Есть, Ваше Высокопреосвященство.
– Твои братья по ордену не пожелали прислать исповедника.
«Врете, Ваше Высокопреосвященство».
Артур сжал губы, чтобы согнать улыбку. Ему по-прежнему было смешно: ведь оба знают друг о друге если не все, то многое. И знают, что другой знает. И все равно беседуют как ни в чем не бывало. Провинившийся рыцарь и скорбящий о его душе митрополит.
– Возможно, их неправильно поняли, Ваше Высокопреосвященство.
– Возможно, – кивнул владыка Адам, – все возможно. И я счел возможным прийти к тебе сам, смиренно надеясь, что моя скромная персона удовлетворит в качестве исповедника гордого рыцаря Храма.
– Нет, – сказал Артур, пренебрегая обязательным титулованием. Сколько можно в конце-то концов?
– Нет? – переспросил владыка Адам.
– Нет, – повторил Артур.
Митрополит рассмеялся, как смеются взрослые над безобидными проказами детей:
– Тамплиеры всегда серьезно относились к своим привилегиям. – Он смотрел с ласковой укоризной. – Но сейчас не время играть в независимость, сын мой. Ты не в том положении и слишком близок к смерти вообще без покаяния.
– Уходите, – спокойно повторил Артур, – вы помешали моей молитве.
Еще несколько мгновений владыка Адам смотрел на него с жалостью, потом отошел от окошка.
Лязгнул засов, и тяжелая дверь отворилась.
Входя, митрополит бросил:
– Не двигайся. – Обошел вокруг замершего столбом Артура, поглазел снизу вверх, потом сел на табурет, опершись локтем на стол: – Раньше ты боялся меня, – заметил с дружеским удовлетворением, – теперь слушаешься. Я по-прежнему сильнее, а значит, Бог на моей стороне. Вне всякого сомнения, Миротворец, ты – посланник Сатаны и обладаешь определенной властью, но, как видишь, даже простые братья-монахи одним лишь словом умеют усмирить и тебя, и дьявола в тебе. Зная это, будешь ли ты отрицать, что сила моя – от Господа?
– А вас смущает мое сомнение?
– Меня смущают судьбы тех, кто прислушивается к тебе, Миротворец. Я пекусь о них, это мое стадо, а ты рыщешь вокруг, подобно волку, и пожираешь беззащитных овец. И у тебя еще хватает дерзости обвинять меня в неверно выбранном пути!
– Кто-то же должен. – Артур попробовал пожать плечами. Не получилось, конечно. – Зачем меня арестовали?
– За чго, сын мой. А именно: за ересь, колдовство, двойное убийство, шпионаж в пользу эльфов и смущение невинных душ.
– А содомского греха в списке нету?
– Есть связь с колдуньей. Дитя мое, – владыка Адам сочувственно покачал головой, – ты падаешь все ниже и ниже, ты уже начал убивать людей, ты безвозвратно губишь свою бедную душу, зачем же упорствовать, усугубляя и без того тяжкую вину? Сейчас тебе нужно каяться, чистосердечно и искренне каяться, чтобы спасти себя и своего брата...
– А он при чем?
– Разве того, что он колдун, недостаточно?
– Альберт не колдун.
– Интуит, дикий маг – называй как хочешь. – Обутой в сандалию ногой митрополит поворошил осколки гипса на полу. – Вид христианских святынь противен тебе, Миротворец?
– Нет.
– Однако ты уничтожил распятие. Что ж, давай считать это случайностью. Я слышал, ты неглуп. – Владыка подпер щеку ладонью, разглядывая Артура с задумчивым вниманием. – Скажу откровенно: ты не производишь впечатления человека, хоть сколько-нибудь наделенного способностью мыслить, и в то же время я понимаю, что убогого рассудком Враг не выберет своим эмиссаром. Видимо, в тебе он получил редкое и счастливое сочетание разума и силы, а исходя из этого предположения, я могу надеяться, что ты правильно оцениваешь положение, в котором оказались вы с Альбертом. Список обвинений ты выслушал и знаешь, что любое из твоих преступлений карается смертью. Я, в свою очередь, прекрасно понимаю, что ты будешь отрицать все, вообще все, уповая на то, что Сатана защитит тебя от пыток, а также на то, что в ордене Храма рано или поздно прознают о твоем аресте. Вопрос лишь в том, сколь долго ты будешь упорствовать во лжи, не так ли, сын мой? Мой бедный, грешный мальчик...
Артур выдержал лицо и даже сумел снова улыбнуться:
– Я не лгу в храме.
– Ты уже начал. Ну да ладно, пока что мы лишь беседуем, один на один, без писца, без дознатчиков. Дело в том, что никто не найдет тебя здесь, Миротворец, никто даже не будет тебя искать. Ведь ты не вернулся из Серого леса и не вернешься до тех пор, пока мы не получим от тебя полного и искреннего признания во всех совершенных преступлениях.
– Зачем так сложно? – удивился Артур. – У вас же наверняка все готово, нужна лишь моя подпись или как здесь заведено? Кто мешает нарисовать и ее тоже?
– Только и исключительно забота о твоей душе, дитя мое. Мне не хватает некоторых подробностей, и я хотел бы получить их из первых рук. Ты же, покаявшись во всем, спасешь себя от геенны, а своего брата – от смерти.
– Ну да?
– Ах, Миротворец! – Владыка Адам встал из-за стола и подошел к Артуру, ласково заглянул в глаза. – Неужели ты думаешь, что я возьму на себя такой тяжкий грех, как смерть некрещеного? Неужели ты полагаешь, что я способен отправить в ад бедную, заблудшую душу? В ад – на вечные мучения, в огонь, в кипящую серу, без всякой надежды спастись хотя бы во время Суда... Итак, какой порядок тебе предпочтительнее: будешь отвечать на вопросы сразу или сначала убедишься, что твоему брату здесь может быть куда хуже, чем в преисподней?
– Спрашивайте, – сказал Артур.
– Зачем вы ездили в Стополье?
– По заданию ордена Храма.
– В чем заключалось задание?
– Я должен был выяснить, крещен ли Зако Чопич, Золотой Витязь.
– И это все?
– Все.
– Что же ты выяснил?
– Он не крещен.
– Не был крещен, – поправил отец Адам, – ты ведь убил Зако. Удалось ли тебе узнать причины, по которым этот бедный юноша оказался лишен крещения?
– Да.
– А есть ли у тебя доказательства того, что причины эти не просто плод крестьянских суеверий?
– А вы по-прежнему считаете, что ваша сила от Господа?
– Таинству помешала твоя проклятая кровь!
– Да оба хороши! – Артур не выдержал и рассмеялся. – Один другого святее. Что вам еще интересно, Ваше Высокопреосвященство?
– Ты много времени провел в архивах стопольского прихода. Что ты искал там?
– А как вы думаете?
– Что ты нашел?
– Ну и мразь же вы, Ваше Высоко...
... Пощечина была, конечно, вполне заслуженной, но, на взгляд Артура, митрополиту сан не позволял заниматься рукоприкладством. Вообще бить начали как-то часто. Ой, не к добру...
– Что ты нашел?! – лязгнул металлом в голосе владыка Адам.
– Между прочим, – с легкой обидой напомнил Артур, и слизнул кровь с разбитой губы, – священнику пристало быть смиренным и милосердным. А вы орете, будто вам яйца прищемило. Что нашел, то нашел... все равно мне оно не пригодилось. Ерунда всякая в тех архивах. Отец Димитрий с настоятелем монастыря, где вы учились, переписывался пару лет, а я черновики разыскал. Будто вы их сами не читали?..
«А ведь не читал, – сообразил он тут же, – вообще не видел, и о письмах не знал ничего. Иначе позаботился бы о том, чтоб ни клочка бумаги не осталось после смерти пресвитера».
– Где они?
– Разве это важно, владыка? – спросил Артур, соображая, как бы так ответить, чтоб и не солгать, и не сказать правды. – Черновики сами по себе ничего не стоят. К ним нужен человек, который мог бы сделать выводы. А для правильных выводов надо знать столько, сколько знаю я. Про голодных псов, про демонов, которые у вас в подчинении, про умирающих священников, Софию...
– Замолчи! – приказал митрополит. – Говори, кто еще об этом знает?
– Может быть, Галеш? – с легким сердцем предположил Артур. Менестрель и в самом деле знал понемножку обо всем на свете. А делать допуски и лгать – это разные вещи.
– Музыкант?
– Ага.
– Где он?
– А я не знаю.
– Ты лжешь, Миротворец.
– Я не умею врать в храме, – грустно напомнил Артур, – даже в таком, как этот.
– Кто-нибудь еще?
– Скорее всего, Флейтист
– Кто это?
– Он живет в Цитадели Павших.
– Еще?
– А вам мало? Ваше Высокопреосвященство, объясните мне, сделайте милость, почему вы думаете, что за вами стоит Господь? То, что вы делаете, и то, что уже сделали, противно Ему, разве вы сами не слышите, как радуется Враг, когда смотрит на вас? Постойте... – Как ни странно, владыка просьбе внял и не стал перебивать, и даже занесенную было руку опустил. —... Сто лет назад, – торопливо продолжил Артур, – все было очень похоже, и тот человек, которого мы... который был хозяином Источника в Козлодуе, он тоже полагал, что делает во благо. А на самом деле его руками действовал тот, живущий на Триглаве. Ваше Высокопреосвященство, еще не поздно раскаяться и спасти свою душу. Сделайте это, будет лучше, если вы сделаете это раньше, чем я найду доказательства ваших преступлений...
– Достаточно. – Владыка Адам скучно поморщился. – Это смешно, Миротворец, смешнее, чем дьявол, цитирующий Писание. Но если ты хочешь объяснений, изволь: моя миссия заключается в том, чтобы очистить Единую Землю от нечистых тварей, сделать жизнь людей счастливой и безопасной, уничтожить таких, как ты и твой брат. Главный же мой враг – тот, кто живет на Триглаве, и он враждебен мне куда больше, чем ты или прочая нечисть. Именно с ним мне предстоит решающий бой. Эта цель оправдывает любые средства, а потому Господь простит мне все, в чем ты смеешь обвинять.
– Да ведь именно с Триглава...
– Все. Об этом достаточно. Сейчас расскажи мне, как ты продал душу Сатане, какие поручения выполнял по его приказу, сколько рыцарей Храма вслед за тобой поддались дьявольскому соблазну и как сильно замешан во всем этом командор Единой Земли.
– Вы что, с ума сошли? – оторопел Артур.
– Лучше тебе, дитя мое, не задавать вопросы, а отвечать, подробно и искренне. Итак, как и когда ты продал душу Сатане? Случилось ли это здесь, в Единой Земле, или ты явился сюда, выполняя миссию, возложенную Врагом?
– Ну, знаете. – Было уже не до смеха, но Артур заставил себя улыбнуться. – Вот так сразу – это даже для вас перебор. Я только что выкопал могилу для себя, а вы хотите чтобы я и орден туда утащил? Не было никаких поручений, и рыцари соблазнам не поддавались, и командор ни при чем.
– Но душу ты все-таки продал?
– Если вы говорите о сделке, то нет, ничего такого не было. А вы сами, что, бумаги оформляли? Кровью расписывались? Или тоже так обошлось?
– Я вижу, тебе стало весело, – с пониманием покивал владыка Адам. Вытянул из рукава платочек, аккуратно промокнул кровь на лице Артура. – Видишь? – показал очень яркие на белом, алые пятна. – Это твоя. Сможешь на взгляд отличить свою кровь от крови брата? А на вкус? Мне стоит только приказать...
– Ну так прикажите, чтобы я возвел поклеп на орден. Чего проще?
– Я властен над телами, – объяснил митрополит, – над душами же – лишь Господь. Не в моих силах приказать тебе раскаяться, но я без устали готов убеждать тебя сделать это. Ибо хочу спасти и твою душу, и души всех еретиков-рыцарей, и даже сэра Германа, несмотря на то, что закоснел он в грехе почти так же, как ты, сын мой. Итак...
– Уходите.
– А твой брат?
– Всего лишь один из многих.
– Что ж, – в карих глазах отца Адама сквозь жалость проглянуло любопытство, – ты выбрал.
Он обошел Артура, направляясь к дверям. Лязгнул сталью по стали засов. И стало тихо.
Через несколько минут скрипнуло смотровое окошко:
– Так и стоишь? – удивленно заметил Его Высокопреосвященство, – достаточно, сын мой, достаточно. Я отпускаю тебя. И, кстати, направлюсь сейчас к твоему брату Не будешь возражать, если я передам ему твои слова о том, что он «лишь один из многих»?
Умыться было нечем Артур брезгливо вытер губы тыльной стороной ладони, посмотрел на смазанные полоски крови
«Стоит только приказать».
Пусть прикажет. Пусть только выпустит отсюда. Страх помогает бороться с чарами, а если испугаться очень сильно или сильно разозлиться, кто знает, может быть, получится и вовсе избавиться от наваждения.
Это не колдовство, то, что делают пастыри и митрополит – это чародейство. А что такое чародейство, не знает никто. Просто есть слово, обозначающее все непонятное, не доступное изучению. Чары – это что-то вроде христианских чудес, только не от Бога, а от того, с рогами, и порой очень трудно найти разницу, потому что Господь далеко не всегда утруждает себя прямыми ответами. Отсюда и заблуждения Его Высокопреосвященства: он всерьез полагает себя посланником Божьим, облеченным великой миссией, и действительно верит в то, что цель оправдывает средства.
А раз верит, значит, не убьет. Вот так-то, рыцарь. Убежденный в собственной правоте, владыка также убежденно верит в то, что ты колдун, продавший душу еретик, смутитель невинных душ... Ага, и эльфийский шпион. Вот в это, последнее, вряд ли. А во все прочее – запросто. И он из кожи вон вылезет, дабы всем другим доказать вину Миротворца, а заодно и ордена Храма.
Доказать! Как тебе это нравится, сэр Артур Северный? Ты хотел напугать убийцу тем, что знаешь о его преступлениях, а на деле раззадорил фанатика, предложив ему посрамить в твоем лице самого Падшего. И если правильно вести себя с разумными людьми ты умеешь, то что делать с безумцами, знают лишь специально обученные священники да некоторые маги.
Не убьет владыка. Будет выбивать признания, не потому даже, что нужны ему эти глупости, а потому, что верит он: только раскаяние спасет заблудшую душу. Ну и, естественно, хочет свалить орден Храма. А другая такая возможность вряд ли представится.
Артур понял наконец-то, что это холодно – стоять босиком на каменном полу, и сел на койку, обхватив колени руками. Когда за стеной закричали, он на долю секунды лишь подосадовал на то, что крик отвлекает от размышлений...
И узнал голос.
Узнал. Он никогда не слышал его таким, этот знакомый до мельчайших оттенков родной голос. Он никогда не слышал в нем такого ужаса и такой боли.
За стеной.
Совсем рядом.
Артур едва не взвыл сам. Сорвался с места. Пронесся по камере. Остановился ошалелый, яростно и беспомощно озираясь.
Альберт...
Каменные стены заглушали звук. Но он слышал. Слышал...
Как больно, Господи! За что?! Его за что?!
Приоткрылось забранное решеткой смотровое окошко. И туда, в бесцветные глаза стражника, полетел тяжелый табурет. С грохотом ударился о стальную оковку. Разлетелся на куски.
Окошко захлопнулось.
Артур зарычал, ударил в дверь плечом. Еще раз. Еще. Дерево и сталь, и тяжелые засовы снаружи... Дверь вздрогнула. Удар кулака выгнул решетку в окошке. Стальные прутья со скрипом выползли из толстого дерева. Вдребезги разлетелась хрупкая заслонка.
Там, в коридоре, забегали. Зашумели. Приказывали усилить посты.
Артур отвернулся от двери. Упал на колени, закрыв глаза. Куда спрятаться, куда убежать от мучительной боли? Не своей. Господи, не надо! Пожалуйста, ну пожалуйста, Господи...
Милрад Брюхотряс гордился собой и уже совсем иначе смотрел на живущих в его трактире хайдуков, на отважных караванщиков, на разных других геройствующих бродяг – как на равных смотрел. Вот они – смелые, отчаянные, не ведающие страха. А вот он, Милрад, тоже смелый и тоже не понаслышке знающий, как весело и звонко может биться сердце, когда идешь на смертельный риск. Рыцарей же. рыцарей Храма, разумеется, что заходили в «Звездень» – чаще, чем раньше, надо заметить, – Брюхотряс принимал с радушным достоинством, совсем не похожим на прежнее, чуть лебезящее желание угодить дорогим гостям.
А на стене трактира красовался видный издалека, ярко-алый на белом, тамплиерский крест.
«Этот дом находится под защитой ордена Храма». Съели, братья-пастыри? То-то же!
Цыбань в ту ночь разбудил всех, от половых до постояльцев, громко колотя в отпертую дверь и требуя хозяина А Милрад, выслушав невероятные новости, оставил пьяницу наедине с бутылкой лучшего в Шопроне бренди и. преисполненный неведомого ранее мужества, отправился в казармы храмовников. Сам отправился, не стал ждать, пока заглянет в «Звездень» кто-нибудь из тамплиеров, потому что решил – и откуда достало смелости, – что до утра может случиться всякое. А рассказав об аресте Миротворца сначала дежурному командиру рыцарей, затем – самому сэру Раду, Милрад, все еще поражаясь собственной смелости, погнал свою лошадку к дому, где жила Ирма.
Правда, там обошлось без него: трактирщик лишь пронаблюдал издалека, как полюбовница сэра Артура в сопровождении двух братьев-сержантов рысью уезжает по темным улицам. Но разве в этом дело? Дело в том, что он смог. Совершил подвиг. Ведь подвиг же, кто будет отрицать?
И крест на стене – видимое тому свидетельство. Ей-богу, Брюхотряса почти не взволновало освобождение от налогов: законная привилегия любого «человека Храма», куда приятнее было сознавать, что орден признал его заслуги, его мужество. Признал и прямо, недвусмысленно заявил о своем признании.
Все-таки тамплиеры справедливы, куда справедливей большинства земных владык. Может быть, это потому, что они – божьи люди и смотрят на дольний мир чисто и ясно, так, словно созерцают его с горних высей.
А в Шопроне жизнь забила ключом. Сначала справедливые тамплиеры взялись разыскивать пропавшего – да-да, в Белой крепости его не оказалось – Миротворца. Потом, двумя днями спустя, неожиданно и безо всякой торжественности, аж сотня рыцарей Кодекса в сопровождении гвардии отправились на охоту за дикими магами. Сотня! Скольких же магов они собирались поймать? Еще поговаривали, что эти самые маги (говорили-то о колдунах, но Брюхотряс не зря был потомственным хозяином «Звездня» и прекрасно знал, чем отличается колдун от интуита), так вот, поговаривали, что эти самые маги устраивают свои шабаши чуть ли не под стенами столицы. А дальше начало происходить что-то совсем непонятное. Потому что из сотни вернулось два десятка. Диких магов не поймали ни одного. Тамплиеры же начали стягиваться в Шопрон со всех краев Единой Земли. Ну или, во всяком случае, рыцари Обуды явились все до единого. Две тысячи. Снова, как в страшном сто тридцать третьем году, орден отозвал все патрули, снял заставы, предоставил герцогу выбор: оставить христиан на съедение тварям или выполнить требования командора Единой Земли.
Кто-то скажет: не по-божески.
А Милрад, хоть и не станет возражать, но мог бы. Потому что, во-первых, неслыханное это святотатство – поднимать руку на посланца Пречистой Девы; а во-вторых, два караванщика, в один день пришедших с юга и с востока, оба рассказывали одно: твари попрятались.
Чуть позже неведомо откуда пришел слух, что с Триглава спускается Черный Туман. Тот, кто жил там, впервые за сто лет напомнил о себе людям.
В Сегеде, по сравнению с растревоженной столицей, было тихо, как в деревне ночью, и все же основная работа по розыскам пропавшего Миротворца велась именно здесь. Сюда же привезли и Ветку. Двое сержантов-храмовников отыскали ее в родительском доме, приказали взять самые необходимые вещи и отправляться с ними.
Она думала, как бы сообщить о том, что за ней пришли храмовники, тому старому магу, учителю Альберта. Ведь это он посоветовал уехать из столицы и обещал, в случае чего, помочь. Оставил даже стеклянную палочку, усыпанную золотой пылью. «Активатор телепорта». Первое, что сделала Вегка, едва задернула шторку, отгораживающую ее закуток от общей комнаты, это переломила стекляшку. Но ничего не произошло, лишь грубый голос из-за шторки попросил:
– Не баловалась бы ты с магией, девица. Собирайся, да так поедем.
«Дура! – Ветка уронила осколки на вязаный коврик возле кровати и едва не расплакалась. – Ведь нужно же было представить место, куда хочешь уйти!»
Плакать, однако, было не время.
Ветка взяла с собой подарки Альберта: украшения, несколько самых красивых платьев и изысканное, как у знатных дам, кружевное шелковое белье, с отвращением оглядела крохотную комнатушку. Родители ее не озаботились в свое время обзавестись достаточным количеством детей и ничего не получили от властей: ни денег на дом побольше, ни малой монетки на обзаведение хозяйством. Если б Ветка не родилась, наверное, остались бы совсем уж нищебродами.
Что же, все собрано, значит, пора. И ничего не бояться. Ордену Храма не в чем ее обвинить. Скорее всего, как и предупреждал тот старик, за ней приехали, чтобы увезти в безопасное место. Когда Альберта выпустят, он найдет ее и все снова будет хорошо.
... А в Сегеде было тихо, но очень неспокойно. Добирались туда, вопреки словам о «так поедем», все же с помощью телепорта, прямо из столичных казарм Храма. А когда добрались, Ветка, привыкшая за годы работы в «Звездне» чутко реагировать на настроение самых разных людей, даже удивилась: никак не думала, что рыцари – все до единого, а также послушники, служки и даже священники, что все они могут быть так сильно встревожены. Из-за чего? Из-за того, что среди них обнаружился колдун? Из-за того, что этого колдуна нашли и взяли под стражу?
Разговаривал с ней седой, очень пожилой священник. Большой, как дерево, и широкий, как городские ворота, больше похожий на рыцаря, чем на батюшку. Он назвался отцом Германом и сказал прямо, не ходя вокруг да около:
– Дочь моя, твой хозяин Альберт Северный и его брат арестованы орденом Недремлющих, и мы вот уже несколько часов безуспешно пытаемся разыскать обоих. Ты была последней, кто видел их на свободе, возможно, ты знаешь что-то, что поможет нам в поисках. Пожалуйста, расскажи мне все о вчерашнем вечере. Как можно более подробно.
– Почему орденом Недремлющих? – вырвалось у Ветки. – Орденом Пастырей!
И добрый священник взглянул на нее, как коршун:
– Ты впустила их в дом, девочка. Почему? Зачем? Рассказывай!
Этот человек, куда более старый, чем отец Герман, бородатый и седой, постучал в дверь уже под вечер. Открыла ему Санда, горничная, но впустить чужого человека, конечно, не смогла, а гость, едва завидев спустившуюся вниз Ветку, заявил:
– Отошли прислугу, милая девочка, нам нужно поговорить о даре, который ты утратила, и о том, что можно сделать для его возвращения.
Представился он уже после, когда Ветка провела его в Круглую гостиную. Сама она эту комнату терпеть не могла, но, пока Артура с Альбертом не было дома, с каким-то мстительным удовольствием принимала гостей именно там, в святая святых огромного особняка. И усаживала визитеров в любимое кресло Артура. А старый господин, сообщивший, что зовут его Фортуной, но он предпочитает обращение «профессор», на упомянутое кресло покосился с непонятной гримасой и сказал:
– Благодарю, девочка, но я лучше присяду на канапе. Итак, слушай меня: сегодня у тебя будет возможность раз и навсегда избавиться от Артура Северного. Через несколько часов они с Альбертом приедут в столицу, а ближе к утру сюда придут пастыри, и ты откроешь им двери. Альберт монахам не нужен, его, конечно, тоже арестуют, но, уверяю тебя, отпустят, как только он даст все необходимые показания. Интересует же пастырей только и исключительно Артур. Как ты знаешь, он имеет наглость называть себя святым Миротворцем, а это, разумеется, не может нравиться святым отцам...
... Ветка согласилась не сразу. Она не любила Артура, она его ненавидела, она мечтала от него избавиться и каких только способов не изыскивала в этих мечтах, но все же, когда дошло до дела, решиться оказалось нелегко. Альберта арестуют тоже. И кто знает, отпустят ли…
Однако господин профессор был очень убедителен. И, конечно, он был намного умнее, чем Ветка, и намного больше знал. Кроме того, ведь он же не просто учил Альберта, он его вырастил, как родного сына, а значит, ни за что не стал бы желать ему зла. Это, как казалось Ветке, она знала точно. Она сама часто ссорилась с родителями, и не раз мать в горячке заявляла ей: убирайся, чтоб ноги твоей больше не было в этом доме! Однако стоило Ветке уехать в столицу, как все переменилось. И теперь каждый ее приезд домой был для родителей праздником. Какие бы ни были нищие и неудачники, свою единственную доченьку они все-таки любили. Вот и профессор, что бы там ни рассказывал о нем Альберт, видно же – тревожится и любит, и желает только добра. И так же, как Ветка, терпеть не может Артура. Знает, что ничего хорошего не принесет рыцарь своему названому брату.
В конце концов она обещала подумать. Последний довод господина профессора показался очень убедительным.
– Артур отнял твои дар, – сказал гость, – но, когда Артур... исчезнет, сила вернется к тебе.
Ветка поверила. Это было как в сказках про Козлодуйское Лихо: со смертью злого колдуна рассыпаются все его заклинания. А ведь отшельник Козлодуя существовал на самом деле и на самом деле был убит, после чего все плохое, что он сделал, закончилось само.
Ветка поверила и, обещая подумать, уже знала: она сделает то, чего хочет от нее господин профессор. Тем более что пастыри были хорошими и справедливыми, а отец Константин сам сказал: любой грех, совершенный для спасения того, кого любишь, будет прощен.
Альберт с Артуром приехали поздно вечером, уже затемно. Оба валились с ног от усталости, и Ветка не удержалась, выскочила во двор: встретить, помочь. Альберту помочь, конечно. Не Артуру же. Но любимый досадливо отстранил ее:
– Иди к себе. Где Тадеуш?
– Я его отпустила, – пролепетала Ветка, – всю прислугу отпустила.
– Дура! – бросил Альберт в сердцах. Артур одернул его:
– Она же не знала, что мы вернемся. Иди спать.
– А лошади?
– Я займусь. Иди.
Альберт даже не впустил ее в свою спальню. Зато потом туда пришел Артур, и сквозь приоткрытую дверь Ветка видела, как он, сидя возле кровати, что-то говорит Альберту. Что-то, наверное, веселое. Потому что любимый, несмотря на смертельную усталость, в конце концов все-таки улыбнулся. И тогда Артур погладил его по голове и перекрестил:
– Я помолюсь за тебя.
– А спать кто будет?
Вот тогда Ветка и решила окончательно, что кому-кому, а Артуру этой ночью выспаться не доведется.
– Идеальная кандидатура, – заявила Тори, когда рыжую девушку увели обратно в предоставленную ей келью, – здоровое молодое тело, начисто лишенное каких бы то ни было навыков и способностей.
– Она была магом, – напомнил сэр Герман.
– Я тебя умоляю! – отмахнулась госпожа де Крис, с недоумением поглядела на свою (Галеша) руку, которой отмахивалась, и признала: – Менестрель тоже ничего, но он мужчина. Не люблю я этого. К тому же он рано или поздно возьмет контроль над телом. А эта... как ее? Ветка. Что за идиотское имя? Она была магом, а сейчас в ней силы не больше, чем луж у тебя во дворе. – Тори кивнула в окно на сверкающий под солнцем раскаленный камень. – Самое то, что надо. И кроме того, Невилл, ну когда еще ты отыщешь для меня другую потенциальную самоубийцу, такую же молодую и ухоженную? Молодые и ухоженные, сам знаешь, в петлю не лезут.
– Почему именно самоубийцу? И, кстати, я сменил имя при рукоположении.
– Ладно-ладно, как ты теперь зовешься? Герман? Я постараюсь не забывать. Не обязательно самоубийцу, меня устроила бы и некрещеная. – Тори де Крис в облике Галеша пожала узкими плечами. – Но много ли здесь некрещеных? А самоубийца добровольно отказывается от божьего дара, а значит, и от своей бессмертной души. Вот как менестрель этот отказался когда-то. Если б ему твой Писмейкер мозги не вправил, еще неизвестно, как бы оно обернулось. А Ветку я, считай, облагодетельствую: не позволю занять ее тело каким-нибудь бесам. Ну что? Ты позволишь мне прямо сейчас начать обработку?
– Что ты собираешься делать?
– Поговорить по душам. – На выразительном лице менестреля появилась сочувственная улыбка, в черных глазах затеплилось участливое понимание. – Ах, – тронув струны гитары, сняли тонкие пальцы легкий-легкий, воздушный аккорд, – как это ужасно: своими руками погубить своего любимого. Я боюсь даже представить, что делают с этим хрупким мальчиком в застенках...
– Заткнись, пожалуйста! – бросил сэр Герман.
– Прости, – подняла руки Тори, – прости, Невилл, я забыла, что там еще и твой рыцарь. Но, обрати внимание, из Артура сейчас вынимают душу исключительно по милости этой рыжей мерзавки.
– Что за детство, бабуля! – Командор Единой Земли снисходительно поморщился. – Тебе недостает тонкости.
– А ты меня не учи! – Тори отложила гитару и направилась к дверям. – Вот увидишь, для девочки чем жестче, тем будет лучше.
Странное дело, оказывается, не только смерть, но даже и вразумление еретиков добавляло Силу. Понемногу, тоненькой струйкой, зато постоянно. Главное – делать все самому, не перепоручая эту работу братьям-дознатчикам.
Владыка Адам размышлял о причинах этого явления и рано или поздно понял: страдания очищают душу, так же, как смерть освобождает ее. И в первом и во втором случае совершается богоугодное дело, а потому, разумеется, Господь награждает своего верного и бесстрашного слугу. Да-да, бесстрашного, что бы ни думали те, кто полагает, будто невелико мужество причинять боль беспомощной жертве.
Во-первых, хороши жертвы: два могущественных колдуна, один другого опаснее. Во-вторых, беспомощность – понятие относительное. Власть над телом еще не означает власти над душой, а как раз души, отвратившиеся от Господа, и нужно призвать к раскаянию, открыть им дорогу к спасению.
Не получалось. Закосневшие в грехах, колдуны упорствовали, не желая раскаяться и признать свою вину; не желая, чтобы страшный господин их был побежден смиренным, но исполненным Силы служителем Божьим. Проклятый храмовник был упрям, как демон, который ему покровительствовал. А ведь сколько раз владыке Адаму казалось, что вот оно, вот, еще чуть-чуть, еще самую малость, самую крохотную толику убеждений, и заблудшая душа обернется к Свету.
Надменный синеглазый рыцарь!
Мстительность недостойна христианина, тем более недостойна священника, поэтому владыка не мстил – просто помнил. Но зато помнил очень хорошо. Помнил золотое сияние и холодный голос: «Тебе ли решать, кто угоден Господу, пастырь?» – Сколько было в этом голосе презрения и брезгливости! Еще помнил собственный страх, и – хуже всего – собственную готовность поверить. Нет, владыка Адам не мстил. Месть тут ни при чем, и более чем справедливо то, что теперь гордый Миротворец на коленях умоляет не трогать его младшего брата – это исчадье ада с адским же светом в черных глазах, – более чем справедливо, что холодная надменность сменилась покорностью и страхом. Более чем! Только вот упрямство никуда не делось. И храмовник по-прежнему отрицает все обвинения, мотивируя это нелепой причиной он, дескать, не хочет погубить свою душу
Их уже разыскивали: кто-то узнал, что Артур Северный вернулся в Шопрон, и узнал о том, что его и его младшего брата арестовали за колдовство. Белую крепость от чердаков до подвалов прочесали тем же утром. Опросили всех жителей в Золотом квартале. Складывалось впечатление, что и с каждым из трех тысяч гвардейцев побеседовали лично. Впрочем, те из гвардейцев, кто был причастен к аресту Миротворца, накрепко забыли ту ночь, точнее, накрепко запомнили, что провели ее в других местах, за другими занятиями. Лишь сэру Милушу, рыцарю Кодекса, дозволено было сохранить ясность воспоминаний. Но он, как и владыка Адам, почти не покидал подземелий кафедрального собора. Занят был, очень занят, ведь Миротворец убил его сына.
О чем они беседовали наедине, сэр Милуш и сэр Артур Северный, владыка Адам не знал и не интересовался. Главное, что достойный рыцарь помогал церкви, а за это прощается многое, в том числе и ненависть, и недостойное христианина желание отомстить, и жестокость, без сомнения чрезмерная, если бы не шла речь о святом деле спасения погибающей души.
Многое прощается.
А сэр Милуш тоже боится. Так же, как владыка Адам. И оба не понимают, чем вызван этот страх, противный, липучий, как паутина. Ведь Миротворец побежден... вот-вот будет побежден. Он знает это и упорствует более из нечестивого упрямства, нежели из надежды на помощь своего Господина. Он знает. И все-таки очень страшно смотреть ему в глаза. Синие, такие яркие – таких глаз не должно быть у человека. Там, в этой ослепительной сини, нет страха. Нет боли. Нет даже гнева. А ведь он должен ненавидеть их, о, как он должен ненавидеть и сэра Милуша, и, особенно, владыку Адама!
Жалость во взгляде Миротворца. Ничего, кроме жалости. Даже когда молит он униженно о пощаде для черного колдуна, не мольба – все та же жалость вспышками золота пронизывает синеву.
Страшно.
И, может быть, разумнее всего, правильнее всего, богоугоднее всего было просто убить Артура Северного – ведь на процессе хватило бы и одного только мальчика-колдуна. Да, убить и не думать больше. Правильно, разумно, богоугодно, но.. Ох уж это «но», почему без него не обходится? Владыка Адам боялся разрушать телесную оболочку Миротворца, опасаясь высвободить его дух. Будь этот дух взбешен, одержим жаждой мести, униженный сейчас, и тем более страшный, окажись на воле, Его Высокопреосвященство не колебался бы ни мгновения, уверенный, что сумеет защитить себя. Но тот, кто жалеет своих палачей, непонятен, непредсказуем и наверняка способен на нечто большее, чем простая месть.
Выбора не оставалось, не было пути ни назад, ни в сторону – только вперед, трудно и мучительно вытягивая несчастную душу к Богу.
Лунный Туман. Лунный Туман с Триглава.
– Как я устал! – жалобно проговорил Галеш, отнимая руки от обветренного худого лица. – За что мне такое, сэр командор?
Сэр Герман ободряюще положил руку на плечо менестреля:
– Ты молодец. Уверен, когда госпожа де Крис очнется, она поблагодарит тебя от всей души.
– От души, – Галеш судорожно хихикнул, – ну конечно. Что я должен сделать теперь?
– Ничего ты не должен, сын мой, – ворчливо ответил сэр Герман, – ты птица вольная, лети себе, куда хочешь.
– На Триглав.
– Зачем? – Командор присел на кровать так, чтобы видеть лицо музыканта. – Тебе мало приключений? Шел бы ты лучше... да хоть в кабак для начала.
– Он зовет меня.
– Кто?
– Тот, на Триглаве. – Галеш улыбнулся и печально моргнул. – Его Артур так называет... называл: «Тот, на Триглаве».
– Артур жив.
– Что? – Галеш так удивился и так искренне обрадовался, что сэр Герман даже рассмеялся, а ведь последние дни при мысли об Артуре было совсем не до смеха.
– Во всяком случае, пока Если Миротворец умрет, уж поверь мне, это не пройдет незамеченным.
– Но он не мог выжить, ведь Зако… – Менестрель осекся, прислушался к себе и вскочил на ноги – Простите, сэр командор, однако я вынужден поторопиться. Лунный Туман, он хочет сказать что-то важное.
– Отдохнуть тебе надо. – Сэр Герман покосился на Тори, не подающую признаков жизни. – Нет на Триглаве ничего, что могло бы говорить.
– Угу, – Галеш кивнул, – я пойду, сэр командор.
Тори открыла глаза, едва за менестрелем закрылась дверь.
– Спасибо тебе, внучек, – прокаркала она сухим, незнакомым голосом, – ты что, не мог вынуть ее из петли пораньше?
– Уж чем богаты, – равнодушно ответил сэр Герман. – Как ты себя чувствуешь?
– Как ожившая мумия. Выйди, мне нужно одеться. А потом нам стоит о многом поговорить. Да, и распорядись, чтобы принесли воды. В вашем дурацком климате обезвоживание, видимо, считается нормой, но я, извини уж, так не привыкла.
Она ко многому не привыкла, что правда, то правда. Если верить Артуру... Господи, да что же это такое? Почему мысли снова и снова возвращаются к мальчику, сделать для которого больше, чем делается уже, все равно нельзя. Если верить Артуру, госпожа де Крис, «эта ведьма...» в Единой Земле появлялась лишь урывками. Знала, что за ней охотятся, и предпочитала не рисковать. Где-то в безопасном месте осваивала теоретическую базу, время от времени позволяя себе короткие вылазки для практической отработки усвоенного материала. А когда оказалась в теле музыканта, ей тем более стало ни до чего. То есть не до знакомства с особенностями здешней жизни и климатическими условиями.
А теперь поглядите только – она недовольна. Можно подумать, уживаться с Галешем было легче, чем освоиться в плоти, добровольно лишившейся души.
– Да уж, – недовольно каркнули за спиной.
Сэр Герман не вздрогнул: знал, что прабабка умеет появляться бесшумно из-за любой, самой скрипучей двери. Обернулся спокойненько. Пожал плечами:
– Ты неплохо выглядишь.
– Для своих лет. – Госпожа де Крис поджала губы. – Странно это – одновременно чувствовать себя убийцей и самоубийцей – Она хмыкнула – Не смотри так У тебя глаза становятся, как у этого Писмейкера. Да, кстати, Невилл, если он действительно жив, его нужно убить.
– Ты совсем рехнулась? – зло поинтересовался сэр Герман. – Или это стресс?
– Сейчас я выпью воды, – госпожа де Крис отвернулась и пошла к столику, где стоял запотевший графин, – потом покурю, а потом, Мастиф, я расскажу тебе очень старую и очень страшную сказку. Я помню, ты любил сказки.
– Я вырос.
– Эта сказочка как раз для взрослых. Для таких взрослых, кто берется спасать... хм... остатки человечества после, как вы это называете? День Гнева, да? – Она сама налила воды в высокий тонкий стакан. – А ты ведь знаешь, мон колонель, что достоинство каждого дела заключается в том, чтобы оно было доведено до конца. Чьи слова?
– Чингисхана, – машинально ответил командор.
– Великий был человек, – Тори с удовольствием сделала глоток, – и уж, наверное, знал, что говорит. Начал, так заканчивай. Спасаешь – спасай. А то ведь твой... Миротворец, – последнее слово она произнесла отчетливо, с заметной издевкой выделяя каждый слог, – уничтожит здесь все и вся, живое и неживое.
– О чем ты?
– О мальчике. – Стакан стукнул дном о столешницу, плеснулась через край вода. – О синеглазом мальчике, Герман, которого нужно убить, хотим мы того или нет. Нужно, потому что иначе умрут все остальные. Работа у него такая, понимаешь – убивать. И я боюсь, ему уже дали для этого повод.
Даже в снах Артур не мог забыть о том, что творилось наяву. Сны были страшные, и боль в них достигала немыслимого предела, и оставалось лишь удивляться: сколько же может вынести одна грешная душа, как удается удержаться на краю, не сорваться в черную бездну отчаяния? Не сорваться. Когда так хочется просто шагнуть туда...
И сразу все станет хорошо. Так хорошо, что самые безумные мечты станут явью.
Признай обвинения. Спаси брата.
Возьми Меч.
Прекрасная земля, дивная земля, из сказочных снов молила: защити. Стань хозяином. Здесь все твое: светлые леса, древние холмы, черные скалы и вольные равнины. Все твари, земные и небесные. Все люди и нелюди. И ветры, и дожди, и небо в облаках, и ясные звезды.
И... ведь ему так больно, твоему младшему брату. Ему больно. А ты обещал защищать его.
Возьми Меч, Артур, Светлый рыцарь. Только протяни руку, и рукоять сама ляжет в ладонь. И все станет хорошо. Станет так, как ты хочешь.
Взять Меч – значит отдать душу.
Признать обвинения – значит солгать пред ликом Творца.
Стоять на краю, на самом краю... стоять. И убивать Альберта, убивать неотвратимо и медленно. Так медленно...
А Она не говорила ничего, лишь наблюдала молча, с тревогой, жалостью и надеждой в черных-черных, глубоких, теплых очах... И выбирать не приходилось, потому что пусть лучше Альберт, пусть будет больно ему, лишь бы в Ее глазах не появились печаль и... разочарование. Конечно, Она поймет, и простит – Она прощает всех, Она – заступница и защитница, и, может быть Она даже попросит Сына не судить строго.
Нельзя.
Лучше убить Альберта, чем предать Ее.
И сны уходили. И Артур радовался яви, полной боли и стыда. Потому что в яви не было искушения, не было надежды, а боль, свою или чужую, не имея на что надеяться, можно терпеть до бесконечности.
Или до смерти.
До Триглава оставалось несколько часов езды.
Галеш спешил и, жалея коня, все-таки понукал его, надеясь, что добрая животина выдержит не столь уж длинный переход. Все-таки Артур разбирался в лошадях.
Разбирается.
Он жив, слава Тебе, Господи! Черный Туман, вблизи оказавшийся все-таки серым, хотя и густым, неровными клочками расползся в стороны. Как будто имя Божье, помянутое лишь в мыслях, представляло для него угрозу.
Может, и представляло. Над этим Галеш не слишком задумывался. Все равно разгонять нечисть одним лишь словом, как умел... умеет! Артур, ему, музыканту, не дано. Да и не водится в тумане нечисти. В этом тумане. Он сам по себе любой твари, чистой и нечистой, может фору дать.
А Артур... что же там было... Откуда уверенность, что он погиб? И... и когда только ты научишься думать, музыкант? Думать, а не только стихи складывать. Почему сэр Герман говорил о своем рыцаре так, словно не знает доподлинно, где он и что с ним? Нет, нет, забудь, Галеш, забудь, не тревожься. Зная Артура, глупо удивляться тому, что командор Единой Земли не имеет представления о том, где он сейчас. Наверняка это известно только Альберту, потому что где бы ни был Артур, Альберт будет с ним. Братья неразлучны. Даже когда они далеко друг от друга.
И все-таки стоило заехать в столицу. Потерять день, но выяснить все доподлинно и, может быть – вдруг повезло бы, – повидаться и с Миротворцем, и с Альбертом.
Потерять день. Нет. Нельзя. Каждый час дорог. Каждая минута.
Почему?
Вот над этим Галеш точно не задумывался.
В конце концов ему все же пришлось спешиться и идти сквозь туман, ведя коня на поводу. Мерин устало поводил боками, смотрел грустно, но шел за хозяином безропотно. Он не боялся Триглава и не боялся тумана вокруг. Галеш тоже не боялся, и все-таки то, что конь – животное, как всем известно, издалека чувствующее любую нечисть, – не проявляет ни малейших признаков беспокойства, было приятно. Совсем не хотелось натолкнуться неожиданно на круг Лиха или на еще что-нибудь пакостное.
Например, на пляшущих ведьм...
Сразу стало неуютно.
Галеш передернул плечами и огляделся, но, конечно, ничего не увидел. С одной стороны, волноваться было не о чем, ведь тот, кто ожидал музыканта в гости, должен был обеспечить безопасность. А с другой – кто его знает? Может, ему есть захочется.
Когда невидимое над слоем тумана небо потемнело и двигаться вперед, не рискуя споткнуться о какой-нибудь особо зловредный камень, не стало никакой возможности, Галеш наконец скорее почувствовал, чем увидел ощутимый подъем.
Склон Триглава. Ну слава богу, добрались.
Теперь оставалось лишь расседлать коня и ждать. Подниматься выше? Благодарим покорно. Здешний хозяин прост в обращении и сам не поленится спуститься.
Так оно и вышло.
Не успел менестрель вычистить своего усталого мерина, как туман вокруг зашелестел на разные голоса. А потом в этой шепчущей какофонии проклюнулась одна, главная, тема. И вязкий, пришептывающий бас спросил с различимой на слух улыбкой:
– Не разделишь ли со мной мою трапезу, смелый Галеш?
– Нет, спасибо, – музыкант подвесил к морде коня торбу с овсом, – у меня с собой.
– Тогда ужинай. И, если желаешь отдохнуть, – отдыхай. А если ты не устал, я побеседую с тобой нынче же ночью.
Туман разползся, открывая мутноватое, темное небо. Треснул склон горы, оттуда, из-под разошедшихся камней, зажурчал прозрачный ручеек. Мгновением позже вспыхнул на пустом месте яркий, веселый огонь. И шелковая палатка – не хуже, чем у храмовников, – развернулась, уютно колыхая на прилетевшем ветерке внешним пологом.
– Спасибо, – сказал музыкант.
– Забудь это слово, Галеш, – мягко посоветовал голос, – если хочешь благодарить меня, делай это, не вспоминая о Нем.
– Да. Извини.
– Пусть Он извиняет. – Хозяин Триглава расхохотался собственной шутке и, кажется, убрался к себе, на вершину.
Впрочем, в том, что он наблюдает за гостем, Галеш не сомневался. Ну так и что же? Он вообще за всеми на Единой Земле приглядывает, когда это кому мешало? Чтобы не мешало, на то храмовники есть.
– О том, что я потеряла Светлую Ярость, ты знаешь, – полуутвердительно сказала госпожа де Крис.
– Да. – Сэр Герман смотрел, как прабабка ужинает, и думал, что ни благородная кровь, ни воспитание не дают плодов, если человек сам не желает вести себя сообразно требованиям этикета. Тори де Крис ела по-мужски, жадно, быстро, без особых церемоний. Пользуясь ножом и руками и пренебрегая другими столовыми приборами. Она всегда была такой, красивая женщина – даже сейчас красивая, несмотря на хрупкость нового тела, совершенно не сочетающуюся с резкими мужскими жестами. Резкими выражениями. Мимикой... – Это как-то связано с Артуром?
– Понятия не имею, – бросила Тори, – я расскажу, может, ты что и поймешь. Эта твоя мозаика из разных эпох, которую вы называете Единой Землей, перлась, как ледокол, через чертову прорву...
– Не чертыхайся, – попросил сэр Герман.
– Что такое?
– Здесь это опасно.
– Ладно. – Тори отодвинула тарелку, откинулась на спинку стула и хлопнула себя по нагрудному карману. – Сигареты.
– Трубка тебя устроит?
– Давай. Итак, – продолжила она, когда слуга, принесший курительные принадлежности, удалился и закрыл за собой дверь, – твой мирок перся через множество других, нарушая установленный порядок, да еще и прихватывая с собой если не земли, так их обитателей, когда по одному, а когда и целыми пачками. Беспредел творился такой, что без мата и не выразишь.
«Когда тебя это смущало?» – подумал сэр Герман. Вслух же сказал:
– Я знаю, что мы двигались. Земли за Северным хребтом постоянно менялись, и люди действительно появлялись ниоткуда. Опять же клады. По расчетам Иляса Фортуны – помнишь такого? – сто семнадцать лет назад герцогство удалилось на максимальное расстояние от нашего мира и поползло обратно. Но потом появился купол, а движение прекратилось. Ты что-то знаешь об этом?
– Знаю, что все было наоборот. Пер ваш айсберг по внешним мирам, а потом вдруг, ни с того ни с сего взял и провалился в мир Срединный. Ты понимаешь, о чем я?
– Фэери, – хмыкнул командор. – Ну-ну.
– Ну-ну, – в тон ему повторила Тори. – Тебе ли не знать, дорогой мой внучек, как плохо мы относимся к подобным вторжениям?
– Мы?
– Мы! – отрезала Тори – Я, конечно, стопроцентный человек, но именно я обитаю в Миттельмарше, а ты, полукровка, предпочел смертных. Вот и разгребай теперь... ладно. Проехали. Сияющая-в-Небесах, представления не имея, что делать с этим вторжением, окружила твою землю силовым экраном. То есть сначала вы провалились, и лишь потом «появился» купол. И понимаешь ли, внучек, какая хренотень: только лишь все успокоилось, как стенка пузыря в одном месте прорвалась. Меня из Срединного мира вышибло к чертовой... ах, извини, к едрене фене, твоя земля снова начала двигаться, как, знаешь, шар, из которого выходит воздух, а Светлая Ярость оказалась здесь. У вас. В какой-то треклятой крепости, с растреклятым змеем во дворе. Ладно! – Тори мрачно махнула рукой и ловко принялась набивать трубку. – Это мои проблемы. А вот Светлая Ярость стала проблемой твоего мальчика. Во всяком случае, он таскал ее с собой повсюду, пока не нашел меня и не вышиб душу.
– Прости, что перебиваю, – вмешался сэр Герман, – но Светлую Ярость «таскал», как ты выражаешься, вовсе не Артур. Она была у Зако.
– Я так думаю, что все-таки у Галеша, – язвительно поправила его Тори, – у Галеша с его драгоценной гитарой. Иначе инициация началась бы сразу, как только этот самый Зако взялся за рукоять. А гитара хороша... Музыкантик так на нее полагался, что другими способами защиты не озаботился. Дурашка! – Тори улыбнулась, выдыхая дым. – Чтобы я, да с гитарой общего языка не нашла! Так вот, – устремила она на сэра Германа мундштук со струящимся оттуда дымком, – едва этот бандит по имени Зако вернул себе тело, он тут же снова схватился за Светлую Ярость, и... мать его... инициация-таки началась, понимаешь, дорогой мой внучек? А инициация, как известно, требует душу и кровь. Душу, ясное дело, Зако отдал свою. А кровь... хм, у него там было двое – на выбор, поскольку я поспешила свалить. И выбрал он твоего Артура.
Тори замолчала, пристально глядя на командора, а тот, в свою очередь, смотрел на прабабку и не слишком понимал, к чему сделана столь эффектная пауза. Ну выбрал Зако Артура. Зря он так, конечно, но что с того?
– Светлая Ярость, – со вздохом пояснила Тори, – это не просто оружие. И не просто человек с оружием. Если Светлая Ярость хочет убить, она убивает. Без вариантов
Есть только два... существа или Меча, способных сопротивляться. Одним должен был стать твой брат, но он погиб. Второй же..... – Зеленовато-серые глаза госпожи де Крис подернулись задумчивой поволокой. —... А ведь похож, – пробормотала она с какой-то даже мечтательностью, – в подметки, конечно, не годится, но... Топор, опять же. И не красавец, но... Черт... прости... как же я не догадалась?! А должна была. Это он оттяпал мне голову, да? – Тори провела рукой по горлу. – Это сделал Писмейкер? Вот скажи мне, внучек, ты видел бойцов лучше, чем я?
Сэр Герман лишь вздохнул. Нет, он не видел бойцов лучше, чем его тронутая прабабушка. И не потому, что на Земле до Дня Гнева холодное оружие было не в почете, а потому, что предел совершенству все-таки есть. И Тори де Крис давным-давно достигла этого предела.
– А я знаю одного. – Она правильно истолковала его вздох. – Терпение, Мастиф, терпение, я постараюсь больше не отвлекаться. Но могу поспорить: бабы на этого синеглазого так и вешаются?
– Ты говорила о двух Мечах, – напомнил сэр Герман, слегка обидевшись за Артура, который кому-то там «не годился в подметки», – способных устоять против Светлой Ярости. Первый – мой брат. Что со вторым?
– На самом деле, Мастиф, как раз он и есть – Первый. Причем с прописной буквы. Два других – Светлая Ярость и Санкрист – существуют внутри миров, между собой они могут жить в мире, могут воевать, могут нападать или защищаться, в зависимости от того, кто стал владельцем Меча. А он – кстати, его зовут Звездный – всегда приходит извне. Он умеет лишь убивать. Уничтожать! – произнесла Тори отчетливо и холодно. – И он уничтожает. Чистое разрушение, ходячая энтропия, ему не место среди живых. Поэтому случаи, когда Звездный являлся в миры лично, можно пересчитать по пальцам. Обычно же он отыскивает себе подходящий объект для воплощения. И в твоем мире он нашел Артура.
– Я правильно понял, – осторожно уточнил сэр Герман, – что весь этот бред строится только на том основании, что сэр Артур Северный уцелел после поединка с Зако?
– Ты еще напомни мне, что я не знаю, состоялся ли поединок! – Тори сверкнула глазами. – Говорю тебе, Герман: инициация началась. Светлая Ярость признала Зако хозяином. Ему... им нужна была кровь. И если ты уверен, что Артур жив, значит, он – один из Мечей. Он не может быть Санкристом (тот, кто должен был стать Санкристом, предпочел сгореть, кретин!). Остается Звездный. Он здесь, Мастиф. Он воплотился в твоем синеглазом мальчишке. И если ты не убьешь его, он убьет всех
Сэр Герман лишь покачал головой. Он не поверил. И не собирался верить. И странное дело: сколько раз сам думал о том, что неплохо было бы избавиться от слишком опасного, слишком непонятного своего рыцаря для особых поручений, а когда услышал то же самое от Тори, воспротивился всей душой. Он больше не хотел убивать Артура. И не собирался позволять кому бы то ни было причинять мальчику вред. А то, что Зако Золотой Витязь найден мертвым, – всего лишь глупое, хотя и очень нежелательное совпадение. Зако зарубили мечом: длинным, архаичным двуручником. Мечом! Артур же не расстается с Миротворцем.
– Ты скажешь, он не изменился? – игнорируя его жест, напористо сказала Тори. – Скажешь, что не замечал никаких странностей, что этот синеглазый остается собой и не появилось в нем ничего необычного?
– Видишь ли, – произнес командор с облегчением и легкой насмешкой, – я за всю жизнь не встречал никого более странного и необычного, чем брат Артур. Включая нашу семейку.
– Виртуозное владение оружием, – загнула палец Тори, – приступы ясновидения; неуязвимость; разного рода чудеса, необъяснимые даже для магов, – ты это имеешь в виду?
– Не только. – Смеяться вдруг расхотелось.
– Что мы гадаем? – чуть мягче заметила госпожа де Крис. – Все это легко проверить. Разумеется, твой мальчик и сам по себе непрост, потому что воплощения Звездного сродни инициации Светлой Ярости: абы кто ему не подходит, случается, он и вовсе не находит достойного. А кроме того, воплощение – это все-таки не одержимость. То, что делает Артур, делает Артур. Он неуклонно ведет твои земли к гибели, к войне или катастрофе, к чему-то фатальному, но делает это сам. Просто... ну, обстоятельства и все такое. Судьба. Звездный вмешивается лишь в самом крайнем случае, в таком, когда человеческих сил не хватает. Он пальцем о палец не ударит, если твоего парня убьют в обычном бою, ругнется и будет искать другого носителя, но во время поединка со Светлой Яростью он наверняка дал о себе знать. Ты просто, когда увидишь Артура, вели ему рассказать о поединке во всех подробностях Он верит тебе?
– Его, возможно, убивают прямо сейчас, – холодно проговорил сэр Герман.
– Это было бы славно, – безжалостно и так же холодно ответила госпожа де Крис, – для тебя-то уж точно лучше так, чем убивать самому.
– Я тебе не верю.
– Ладно, – сказала Тори, – ты мне не веришь. Но ты триста лет нянчился с этим осколком мира, не давал ему рассыпаться окончательно, а сейчас готов пожертвовать всем только потому, что жалеешь одного-единственного мальчишку. Мастиф, – она поморщилась, изображая сочувствие, – я знаю, решать всегда трудно. Но подумай еще и о том, что через несколько дней твой мирок вернется на настоящую Землю. Вернется вместе со Звездным! Ты представляешь, что он устроит, оказавшись там? Сколько погибнет людей?
– Я не верю, – как можно доходчивее повторил сэр Герман, – и не поверю, пока ты не предоставишь мне доказательств.
– Можно и доказать, – неохотно признала Тори, – найти Светлую Ярость. Но мне бы этого не хотелось.
– Сколько человек тебе нужно?
– Это по ситуации. – Она покусала губу, разглядывая край стола. – Если Зако убит не Артуром...
– Да какого... – не выдержал сэр Герман, – нет! Говорю тебе, Арчи не может убить человека.
– Не мог, если Звездный не вмешался. Но тогда Зако должен был убить Артура. А ты говоришь, твой синеглазый жив. Ладно-ладно, как скажешь.
– Где твой меч?
– Уже не мой. Здесь, рядом – в большом городе на северо-запад отсюда... В Шопроне. И все-таки, Мастиф, если Зако убит... Да не перебивай ты меня, ради всех богов! Так вот, если он убит не Артуром и Светлую Ярость взял кто-то другой, кто-то не способный к инициации, я предпочла бы ее отнять. Так что на всякий случай дай мне пару крепких ребятишек. А то, может, сам составишь компанию?
Шопрон? Сэр Герман задумался. Сейчас, когда дорогая бабушка получила наконец-то какое-никакое, а собственное тело, из Сегеда можно было уезжать. Артур в столице – хочется верить, что он еще в столице, – и командору ордена Храма, пока идут поиски, тоже не грех перебраться в тамошние казармы.
– Едем, – сказал он, вставая – Когда ты будешь готова?
– Да хоть сейчас. – Тори залпом допила вино. – Только распорядись, чтобы принесли мужскую одежду. Терпеть не могу всякие амазонки.
В палатке Галеш нашел удобную койку, застеленную чистым, накрахмаленным бельем. Столик с изысканным – не хуже чем герцогу подают – ужином. На низкой подставке стоял резной ларчик, полный золотых монет, – плата за то, что не побоялся приехать. Разумеется, брать эти деньги Галеш не собирался: себе дороже, и к ужину не притронулся. Отодвинул подальше золотую посуду, разложил на парчовой скатерти вязку сушеного мяса, сухари и пару яблок. Подумал и все же нацедил себе вина, рассудив, что вино подарено людям Господом и, значит, не будет большой беды, даже если принять его от демона.
Поужинав, менестрель расчехлил гитару. Тут и хозяин явился: шелковые стены завибрировали от густого баса:
– Ты споешь для меня, смелый Галеш? Или по-прежнему считаешь, что демон не достоин твоего таланта?
– Сколько можно вспоминать? – сварливо поинтересовался музыкант, подкручивая колки. – Всякий может ошибиться.
– Я не ошибаюсь, – сообщил голос, – и ты не ошибаешься, когда складываешь песни. Так ты споешь для меня?
Велик был соблазн сказать «нет», потому что по всем законам человеческим и христианским недопустимо использовать дар божий для услаждения демонов. Но ведь и демоны были когда-то ангелами. Да к тому же песня просилась на волю, нетерпеливо покалывая кончики пальцев. Новая песня. Ее нужно выпустить, иначе она может задохнуться. И умереть.
Галеш еще думал, а струны уже отрывисто звенели, как будто медь ударялась о медь. Как будто колокола на звоннице кафедрального собора решили вместо обыкновенного благовеста отбить военный марш.
И слова, как солдаты, ровно и четко, пошли отбивать шаг, следуя звонкому ритму.
Скорей, скорей закройте двери в ваших домах!
Вы слышите, как к горлу подступает страх
И чьи-то тени мечутся на тех холмах,
Что ближе прочих к травам погоста?
И крошится туман от блеска их забрал,
А тот, кто впереди, уже подал сигнал,
Он движется, как входит в плоть стальной кинжал.
Ты слышишь, как звенит его поступь?
Идет Король Мертвых!
«Господи!... – вздрогнул Галеш, отбивая пальцами размеренно-жуткий проигрыш. —
Это еще что? Зачем? О ком?»
Он призрачное воинство ведет на свет,
Чтоб те, кто изменил, могли сдержать обет,
И нет предела памяти, и смерти нет,
И вера в Слово больше не фетиш!
И небеса роняют хриплый крик ворон
На редкие зубцы их проржавевших корон.
Дави в своей груди непроизвольный стон:
Ты можешь быть средь них, Ведь ты веришь, веришь:
Идет Король Мертвых!
Хозяин тенью на колеблющемся шелке оформился у противоположной стены. Силуэт его плыл, терялся среди других теней, играющих со светом неяркой лампы, но постепенно очертания загустели, стали объемными. И вот уже сгусток тьмы, похожий на закутанного в плащ человека, стоит напротив.
Ярко сияют в темноте похожие на звезды глаза.
И скован, как тиски, его холодный рот
Тем ужасом, что стелется с гнилых болот.
И каждому, кто знает, что настал черед,
Его глаза распахнуты настежь!
А в них предсмертным хохотом поет металл,
Стирая тень проклятия с разрушенных скал.
Лови свои зрачки в осколках битых зеркал!
Ты можешь умереть, и ты знаешь, знаешь:
Идет Король Мертвых!
– ... Идет Король Мертвых... – повторил демон, и облаком перетек в центр палатки, поближе к яркой лампе. Протянул руки к свету, словно грел озябшие пальцы. – Удивительное ты существо, смелый, маленький Галеш. Ты счастлив со своим Богом?
– Зачем ты позвал меня?
– Послушать песню. – О мимике на лике, сотканном из летучих теней, не шло и речи, но ясные глаза улыбнулись. – Я голоден. Знаешь, никак не могу насытиться, хотя слуги мои усердствуют, и немало крови и душ отдали мне твои братья. Хм... и сестры. Ты не боишься?
– Нет. – Менестрель обхватил гитару обеими руками. – Чего мне бояться? Кто, кроме меня, согласится с тобой разговаривать?
– Такой маленький и такой дерзкий! Ты прав. Я позвал тебя не для того, чтобы съесть. Мне нужна помощь, Галеш.
– Моя?
– Нет. Светлого рыцаря.
Галеш рассмеялся. И не хотел, да не смог удержаться. Демон, которого Артур и называет-то не иначе как «Тот, с Триглава», вкладывая в эти слова все, какое только возможно, отвращение и брезгливость, этот демон хочет, чтобы Миротворец помог ему. Ему! Пожирателю душ!
Галеш смеялся, и гитара отзывалась мелодичным звоном. А облачная тень – силуэт, лишь отдаленно напоминающий человека, – застыла в молчании. Только звезды-глаза погасли.
Длинные зыбкие пальцы сжались в кулаки.
И Галеш замолк.
Осторожно сказал:
– Прости. Я не хотел тебя обидеть.
– Меня нельзя обидеть, – очень спокойно ответил Лунный Туман, – меня можно разозлить. Но сейчас я не сержусь. Я посмеялся бы вместе с тобой, музыкант, если бы все не было так плохо. Люди перестали бояться, ты, наверное, и сам заметил это. Страх передо мной и перед моим Владыкой сменился любовью к тому, кого ты назвал Королем Мертвых. Любовью чистой, незамутненной, искренней и беззаветной. Не правда ли, Галеш, это отвратительно?
– Любить?
– Жрать тех, кто любит! – Облачный плащ колыхнулся, на мгновение открыв усыпанное звездами небо. Настоящее небо. Только звезды иные, чем снаружи, над пологом палатки. – Я так надеялся, что вы придете раньше. Я хотел попросить Флейтиста, чтобы он передал вам приглашение, но Флейтист испугался. Да и нельзя ему. Его советы ведут к смерти, а ведь передать приглашение – это тоже совет. Совет зайти в гости. На Триглав. – Кажется, он нашел в себе силы улыбнуться, демон звезд и пустоты. – Я звал вас, ты помнишь, Галеш? Посылал своих слуг, одного за другим, а вы их убивали. Остается лишь надеяться, что Светлый рыцарь знает, что делает, даже когда действует по наитию. А еще на то, что Король Мертвых способен ошибаться.
Он помолчал, словно собираясь с мыслями. Руки, протянутые над лампой, вдруг облеклись плотью, превратились в страшные когтистые лапы, обтянутые складчатой кожей. Демон поднес ладони к лицу, разглядывая, как будто увидел впервые:
– Красиво, – сказал без эмоций, – воистину лучше вовсе не воплощаться, чем любоваться подобным. Ты знаешь, мы с Артуром враги, и если бы понятие «не на жизнь, а на смерть» было применимо к таким, как я, или к таким, как он, оно отразило бы суть нашего противостояния. Его Бог победил когда-то моего Владыку; Артур, заручившись помощью силы, чуждой нам обоим, победил меня, и никогда мы не придем не только к миру, но даже и к перемирию. Однако сейчас опасность грозит нам обоим... Нет, я выразился неверно. Сейчас опасность грозит и мне, и миру людей. Человек, которому начали молиться, как Творцу или как моему Господину, стал так силен, что отнял немалую толику и моей власти. Мне нужна помощь! – От тяжкого вздоха стены палатки затрепетали, и мигнул свет в волшебном светильнике. – Но помощь нужна и Артуру. А кроме того, надо иметь в виду следующее: в том, что происходит сейчас, есть немалая доля его вины. Ведь это он, породнившись с магом, впустил в себя Нечто, чему я не могу найти определения. Он изгнал меня, а потом ушел сам, и земли людей остались без присмотра. Именно поэтому Король Мертвых пришел к вам со своей голодной любовью.
– Интересно ты рассуждаешь! – возмутился Галеш. – Да если бы не Артур с Альбертом, ты б еще тогда всех сожрал.
– О чем ты?
– Кто помогал Козлодуйскому отшельнику?
– Я. – Окутанные плащом плечи шевельнулись. – Это была сделка, Галеш, и я выполнял свою часть Договора. Уверяю тебя, мне не нужно было ничего, кроме однои-единственной души. И даже ее я не получил – спасибо Светлому рыцарю. Впрочем, для людей это – дело прошлое, и сейчас важно другое: пока меня не было, Король Мертвых сумел поработить моих младших братьев. Пока не было Светлого рыцаря, Король Мертвых сумел поработить людей. И счел себя достаточно сильным, чтобы бросить вызов нам обоим. Начал он с Артура, так что, пока мы с тобой беседуем здесь, на Триглаве, Светлого рыцаря убивают в подвалах кафедрального собора в Шопроне. Подожди, Галеш. – Страшная лапа поднялась, предупреждая все возможные вопросы. – То, что происходит там сейчас, – не просто убийство, это бой, поединок, заведомо нечестный, и результат его уже определен, но пока... пока! Артур сражается. И он побеждает. Король Мертвых все глубже увязает в этой схватке, и все меньше сил остается у него на то, чтобы следить за происходящим на человеческих землях, и мои младшие братья один за другим обретают свободу. Я отозвал их: всех, кто вышел из-под власти Короля Мертвых; я отозвал также и своих слуг, чтобы братья Артура могли отдохнуть и подготовиться к настоящей битве. Я делаю все, чтобы помочь Светлому рыцарю, и... – демон снова замолчал, – и я надеюсь, что он ответит добром на добро.
Галеш молча налил себе еще вина, покачал кубок в ладонях. Ждал продолжения, не спеша напомнить хозяину, что от демонов можно ожидать лишь зла и платят им обычно той же монетой. Во всяком случае, Артур – Светлый рыцарь, Миротворец – рассуждает именно так. Иначе он не был бы собой.
– Я покажу тебе, где Король Мертвых удерживает их обоих, Артура и Альберта. Покажу, как туда добраться. Дам тебе хорошего скакуна...
– Не возьму.
– Я ведь не требую ничего взамен, – негромко заметил демон.
– Все, что ты делаешь, – зло, – не выдержал Галеш, – и что-то тебе все-таки нужно. Ты хочешь, чтобы я доложил о том, что Артур арестован, показал, где его искать, что потом?
– Потом ты должен убедить его не убивать Короля Мертвых.
– М-м? – Галеш глотнул вина. – Ты говоришь, этот Король – смертный, он человек?
– Да.
– Значит, Артур его и не убьет. Он же священник.
– Он уже убил двоих, – без эмоций сообщил демон, – а раньше, прежде, чем стать священником, он убивал вообще без счета. Светлый рыцарь будет думать лишь о мести, ни о чем больше. Победит он в бою, который ведет сейчас, или окажется побежден, не имеет значения: он все равно потеряет брата, и потеряет себя, потому что с Альбертом они – одно, он станет совсем другим... И чтобы остановить его, тебе придется приложить немало усилий. Но ты сможешь, смелый Галеш, иногда ты бываешь мудрым и умеешь находить единственно верные слова. Если же все-таки Артур не прислушается к тебе, скажи ему... – только не говори, что узнал это от меня, потому что тогда он обязательно сделает наоборот, – скажи ему, Галеш, что, убив Короля Мертвых, он сам займет его место. Скажи ему: «Вороненый клинок, оплетка на рукояти чуть потерта, трехпалая лапа сжимает шар навершия». Слово в слово, ты запомнил, Галеш?
– Это что, заклинание?
– Нет. Это портрет. Еще скажешь, что кому-то очень нравится эта лапа – не птичья и не звериная. Кто-то находит в ней нечто необычное, неожиданное, а потому красивое. Кто-то просто очень любит этот меч, свое оружие, свое второе «я»... Кто-то, кто уже приходил однажды, когда, смешав кровь, братья открыли ему дорогу. Тогда он направил ваши земли в самую глубь Миттельмарша, а меня вынудил уйти. Он приходил вновь, совсем недавно, когда Светлая Ярость хотела испить крови Миротворца, и его руками убил человека. И он придет снова, когда погибнет Король Мертвых. Черный меч войдет в душу Светлого рыцаря. Навсегда. Если Артур не хочет этого, он не должен убивать. Пусть продолжает бой. Пусть напугает Короля Мертвых, ослабит, загонит, как зверя. Это спасет людей и поможет освободиться всем моим братьям. А потом вы уйдете. Все. И я наконец-то избавлюсь от вас, а вы от меня...
– Это еще почему?
– Вы возвращаетесь, Галеш. Все, больше не спрашивай ни о чем, или я вспомню, что ответы требуют оплаты. Ты все запомнил?
– Да, но ничего не понимаю.
– Отдыхай, смелый Галеш. Завтра тебе предстоит долгий путь.
В столицу они направились вдвоем: сэр Герман и Тори. Вышли из телепорта в казармах, наведя изрядный переполох: когда начальство является неожиданно, переполох неизбежен независимо от того, насколько добросовестны подчиненные.
Сэр Герман небрежно отвечал на приветствия рыцарей и сержантов – не до них было. Сэру Раду, поспешившему было навстречу с докладом, приказал:
– Двух братьев с городской экипировкой!
Обернулся к Тори:
– Ну что?
Та, озираясь по сторонам, ткнула рукой в направлении Огньских ворот:
– Там. Далековато.
– И лошадей, – дополнил приказ сэр Герман.
– Во имя Божье, сэр! – по-уставному рявкнул сэр Раду и тут же подозвал к себе ближайшего командора рыцарей.
Когда сэр Герман и Тори подошли к дверям конюшни, их уже ждали оседланные лошади, и двое братьев, вооруженных арбалетами и длинными мечами, встали навытяжку, разглядывая госпожу де Крис с плохо скрываемым любопытством.
Красивая женщина. Особенно красивая сейчас, когда она готова драться, может быть, убивать. Охотничий костюм, рукоятки мечей над плечами – неуместные и все же отвечающие и блеску в глазах, и летящей, мягкой походке, – вот такая она, когда настоящая, когда не притворяется, становится собой. А ведь достойные братья ведать не ведают, что эта светловолосая леди – прабабушка их командора.
Сэр Герман забрался в седло. Один из рыцарей сунулся было помочь Тори, но она, одарив непрошеного помощника ледяным взглядом, одним движением взлетела на своего коня и крупной рысью понеслась к воротам.
– Едем, – вздохнул сэр Герман.
Поехали.
Темп, заданный госпожой де Крис, для городских условий никак не годился, и очень скоро это поняла даже она сама, придержала своего коня, в очередной раз едва не столкнувшись с шелестящим по мостовой экипажем, дождалась, пока догонят ее командор и рыцари.
– Черт знает... прости, Герман... хрен знает что такое у вас тут делается. Это не Средневековье, это.. сколько народу в твоем городишке?
– Он не мой, – терпеливо объяснил сэр Герман, – он герцогский – столица Единой Земли. А народу много. Это действительно не Средневековье.
– Рессоры, – недовольно проворчала Тори, провожая взглядом большую карету, – шины резиновые. Рации. Компьютеры.
– Мэджик-буки.
– Да плевать я хотела! Мечи, арбалеты и камуфляж «хамелеон»... дичь какая-то.
Сэр Герман не очень понимал, что так раздражает дорогую прабабушку, и не старался понять. Госпожа де Крис, сколько он ее помнил, всегда была слегка не в себе. Может быть, из-за Светлой Ярости, а может, Меч как раз и выбрал ее хозяйкой из-за странностей характера.
Храмовники, последние три дня прочесывающие столицу с крыш и до подвалов, успели стать привычным зрелищем на шопронских улицах, и к горожанам довольно быстро вернулась подзабывшаяся привычка уступать дорогу, лишь завидев пятнистую форму ордена Храма. Так что, по мнению командора и братьев-рыцарей, ехали они быстро, куда быстрее, чем простые смертные. Не шагом и даже не грунью – рысью ехали, пусть и не такой размашистой, как хотелось бы Тори. Не прошло и получаса, как, оставив за спиной многолюдье центра, миновали Золотой квартал... – Артур, мальчик, где же ты, паршивец?! – …а там уж, обогнув шумный, хотя и небольшой базарчик, выбрались на площадь перед Огньскими воротами.
– Дальше, – сказала Тори, – за город. Уже совсем рядом
– Рядом – кладбище. – Сэр Герман пустил коня шагом. – Что Зако делать на кладбище?
– Лежать Я тебе говорю, Артур его прикончил.
– И похоронил вместе со Светлой Яростью?
– М-да... – Тори на секунду задумалась. – Ладно, поехали, там разберемся.
День был будний, кладбище – для богатых, так что никто не попался навстречу рыцарской кавалькаде. Те, кто может себе позволить хоронить покойников здесь, сразу за Огньскими воротами, в будние дни работают. А умирают такие люди не часто, благо заработанных денег хватает на хороших лекарей и на дозволенную волшебную медицину.
Пусто было. Тихо. Благостно.
Всем, кроме госпожи де Крис. Она, оказавшись за оградой, насторожилась, как охотничья собака. Подобралась в седле. Поводья обмотала вокруг седельной луки и расслабленно встряхнула руками.
Когда-то, обучая правнука основам фехтования, Тори де Крис внушала, укладывая его пальцы на рукоять тяжеленного меча:
– Не напрягайся, ладонь спокойна, пальцы расслабленны. Пусть они танцуют, как захотят, как им больше нравится...
Тогда учиться дурацкому бою на дурацких железяках было неинтересно. А потом, кто же знал?! Пригодилось. Еще как пригодилось.
И снова, как тогда, в детстве, и как всегда потом, сэр Герман не уследил за движением, не увидел, как вскинулись руки к рукоятям мечей над плечами Тори де Крис. А она уже слетела на землю и в несколько шагов оказалась рядом с... хм... кажется, этого рыцаря Кодекса звали сэром Милушем, и был он лейтенантом, и смотрел сейчас на Тори с вполне объяснимым изумлением... а на поясе у него, на наборном, золотом, тяжелом с виду поясе, от которого за версту шибало нездешней, вообще нечеловеческой магией, висела Светлая Ярость.
И сэр Герман сам спрыгнул с коня, поспешил следом за прабабкой, оставив свой меч на седле. Ребристая рукоятка полицейского «Глока» сама легла в ладонь.
Пояс. И Меч.
– Где Артур Северный? – ледяным тоном спросил командор у опешившего рыцаря.
– Где ты взял этот клинок? – на десять градусов холоднее поинтересовалась Тори.
А сэр Милуш не ответил. Он выхватил Светлую Ярость и ударил госпожу де Крис. Сэр Герман только и успел, что крикнуть:
– Не насмерть!
И светлый клинок рыбкой порхнул из рук лейтенанта, кувыркаясь, взлетел к жаркому небу, кажется, задержался там на миг, словно не хотел возвращаться на землю, и пошел вниз. Вниз. Точнехонько между командором и Тори.
Сэр Герман поймал его за рукоять: еще не хватало, чтобы Светлая Ярость коснулась освященной кладбищенской земли – трудно сказать, что бы из этого вышло, но что-то выйти могло, а неожиданностей хватало и без волшебных мечей.
– Сама знаю, что не насмерть, – пренебрежительно ответила госпожа де Крис, аккуратно роняя сэра Милуша на травку и заламывая ему руку.
Воздух вокруг зазвенел. Загудел. Раскатился набатным звоном. Светлая Ярость сверкнула – словно молния ударила в небо из вычурного перекрестья гарды.
«Звездные войны, мать их»... – растерянно подумал сэр Герман. И стало ни до чего. Потому что Меч потребовал душу и кровь, и пришлось отдать ему... ей... отдать и то и другое. Душу – свою. А кровь – несчастного сэра Милуша. И Тори позже, когда все кончилось, развела руками:
– Надо же. Я не знала, что у тебя есть душа.
– Была, – поправил сэр Герман.
Могила совсем свежая. Имя на табличке, уложенной пока, за отсутствием памятника, прямо на землю, ни о чем не говорит. К кому приходил лейтенант? С кем прощался?
Это потом.
А сейчас...
– Брат Любим, отправляйтесь в кордегардию Недремлющих, доложите, что сэр Милуш убит командором Единой Земли.
– Во имя Божье, сэр!
– Брат Рубан, оставайтесь здесь, пока они не пришлют кого-нибудь забрать тело.
– Во имя...
Не дослушав, сэр Герман махнул рукой и пошел к своему коню. Тори задержалась над трупом. Догнала правнука, держа в руках золотой Артуров пояс.
– Это не покойника, – сухо объяснила она в ответ на взгляд командора, – это я на твоем парне видела, когда он на Волчью мельницу по мою душу явился. Что ты теперь думаешь делать?
– Каяться мне надо. – Сэр Герман зло крутанул Светлую Ярость в ладони. Лезвие описало сияющую восьмерку. – Душу спасать... Поздно.
– Поздно, – без всякого сочувствия согласилась Тори, – зато теперь ты не умрешь.
– Я и так бессмертный.
– Нестареющий. Бессмертным тебя сделала она. До первой встречи со Звездным, конечно... Ты видишь, Светлая Ярость была не у Зако, значит, Артур его все-таки убил.
– Нет. А даже если и... Милуш знал, где искать Артура. Милуш мертв. Это суметь надо: из-за нелепейшей случайности потерять единственный источник информации. Что ты там сказала насчет души?
– Я не знала, что она у тебя есть, – повторила Тори, – ты же полукровка.
– Час от часу не легче. Ладно, пояс нужно отвезти в лабораторию установления связей, пусть его маги допрашивают.
– А почему бы не позвать магов туда, где твоего парня взяли?
– Были они там. – Сэр Герман тяжело уселся в седло, разобрал поводья. – Глухо все. Артур дома и не жил, считай, вещи его не помнят. А Миротворец, это топор, никому в руки не дается. Даже мне. Все. Поехали.
– ... Сэр командор! Сэр Герман!
От городских ворот к кладбищу, безжалостно подгоняя уставшего коня, несся встрепанный Галеш. И блажил так, что небо трескалось:
– Сэр Герман, я знаю, где Артур! Сэр Герман, его убивают, его... надо спешить, надо... скорее. Пожалуйста!
Орден Храма, проклятие на всех братьев и потомков их до седьмого колена, орден Храма каким-то чудом – не иначе по дьявольскому наущению – отыскал своего еретика. Командор Единой Земли не стал тратить времени на бесполезное ожидание в кафедральном соборе – тамплиеры вообще начали избегать столичных церквей с того самого дня, как Миротворец заявил, что в них не могут совершаться Таинства, – командор сразу отправился к герцогу, а на резонный вопрос, какое отношение Его Высочество имеет к аресту сэра Артура и сэра Альберта, ответил, что Братьев держат где-то в катакомбах под замком.
Его Высокопреосвященство хотел бы взглянуть на лицо герцога Мирчо, когда тот узнал, что Миротворец заточен буквально у него под ногами. Но Его Высокопреосвященству совершенно не хотелось встречаться с сэром Германом. Командор Единой Земли явился, чтобы помешать расследованию, сознательно или нет, но он стремился к тому, чтобы спасти дьявола от посрамления и не позволить владыке Адаму выполнять свой долг.
Встречу удалось отложить на несколько часов, сказавшись больным, и воистину это были лучшие часы для двух грешников, и близко подошли они к спасению, хоть и не отринули Сатану окончательно. К вечеру же в допросную явился один из братьев-пастырей. С опаской поглядывая на колдунов – хотя именно в тот вечер они были наименее опасны, и владыка Адам решил даже, что слегка переусердствовал, – брат сообщил, что в Шопроне беспорядки: рыцари Храма, презрев законы, окружили замок; его светлость герцог отнюдь не спешит подымать гвардию, а командор Единой Земли, наверное, уже сейчас отдает приказ своим рыцарям обыскать катакомбы.
Отец Адам расстроился. С сэром Германом необходимо было встретиться прямо сейчас и всеми правдами и неправдами заставить его отложить посещение тайной тюрьмы до лучших времен. До тех, пока Миротворца приведут в более-менее божеский вид. Младшего же колдуна следовало немедленно сжечь: взять на себя или возложить на кого-нибудь из палачей тяжкий грех убийства некрещеного... но, поразмыслив совсем немного, отец Адам понял: убить черноглазого или отдать приказ об убийстве – это верный способ умереть самому.
Миротворец. Он не простит, пока жив, и не простит, когда умрет, и, значит, сначала нужно победить его, а уж потом, спокойно, уничтожать его младшего брата.
Спокойно. Не спеша. Может быть, его все-таки удастся спасти.
Шагая по бесконечным лестницам, вверх, вверх и вверх – как долго не поднимался он к солнечному свету? Четыре дня? Пять? – отец Адам с удовлетворением подумал, что, по крайней мере, ему удалось заронить в души обоих пленников семена справедливой неприязни друг к другу.
Неприязни?
Нет. Уже почти ненависти.
Они сильны. Они очень сильны по отдельности: дивное дело, ведь даже слово Божие не удержало еретика-рыцаря, когда он увидел, что делают с его братом. Пришлось прибегнуть к безотказной и прочной стали. А уж вместе, не будь младший колдун обессилен, Братья оказались бы не по зубам Его Высокопреосвященству. И вновь приходится скорбно признать, что велика сила Падшего. И вновь, со смиренной радостью можно сказать себе: победа близка. Рвутся неестественные связи, притянувшие друг к другу две грешные души.
Не забыл и не забудет уже черный колдун о том, что он «лишь один из многих». Не простит. Как не простит и того, что лишь по милости старшего брата изо дня в день, из ночи в ночь подвергают его мучительным и изощренным пыткам. И самое приятное из воспоминаний о четырех минувших днях – это торопливый, отчаянный голос Миротворца:
– Не было сговора с колдунами, они не колдуны – маги. Я просто следил за ними, за жемчужиной, она светится.
– Ах ты... ну ты и гадина, – шепчет маленький колдун, – ты мне врал? Мне?!
Ему незачем болтать, его дело – кричать от боли. Чтобы Миротворец, признаваясь если не в своих грехах, так в чужих, вымаливал для брата короткие минуты передышки.
Сестренка отнюдь не глупа и, наверное, поняла, что сотня Недремлющих была предупреждением: прячься. Но она слишком доверчива. Что поделаешь? Двадцать лет живет, пусть и тайком, но под надежной защитой, вот и не научилась быть по-настоящему скрытной, по-настоящему недоверчивой и подозрительной. И храмовник платит сейчас еще и за нее, за Ирму-Софию, за ложь свою платит. И это тоже справедливо – ведь лгать грешно, тем более грешно лгать женщине, которая любит.
А этот шепот: «...гадина. Ты мне врал...» о, этот шепот навсегда останется с ним. Он не забудет. Да.
– Где? – рявкнул сэр Герман, едва владыка Адам вошел в приемную. – Где они? – Поймал себя на желании схватить митрополита за шиворот и как следует встряхнуть, но сдержался.
Не время. Пока еще не время.
– Если вы говорите о двух еретиках, один из которых...
– Веди! – приказал командор, позабыв о приличиях, об изумленном герцоге, о том, что «не время». Позабыв сразу, как только услышал голос митрополита, полный сдержанной укоризны. О чем думал три десятка лет? Куда смотрел? То, что стоит сейчас в дверях, поджав губы, тускло блестя глазами из-под черных ресниц, – оно же так знакомо! Оно, как отвратительная карикатура на прекрасное лицо. Узнать трудно – не узнать нельзя.
Сытое, обожравшееся, утробно икающее. Оно ело и, пока не наелось, не могло оторваться от кормушки. А ты ждал, Мастиф...
Стоп. Мастиф остался там, в мире, погибшем в День Гнева.
Ты ждал, Герман, не веря в мнимую болезнь митрополита, но и не подозревая о том, что же он такое в действительности, владыка Адам, неудачный, ох неудачный сын славного, в общем, мужика, герцога Мирчо.
– Не двигайся, – приказало оно.
И все-таки Мастиф! Это Мастиф рассмеялся, легко разворачивая митрополита к выходу, пиная в тощий зад:
– Шевелись, упырь!
Но именно сэр Герман сообразил развернуться к герцогу и мягко попросить:
– Забудьте о том, что видели, Ваше Высочество.
И по мрачноватым коридорам замка – вниз. Вызвать к себе сэра Георга с его десятком. Вызвать двух лекарей. И дальше – в катакомбы.
Быстро. Быстрее! Арчи, мальчик мой, ты жив ли еще?
Ради бога, малыш, прости старого, глупого командора! Ведь не думал же, в голову прийти не могло, что такое, как владыка Адам, поселится среди людей, ничего не боясь, ни от кого не скрываясь.
Сэр Герман не стал ждать, пока откроют тяжелую, обитую сталью дверь. Прошел, как умел, – насквозь. Святой или не святой в конце-то концов? Святому многое позволено.
Артур..
Зрачки не успели еще расшириться, приноравливаясь к темноте. Поэтому командор лишь услышал, как загремело металлом о металл...
Холодная толстая цепь обвилась вокруг горла, в спину толкнули, заставляя упасть.
Нет, но какая выучка! Спасибо, отец Лучан, славного подготовили бойца.
Мастиф не упал, конечно. Просто вышел из стальной петли – насквозь, так же, как прошел через дверь. И обернулся, чтобы подхватить своего рыцаря для особых поручений. Вот он как раз падал. И от неожиданности, и оттого, что, строго говоря, стоять на ногах в таком состоянии мальчику ну никак не полагалось. А полагалось лежать и отдавать богу душу.
– Неплохо, сэр Арчи, совсем неплохо. – Командор улыбнулся в ответ на искреннее, совершенно детское изумление в синих глазах. – Я надеюсь, это был сюрприз не для меня, а для Его Высокопреосвященства?
Разбитые губы шевельнулись. В трещинках запекшейся крови набухли карминовые капли. А голос, очень тихий, прозвучал на удивление спокойно:
– Альберт.
– Где он?
– За стеной. Слева.
Дверь наконец-то распахнулась, широкий луч света из коридора лег на каменный пол, и сэр Герман приказал, не глядя:
– Лекаря!
Владыку Адама пришлось отпустить.
– Это лучший выход, – объяснил сэр Герман Артуру. И выдержал ответный бешеный взгляд.
Когда эмоции схлынут, Арчи сам поймет, что поступить иначе было нельзя. То, что называло себя митрополитом, конечно, заслуживало смерти, но обвинить его не в чем, а закон – это закон, и хуже нет чем преступать собственные, тобой же установленные правила.
Хотя там, в катакомбах, одного только взгляда на Альберта достаточно стало бы для вынесения Его Высокопреосвященству смертного приговора. Кем же надо быть, чтоб своими руками сотворить такое с шестнадцатилетним мальчиком?
Кем? Вот в это все и упиралось.
Сэр Герман затруднялся определить, что же за существо стало главой епископской церкви. Если бы владыка Адам не поддался соблазну и не наелся до отвала чужой болью и чужим страхом, сэр Герман и вовсе не смог бы определить в нем тварь, враждебную людям.
Обжорство на пользу не идет.
Отчим о таких, как Его Высокопреосвященство, об упырях, грешащих чревоугодием, отзывался коротко и брезгливо: «Выродки». Отзывался, пока его сын, его родной сын не пустился во все тяжкие.
Но то, что было владыкой Адамом, лишь походило на упыря, или, если хотите, на вампира. Сходство было поверхностным: все те же боль и страх, входящие в рацион любого вампира, а заодно и многих других существ: и чудищ, и нечисти, и, разумеется, нежити. Маловато для классификации. И явно недостаточно для вынесения доказательных обвинений. Арестовать же Его Высокопреосвященство, так сказать, до выяснения командор не рискнул.
Случись все где-нибудь на окраинах, сэр Герман не раздумывая взял бы владыку Адама под стражу и с помощью Артура довольно скоро разобрался бы, что же это за существо и как его убивать. Но здесь, на Севере, где митрополит почитался святым, а храмовники только-только начали возвращать себе былой статус рыцарей Божьих, слишком смелыми действиями недолго было спровоцировать народные волнения.
Волнений не хотелось. Командор Единой Земли слишком хорошо помнил столетней давности смуту в Средеце, а потом и во всем Добротицком княжестве.
Отпустили.
Это было бесподобное представление, сделавшее бы честь придворному театру герцога: командор и митрополит Единой Земли обмениваются взаимными извинениями при большом скоплении заинтересованных и просто любопытных лиц.
А сейчас Артур смотрит бешеным волком. Не понимает и не желает понимать – почему?!
Когда эмоции схлынут...
Но сначала они вскипят, эмоции, чувства, желания, подавляемые в течение четырех страшных дней, они хлынут через край. И когда ненависть и жажда мести, и стремление убивать вырвутся на свободу, Артур вполне может допустить какую-нибудь непоправимую ошибку. Безгрешный мальчик. В нем столько силы, столько сумрачного терпения, что впору поверить, будто Господь и вправду направляет его сердце, а Пречистая стоит за правым плечом.
За правым, потому что за левым обычно – Альберт.
Альберт... И его тоже не спасти. Это, видимо, судьба: братья вдвоем явились в Единую Землю, вдвоем творили свои смертельные чудеса, вдвоем и уйдут. Такова жизнь, Мастиф: терять, так обоих. Лекари разводят руками: сами маги, они не знают, как лечить этого мальчика, который даже сейчас сильнее, чем весь собравшийся в лазарете консилиум. Если бы еще он мог лечить себя сам! Но на это не способен никто. И он не подпускает к себе. Возможно, проблему удалось бы решить, вернув Альберта обратно в катакомбы под собором – храмы столицы с некоторых пор подавляют магию, – но как прикажете его туда доставить, если малыш, едва оказавшись в лазарете, развесил вокруг себя поля такой мощности, что не только к нему – к дверям палаты не подойти.
Господи, за что?!
Не будет ответа. Небеса и раньше-то не снисходили до того, чтобы давать разъяснения, а теперь, когда душа – нелепо, глупо – отдана в обмен на проклятый Меч, Творец окончательно отвернулся от тебя, сэр Герман. Зато ты получил бессмертие. И знание. Иного рода, чем то, что приходит от Господа, но верное.
Горькое.
Настоящее. Как раз такое знание, которое порождает скорбь.
Ты увидел тень в глазах Миротворца. Черную тень черного клинка. Ты разглядел врага под личиной друга. И можешь утешиться тем, что Господь отвернулся не только от тебя, глупый полукровка, возомнивший себя человеком, – от Артура Господь отвернулся тоже. Давно. Если Тори права, это случилось еще тогда, сто лет назад, в день, когда братья смешали кровь, чтобы победить Зло.
Стоило отдать свою душу, чтобы увидеть, как гибнет чужая?
Нет. Но для спасения мира, твоего мира, сэр командор, этой трогательной «мозаики разных эпох», не жаль души. Ни своей, ни чужой.
Артур должен умереть. И он умрет, и очень хочется верить, что все случится само. Что каменная плита, на которой огненными буквами вычерчено «смирение и милосердие», упадет с души Миротворца, и вырвется на волю кипящая под камнем лава. Ведь он так молод, Рыцарь Пречистой Девы, он должен, просто обязан, поддавшись чувствам, ошибиться. И умереть. Раньше, чем умрет весь мир.
Артур же, несмотря на мрачные надежды сэра Германа, не собирался отдавать душу ни Богу, ни дьяволу, ни кому другому, хотя претендентов в последние дни появилось предостаточно. Он даже и не знал, что ему полагается лежать и тихонько помирать или хотя бы просто болеть. Он терпеливо позволил лекарям – не магам, конечно же, куда там магам Артура Северного лечить, – обычным лекарям позволил осмотреть себя, перевязать, помазать какой-то дрянью. А когда терпение кончилось – довольно быстро оно, надо заметить, кончилось, – послал всех, по обыкновению матерно, и сбежал из лазарета.
Почти сбежал.
Ну, то есть, практически не сбежал.
Собственно, сразу на выходе из кельи столкнулся с сэром Германом и под тяжелым взглядом командора вполз обратно.
– Ты себя в зеркало видел? – поинтересовался сэр Герман.
– Когда брился, – сказал Артур.
– И как?
– А как? Ну, синяки.
– Синяки? – нехорошим тоном переспросил командор. – Пять ребер сломано, от легких одни воспоминания, про почки я не говорю – это классика, шкура клочками...
– Альберт где? – перебил Артур.
Все-таки сэр Герман хоть и умный, и старый, а простых вещей иной раз понять не может. Пречистая ведь не сердится за два убийства, она сначала расстроилась, конечно, но сочла пребывание своего рыцаря в подвалах собора достаточной епитимьей, и теперь уже все в порядке.
Да. И золотой решетки нет больше.
Сломалась решетка, там, в катакомбах, и сломалась.
– Все в порядке, – для убедительности повторил Артур вслух, – синяки остались Завтра пройдут. Где младший? Где Миротворец? Где митрополит?!
– Владыку Адама пришлось отпустить, – неохотно сообщил командор, – это лучший выход...
Он что-то объяснял еще. Артур не слушал. Собственно, он и не рассчитывал, что сэр Герман прикажет убить митрополита. Сэру Герману убивать Его Высокопреосвященство не за что и незачем. И Артуру, кстати, тоже. Убивать нельзя. Даже за младшего.
Каким-то образом противостояние Храм – Церковь стало личным делом Артура Северного и владыки Адама. Нельзя было отпускать митрополита. И не отпустить было нельзя. И Артур не знал, что же нужно было сделать. Пока не знал.
А младший расставил поля, развесил глухие защитные пологи – не подступись к нему, и решил, значит, в таком виде помереть, но врагу не сдаться. Вот уж, ничего не скажешь, выбрал время и место. Нет чтобы в катакомбах о магии вспомнить. Впрочем, в катакомбах оба хороши были. Что маг, что рыцарь – на загляденье.
– Невозможно, будучи в бессознательном состоянии, поддерживать столь сложную систему защит, – бормотал где-то под локтем Артура лысый мажонок из разрешенных. – Я полагаю, сэр Артур, мы имеем дело с автономно работающим артефактом, и...
То ли кафедрой он в школе мажьей заведует, то ли еще какая шишка. Бугор на ровном месте.
Артуру поля, разумеется, помехой не были.
Младший обиделся. Золотая решетка сломалась. А магия, кроме этой, как бишь ее... когда энергия в материю... словом, не действует магия на сэра Артура Северного. Теперь уже никакая не действует, даже та, которую Альберт плетет.
Ну, это и к лучшему. Иначе хрен бы получилось поля взломать. Что у братика всегда хорошо получалось, так это защиты развешивать. И атаковать тоже. Заклинания, цветным по золоту, так, что иной раз под ними и основы-то не видно. Вот твари удивлялись!
Маленький... Что же сделали с тобой...
– Все, – сказал Артур, сломав последнюю защиту.
Получилось как-то тихо, те, сзади, похоже, и не услышали. Артур повторил
– Все. Можете подходить.
Тут-то Альберт глаза и открыл.
Черные глазищи, черные и... туман клубится там, глубоко, туман, как тот, что с Ходины ползет. Ух и глянул – на митрополита и то добрее смотрел:
– Уходи.
Вот так. А ты чего ждал, рыцарь?
– Помрешь ведь, – улыбнулся Артур.
– Дай телепорт.
– Куда ты собрался?
Дурацкий вопрос, а то неясно куда. Младший лишь вздохнул и повторил:
– Дай.
Ну что тут сделаешь? Телепорт, конечно же, принесли. Да не из тех дешевок, которые Фортуна делает, а настоящий, многозарядный: связка бусинок-активаторов на длинной цепочке. Артур надел цепочку на тонкое запястье брата, вложил в искалеченные пальцы овальную бусинку и помог раздавить.
Альберт исчез. Хлопнул, смыкаясь, воздух.
И почти сразу на опустевшую койку упало перо. Прозрачное слюдяное перо из крыла Флейтиста. Ответное послание. Расписка в получении ценной посылки. Если бросить перо в огонь, откроется портал в Цитадель Павших.
Только что там теперь делать?
Флейтист и без Артура знает, как лечить магов.
Однажды ты придешь ко мне,
И необъявленной войне
Конец положит возвращенье.
Однажды ты придешь ко мне
По обезглавленной весне,
И мы забудем прегрешенье
В первоначальной тишине.
Никто больше не стоял за спиной. Некого и незачем было защищать. Ничьи мысли не вплетались в размышления, спрашивая, подсказывая, посмеиваясь.
Ну и что?
С ним все будет хорошо. Ведь мешали друг другу. Мешали. А теперь – не мешают. И хватит об этом.
– Как ты? – сочувственно спросил сэр Герман, когда Артур, вертя в пальцах слюдяное перо, вышел из лазарета
А как он? Да никак. Чего ему сделается? Работать надо. Митрополит уже часа два как ноги делает. Спрячется – где его потом искать?
– Зачем ему прятаться? – удивился командор. – Не так глуп владыка, чтобы убегать, – на людях ему безопаснее. Да ты сам подумай.
Артур подумал. Всю дорогу думал, пока шли до кабинета сэра Германа. А когда пришли, спросил:
– Миротворец где?
– Дома у тебя лежит. Взять его так и не смогли, ни Недремлющие, ни наши братья.
– Сбежит владыка Адам, – сказал Артур, – Он думает, что я пойду убивать.
– А ты?
– Не пойду. – Артур поискал слова: – Мне его жалко.
Сэр Герман посмотрел недоумевающе. Не понял, что значит «жалко». А объяснять Артур не стал. Все равно не найти слов, чтобы выразить смешанное чувство жалости и отвращения, такое неуместное в отношении того, кто наслаждался твоей болью.
Такое естественное по отношению к человеку, добровольно уходящему от Господа.
Убивать владыку Адама нельзя. Вообще нельзя убивать людей, а этого еще и противно. Все равно что рубить личинок очежорки: они хрустят под топором и потом еще долго вздрагивают длинными, суставчатыми лапами.
Но убивать очежорок, и личинок, и взрослых, приходится. А здесь, слава богу, можно обойтись.
Если же получится справиться с отвращением, если удастся победить в себе жалость, если все-таки отыскать владыку Адама и отпустить его душу туда, где ей самое место, что-то обязательно случится, что-то странное, пугающее и манящее. Мучительные сны станут счастливой явью.
... Сказочный лес, и горы с водопадами, и внимательный взгляд Единорога. Далекая земля, близкая, желанная, как родина, которую давно забыл, но иногда, очень редко, видишь во сне и просыпаешься от боли, зная: не вернуться.
Все это глупости. А митрополита нужно найти.
Нам не спасти безумный мир
Потоком фраз, латаньем дыр
Мир, где друг другу словно волк
Все уже было море слез,
Венец из терна и из роз,
И полководец строил полк,
Неверно понимая долг.
– Давай-ка по порядку, – приказал сэр Герман. Артур собрался с мыслями:
– Вам с самого начала?
– Да. И с подробностями. Итак, вы уехали из Шопрона...
– Нет. Сначала я зашел в собор. Владыка как раз служил литургию...
Он рассказывал. По порядку и с подробностями, как и было велено. Про молитвы, обращенные не к Господу, а к предстоятелю церкви. Про Цветочницу в предгорьях. Про нечисть и демонов, что каждую ночь приходили к костру...
– Когда появилось время подумать, – Артур не то улыбнулся, не то поморщился, – там, в катакомбах, я решил, что нас не собирались убивать. Нас куда-то звали. Начиная с Цветочницы, вся другая нечисть приходила и говорила, чтобы мы шли с ними. Тогда, понятно, и в мыслях не было, что они действительно хотят именно этого. Ну, когда какая-нибудь дрянь к границам круга подходит, последнее, что подумаешь, это что оно поговорить приползло. А вот демоны... – Он задумчиво помолчал. – Да, демоны приходили, чтобы убить. Среди них разумных не было.
И дальше. Про больных священников, про сумасшедшую Илону Чопичеву, про страшное обвинение, брошенное отцом Золотого Витязя новоявленному священнику отцу Адаму, про дневники отца Димитрия, про письма Ирмы... Много, много всего пришлось рассказать. С подробностями, которые иной раз очень хотелось опустить.
Когда дошла очередь до профессора Фортуны, сэр Герман не выдержал:
– Ты сотворил Копье Георгия? Против человека?
– Это я потом понял, – нехотя признал Артур. – Тогда только про Альберта думал. А Копье рассыпалось.
– Конечно, оно рассыпалось. Нельзя использовать Его силу против Его же создателя. Артур, это ведь азы нашей науки.
– Угу. Я тогда решил, что все. Кровь на руках... Да не важно. А книгу Фортуна забрал. – Он замолчал.
– Дальше, – напомнил сэр Герман.
– Дальше нас взяли
Тишина. Долгая пауза, во время которой командор успет встать и передвинуть свое кресло так, чтобы их с Артуром не разделял тяжелый письменный стол.
– Я слушаю, сын мой.
Артур посмотрел на него. Так он, наверное, смотрел на владыку Адама, когда тот особо усердствовал в святом деле спасения двух заблудших душ. И почти сразу взгляд стал равнодушным и пустым. Привычная картина: рыцарь для особых поручений делает доклад командору, сосредоточиваясь на фактах и опуская эмоции.
Покуда в мире есть враги,
Идущие не с той ноги,
И нет желания прощать,
Все было так, все будет вновь:
Густая кровь, кошмары снов.
За все придется отвечать.
И будешь вновь во сне кричать
Итак, Звездный. Что он такое, остается неясным, но Светлая Ярость подсказывает, повторяя слова Тори: это смерть.
Сто лет назад, в третий день апреля сто тридцать третьего года со Дня Гнева, или года две тысячи сто тридцать четвертого от Рождества Христова, некий рыцарь презрел каноны веры и Устав своего ордена. Он вообще-то был ревностным христианином, этот юный синеглазый еретик, а бесчеловечность его искренней веры смущала порой даже командора Единой Земли. И он с необыкновенной легкостью пренебрег всеми правилами и запретами, побратавшись с нечистым, некрещеным, не имеющим права на жизнь колдуном.
Ладно, пусть не с колдуном – с магом, но магом недозволенным.
Сэр Герман присутствовал на обряде. Вместе с Илясом Фортуной. Оба были недовольны – каждый из собственных соображений. Оба, почуяв, что творится неладное, пришли, чтобы остановить. И оба опоздали. Остались стоять у подножия невысокого холма, с вершины которого Альберт с Артуром уничтожили целый отряд нечисти – Козлодуйский отшельник превратил чудовищ в настоящую армию, – и смотрели, опасаясь вмешаться.
Сэр Герман помнит, как, не задумываясь, полоснул себя ножом по ладони Артур. Как, помедлив нерешительно, сделал то же самое Альберт. А кровь, обычная алая кровь, смешавшись, вспыхнула, и режущие взгляд цветные лучи – словно солнце отразилось от граней огромного бриллианта – разлетелись, осветив лица, одежду, землю, где вперемешку валялись трупы чудовищ и неупокоенных мертвяков.
Командор покосился на профессора Фортуну, видел ли? Тот щурился, прикрыв глаза ладонью. Видел.
Странно, но никогда потом ни с Фортуной, ни с одним из братьев произошедшее не обсуждалось. Как будто каждый день рыцари Храма творят нечестивые языческие обряды. Как будто у любого жителя Единой Земли кровь пылает на солнце, подобно драгоценному камню. Как будто побратимство в обязательном порядке означает то, что два человека становятся чем-то большим, чем люди.
Тогда и пришел чужак. Тот, кого Тори и Светлая Ярость называют Звездным.
На несколько секунд Артур позволил себе взглянуть на мир глазами мага. За те же короткие секунды Альберт глазами Артура успел увидеть Бога. Что-то поколебалось и в них, и в мире вокруг. Какая-то неразрушимая истина дала трещинку. И Звездный прорвался, как песчаный ветер сквозь щель в пологе шатра.
Это он вытолкнул Единую Землю из внешних миров – в Срединный.
Миттельмарш – точка абсолютного равновесия, где, как не там, самое место блуждающему «айсбергу»? Пусть себе висит в пустоте и неподвижности, окруженный силовым пузырем. Но пузырь прорвался, Единая Земля вновь отправилась в путь, нарушая границы чужих миров, и вместе с ней Светлая Ярость. Теперь еще и отыскавшая владельца.
Звездный вернулся. Он не мог не вернуться.
Он убил Зако, потому что тот стал Светлой Яростью.
Он убил рыцаря Кодекса, просто взявшего Светлую Ярость в руки.
Он будет убивать всех, кто прикоснется с Мечу.
Но как же все-таки случилось, что Миротворца, непобедимого рыцаря Пречистой Девы, заполучил в свои ласковые руки Его Высокопреосвященство митрополит Шопронский?
– Ветка? – Сэр Герман одобрительно кивнул.
– Ты сам догадался?
– Я не догадывался, – поправил Артур, – кроме нее некому.
– Она умерла...
– Упокой Господь... – не договорив, Артур скривился, как будто у него вдруг разболелись зубы. – Сэр Герман, она что?.. Она сама?
– Увы. Так что вряд ли Господь примет ее душу. А донес на вас, скорее всего, Фортуна. Он боялся Альберта. Да и тебя, наверное, тоже. К сожалению, до него нам сейчас не добраться. От телепортаций его дом защищен, а ехать туда верхами, сам понимаешь, никак невозможно. Эльфы кругом. Если я правильно оцениваю ситуацию, они будут очень рады видеть тебя, совсем не рады другим братьям-рыцарям и в любом случае не позволят нам даже близко подойти к дому Фортуны. Дальше?
– Они пришли. Двое рыцарей и трое солдат. Не знаю, как там с младшим вышло, а я попробовал сбежать, встретил пастыря. Он приказал: «стоять», и я остановился. Тут меня и накрыло. «Другой» пришел, он последнее время зачастил. Так что я теперь знаю, почему сэр Георг не вмешался, когда к нам голодные псы пришли.
– Да, – вздохнул сэр Герман, – владыка Адам если и упырь, то не простой. Чего он хотел от вас?
– Спасти хотел. Требовал с меня полного и искреннего признания во всех грехах. Грехи придумывал сам, а я... – Маска равнодушного свидетеля чуть подтаяла. Артур скривился, передернул плечами. – Все, что мог рассказать, я рассказал. Все, что было, как на духу. А чего не было... Ну нельзя же – в храме врать. Я и не врал.
– А он пытал Альберта, – негромко сказал сэр Герман. – Мальчики-мальчики... Ты рассказал ему все?
– Да.
– Как думаешь, почему он не убил тебя?
– Спасти хотел, – напомнил Артур, – он верит в свою избранность.
– Угу, – кивнул командор, и непонятно было, согласен он или просто принял во внимание слова своего рыцаря. – И теперь Альберт не желает иметь с тобой ничего общего. Что ж, его можно понять.
– Можно, – легко согласился юноша.
Отказаться от брата ради спасения своей души так же естественно для Артура, как убивать детей, сожранных житником, или рубить хайдуков, чей облик приняли земляные чувырлы. Так же просто.
Обыденно.
И обыденность эта смущала. Сэр Герман близок был к тому, чтобы усомниться в реальности короткого и не очень-то отчетливого видения; в том, что он действительно был, страшный и веселый чужой взгляд в глубине ярких синих глаз.
Одно крохотное мгновение: Артур услышал, что владыку Адама отпустили, и на разом изменившемся лице его проступили чужие, незнакомые черты. Кто-то очень опасный, очень жестокий забавлялся происходящим... И он был доволен, да, доволен тем, что враг недосягаем.
Не Артур.
Видение мелькнуло и ушло. А мальчик, что сидит сейчас в кресле напротив, подбирает слова, пытаясь удержать маску спокойной сосредоточенности, – это Артур Северный, сэр Арчи, настоящий, живой, и с ним его имя, его душа и Господь...
Нет.
Ни имени, ни души, ни Бога.
Тори сказала, что Звездный, чем бы он ни был, приходит и уходит. Что Артур все делает сам. «Он неуклонно ведет твои земли к гибели, к войне или катастрофе, к чему-то фатальному...»
Обстоятельства. Судьба.
Апрель сто тридцать третьего года... Организованные нападения чудовищ, поднимающиеся из могил мертвецы, смута в Средеце, захватившая целое княжество... Сил не хватало даже на то, чтобы защищать города и большие деревни. Нечисть убивала храмовников, люди – Недремлющих. Тогда казалось, что Артур и Альберт спасли Единую Землю, избавили от Зла или, во всяком случае, заставили тьму отступить.
Однако если смотреть на события столетней давности свежим взглядом, можно увидеть, чем обернулось это спасение.
Смута в Добротицком княжестве показалась детской забавой по сравнению с едва не случившимся церковным расколом. Орден Храма был вынужден шантажировать герцога и церковь. Исключительно под давлением силы был пересмотрен приговор святейшего трибунала: «Все содеянное Миротворцем и его богомерзким братом прямо противоречит канонам веры, каковые оставлены нам Господом...»
Верно. Так оно и было, но тогда... тогда это казалось нелепицей. И трещина между орденом и церковью превратилась в пропасть.
А сегодня законную власть вновь взяли за горло, и вновь по вине Артура, и, может быть, недалек тот миг, когда люди, желая защитить митрополита-изгнанника, пойдут войной на тех, кто тайно украшает цветами часовни Миротворца, а герцог, устав от бессилия, поднимет свою гвардию против ордена Храма.
Обстоятельства.
Судьба.
Стоит лишь взглянуть на синеглазого мальчишку напротив – такого сосредоточенного и спокойного – что страшно делается: выдержит ли душа его бушующие под этой маской эмоции? Стоит взглянуть, чтобы убедиться: он ни при чем. Не его вина все эти смуты, дрязги, обезглавленная церковь, ересь, расползшаяся по Единой Земле.
Все, в чем можно упрекнуть сэра Артура Северного, – это смерть Золотого Витязя. Но никто не сожалеет о гибели Зако больше, чем его убийца, и никто не накажет Артура больнее, чем он сам.
Возможно ли изгнать чужака, не убивая?
Холодный свет, заменивший душу, дает ответ ясный и простой: нет.
Жаль.
И то, что ты считал добром,
С опасной бритвой входит в дом.
Ему понадобился ты.
Добро, которому служил,
Теперь несет с собой ножи,
И с ним тебе не по пути.
Прости друзей! Врагов прости!
– Может быть, это и к лучшему, – задумчиво проговорил сэр Герман. В ответ на взгляд Артура развел руками. – Я имею в виду, что тебе так или иначе пришлось бы выбирать между братом и Богом. Не сейчас, так позже, когда-нибудь, где-нибудь... Твой выбор висел над вами как дамоклов меч, и может быть, это хорошо, что все наконец разрешилось.
– Я не выбирал.
– Я пришел разделить сына с отцом, и дочь с матерью, и невестку со свекровью ее. И враги человеку домашние его... Разве не так было сказано, Артур? Ты мог солгать и спасти Альберта если не от смерти, так хотя бы от пыток.
– В храме?
– Вот именно, – мягко произнес командор, – ты выбрал. Выбрал Бога и отказался от брата. Рыцарь Пречистой Девы выше заботы о смертных, тем более о грешниках.
– Вы же боитесь меня, сэр Герман... – Знакомый золотой нимб вспыхнул и сразу погас. – Вы меня боитесь. – Артур замолчал, недоверчиво разглядывая своего командора, а потом спросил с искренней, грустной растерянностью: – Почему?
– Потому что ты был там, – ответил командор, – ты видел, как убивают твоего брата... Господи, да он же совсем мальчик, Артур! Ты мог спасти его и не захотел.
– Я не мог. Это не было бы спасением.
– С точки зрения Святого Артура, разумеется, нет. Но, видишь ли, я-то всего лишь человек, и мне нелегко мириться с тем, что шестнадцатилетнего мальчика истязают огнем и железом, а единственный, кто может его спасти, ничего не делает, боясь согрешить. Ты же обещал Альберту, что будешь защищать его. Помнишь?
– Я думал, вы верите в Господа. – Синие-синие бездонные провалы глаз, бесконечная, очень взрослая усталость в голосе. – Младший тоже спрашивал, что будет, если придется выбирать. Но он-то ладно, он отродясь ни во что не верил, а вы, сэр Герман, неужели не понимаете, что выбирать не из чего?
– Свобода...
– Я убил человека, чтобы спасти Альберта. Я убил. Не так, как убивал Зако, а сам, в здравом уме и твердой памяти. Совсем сопляка... Его отец... перестал быть человеком. Из-за меня. Если бы я боялся, сэр Герман... Как объяснить, чтобы вы поняли? Я прямо сейчас могу пойти в храм и отслужить литургию: Она говорит мне, что грех прощен, что на моих руках нет крови. Бесконечное терпение, понимаете, сэр командор? Бесконечное милосердие. И мне простили шестую заповедь. Но нарушить первую – значит предать Ее.
– При чем тут первая заповедь?
– Не важно, – отрезал Артур и замолчал, разглядывая ковер на полу.
Худое лицо его стало намного старше. Резче очертились и без того заметные скулы, тонкие складочки легли от носа к губам.
«Семнадцать лет, – с непрошеной жалостью вспомнил сэр Герман, – ему семнадцать лет... в прежние времена он еще учился бы в школе».
– Что с интуитами, – совсем другим тоном спросил Артур, – их не зачистили?
– Некому их зачищать, – отвлекшись от мыслей, сказал командор. – О магах позже, ладно, сэр Арчи? Давай-ка еще немного о тебе. Значит, «другой» является все чаще?
– На дню раза по четыре.
– И после его визитов ты по-прежнему чувствуешь слабость?
– Нет. – Артур вытянул из-за ворота пластинку черного серебра. Показал сэру Герману. – Это «маньяк».
– Весь черный? – Командор подался вперед, разглядывая амулет. – Раньше, я помню, ты падал с ног, уже когда он чернел наполовину.
Артур кивнул:
– Только пояс Флейтиста и спасал. Но пояс у меня... нет больше пояса. А мне хоть бы хрен. Это там, под храмом началось. Или закончилось. Уж не знаю, как правильнее.
– И раны твои исцелились чудесным образом за какой-нибудь час.
– И Зако я зарубил каким-то мечом. И сны мне снятся странные. И с Альбертом мы теперь по разным дорожкам идем. И что? Вы что-то об этом знаете?
– Я думаю, – сказал сэр Герман, – я думаю, мальчик мой. И когда надумаю, поделюсь своими соображениями с тобой. Что же до диких магов, то нападение Недремлющих они успешно отбили, после чего сменили места дислокации, и выловить их теперь не представляется возможным. Откровенно говоря, я не понимаю, почему, зная о жемчужине, владыка Адам отправил против интуитов всего сотню рыцарей Кодекса.
– Потому что хотел предупредить Ирму. В смысле, Софию.
– То есть?
– Я, пока он спасал нас, думал. Много. Да еще «другой» то и дело в оборот брал. Так что... София когда-то давно не хотела выходить замуж, а Сватоплук мечтал стать герцогом. Им бы местами поменяться, да ведь никак. А после рукоположения, когда отцу Адаму поклонились демоны, они с Софией сыграли в «нападение голодных псов». И каждый получил, что хотел. Они помогали друг другу все это время.
– А герцог решил выдать Симилу за Варга, – сообщил сэр Герман.
– Что?! – Артур взвился в кресле. – Надо найти владыку, пока он не убил Варга.
– Варга? Зачем ему убивать Варга? Митрополит не может наследовать...
– Конечно не может! – Артур был уже на ногах. – А сейчас он еще и сбежал, значит, кругом виноват. Но если начнется война...
– Какая война?
– Со Старым, сэр Герман. – Артур, вздохнув, уселся обратно. – Это же яснее ясного. Он хочет власти. Ему подчиняются демоны. Интуиты сделают то, что велит его сестра. А Варг бывает в замке Элиато. Достаточно убить его там, убить так, чтобы Старый не смог взять верх иначе чем войной, и война начнется. А мы не потянем воевать с оборотнями: Недремлющие будут заняты колдунами, Храм – демонами, и только владыка Адам сможет всех спасти. Вы понимаете? Герцог не справился. Орден Храма ничего не смог сделать. Рыцари Кодекса оказались слабее диких магов. А святой владыка Адам пришел и навел порядок. Тогда вам придется признать, что он прав. – Артур вдруг улыбнулся. Весело блеснули синие глаза. – А я сбегу в Цитадель Павших и стану террористом.
– Я когда-то служил в антитеррористическом подразделении, – неожиданно для себя сообщил сэр Герман. – Ты все еще хочешь понять, что с тобой происходит?
– Да.
– Тогда слушай. Помнишь тот день, третье апреля сто тридцать третьего года?..
Альберт бродил по дому, из комнаты в комнату, брезгливо морщился, сутулился и время от времени досадливо шипел, когда под ноги попадалось что-нибудь хрупкое, но почему-то не разбившееся во время обыска.
Обыскивали дом тщательно. Так старались, что даже обивку со стен содрали и мебель разнесли едва не в щепки. Что искали? Да сами не знали что. Конечно же, пропали деньги, но денег не жалко, ни к чему деньги магу, преуспевшему в недозволенной волшбе. Не было Миротворца. В Миротворце Альберт, разумеется, нуждался еще меньше, чем в деньгах, но трудно поверить в то, что топор смогли забрать пастыри или рыцари Кодекса. А значит, старший... значит, сэр Артур Северный уже побывал на обломках. И не оставил, скотина, даже записки.
Не больно-то и хотелось.
Хуже всего было то, что пропал мэджик-бук. Плести заклинания без золотой основы не так-то просто. Рано или поздно, конечно, это станет делом привычным, но пока лучше иметь под рукой свою книгу.
Флейтист остался внизу, в разгромленном холле. Угнездился на спинке выпотрошенного кресла. Время от времени взмахивал для равновесия крыльями, отчего по всему дому начинали гулять сквозняки, и помалкивал. Не мешал, значит. Проявлял, так сказать, деликатность.
Лучше бы он ее те два дня проявлял, пока Альберт в Цитадели лечился.
Спальня Ветки... Ах, Рыжая, искорка золотая, где-то ты сейчас? Но где бы ты ни была, пусть у тебя все будет хорошо. Живи спокойно, маленькая, и не думай о том, что Альберт Северный, лучший из магов Единой Земли, очень скоро придет за тобой.
Очень скоро.
– Альберт. – тут же окликнул снизу Флейтист.
– Ну?
– Не надо.
– Отзынь!
Слово щелкнуло больно, как отскочившая резинка
– Отстань, – повторил Альберт. Грустно посмотрел на выбитые двери Круглой гостиной.. Зачем сломали? От злости, надо полагать. – Ладно, пойдем отсюда.
– Нашел, что искал?
– Нет
– И что ты думаешь делать?
– Что? – Альберт пошел вниз, задумчиво постукивая ребром ладони по перилам... привычка Артура.. только Артур по лестницам не ходит – летает. – Как что? – Юный маг улыбнулся. – Поеду в Развалины. Думаю, Хозяин, Город и Пустоши рады будут покормить своего господина.
А в Шопрон со всех концов Единой Земли съезжались епископы. Добирались до столицы каждый по-своему. Кто-то прибегнул к услугам дозволенных магов и воспользовался телепортом. Кто-то, как простой смертный – из тех простых смертных, что ездят в каретах, запряженных не меньше чем четверкой, – пылил по дорогам в окружении подобающей свиты, внушая крестьянам почтение и робость. Кто-то – разные люди в церкви – брел пешочком, с посохом в руках и котомкой через плечо, кормясь в пути подаянием. Добирались по-разному, но мысли были об одном, что происходит в Единой Земле?
Владыка Адам, за девять лет управления епископской церковью снискавший себе репутацию человека почти святого, уж во всяком случае наделенного Благодатью, подвергся гонениям со стороны ордена Храма. И никто – ни герцог, ни рыцари Кодекса, ни даже орден Пастырей – не вступился за митрополита, не возопил о чудовищном кощунстве. Почему? Как допустили такое? Или неспроста прячется Его Высокопреосвященство как от братьев-храмовников, так и от собственных людей? Может быть... страшно подумать о таком, а поверить еще страшнее, но, может быть, не так уж несправедливы возводимые Храмом обвинения?
Монастырь Чудесного Избавления, скромно притулившийся близ озера, встречал гостей радушно. Но не в радость был отдых после долгой дороги. И даже встречи друзей, многие из которых не виделись со дня избрания отца Адама митрополитом, согревая душу, не приносили успокоения.
Тяжелые времена настали, братья. Тяжелые. Слава богу, хоть чудовища попрятались. Как будто тоже испугались того, что происходит у людей.
Удивительное совпадение, лучше и не задумываться, но как не думать, когда дурные мысли сами приходят в голову: пропал владыка Адам и попрятались твари. Нет больше ни чудищ, ни демонов, ни нежити.
Нежити? О чем только не думается в смутные дни! Последнюю нежить в Единой Земле сто лет назад уничтожил Миротворец. И даже до самых удаленных пределов Единой Земли уже дошли вести о том, что рыцарь Пречистой Девы вернулся к людям.
Чтобы спасти? Или покарать? Нет, не карает Пречистая, но кто знает – за сто лет героя могли повысить в должности.
А главный вопрос: как быть дальше? Он маячил болезненной тенью за текстами и подтекстами всех разговоров; смотрел из глаз, когда святые отцы, в молчании вкушая пищу, встречались взглядами; комариным звоном висел в каждой молитве. Как же быть?
И еще до того, как прибыли в монастырь Чудесного Избавления последние, дольше всех задержавшиеся в пути гости, ответ робко, но неизбежно начал обретать форму. Церкви нужен новый глава. Нужен, ибо хуже нет, чем оставить стадо без Пастыря.
– Он отнимает у меня Силу, – жалобно и зло говорил Сватоплук, – он отнимает у меня силу. Упырь. Исчадье ада. Скоро все, все отвернутся от меня, и ты – тоже.
– Не говори глупостей, – попросила Ирма.
Она устала слушать жалобы брата.
Поначалу, когда Сватоплук в первый раз обмолвился о том, что присутствие в Единой Земле Артура Северного вытягивает у него силы, Ирма пропустила эти слова мимо ушей. У всех свои странности. Братик плохо относился даже к Варгу. Вынужден был мириться с тем, что рано или поздно старшей сестре придется устраивать свою жизнь, а это означает семью, мужа и детей, и обновление Силы с рождением каждого ребенка... Вынужден был. И мирился. Но скорбно признавал, что, увы, далек от подобающей христианину любви к возлюбленному сестры.
Впрочем, семья благословенна, браки совершаются на Небесах, и владыка Адам даже готов был лично благословить союз оборотня и ведьмы.
Иное дело Артур Северный, монах, а как выяснилось недавно, еще и священник. Какая уж тут любовь – грех один. Ирма и сама знала, что грех, но не слишком об этом беспокоилась. Для заботы о душе есть Сватоплук, если бы тот еще не докучал наставлениями. А дело, оказывается, было вовсе не в заботе о нравственности старшей сестры. И все равно, когда брат в первый раз, вместо привычных порицаний, заговорил о том, что Артур лишает его сил, Ирма лишь отмахнулась.
Владыка Адам был одарен магическим талантом. В семье Элиато магами были все. Именно поэтому герцоги испокон веку считались покровителями Академии Дозволенного Волшебства, именно поэтому, как считала Ирма, Сватоплук, пройдя таинство священства, приобрел власть над некоторыми демонам. Для того чтобы маг научился пользоваться Силой, нужен толчок, своего рода инициация. Происходит это по-разному: кому-то достаточно душевного потрясения, кому-то, как вот Ирме, понадобилось лишиться девственности, Сватоплуку же – пройти таинство. Каждому свое. Вполне возможно, что в своей неприязни к любовнику сестры владыка Адам неосознанно творил какие-то, лишь священнику доступные, заклятия. А на примере несчастной Ветки ясно, чем заканчивается для мага попытка воздействия на Артура Северного. Девчонка лишилась Силы, может быть, навсегда. Сватоплуку повезло больше: он просто слабел с каждым новым заклинанием.
О чем тут беспокоиться? Достаточно просто изменить свое отношение. Не возлюбить по-братски – на такой подвиг и святой Невилл-Наставник не сподобился бы, – просто стать равнодушным. Ну есть у Ирмы любовник, ну и что? Молись о ней, а сэр Артур как-нибудь сам о себе позаботится.
Потом, чуть позже, она поняла, что разговоры об отнятой Силе и – дальше больше – о том, что в облике Миротворца явился в Единую Землю чуть ли не посланец из Преисподней, начались после того, как Артур Северный и владыка встретились лицом к лицу. На следующий день в столице только и разговоров было о рыцаре Пречистой Девы. А потом Сватоплук пожаловался, что слабеет.
Миротворец пришел, чтобы отнять силу; Миротворец сделал так, что Господь отвернул лик Свой от владыки Адама; Миротворец – проклятие из бездны; Миротворец – то, Миротворец – это...
Надоело довольно быстро. Ирма вообще не отличалась терпением. И не понимала, ну хоть убейте: разве Сватоплуку мало того, что у него есть? Монахи, демоны, паства, подкрепляющая владыку ежедневными молитвами. Ей бы, ведьме, столько силы, сколько получал ее братик от одних прихожан, – никакая жемчужина не была бы нужна. Если даже Артур, по-своему защищаясь от направленной неприязни митрополита, и отбирал какие-то капли, так что их жалеть? Капли, они капли и есть.
Жадность губит.
Ох как это верно сказано! Вот и братик попал в беду.
Теперь у него нет пастырей, нет и паствы, почти не осталось демонов. Сватоплук потерял все, что имел, за каких-то четыре дня.
Ирма была зла на себя. И – на Миротворца. Мальчишка купил ее, купил так дешево, а она, дура, радовалась каждой редкой встрече. Почти влюбилась.
Вспоминать было стыдно. Забыть не получалось. Все, что было, виделось сейчас совсем другими глазами, и, честное слово, уж лучше бы орден Храма сразу отдал дикую ведьму в руки Недремлющих, чем поступать с ней так, как Артур.
Ирма не надеялась отомстить: даже с ее силами, с тремя тысячами интуитов, с библиотекой заклинаний не многим беднее, чем в Академии Дозволенного Волшебства, не стоило и думать о том, чтобы замахнуться на Храм. Они называют себя монахами, да, но каждый из этих монахов – маг. Ведь не зря же в старые времена орден соперничал с академией, по всей Единой Земле выискивая наделенных талантом детишек. Артур, не владеющий и капелькой Силы, – исключение, а не правило.
Исключение. И слава богу, что так. И, наверное, проще потягаться со всем орденом Храма, чем с одним-единственным Миротворцем. Или нет? Ведь у Сватоплука получилось. Пусть ненадолго, пусть это стоило ему власти, но он попробовал и доказал, что рыцарь Пречистой Девы уязвим так же, как обычный человек.
Пусть он только скажет, что делать. Сколько же можно твердить: Миротворец – воплощенное зло, Миротворец – упырь из Преисподней, Миротворец...
Миротворец – нахальный щенок. Он не враг, не противник – просто мальчик, лишенный магического таланта. И этот мальчик заслуживает наказания.
Если бы Сватоплук не убежал!
Можно испугаться Артура, особенно если поверить, что он не от мира сего. Можно бояться его, воображая, что за синеглазым рыцарем все силы ада. Но нельзя же от страха терять голову. Останься митрополит в Шопроне, и что бы сделали храмовники? Да ничего. А теперь никто не помешает им незаметно выследить владыку и запереть его в каких-нибудь своих подземельях.
Сбежал?
Сбежал.
Нашли?
Нет, не нашли, где ж его найдешь?
Сватоплук понимал это?
Ирма очень надеялась, что понимал.
Пять дней назад, когда посреди ночи в ее дверь постучали два брата-сержанта и очень вежливо попросили собраться и ехать с ними, Ирма решила, что орден Храма взялся выполнять работу Недремлющих: гвардейцы не справились с интуитами, но храмовники-то справятся с кем угодно. Она так испугалась, что не решилась даже на попытку побега. И правильно сделала. В странноприимном доме при столичных казармах ордена ей объяснили, что, поскольку брат Артур Северный и Альберт Северный взяты под стражу Недремлющими, Храм счел своим долгом обеспечить неприкосновенность...
Ирма не поняла. Недремлющие не могли арестовать Артура. Он не колдун, даже не маг, он – рыцарь Храма, и при всей нелюбви друг к другу монахов и рыцарей Кодекса интересы их никак не пересекались. Альберт – другое дело. Но Альберт совсем еще ребенок. И если со взрослыми интуитами разговор у Недремлющих был короткий, то детей обычно просто отправляли на выселки. Куда-нибудь на болота или на север, за Пустоши. Крестьянские семьи с удовольствием принимали таких ссыльных: в хорошем хозяйстве всегда есть работа для еще одной пары рук, а уж чем прокормить, найдется.
Сэр Раду, маршал монастыря в Шопроне, счел нужным лично побеседовать с любовницей Миротворца – сообщил, что для Ирмы было бы лучше всего на какое-то время остаться под защитой братьев-рыцарей. Тут ее и осенило: она вспомнила, кто может воевать и с детьми, и со священниками, и с орденом Храма, если понадобится. Ирма поблагодарила сэра Раду за гостеприимство и, едва рассвело, уехала в Поповище.
Она не ошиблась в ожиданиях: Сватоплук дал о себе знать.
Он начал войну с Миротворцем. И проиграл ее.
... Сватоплук нашел ее в Развалинах, прилетел туда на спине одного из самых глупых и бесполезных демонов: тех, что были поумнее, успел растерять за четыре дня близкого общения с Артуром. Он являл собой жалкую смесь страха и злости, то разражаясь мстительными клятвами, то печально сетуя на судьбу и происки нечистого. Он не походил на себя, такого, каким Ирма привыкла его видеть: на доброго, внимательного и чуткого священника, и на ее любимого маленького братика он не походил тоже.
И было до слез жаль его.
– Он выследил меня, – говорил Сватоплук, – он был в Стополье, даже в Лыни, он нашел письма, он знает о священниках и о демонах, и... он все знает. Все! Он следил и за тобой, София. Ты предавалась блуду, а этот пес запоминал каждое твое слово. И доносил. А ты... Почему Господь позволяет нечистому торжествовать, в то время как верные дети его претерпевают лишения и муки?
– Он следил за мной? – переспросила Ирма. – Что это значит?
Сватоплук рассказал ей. И жалость выгорела в одной ослепительной вспышке ярости. Вместо души – серый пепел. Горячий. Сухой.
– Я помогу тебе, – сказала Ирма, задохнувшись этим пеплом, – конечно, я помогу тебе, но для начала, братик, ты должен забыть о Миротворце.
– Я не могу.
– Можешь. Забыл? Теперь скажи, что мы должны делать.
Галеш отыскал Артура на конюшне. Рыцарь чистил высокую чубарую кобылу. Менестрель залюбовался необычайно яркой «тигривостью»8и чуть не забыл, зачем явился.
– Хороша лошадка, – сказал Артур, не оборачиваясь.
– Хороша, – согласился Галеш
Очень коротко подстриженная грива позволяла оценить красивый затылок кобылы, лебединую шею, высокую и длинную холку.
Горбоносая сухая голова повернулась к Галешу, и огромные влажные глаза оглядели его внимательно и настороженно.
– Ты специально светлую масть выбираешь? – поинтересовался музыкант. – И где Серко?
Артур в последний раз провел щеткой по лоснящейся шкуре, обернулся:
– Думаю, в конюшнях Недремлющих. Ты зачем пришел?
Галеш разглядывал его лицо. Темное. Похудевшее, хотя, казалось бы, куда больше-то? Синие глаза Артура были безмятежны и спокойны. Ни тени любопытства. Не интересен ему Галеш. Не интересно, зачем он явился. Вообще ничего не интересно.
Смотреть на такого Артура было неприятно. А ведь Лунный Туман предупреждал, что Миротворец изменится.
– Я должен сказать, – Галеш отвел взгляд, – передать... слова. «Вороненый клинок. Оплетка на рукояти чуть потерта. Трехпалая лапа...
– ...не птичья и не звериная сжимает шар навершия, – ровным голосом продолжил Артур. – Трепло ты, Галеш.
– Тебе нельзя убивать владыку Адама.
– Уже не владыку. – Артур снял со стойки легкое седло. – Час назад Собор решил выбрать нового митрополита. Сидят вот, выбирают. Заодно Миротворца канонизировали. Быстро так... С чего ты взял, что я убью его?
– Это не... я не говорил... а ты не убьешь?
– Объясни, почему нельзя.
– Артур, я так не могу, – взмолился Галеш. – Пойдем во двор, а? И не надо так смотреть, ты неживой какой-то, мне стоять рядом страшно. Я же никогда тебя не боялся. Артур!
– Пойдем, – без эмоций пожал плечами рыцарь.
Кликнул конюха. Распорядился, чтоб заседлали чубарую, и направился к выходу. Галеш шел следом, раздумывая на ходу, какие подобрать слова. Стоит пытаться вывести Артура из странного его неживого спокойствия, или, наоборот, для своего же блага, лучше оставить все как есть?
Вдруг да не водица под синей ледяной коркой? Вдруг плеснется оттуда расплавленным металлом? Так ничего и не решил.
– Мне нужно уединение, – сказал Сватоплук, поразмыслив, – и время для молитвы. Ты по-прежнему можешь быстро снестись со всеми своими магами?
– Да.
– А с женихом?
– Конечно.
– Очень хорошо. Тогда пригласи его в столицу. Я думаю, вас нужно обвенчать раньше, чем он женится на Симиле. Старшей женой будущего герцога должна стать София Элиато. Ты согласна?
– А почему в столицу? – удивилась Ирма. – Там сейчас опасно...
– Для сына Старого? К тому же ни для кого не секрет, что герцог именно его прочит в наследники. Нет, София, опасно там сейчас только для митрополита. Нечистый устремляется туда, где светло, миряне и так его добыча. Пригласи Варга в столицу. Когда он приедет туда, вернемся и мы с тобой.
– Хорошо. – Ирма поняла далеко не все, но расспрашивать дальше не стала. Во внутренних делах церкви и знатных семей Сватоплук разбирается куда лучше. Наверное, он знает, что делать. А если даже и нет, оттого, что Варг съездит в столицу, беды никому не будет.
– И еще одно, – сказал ее брат, на глазах обретая свою обычную решительность, – вы должны уничтожить часовни Миротворца.
– Часовни?
Это было совсем уж непонятно. Не думает же Сватоплук, что Артур так же, как он, черпает свою силу из человеческой веры. А если и так... часовни разрушали много раз. Это делали и Недремлющие, и пастыри, даже орден Храма очень неодобрительно относился к культу неканонизированного святого. Часовни разрушали. Разрушить веру в Миротворца так и не смогли.
– Вы должны сокрушить их молниями и огнем с небес так, как будто это знак Божий.
– Ты с ума сошел? – тихо спросила Ирма.
– Это мир сошел с ума, – резко прокаркал Сватоплук – Если хочешь помочь мне, делай, что я говорю. А если не хочешь, подумай, как этот упырь смеялся над тобой, когда ты рассказывала ему о своей неземной любви.
– Грубо, братик, – поморщилась ведьма, – впредь, пожалуйста, воздержись от подобных высказываний.
Галеш рассказывал все, что узнал от Лунного Тумана, рассказывал о силе, вызванной в Единую Землю обрядом смешения крови, о Срединном мире, о смерти Зако и Черном мече. Он рассказывал и ждал, что вот сейчас Артур прервет его и скажет своим спокойным, скучным голосом: «Хватит сказок, менестрель, поищи слушателей в кабаке». И все встанет на свои места. Потому что Миротворец не ошибается. Потому что Лунный Туман прав, и Светлый рыцарь знает, что делает, даже когда действует по наитию. Но если Лунный Туман прав в одном, значит, он может быть прав и во всем другом тоже... Ну что ты молчишь, Светлый рыцарь? Ну?..
– Я правильно понял? – Уточнил Артур, словно услышав безмолвный призыв. – Чем слабее становится... владыка Адам, тем больше сил у меня?
– Да, – кивнул Галеш.
– И когда погибнет Король Мертвых, Черный меч войдет в душу Светлого рыцаря. Навсегда. Это интересно. – Взгляд Артура и голос его словам противоречили. – Этого я не знал. Все? Или ты расскажешь еще что-нибудь?
– Можно я поеду с тобой? – решился Галеш.
– Нет. – Артур глянул на небо. – Спой что-нибудь, – попросил мягко, – я давно не слышал твоих песен.
– Я расскажу, я лучше расскажу, ладно, Артур? Все мои песни для тебя, они, ну, ты знаешь...
– Все мы смертны. – Артур смотрел в небо – Ладно, расскажи.
Галеш привычным жестом сбросил с плеча гитару:
Мы пройдем – в два часа пополудни —
Мимо буйно цветущих яблонь,
Через горький прохладный запах,
По зеленой глади травы,
И от нас по правую руку
Вдоль сплетения клейких веток
Будет тихо ступать аскеза,
Как последняя степень любви.
Мы пройдем – не бросая тени —
Без предчувствий и ожиданий,
Солнце высветит наши нимбы
Из подхваченных ветром волос,
И тогда по левую руку
Промелькнет осознание краха
Как последняя степень желанья,
Как последний решенный вопрос.
Мы пройдем сквозь стоячий воздух,
Не касаясь земли ступнями
Нет, никто не поднялся над миром —
Просто мир ушел из-под ног.
И теперь любая дорога
Снова будет кончаться небом,
И пространство отсутствия мести —
Словно так и не отданный долг.
Артур вылетел за ворота на своей чубарой. Галеш смотрел на поднявшуюся под аркой пыль, слушал затихающий топот копыт и думал, что в первый раз за всю жизнь у него есть песня для себя самого. А еще он думал: хорошо, что Артур не знает, какая это песня. А еще... еще Галеш понимал, что Артур знает.
И песня эта, конечно же, заканчивалась смертью.
Я безумно устал от дорог,
От бесцельных шатаний по свету,
Чтобы так же вступать на порог,
Распевая все те же куплеты,
И все так же разглядывать слуг,
И все так же молить о ночлеге:
С каждым годом сильнее испуг
Ожидания первого снега.
Я безумно устал от огня,
Расплескавшего наземь бериллы.
Я устал – пощадите меня —
От базаров и уличной пыли,
От промозглой личины утрат,
От глухой беспросветности ночи,
От боязни падения, впрочем,
Если я не разбился вчера,
Завтра чья-нибудь лошадь растопчет.
Я пришел, забирайте меня
Под крыло всеблагого закона.
Я устал умирать у фургона.
Я пришел, убивайте меня…
Ирма сидела у окна, любовалась закатом, полыхавшим в остатках чудом уцелевших стекол дома напротив, и писала второе письмо Варгу, который почему-то не спешил ответить.
По улице, грохоча копытами и рассыпая искры из-под ног, пронесся крылатый конь.
Крылатый.
Перья в огромных крыльях были разноцветными, длинными и светились, как у ангелов на картинках. Воздух, расступаясь перед скакуном, закручивался в сияющие воронки, самыми неожиданными красками расцвечивался втянутый в них мусор. Миг – и видение исчезло. Если бы не грохот копыт, доносящийся с соседней улицы, Ирма решила бы, что ей привиделся и конь, и... кажется, у него на спине сидел всадник?
– Что там? – недовольно спросил Сватоплук, выглянув из своих покоев.
– Не знаю, – пожала Ирма плечами, – ангелы пожаловали. – И, увидев, как передернулся братик, успокаивающе улыбнулась. – Я шучу. Какая-то новая нечисть. Лошадь с крыльями.
– Бред, – буркнул Сватоплук, – видения и соблазны. Ты получила ответ?
– Ты спрашивал об этом час назад, – как можно мягче напомнила Ирма.
Сватоплук сверкнул глазами из-под длинных ресниц и молча закрыл дверь.
... Как она и предполагала, Сватоплук поддался всеобщему заблуждению. Он так же, как и многие, не важно, верившие в святость Артура Северного и небесное происхождение Альберта или же, напротив, почитавшие их пришельцами из Преисподней, полагал, что Братья сильны, лишь пока составляют единое целое. Ирма, выросшая на сказках, которые во множестве собрал преклоняющийся перед Братьями отец, тоже очень долго думала, что так оно и есть. Что промыслом Божьим или кознями дьявола были совмещены две несовместимые силы, превратившиеся таким образом в одну – непредсказуемую и не знающую преград. Галеш утверждал даже, что обряд смешения крови Миротворец и его побратим провели только и исключительно для того, чтобы стать сильнее. Чтобы, воспользовавшись неизбежным при этом богопротивном действе потрясением основ, проникнуть в те слои бытия, где обитают демоны. В частности, Лунный Туман, которому тогда действительно мало не показалось.
Сватоплук сделал то, что в течение столетия казалось невозможным: он заставил Братьев отвернуться друг от друга. По крайней мере, он сумел заставить Альберта.
Как удалось это брату, Ирма не спрашивала. Пока. Она вообще старалась избегать имен. Казалось, ничего, кроме ненависти, не испытывает по отношению к Миротворцу, но стоило позволить мыслям вернуться к нему, жестокому, насквозь лживому, лишенному совести и чести, и даже обыкновенной порядочности, как вспомнилось и все хорошее, что было за эти два месяца. А было многое. И главное – она сама. Не Артур, хотя, конечно, и он тоже, синеглазый, молчаливый, порой пугающе мудрый, но чаще – трогательно доверчивый, так наивно и честно верящий в Бога, так легко и непринужденно грешащий. Ирма любила его, она многих любила раньше, она полагала, что и в будущем, храня верность Варгу, все-таки будет влюбляться в самых разных мужчин, но с Артуром это было совсем иначе, чем с другими. Он слишком юный и слишком древний, одновременно и ребенок, воображающий, что мир существует лишь пока он живет, и ожившая легенда, один из столпов, действительно поддерживающих существование мира. Нет. Нет, не в этом даже дело. А в том, чего не высказать словами. В нежности, которая распустилась у Ирмы в душе, как ярко-желтая пушистая астра, подаренная ей в начале мая синеглазым юным храмовником. Нежность – это такое странное, неведомое ей раньше и оттого особенно дорогое чувство.
«Я не смогу спасти тебя», – сказал он. В этом весь Артур: предавать и лгать во имя какой-то собственной цели, но при этом искренне любить и всей душой желать одного лишь добра.
Она избегала имен. А память, увы, почему-то не хотела хранить плохого.
– Ты ошибаешься, когда думаешь, что, разделившись, Братья стали слабее, – сказала Ирма брату, когда он вновь завел разговор о своей почти состоявшейся победе над дьяволом. – Если бы ты читал побольше книг из отцовской библиотеки...
– И слушал его рассказы, – прервал Сватоплук – Но он немного мне рассказывал, очень был занят твоим воспитанием. Что там, в книгах?
– Если вспоминать предысторию, – (о том, что братик бешено ревновал к ней отца, Ирма знала давно и научилась не обращать внимания на его выпады), – можно сделать выводы, что каждый из Братьев и сам по себе был уникален. Самый сильный в Единой Земле маг и самый лучший боец. Если Альберт никак не проявил себя до встречи со старшим братом, то лишь потому, что ему не к чему было приложить свои силы. О Миротворце же известно многое. Он почитался святым еще там, у себя на Севере.
– Ересь.
– Безусловно. И все же, согласись, на пустом месте не появляется такой славы. Знаменитый обряд в Козлодуе, который почти все считают зарождением так называемого «феномена Братьев» – извини, но я вынуждена прибегать к мажьей терминологии, потому что не знаю, как выразиться иначе, – так вот, этот обряд на самом деле положил начало всего лишь очередному этапу. Как лестница. – В ответ на непонимающий взгляд Сватоплука Ирма очертила руками два полукруга. – Главная лестница у нас дома. Два пролета на втором этаже сходятся в один и до третьего этажа идут вместе, а потом расходятся снова.
– И ведут еще выше, на четвертый этаж. Правильно ли я понимаю, что ты хочешь сказать? Разделившись, они стали сильнее?
– Да. Если верить Галешу (а в том, что касается Братьев, он знает даже больше, чем отец), то после победы над Козлодуйским Лихом и изгнания Лунного Тумана мальчиков удерживало вместе вовсе не желание сохранить силу. Просто они любят друг друга. А сейчас я даже и не знаю... – Ирма пожала плечами. – Каждый направился по своей дороге, и Альберт, не сдерживаемый больше ничем, станет могущественнее, чем вся академия и интуиты вместе взятые. Что же касается Миротворца, то боюсь даже и предположить, во что он превратится, порвав последнюю ниточку, привязывавшую его к дольнему миру. В живого святого?
– Не болтай ерунды!
– Ну почему не дракон? – с капризно-веселыми нотками протянул Альберт. Развалившись на крыльце Дворца, на каремате, постеленном прямо на ступеньки, он наблюдал, как юдищи, неловко подпрыгивая, пытаются поймать стремительно проносящихся над самой землей летяг. Получалось у юдищ плохо. Иглохарки справлялись куда лучше. Приседали, в самые плечи вжимая голову на длинной и гибкой шее, а потом, как будто в шеях у них было спрятано по пружине, выстреливали сгустком яда. Летяги с визгом врезались в камень А там уж за них брались крысы.
Крысы, впрочем, с одинаковым рвением занимались и летягами, и иглохарками, и даже на юдищ, кажется, поглядывали. Но те, закованные в броню, были не по зубам мелким хищникам.
Если Альберт все понимал правильно, для юдищ у Города и Пустошей было заготовлено нечто особенное.
Всякой другой нечисти, названия которой Альберт и не знал, перед Дворцом кишмя кишело. Все друг друга кусали, душили, царапали. Убивали. Но не ели. Трупы аккуратно складывали возле ступеней.
Арчи всех этих – от самых больших до самых маленьких назвать мог. И кто где живет. И кто чем кормится. Альберт же помнил лишь, что большая часть здешней нечисти ест отнюдь не мясо. А здесь и сейчас они убивают друг друга исключительно для его, Альберта, удовольствия. Жертва Хозяина, Города и Пустошей, своему господину.
Поначалу было противно. И никто не мешал уйти во Дворец, закрыть двери, просто забирать Силу, не глядя на кровавую кашу на площади. Альберт остался, с упрямой злостью не то на себя, не то на весь белый свет решив, что должен видеть все от начала и до конца. Пусть всякие там дозволенные от крови чувств лишаются, настоящий маг выше глупых предрассудков.
Было противно. Потом стало – никак. А сейчас уже было весело.
Флейтист болтался рядом – именно болтался: висел, как обычно, в воздухе, мелко дрожа слюдяными крыльями, и чуточку покачивался, словно под порывами легкого ветра Флейтиста бойня под ногами нисколько не трогала.
– Зачем тебе дракон? – ответил он вопросом на вопрос после довольно долгой паузы. – Люди ездят на лошадях.
– Вот именно. Я тоже все время на лошадях да на лошадях. Ни разу – на драконе. А лошади, между прочим, для езды не годятся. Тряские, кусачие, воняют…
– Я не воняю, – обиделся Флейтист, – а кроме того, я летаю, а когда летишь, не трясет. Вообще, дорогой мой, много ли тебе приходилось ездить на крылатых конях?
Альберт задумался, загнул, считая, один палец, второй..
– Дважды! И по Развалинам ты не летел, а скакал. Тыгыдым-тыгыдым, – он рассмеялся, – кстати, мне всегда казалось, что крылатый конь в полете должен с каждым взмахом вверх-вниз смещаться.
– Не знаю, – рассеянно ответил Флейтист, – никогда об этом не задумывался. Может быть, достаточно?
– Что? – поднял брови Альберт.
– Может быть, хватит есть? – Флейтист кивнул на площадь внизу. – Их еще много. Не лопнешь?
– Могу, – признал маг.
Кровавая сила разбегалась по всему телу веселыми щекотными пузырьками. Хотелось вытворить что-нибудь удивительное. Например, полетать на драконе...
– Айда к профессору, – предложил Альберт, вставая. Флейтист взглянул на него с укоризной. Сунул флейту в замысловатую раковину прически:
– Отпусти своего раба и ложись-ка спать. Тебе еще усвоить надо то, что съедено.
– Ты прямо как Артур! – Альберт снова фыркнул. Мысль о том, что крылатый хозяин Цитадели Павших может походить на храмовника, показалась невероятно забавной.
С тихим свистом по площади пронеслись осколки стекла. Они красиво блестели, переливались, почти как крылья Флейтиста. Стекла начали сечь юдищ. Те рычали, отмахивались лапами...
– Это не я, – Альберт поймал укоризненный взгляд топазовых глаз, – это Хозяин.
– Я знаю. – Тоненький, хрупкий Флейтист одной рукой сгреб мага, второй подцепил каремат и пошел к приветливо распахнутым дверям. – Энергетическая эйфория – первый признак пресыщения. Тебе действительно пора спать.
Альберт не спорил. Мысль о том, чтобы выспаться, тоже была довольно удачной.
– Ирма здесь, – буркнул он, укладываясь. До самого носа застегнул набитый лайтгагачьим пухом спальник и оттуда, зевнув, сообщил: – Жалко ее. Может, приказать Хозяину чтобы убил?
– Да спи ты, бога ради! – взмолился Флейтист
– Ну точно как Артур.
Альберт хихикнул в последний раз, повернулся на бок и заснул.
Сватоплук, сразу отдав распоряжение о том, что Варга необходимо вызвать в Шопрон, погрузился в молитвы. Ирма, оставив его одного, бродила по Развалинам. За несколько дней это вошло у нее в привычку. Раньше не было возможности как следует изучить огромный город; раньше за карту исследованных хайдуками новых районов просили не меньше большого льва; раньше, несмотря даже на возможность заработать, хайдуки не любили шататься по неизвестным улицам. Куда проще, хоть и не столь выгодно, было сопровождать караваны кузнецов, слишком жадных, чтобы платить за охрану братьям-храмовникам. А еще, конечно, хватало торговцев, таких как Цыбань, интересующихся находками, не одобряемыми орденом Храма, церковью и Академией Дозволенного Волшебства.
Ирма подозревала, что для большинства людей «раньше» не слишком отличается от «сейчас». Но ей повезло побывать в Развалинах в компании с Альбертом. И Город и Пустоши еще тогда понял, что некоторых людей нельзя обижать, а надо, наоборот, принимать со всем возможным гостеприимством. Артур рассказывал, что потребовалось еще одно внушение. Может, врал. А может, и вправду приструнил Хозяина каким-то своим способом. Не важно. Главное, что теперь она, Ирма, может бродить по городу безо всякой опаски.
Она и бродила.
Сегодня, выйдя из дома, решила отправиться по следам крылатого коня – его копыта проплавили в мостовой четкие отпечатки. Ирма внимательно разглядела рисунок на подковах: вполне ожидаемые три шестерки. Даже разочаровалась слегка: хотелось чего-нибудь менее ординарного. Хотя, с другой стороны, подковать лошадь, вроде бы умеющую летать, – мысль интересная.
Помахивая сумкой с мэджик-буком, ведьма брела по улице. Иногда поглядывала по сторонам: вдруг да выпало из крыла хоть одно блестящее перышко? Можно будет продать его Цыбаню, заверив, что вот это как раз и есть настоящее ангельское перо. А потом посмотреть, у кого и с какой легендой оно появится. Ежи Цыбань в том, что касалось придумывания разного рода баек, был в первым в Шопроне, если не во всем княжестве.
Что-то впереди жужжало негромко, но очень ровно, как если бы множество мух кружилось над падалью
Ирма хмыкнула, пошла быстрее, не доходя до дворцовой площади, сморщилась, прикрыв нос ладонью. Остановилась.
Судя по запаху, впереди была действительно падаль. Следы вели как раз туда. Неужели крылатый скакун подох у Дворца, как обычная рабочая лошадка?
Присев на каменный поребрик, отделяющий пешеходную дорожку от проезжей части, Ирма открыла мэджик-бук, активировала поля. Опасность ей в Развалинах действительно не угрожала, но идти сквозь полчища мух, которые жужжат, летают и могут сесть на одежду или, бр-р-р... на волосы. Нет уж. Добавив в конфигурацию еще воздушные фильтры, она гордо полюбовалась своим творением. Спасибо Варгу, когда-то о полях такой сложности даже не мечталось. И Артуру. За жемчужину. Подаренную, чтобы удобнее было следить за невесть что возомнившей о себе ведьмой...
Скотина!
Ирма прошипела сквозь зубы совсем уж грязное ругательство и решительно отправилась к площади.
Нет, трупа крылатого коня она там не нашла. Зато всяких других трупов было более чем достаточно. Обескровленные, освежеванные, с вытекшими глазами, тушки и туши были аккуратно сложены возле ступеней. На камнях, скрывая следы огненных подков, запеклась черная кровь. Над кровью и падалью вились огромные мухи. А воняло, наверное, так, что если бы не фильтры, Ирма просто задохнулась
Бойня. Нет, даже не бойня – пыточная. Как тогда, два месяца назад, на площади с фонтаном. Хозяин, Город и Пустоши, принес жертву. Кому? Ну кому же, как не единственному своему господину? Так это что же, Альберт проехал вчера через Развалины на сказочном крылатом коне?
Ирма постояла на краю площади, брезгуя пройти по крови. Потом, обойдя по соседним улицам, вышла к Дворцу с другой стороны. Следов не было Ни здесь. Ни на третьем – последнем – выезде с площади.
Улетел?
Или все еще там, внутри? Наблюдает из темноты через забранные вычурными решетками окна... Если он видит ее, почему не выходит? Чтоб хотя бы поздороваться?
Ирма ловко развернула мэджик-бук на сгибе одной руки, пальцами другой пробежалась по кнопкам. С гулом и треском по площади пронеслась огненная волна. К Дворцу – на черной земле остались дымящиеся кучки обгорелой плоти. От Дворца – плоть превратилась в пепел. Обернувшись птицей, огонь взлетел к небесам и там растаял.
Тишина вокруг.
Ирма выдохнула. Фокусы с преображением требовали если не сил – сил хватало, – то глубокого сосредоточения. Невидимый наблюдатель во Дворце никак не дал о себе знать. Может, там и нет никого.
Захлопнув книгу, ведьма побрела обратно.
Прогулок на сегодня достаточно.
Я не знаю любви, но я видел,
Как пламя дрожит на раскрытой руке.
И закат и восход – это лишь
Отпечаток ремней на горячем песке
Одиночество, голос смоковницы дробью с дождем,
Все будет после,
Все будет после, а пока мы идем.
О том, что будет, Артур не задумывался.
Дорога вела на юг, в пустынные области, покинутые людьми после Дня Гнева, да так и не заселенные больше. Там, на Юге, за лесами Лихогорья, черный и страшный, ждал Триглав. Ждал демон, ничему не научившийся сто лет назад, снова затеявший игры с людьми, снова пожелавший заполучить чужую бессмертную душу.
Как в прошлый раз. Почему люди думают, что смогут обмануть того, кто создан, чтобы лгать? На что надеялся владыка Адам, заключая свой договор с тем, на Триглаве? Он хочет изгнать демона обратно в ад. Благое намерение. Сколько таких легло кирпичиками на дорогу, ведущую к Преисподней? И разве рыцари Храма должны спасать людей, всеми силами стремящихся погубить свою душу?
Нет. Но как-то так вышло, что больше некому.
О том, что будет, Артур не задумывался. Он знал, что, скорее всего, тот, на Триглаве, просто уничтожит слишком докучливого рыцаря, но иного выхода, чем бой, пусть даже заведомо проигранный, все равно не видел.
Он снова и снова вспоминал. Четыре дня, пять, заканчивается шестой. Не прошло и недели, а кажется, будто целая жизнь уложилась в эти несколько дней. Слишком многое изменилось сразу и навсегда. Все изменилось.
Артур не жалел. Во всем есть смысл, просто смысл этот не доступен смертному. И надо принимать как должное то, с чем ты не в силах поспорить. Но тяжело, очень тяжело и страшно знать, что внутри, как клубок гадюк, как крысиное гнездо, копошится что-то. Мерзкое, живое, непонятное. И очень трудно поверить в то, что когда-нибудь... очень скоро... оно заставит убивать. Как поверить? Ведь не может человек действовать против своей воли.
Все верно, не может. Если – против. А если нет? Если желания и помыслы человека становятся схожими с помыслами змеиного клубка?
Галеш. Менестрель! Если б хотел погубить, и то не нашел бы слов лучше. А он ведь от души, от всего сердца советовал: ищи, Артур, ищи бывшего владыку, гони его, как зверя, заставь его забиться в самую темную, самую гадкую нору и не позволяй выползать оттуда даже изредка, даже в самую темную и ненастную ночь. И не убивай.
Как просто все выходит: не убьешь, и даст бог, чужая сила не вытеснит твою душу.
Как хорошо для всех: чужак, пришедший уничтожить Единую Землю, не сможет попасть сюда.
Какое облегчение для тебя, брат Артур, – остаться собой.
Да только Пречистая сказала: «Спаси его!».
А сила, чужая, мерзкая до тошноты уже сейчас бежит по жилам. И сила эта не от Черного меча – это гнилое дыхание бывшего митрополита. Владыка разлагается заживо, а Артур словно притянут к нему незримыми и прочными путами. Лицом к лицу. Хочешь не хочешь – дыши гнилью, сэр рыцарь. Дыши, другого воздуха тебе не будет.
Или убей.
Убьешь, и душу твою сожрет Черный меч.
Не убьешь – сгниешь заживо.
Мы идем вдоль уюта и страха, что скрыты
В пропорциях кровель и стен
Геометрия слова ломает симметрию
Плоскости рук и колен.
А сомненья и смерть – это ладан над дымным костром
Все будет после,
Все будет после, а пока мы идем.
Пряный запах полудня, как дым сигарет.
Тех, кто может отбрасывать тень,
Можно знать, но не думать об этом.
Пока не закончится длящийся день,
А суды и кресты, и расклады – все будет потом,
Все будет после,
Все будет после, а пока мы идем.
Альберт в безопасности. С ним не случится больше ничего плохого. И за это нужно без устали благодарить Господа. Альберт жив. Это самое главное, что он жив, и будет жить, и... очень хочется верить, что он тоже не жалеет. Не тоскует. Не оглядывается мысленно, как раньше, ожидая увидеть за спиной... Нет, это младший был за спиной. Артур – впереди. Значит, Альберту и оглядываться не нужно, он и так видит: нет никого впереди. Он хороший маг. Очень сильный. И умелый. И умный, хоть совсем еще маленький. Альберт не наделает никаких опасных глупостей, а даже если захочет – Флейтист не позволит ему.
... И каяться не в чем. Самый страшный грех – убийство – простила Пречистая Дева, прочее же... Никто не скажет, в чем виновен ты, рыцарь для особых поручений, а что помимо твоей воли случилось и с тобой и с Альбертом. Никто. И спросить не у кого.
Приняв решение ехать на Триглав, Артур заглянул в свою душу и увидел то, чего следовало ожидать: увидел, что хочет умереть. Честно и чисто. Когда Пречистая встретит его на Небесах, она, наверное, скажет укоризненно:
– Ты все-таки отступил, мой рыцарь.
И возразить будет нечего. Однако что еще он может сейчас сделать?
Уйти. Уйти совсем. Отрешиться от земных дел. И спастись. Спасение в том, чтобы поступать как должно и принимать все, что будет. Должно молиться в уединении, молиться об Альберте, о владыке Адаме, о его сестре, о бедной, запутавшейся в собственных желаниях Ветке – обо всех людях в Долине. Но что будет, если ты уйдешь, Артур?
Люди молятся Миротворцу, как молились владыке Адаму, и расползается по Единой Земле гнилой запах из сожженных кумирен, люди верят в человека, полагая, что веруют в Господа. А дикие маги уже начали свою войну.
Они хотели выдать волю владыки Адама за волю Творца... Взяли грех на душу, что ж, бывает, но вот платить за это придется не только интуитам. Кто придумал вызвать элементалей? Уж не Ирма ли? И в академии далеко не сразу поняли, что часовни Миротворца уничтожены духами. Духами, а не ангелами. А когда поняли, вспомнили, что в Единой Земле лишь оборотни водят дружбу со стихиями...
Письмо Старому ушло с герцогским курьером. Злое письмо. Старый мудр, но даже он вынужден порой подчиняться не разуму, а традициям. Старый не простит.
Герцог не дождется ответа – орден Храма успел перехватить гонца. Но будет новый гонец, и еще один, и еще – столько, сколько понадобится. А братья-рыцари – что станут думать они, когда поймут, что по приказу командора снова и снова действуют против воли правителя?
Вот и выходит, что надо остановить все это. Надо хотя бы попробовать. Вынудить того, на Триглаве, отпустить душу владыки Адама, убедить митрополита покаяться... Да его и убеждать не придется. Он сам начнет каяться, когда увидит, что натворил, куда хотел увести свою паству. Погасить смуту, остановить возможную войну, сделать все, что можно сделать.
Ведь уехать все равно некуда. Не пустит на Север стеклянная стена.
Все суета, тлен, и дела людей все равно что копошение муравьев в жидкой грязи, и важнее всего спасти свою душу. Сколько ее осталось, той души?
А сэр Герман, командор, лишь развел руками:
– Так вышло, Арчи: ты теряешь душу, и ты угроза для всего, что есть живого и в Единой Земле, и в Большом мире, куда мы вот-вот вернемся. Я знаю, ты ждешь от меня совета, но не представляю, что сказать тебе. На твоем месте я нашел бы способ умереть.
Нет уж! Можно предавать. И убивать можно. И грешить так, чтобы нечисть в аду зеленела от зависти. Но вот умирать нельзя. Нельзя, пока Господь не скажет: пора, Артур.
А Он не говорит. И значит, есть надежда.
Я не знаю любви, но я видел зрачок.
Где вода превращается в кровь
Только путнику может ударить в лицо
Пряный ветер с восточных холмов,
А распахнутый свод или куст с поседевшим листком
Все будет после,
Все будет после, а пока мы идем,
А пока мы идем..
Варг действительно был нужен в столице для того хотя бы, чтоб встретиться с ним. Старшей женой будущего герцога – раз Сватоплук сказал, что отец прочит Варга в правители Единой Земли, значит, так оно и есть, – должна стать Ирма, а не маленькая Симила.
Он сам хочет венчать их, но говорить ему об этом совсем некстати – может выйти так, что таинство венчания, совершенное владыкой Адамом, не сочтут законным. Ирма и сама остереглась бы сейчас доверять брату не то что венчание, а даже и обыденную требу. Он изменился. Сильно изменился.
За ужином она помалкивала, бросая на Сватоплука короткие взгляды. Тот жевал черствый хлеб, запивая его разбавленным вином. Вода в Развалинах была плохая, вонючая, сама Ирма ни за что не стала бы ее пить, а вот братик пил и в вино доливал. Той водой, что приносили элементали, он брезговал.
Разницу между духами и демонами Сватоплук прекрасно понимал: ему ли, столько лет повелевавшему сотнями самых разных нечистых созданий, не знать, что они ничего общего не имеют с природными стихиями? Но понимать, почему элементали радостно и без принуждения выполняют просьбы Ирмы, он отказывался. Ирма поначалу пыталась объяснить тонкости взаимоотношений духов и оборотней и то, каким образом Варг убедил своих друзей выполнять ее разные мелкие поручения, потом поняла, что для Сватоплука и Варг, в сущности, такая же нечисть, как демоны или элементали. И махнула рукой. Даже самые хорошие и умные люди склонны к суевериям.
А вот то, что духи сделали с часовнями, братику понравилось. Ирме и самой нравилось: молнии и огонь с небес получились самые настоящие, без всякого следа магии или колдовства. Знать бы еще, как на Соборе отнеслись к столь откровенному знамению! Сватоплук, наверное, знает. Великий Магистр ордена Пастырей живет сейчас в монастыре Чудесного Избавления, решает вместе с епископами сложный вопрос: «Как жить датьше?» и, наверное, исправно передает посыльному демону самые разнообразные сведения. Иначе зачем бы этому демону по два раза в день являться к Сватоплуку, производя изрядный переполох среди обитающей в Развалинах нечисти?
Ирма взяла ломтик яблока и вновь взглянула на брата
Тот сосредоточенно жевал кусок черного хлеба.
Хлеб крошился. Он даже на вид был неаппетитно-кислым, с противной сухой коркой. Все-таки стоило наделать сухарей. Но разве братика убедишь? Сухари вкусные, а настоящая аскеза не терпит ни малейшего потакания плотским удовольствиям. Артур бы с этим поспорил. Артур хоть и постится четыре дня в неделю...
«Ты что это, милочка?.. – холодно, но с изумлением спросила себя Ирма. – Ты о чем это?»
Об Артуре.
– Помнишь давешнего коня? – Ирма встретила недовольный взгляд брата. Ну как же, трапезовать надобно в молчании! – Извини, – пробормотала она, – я подумала, тебе будет интересно. На коне, скорее всего, приехал малыш... То есть Альберт, брат Миротворца. Да ты знаешь...
– Благодарю Тебя, Господь мой, что насытил ты нас земными Твоими благами, не лиши нас и Небесного Твоего Царства, – торопливо, но истово пробормотал Сватоплук. Перекрестился и встал. – Он здесь? Ты видела его? Где?
– Во Дворце, – Ирма тоже перестала есть, – это недалеко. Самого Альберта я не видела, но Город и Пустоши устроил там настоящую гекатомбу. Совсем как в тот раз, помнишь, я рассказывала?
– Отправь туда духов, – приказал Сватоплук, – я должен знать точно.
– Духи не пойдут. Там много крови, братик, там приносили жертву, они не любят такие места.
– Тогда отправляйся сама! – рявкнул он. – Я должен знать.
– Может быть, ты не будешь на меня кричать? – как можно мягче попросила Ирма
– Да, прости, прости сестренка! – Сватоплук глядел в окно, на стену соседнего дома. – Конечно. Видишь ли, это очень важно. Если он нашел меня, если он здесь из-за меня, значит, мне нужно уходить. И демоны не помогут, здесь никто не поможет... Хотя постой-ка…
Ирма, постукивая ногтями по столу, смотрела на Сватоплука и досадливо хмурила брови: все-таки он не в себе.
– Ты кое-что знаешь об этом отродье. – Сватоплук передвинул свой стул и сел поближе к сестре. – Миротворец наверняка рассказывал тебе.
Рассказывал? Ирма не стала напоминать, что, по замыслу Артура, рассказывать должна была она. Так обычно и выходило.
– Это ты Альберта – отродьем? – Она сочувственно улыбнулась. – Напрасно, братик. Он хороший мальчик, просто чуточку балованный. Знаешь что, давай так: я постараюсь ответить на твои вопросы, но сначала объясни, что ты не поделил с малышом?
– Знаешь что, София, – тон в тон, идеально повторив ее успокаивающие интонации, произнес Сватоплук, – давай-ка ты не будешь ставить мне условий. Я и так почти не вижу от тебя помощи, все твои маги пока не пошевелили и пальцем, Миротворец сосет из меня последние силы, а ты как будто задалась целью всячески ему в этом способствовать.
– Хорошо, – сказала Ирма, поражаясь собственному терпению. Уж не у Артура ли выучилась? Как он говаривал... «смирение и милосердие», и гвардейцу какому-нибудь, лапы распустившему, по морде – хрясь. – Хорошо, братик. Спрашивай. Я постараюсь помочь.
– Ты сказала, он приносил жертву?
Ирма лишь вздохнула. Определенно Сватоплук не в себе. Не может думать ни о чем, кроме как поймать Братьев – хотя бы одного из них – на колдовстве или, того хуже, на некромантии.
– Я сказала, – терпеливо повторила она. – что жертву приносили ему. Приносил здешний Хозяин по имени Город и Пустоши. Это Варг его так называет. Джарги любят давать странные имена.
– Ему? – Сватоплук сцепил ладони. – Но ведь это некромантия, верно? Альберт Северный – некромант. А орден Храма прибегал к его силе.
– Угомонись, – сказала Ирма, позабыв о намерении быть терпеливой. – Любому, кто хоть сколько-нибудь знает о магии, известно, что некротическая сила смертельно ядовита. Ее можно запереть в артефакт, но... Никто не станет тратить время и силы на такую погань, когда можно подкопить денег и купить мэджик-диск. А малышу, знаешь, и денег копить не нужно.
– Денег у него сейчас нет, – обронил Сватоплук, думая о своем, – и книги магической нет, нет вообще ничего. Мне очень интересно, София, как же все-таки храмовники проведали о том, где искать Миротворца. Нет, это вопрос не к тебе. Это мысли вслух, и мысли весьма интересные. Некромантия, демонология, связь с дьяволом. Я не смог ничего доказать, но, возможно, лишь потому, что не с той стороны искал доказательства.
– Демонам приказываешь ты, – напомнила Ирма, не очень поняв, какое отношение демонология имеет к некромантии и при чем здесь маленький Альберт.
– Я приказываю демонам властью, полученной от Господа, – сурово ответил брат, – еще Христос говорил, что последователи Его будут Его именем изгонять бесов. А изгнание – это и есть приказ.
– Тебе виднее. Но, кстати, братик, если уж спрашивать, так как раз у них. Демоны ведь знают все и обо всем.
– Демоны бывают разные, – вздохнул Сватоплук, – впрочем, здравое зерно в твоей мысли есть. Варг еще не ответил?
– Нет.
– Поторопи его. Или он передумал жениться? Предпочел тебе наследницу герцогства?
– Знаешь, – сказала Ирма задумчиво, – Артур хоть и еретик, а все-таки намного добрее, чем ты.
Солнце красит нежным светом стены, башни и поля
Просыпается с рассветом отдохнувшая земля.
Хорошо бродить по свету, но, куда ни погляди,
От убитых менестрелей ни проехать, ни пройти.
Галеш не собирался надолго оставаться в столице. Он сделал то, о чем просил Лунный Туман, выслушал наставления командора Единой Земли о том, что и кому можно рассказывать. Выходило так, что никому и ничего. Сэр Герман не вдавался в объяснения того, зачем нужна такая завеса секретности, но Галеш, хоть и менестрель, многое понимал сам.
Что подумают люди, если узнают о демоне с Триглава, поспособствовавшем освобождению одного из рыцарей Храма? Да не какого-нибудь обычного рыцаря, а самого Миротворца – фигуры в высшей степени противоречивой, несмотря на недавнюю официальную канонизацию. Канонизировали в конце концов не нынешнего Артура Северного, вполне живого и настоящего, а, собственно, того, кто остался в памяти людей под именем Миротворца. То есть человека, никогда не существовавшего.
– Это для епископской церкви дело обычное, – буркнул сэр командор, крайне недовольный происходящим, – сначала придумают что-нибудь, потом поверят, потом и паству убедят.
Итак, чтобы орден, едва отделавшийся от обвинения в сотрудничестве с колдунами, не обвинили в пособничестве демонам, Галеш должен был накрепко забыть о своем визите на Триглав. И вообще, сэр Герман после отъезда Артура начал поглядывать на менестреля с какой-то подозрительной задумчивостью. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять: командор Единой Земли вспомнил старую истину о том, что молчаливый менестрель – это мертвый менестрель. Галеш, разумеется, ни за что не заподозрил бы сэра Германа в кровожадных намерениях, но вот запереть его в какую-нибудь высокую башню с крепкими решетками на окнах и хорошо охраняемой дверью командор был вполне способен. А менестрели – птицы вольные, взаперти не живут.
Галеш хотел было уехать сразу вслед за Артуром, благо вызнать, куда направился Миротворец, не составило труда, но понял, что догонять рыцаря для особых поручений – дело неблагодарное. Да и... незачем это. Артур пошел на верную смерть, а на такой дороге лучше чувствуешь себя в одиночестве. Легенда о Братьях стремилась к ожидаемому финалу, и сейчас менестрель радовался тому, что не смог когда-то отыскать в себе жалости к этим двоим. Он уже видел, знал, что будет дальше. Артур погибнет в неравном бою с Лунным Туманом, но успеет навсегда изгнать демона обратно в ад. Альберт ошибется в какой-нибудь незначительной мелочи, совершенно не связанной с магией, ошибется так же, как ошибся в Ветке, и сгорит на костре во имя Кодекса Разумной Полезности. Владыка Адам, освобожденный от обязательств перед демоном с Триглава, прозреет и ужаснется собственных преступлений.
Все будет хорошо.
Но ведь Лунный Туман не покупал души митрополита. Лунный Туман сейчас сам нуждается в помощи. И смерть Артура или изгнание демона ничем не помогут владыке Адаму.
– Он выбрал сам, – отрезал командор, когда менестрель заикнулся об этом.
Нет. Артур не выбирал. Мысль о том, чтобы поехать на Триглав, подал ему сэр Герман, а юный рыцарь с радостью за нее ухватился. Конечно, трудно было придумать лучший выход, и, конечно, для самого Артура, как и для всех людей в герцогстве, смерть Миротворца стала бы благом. Но как же можно? Как можно любить человека и все-таки убивать его?
– А ты осмелел, музыкант, – заметил командор, выслушав пламенную речь Галеша.
И все. Ничего больше. Ни ответа, ни объяснений. Ничего.
Очень много их погибло под рукою королей,
В тронных сумеречных залах, на паркетах галерей,
Исключительно за правду прямо деспоту в глаза,
Ибо резать правду-матку узурпатору нельзя.
Оседланный мерин ждал на конюшне. Галеш собрал немногочисленные свои пожитки, принес перед иконой Богородицы молитву отправляющегося в путь, в последний раз окинул взглядом келью: не забыл ли чего?
Забывать было особо нечего.
От арки ворот он успел уехать шагов на двадцать. Хлопнули над головой невидимые крылья, крепко обхватили вместе с конем невидимые лапы. Дохнуло серой. Галеш закашлялся, вытирая заслезившиеся глаза, даже испугаться не успел – весь страх перебила жуткая вонь. А когда проморгался, когда справился с беснующимся от страха мерином, когда наконец спешился и огляделся, обнаружил себя во дворе, мощенном истертыми плитами. С невысокого крыльца, сложив на груди руки, спокойный и дружелюбный смотрел на него молодой человек в пыльной рясе.
– Благословите, святой отец, – машинально брякнул Галеш.
– Благословляю, сыне, – строго ответил священник, – пройдем в дом, нам есть о чем побеседовать.
... О том, кто перед ним, Галеш, к своему стыду, догадался, лишь когда прошел вслед за батюшкой в скупо обставленную гостиную. Даже неожиданный полет и неизбежная вследствие этого встряска в мозгах – второй раз в жизни летал, и второй раз слегка от этого очумел – не оправдывали такой непроходимой тупости. Ведь мог бы догадаться, что из-под самого носа у храмовников его утащил демон. А кто в Единой Земле умеет приказывать демонам? И Лунный Туман ведь говорил...
Галеш, уже усевшийся на один из двух имеющихся в гостиной стульев, вскочил и наладился было сигануть в ближайшее окно, когда владыка Адам хмуро бросил:
– Не двигайся.
Аж мурашки по спине пробежали. И так-то страшно, а тут еще и пошевелиться нет сил.
– Мне стало известно, сын мой, что это ты рассказан командору Единой Земли о том, где содержатся Братья, – без предисловия начал митрополит, – изволь рассказать, откуда ты узнал про подземелья Михайловского собора.
«Сейчас! – смело подумал Галеш. – Разбежался рассказывать!»
Владыка Адам как будто прочел его мысли, вздохнул грустно:
– У меня мало времени, сын мой. Я постараюсь быть как можно более убедительным.
А еще их убивают, если бой идет лихой.
Если лезут прямо с лютней в пекло битвы огневой.
Меж двумя копнами сена то ли лютня, то ли меч.
Музыкантами покрыты сплошь поля кровавых сеч.
Лунный Туман называл Галеша смелым, и в какой-то степени демон был прав: Галеш мало кого боялся, свято уверенный в том, что с любым разумным существом, понимающим человеческую речь, всегда можно договориться полюбовно. Но в голосе владыки Адама, в черных глазах его сквозь напускную грусть проглянула такая жестокая радость, что все иллюзии насчет полюбовных договоренностей вылетели из головы. Здесь и речи не шло о разуме. Митрополит хотел, чтоб менестрель начал запираться. Он хотел стать как можно более убедительным. А Галеш видел, что сделали с Альбертом, и видел, каков был Артур, когда вынесли его из подвалов собора. Поэтому он начал говорить, стараясь лишь как можно равномернее перемешивать правду и ложь, произносить как можно больше слов, и если не запутать митрополита, так хотя бы протянуть время.
Зачем?
Затем, что, когда будет написана последняя строчка на листе с признаниями и волшебная бумага получит подтверждение в том, что все сказанное записано со слов допрашиваемого верно, владыка Адам, скорее всего, просто скормит Галеша своим демонам. Он может. Он не будет убивать сам, не возьмет грех на душу, но его ли вина, если менестрель просто-напросто не доберется до людей? И где эти люди?
– Где мы? – спросил Галеш, прервав свои излияния, обильно перемежаемые образами, гиперболами и обрывками стихов и песен.
– В Развалинах, – рассеянно ответил владыка Адам. – Итак, сын мой, правильно ли я понял, что орден Храма действовал в интересах Лунного Тумана, демона, живущего на горе Триглав?
– Нет, Ваше Высокопреосвященство, вовсе нет. Орден Храма, напротив, существует для того, чтобы бороться с нечистой силой во всех ее проявлениях, в том числе и с демо...
– Командор Единой Земли выслушал сообщение, которое ты получил от Лунного Тумана и воспользовался этими сведениями. Так?
– Да, но это говорит лишь о том, что демон случайно сыграл на руку...
– Пожалуйста, избавь меня от своих трактовок...
– Сватоплук! – раздался от дверей грозный и звонкий голос. – Что здесь происходит?!
– Ирма! – Галеш всхлипнул и дернулся со стула. Встать он, разумеется, не смог, но Ирма, увидев его беспомощное положение, пришла в ярость.
– Что ты здесь устроил?! – накинулась она на владыку Адама. – Сколько это будет продолжаться?! Ты перепугал всех моих духов, ты превратил дом в демонятник, а теперь еще и издеваешься над Галешем! Он-то что тебе сделал? Отпусти его. Сейчас же, слышишь!
– Отпущу, как только он подпишет признание, – невозмутимо ответил митрополит. – Если хочешь знать, сестренка, именно от него храмовники узнали, где Миротворец.
– Сестренка?! – обалдел менестрель. – Ирма?
– А ведь разболтает, – так же спокойно заметил владыка Адам, – какому-нибудь храмовнику. Так же, как мне разболтал об их секретах.
– Нет! – Если бы мог, Галеш замотал бы головой, а так лишь постарался вложить в короткое слово как можно больше убедительности. – Нет! Ирма, я никому. Я ни за что. Я бы и здесь – ни слова, но я не хочу, чтоб меня, как Артура. Как Альберта. Я боюсь. Как же я... куда я калекой?
Похоже, он снова брякнул что-то не то. Ирма переменилась в лице, как-то сразу перестав сердиться, и повторила, не глядя на митрополита:
– Отпусти его, Сватоплук.
– Подписывай! – Тот подсунул Галешу бумаги.
Почувствовав, что правая рука свободна, менестрель коротко черкнул волшебным стилом под «с моих слов записано верно» и наконец-то смог отлепиться от стула. До мерина он добежал в единый миг. Взлетел в седло и сиганул прямо через низенькую изгородь, молясь всем святым, а Миротворцу наособицу, чтоб никакая зверюга не заела его на улицах заброшенного города.
Их тела в тюрьме на нарах, их тела на мостовой.
Из окошек будуаров они валятся толпой.
В диком вереске они же останавливают взгляд,
И печальные глазищи прямо в душу вам глядят...
Менестрели даже смерть умеют воспеть так, что она становится красивой или смешной. Но смерть не бывает ни смешной, ни красивой, когда умирают не в песнях, а по-настоящему. Впрочем, сам Галеш не успел ничего почувствовать, только испугался, когда чудовище с когтями и крыльями выросло на дороге, а мерин, взвизгнув от страха, рванулся в сторону, не слушая поводьев.
Менестрель не удержался в седле, и очень некстати подвернулся камень на дороге. Кусок скалы с острыми, пыльными гранями.
Демон разочарованно обнюхал мертвое тело, лизнул кровь, заворчал и исчез.
– Пойдем, Галеш, – сказана Она, протягивая руку, – пойдем домой.
Менестрель посмотрел на Нее, на мягкую зеленую траву под ногами, на сад за прозрачной, выкованной из солнечных лучей оградой и виновато сказал:
– Я подожду Артура.
В Ее черных глазах не было грусти, когда Она сказала:
– Артур не придет сюда.
– Придет, – возразил Галеш, – уже скоро.
– Артур не придет сюда, – повторила Она, – его место там, внизу.
– На земле? – с надеждой спросил менестрель. Но Она покачала головой:
– Нет, Галеш. Не на земле. Внизу.
– Так что там с Альбертом? – спросила Ирма, злая настолько, что не могла уже даже сердиться. – Что ты сделал с мальчиком, Сватоплук? Чего боялся Галеш?
– А почему тебя это интересует? – с неискренним удивлением осведомился брат, сворачивая в трубочку допросные листы. – Сейчас ведь все в порядке. Твой драгоценный Атьберт жив и здоров.
– Что ты сделал с Артуром? – прошипела Ирма. – Ты, чудовище, хуже своих демонов. Это же дети! Не птицы, не кошки с собаками.
– Ты еще ягнят вспомни, – миролюбиво улыбнулся Сватоплук и вдруг взорвался: – Ты всю жизнь готова попрекать меня этим жалким зверьем! Ты их жалела, а о том, что мне это было нужно – нужно, понимаешь?! – об этом ты подумала? Птички, собачки... Я же пытался не убивать их. Ты помнишь, как мне было плохо? А вы с отцом затевали скандал из-за каждого поганого котенка! Тебе всякая нечисть, оборотни, полуволки дороже, чем родной брат. Попрекаешь меня, а сама путаешься с монахом. Хочешь знать, что я сделал с твоим Миротворцем? Хочешь посмотреть на него? Смотри!
Когда показалась внизу крыша дома профессора, дракон сделал круг и пошел на посадку. Лапы с алмазными когтями взрыли землю, крылья громко захлопали, разворачиваясь навстречу ветру, помогая тяжеленному чешуйчатому телу сбросить скорость.
– Вот это я понимаю... – пробормотал Альберт, слезая с переливающейся драконьей шеи и усаживаясь на травку прямо возле ужасных когтей. – Вот это дракон! Охренеть можно.
– Не выражайся, – попросило чудовище, поворачивая к юному магу тяжелую башку с желтыми, как яичные желтки, глазами, – у тебя все равно не получается.
– Вот еще!
– Дальше тебе придется самому, – дракон подогнул лапы и улегся, как кошка, аккуратно обернув хвост вокруг тела, – мне нельзя вмешиваться в сражения и споры, если только они не в Цитадели Павших.
– Да понял я, понял, – отмахнулся Альберт, – я справлюсь. Ты и так мне очень помог. Спасибо.
– Пф-ф, – снисходительно выдохнул дракон, выпуская из ноздрей огненные струйки, – это было нетрудно. Если Светлый рыцарь зайдет в Цитадель, что мне ему передать?
– Чтобы убирался к черту.
– М-да. Знаешь, я, пожалуй, подожду здесь. Когда ты закончишь, сделай отмашку.
– Что сделать?
– Дай знать, что все в порядке. А если почувствуешь неладное...
– Ты какой-то странный сегодня. – Альберт встал, отряхнул штаны. – Если что-то знаешь, почему не сказать прямо?
– Не могу. Я злой гений, и мои советы – путь к смерти. Причем не самый легкий путь.
– Вот так новости! – Альберт заглянул в блестящий глаз. – Что ж ты раньше не говорил?
– А я никогда не давал вам советов. Лишь недавно сказал Артуру, чтобы он съездил в Серый лес. И вас чуть не убили сначала эльфы, а потом и люди.
– Люди нас за другое.
– Все связано, Альберт, – вздохнул дракон, – все связано. Иди. И будь готов увидеть не то, что ожидаешь.
Альберт давно уже решил, что нужно делать и как себя вести при встрече с учителем. Будь рядом старший, он, может, и заикнулся бы насчет «убить старого пердуна», но потому лишь, что Артур конечно же немедля бы отверг это предложение. До смерти Зако Альберт был уверен, что убийство человека немногим отличается от убийства какого-нибудь разумного чудовища. Да, в конце концов, вспомнить тех же друидов, которых они с Артуром изничтожали без долгих раздумий, или Козлодуйского отшельника.
Оказалось – нет. Оказалось, что даже того, кто хочет твоей смерти, убивать ох как нелегко. Потом – нелегко. Когда стоишь на коленях в окровавленной грязи и кричишь в ласковое небо:
«За что караешь, Ты, Всеблагой?!»
Даже Ветку, даже владыку Адама – нельзя. Прав Артур, тысячу раз прав: нельзя убивать людей.
Альберт собирался просто войти в дом, забрать мэджик-бук Тори и уйти. Может быть, профессор испугается, может быть, он захочет помешать: он так убивался за эту книгу, что, если ее отнять, способен на самые неожиданные поступки, однако сил у него не хватит помешать своему лучшему ученику.
А потом можно будет вернуться в Развалины и дождаться сроков, указанных Илвиром Высоким. Первое августа уже завтра. Эльф сказал, что в этот день людей не станет, но сейчас-то Альберт уже знал, что первого августа Единая Земля просто-напросто вернется в Большой мир, в ту его часть, откуда выпала в День Гнева.
Ох и суматоха поднимется!
Он для разминки встряхнул руками, развесив вокруг себя защитное поле. Не то чтобы в этом была нужда, но береженого Бог бережет, даже если Бога и нет. Открыл дверь без стука, весело сообщил, глядя прямо в изумленные глаза Иляса Фортуны:
– Здрасьте. Я за книжкой.
... И провалился обратно в подвалы Михайловского собора, прямо в цепкие лапы жадного до крови Митрополита.
Слюдяное перо было под рукой. Не то чтобы Артур собирался наведываться к Флейтисту, и уж, конечно, он в мыслях не имел разыскать когда-нибудь младшего, но... но тоненькую, прочную пластинку радужной слюды держал в нагрудном кармане. Мало ли что может случиться?
Поэтому, когда он услышал крик младшего, на то, чтобы достать перо Флейтиста и щелкнуть зажигалкой, времени ушло меньше, чем на вздох. Портал распахнулся мгновенно, едва занялась слюда прозрачным огоньком, и Артур бросил Чубарую вперед, безжалостно всадив в лошадиное брюхо шпоры.
На вскочившего с травы Флейтиста рыцарь не обратил ни малейшего внимания. Когда Чубарая оказалась рядом с высоченным забором, окружавшим профессорский дом, Артур уже стоял в седле и прыгнул через острия частокола прямо с конской спины.
Он перекатился по траве, в кувырке вышибив прочную дверь святым знаком. И взревел что-то матерно-восторженное, когда золотое Копье Георгия расцветилось ярким узором заклинаний. Украшенное цветами, как какой-нибудь обрядовый друидский посох, копье пронизало все защиты, проломило стену рядом с головой Иляса Фортуны, прошло дом насквозь и уже снаружи рассыпалось праздничным фейерверком.
– Скотина, – всхлипнул Альберт, оседая на пол, – где ж ты раньше был?
Артур походя сломал старенькому профессору челюсть. В трех или четырех местах сразу. Убедился, что дед теперь не то что колдовать, а и дышать может с трудом, наподдал ботинком и опустился на колени рядом с младшим:
– Ты как?
– Дурак.
– Извини.
– Нет.
... Когда Флейтист, набравшись смелости, заглянул в выбитую дверь, он увидел легендарного Миротворца сидящим на полу с видом побитой собаки и не менее легендарного Альберта Северного, который расхаживал вокруг брата, загибая пальцы:
– И пирожных, сколько захочу. И спать – до упора. И никакой зарядки. И пострелять из автомата. И...
Судя по лицу Артура, тот соглашался сразу и на все.
... – Бедный маленький девственник, – пробормотала Ирма, когда погасла картинка воспоминаний.
Руки дрожали, и ведьма сунула их в карманы, не к месту вспомнив, как Артур, когда она делала так, недовольно ворчал: «Что за мужицкие замашки?»
– Бедный! Ты ведь ничего, ничегошеньки не знаешь ни о любви, ни о жалости. Ты хотел, чтобы я пожалела Артура? Мне тебя жалко, Сватоплук. А жалеть Артура – неблагодарное занятие. Он победил. Что ты собираешься делать с этими бумагами?
– Шлюха! – брезгливо бросил владыка Адам.
И вышел из комнаты.
Жемчужина Золотого змея, дивной красоты трофей, удобно легла в стиснутые пальцы. «Шлюха?»
... Владыка стоял и смотрел, как вскипает и стекленеет перед ним песок, в который ушла чудовищная молния. Демон-перевозчик опасливо пятился. Резко запахло озоном. И звенящий от напряжения голос произнес за спиной:
– Отдай-ка мне эти бумажки, братец!
Он развернулся к крыльцу:
– Сестренка, занятия магией переутомили тебя. Пойми, мне сейчас не надо мешать. Я спешу. Иди приляг и отдохни.
– Ты уже никуда не спешишь, младший. – София Элиато, плоть от плоти пятнадцати поколений рода Элиато, небрежным жестом отправила демона-перевозчика в небытие. – Ты остаешься, а я даю тебе урок хороших манер. Бумаги! – Она требовательно протянула вперед правую руку. Левая взметнулась вверх – в ней спелым яблоком дрожал огненный сгусток.
«Все-таки бабы – дуры, – думал владыка Адам, творя заклинание вызова, – если бы не рисовалась, если бы ударила сразу, могла и убить. А так... Извини, сестренка, я и в самом деле спешу...»
Профессора отдали Флейтисту. Тот обрадовался подарку, как ребенок, сгреб старого мага за шиворот и уволок на задний двор.
– Ну, – сказал Артур, когда донеслись снаружи тихие-тихие звуки флейты, – рассказывай, чем он тебя прищучил?
– Некромантией, – недовольно объяснил Альберт, – у него полторы недели было, чтоб книжку изучить. Я вошел, а он сразу как треснул. Через некросферу. Знаешь, что это?
– Тори оттуда силы черпала.
– Ну. Оно самое и есть. А профессор, не знаю уж как, меня туда вытащил. Присосался, гад, и давай жрать. Я с перепугу решил, что опять в подвалы угодил. Отбивался, конечно... Но задержись ты чуток, и заел бы меня злой некромант.
– А ведь Тори книгу эту знала гораздо лучше – Артур разглядывал младшего в глубокой задумчивости – Почему она не сделала так же на Волчьей мельнице?
– Потому что на мне тогда крови столько не было.
– Вот как?
– А что мне оставалось, кроме как в Развалины ехать? Книги нет. Сил нет. Тебя и то нет. Я и... это... А он, видишь, лучше меня в этом деле оказался. А силы сравнялись. В некросфере знаешь сколько всего?! А я из нее черпать не умею. Говорил же тебе: дай книжку почитать. Прямо как знал, что понадобится.
– Опять я виноват, – вздохнул Артур, – ладно, пойдем поищем твою книгу.
– Моя – у Недремлющих, – осторожно уточнил Альберт.
– Твоих теперь две, и обе здесь, – через пролом в стене Артур оглядывал кабинет Фортуны, – вон мэджик-бук на столе. Это который?
– Это профессора.
– Ну забирай для начала.
– А вторая книга в подвале, – под мелодичный аккомпанемент флейты пропел голос Флейтиста, – там же, где ваш приятель-оборотень.
– Варг? – хором переспросили братья.
– Вход в подвал с кухни, – вспомнил Альберт. – Айда!
Артур первым спустился в сырую темноту, поймал Альберта, который попытался так же, как старший брат, лихо съехать по крутой лестнице на каблуках и, разумеется, поскользнулся.
– Лайтболл! – приказал Альберт.
– Не ругайся, – попросил Артур, – Варг? Ты здесь?
Варг был там. Но при всем желании не смог бы ответить.
Оборотень висел на дальней от входа стене, там, где погреб подходил вплотную к подземной скалке. Каменные клинья, равномерно вбитые в тело через каждые десять сантиметров, не позволяли ему шевельнуться, не позволяли измениться, стать зверем. Вокруг была кровь, успевшая загнить, она воняла так, что дохли, кажется, даже мухи, в изобилии жужжащие вокруг.
– Тепло в Долине, – Артур один за другим выдергивал из стены клинья, – даже в погребах мухи водятся.
– Ему не больно, – вроде бы невпопад, а на деле очень даже к месту сказал Альберт, – и кровь я остановил. Положи его там, в спальне. И открой садок с элементалями, тот что справа, рядом с умывальником. Гляди, а вот и книжка.
Мэджик-бук стоял на низком столике, подальше от кровавых потеков. Альберт включил лампу над столом, и подвал приобрел странный вид уютного кабинета, совмещенного с пыточной камерой.
– Мразь, – вздохнул Артур.
– Понимаешь, да? – грустно кивнул Альберт. – Он книжку штудировал и кровью выход к некросфере открывал. Не открыл бы – сил у него столько не было, но у Варга кровь не простая. Пойдем.
Прежде чем нанести визит сэру Герману, владыка Адам зашел в собор святого Георгия, истово помолился, трижды прочел пятидесятый псалом, благословил остолбеневших от изумления священников и диаконов и только потом направился к недалеким казармам Храма.
– Умно, – вместо приветствия кивнул командор Единой Земли, выходя из-за стола навстречу гостю. – Вы явились в гости открыто, так сказать, с поднятым забралом. В левой руке, допускаю, есть щит. А в правой что же?
– Копье, – поддержал игру митрополит. – Вот, ознакомьтесь. Это, разумеется, копии.
Читал сэр Герман недолго. Видимо, наискосок, не вникая в красивости, которыми расцвечивал Галеш свои признания. Дочитав, отодвинул бумаги и обезоруживающе улыбнулся:
– Что ж, в арсеналах ордена Храма тоже есть кое-какое оружие. Вы предлагаете преломить копья, отец Адам? Или мы не будет доводить дело до выхода на поле?
– Что вы можете предложить?
– Попробуйте взглянуть на ситуацию моими глазами. – Сэр Герман развел руками. – Мы с вами люди примерно в одинаковой степени, не так ли? Я – по крови. Вы – в силу специфических особенностей организма. И Миротворец, этот карающий ангел, помешанный на идее истребления всего нечеловеческого, равно опасен для нас обоих.
Владыка Адам ожидал чего угодно, но не подобного признания. Он готовился к спору, к бою, если пользовагься образами командора Единой Земли, к взаимным оскорблениям, шантажу и угрозам и, оказавшись в ситуации, предположить которую не мог, обладай даже вдесятеро большей фантазией, просто не нашелся, что ответить.
– Все меняется, – сказал сэр Герман, правильно истолковав замешательство собеседника, – возможно, мы с вами очень скоро вновь окажемся по разные стороны баррикад. Снова начнем враждовать, – любезно перевел он, не встретив понимания. – Но пока нам лучше объединиться против силы, куда более грозной, чем я или вы по отдельности.
– Объяснитесь, – выдавил наконец владыка Адам, – что вы предлагаете.
– Уничтожить Миротворца, пока он не уничтожил нас, – совершенно спокойно ответил сэр Герман. – Я отправил его на Триглав, к Лунному Туману, и, по моим расчетам, мальчик уже должен был достичь горы и навязать демону бой. Согласитесь, что подобная схватка не прошла бы незамеченной. Ведь даже сражение с Козлодуйским Лихом отозвалось во всей Единой Земле, а уж что тут творилось, когда Братья добрались до Триглава, это я и описать не смогу. Галеш смог бы, пожалуй, но, боюсь, он уже никому ничего не расскажет, не правда ли, отец Адам?
– Он погиб. Случайно. Лошадь понесла...
– Очень жаль. Это был талантливый музыкант и гениальный поэт. Но вернемся к Миротворцу. Как я понимаю, ваши демоны тоже ничего не сообщают о схватке, так сказать, в верхах? Отец Адам, – сэр Герман досадливо дернул щекой, – ну хоть сейчас не запирайтесь. Мы беседуем без свидетелей, и уж поверьте: я достаточно много знаю о вас такого, в сравнении с чем демоны покажутся детской забавой. Итак, поскольку прямого приказа о поездке на Триглав Миротворец не получал – поймите меня правильно, я вынужден был представить дело так, словно он сам решился на битву с Лунным Туманом, – итак, поскольку прямого приказа не было, мальчик мог и одуматься по дороге. Он неглупый мальчик. Даже, я бы сказал, слишком неглупый. Скорее всего, сообразив, что дело не выгорит, и не желая умирать без всякой пользы, он отправится разыскивать вас. Для начала – найдет вашу сестру, где она, Миротворцу прекрасно известно, а уж от нее узнает и о вашем местонахождении.
– Не узнает, – проговорил владыка Адам.
– Артур? – Сэр Герман улыбнулся. – Он умеет быть очень убедительным. Или вы хотите сказать, что некая ведьма, известная под именем Ирма, тоже... случайно погибла?
– В Развалинах очень опасно, – скорбно сказал митрополит, – очень.
– А вы не слишком увлеклись, отец Адам? Ну да ладно, пусть это будет на вашей совести, а Миротворца мы с вами поделим. Поскольку до Триглава он не добрался и не погиб нигде по дороге – уж я бы знал, если б Артура Северного вдруг заела какая-нибудь чувырла, – нужно вернуть его в столицу. И здесь арестовать с предъявлением всех скопившихся в вашем багаже обвинений. Их ведь накопилось достаточно для смертной казни, не так ли?
– Если уж я не смог удержать его, то кто сможет?
– Во-первых, вы все-таки смогли. Хотя сейчас он, пожалуй, уже и не послушает ваших приказов. Во-вторых, меня Миротворец ни в чем плохом не подозревает. В-третьих же, даже если мальчик и воспротивится аресту, достаточно бросить на него гвардейцев и рыцарей Кодекса. Миротворец не будет убивать, и рано или поздно его задавят числом.
– Я вижу, вы действительно кое-что знаете, – отметил владыка Адам.
– Вы о том, что Недремлющие служат вам, а не герцогу? Да бросьте, Ваше Высокопреосвященство. – Сэр Герман махнул рукой. – Артур, прежде чем уехать, сделал подробнейший доклад. Но вы понадобитесь не только для этого. Ваши пастыри должны быть на месте, чтобы вовремя призвать присутствующих к порядку. Понимаете, о чем я?
– Да, разумеется. Но как вы собираетесь искать Миротворца?
– Разве нельзя найти его с помощью демонов? Помнится, они неплохо справлялись.
– У меня их осталось не так много, чтобы разбрасываться. Ваш бешеный рыцарь...
– Вы говорите, Ирма осталась в Развалинах? Жемчужина все еще у нее?
– Да.
– Ну так, значит, Миротворца встретят там наши братья. А теперь я слушаю вас, отец Адам, возможно, у вас есть еще какие-нибудь пожелания, возражения или дополнения к предложенному плану?
Варг пришел в себя довольно быстро. И первое, что сделал, едва открыл глаза, это скатился с кровати профессора и, уже в волчьей шкуре, выметнулся в окно.
Прямо на руки обалдевшему Флейтисту.
– Собачка, – сказал дух Цитадели Павших. Вместе с Варгом влетел обратно в спальню и опустил бедного волка на кровать.
– Ты что-то развеселился, – недовольно заметил Артур.
– Я сыт, – гордо сообщил Флейтист, – я доволен. Он был очень умным человеком, этот ваш профессор. Да, раз уж вы все здесь, скажите, что он должен знать о себе? Его разум я забрал, надо вложить что-то взамен. Или не надо? Пусть так?
Альберт нерешительно взглянул на старшего. Волк на кровати остервенело вылизывался, порываясь время от времени чесать заживающие на глазах раны.
– А что я? – растерялся Артур. – Я-то откуда... или вот что, Флейтист, ты монахов ел?
– Фи! – Флейтист скорчил рожу.
– Я говорю о правильных монахах. Не о пастырях.
– А-а... Ну бывало.
– Помнишь что-нибудь?
– Конечно.
– Ну и валяй, пусть он думает, что должен стать монахом, и топает в ближайший монастырь.
– А где ближайший?
– В Сегеде. Святого Франциска.
– Легко.
К тому времени как Варг окончательно исцелился и стал адекватно воспринимать происходящее, за окнами уже стемнело. Альберт на скорую руку сообразил ужин. Артур, посильно помогавший в непостижимом для него процессе приготовления пищи в домашних условиях, накрыл на стол в гостиной. Флейтист, которому давно бы полагалось вернуться к себе в Цитадель, вместо этого проследил, чтобы Илия Розумный, раскаявшийся грешник, не помнящий о себе ничего, кроме страстного желания служить Господу, в целости и сохранности добрался до монастыря святого Франциска, и вернулся как раз к ужину. Есть, разумеется, не стал. Устроился на спинке одного из стульев и одобрительно смотрел, как Варг метет все, что выставлено на стол.
– Голодный волк, – заметил вполголоса, – предприимчивый волк. Зато сытый волк – это волк, с которым можно договориться.
– В самом деле, – с набитым ртом пробурчал Альберт, поймал укоризненный взгляд Артура, торопливо дожевал и продолжил: – рассказывай, что тут случилось.
Ничего нового из не столь уж длинного рассказа Варга они не узнали. Иляс Фортуна заполучил книгу и, похоже, слегка спятил от радости. Вернулся домой «напевая и приплясывая», разогнал всех элементалей, скрутил оборотня в бараний рог и принялся за эксперименты.
– Книгу мою задевал куда-то. – Варг взглядом поискал на столе, чего бы еще съесть. – Мне письма какие-то шли чуть не каждый день. Ему, видимо, надоело, что книга пищит, мол, почта есть, он ее и спрятал. Надо поискать. И поохотиться заодно. – Он вылез из-за стола. – Есть хочу, сил нет. Спасибо, Альберт. Было очень вкусно. И что спасли – спасибо.
– За это ты уже благодарил, – напомнил Флейтист.
– Как говорит Карнай, – Варг уже направлялся к дверям, – благодарность, принесенная вовремя, стоит дорогого подарка. Доброй ночи.
– Доброй охоты, – напутствовал его Альберт. И уставился на Артура. – Ну а ты чем порадуешь, Светлый рыцарь?
– Да я вообще-то на Триглав ехал. – Артур почему-то почувствовал себя виноватым.
– На хрена?
– Не выражайся, – сказали Флейтист и Артур в один голос.
Альберт посмотрел на них с подозрением и повторил:
– Зачем?
– Демон там, – сообщил Артур, – убить его надо. Или прогнать хотя бы.
– Та-ак, – протянул младший, отодвигая тарелку. – А ну говори, что у тебя стряслось кроме того, что я обиделся?
Артур рассказал все. Скрывать что-то от Альберта не привык, а история с Ирмой только укрепила его во мнении, что честность – лучшая политика. Флейтист же... А что скроешь от Флейтиста, если он задастся целью вытянуть из тебя все, что знаешь?
– И ты, значит, решил перебить всех зайцев одним ударом, – подытожил младший. – Ничего не скажешь, хорошо придумал!
– А куда деваться? – Артур пожал плечами. – Если владыку Адама у Триглава не отбить, я его сам удавлю потихоньку. Так получается.
– Не получается. – Флейтист спорхнул со спинки стула и прошелся по гостиной, едва касаясь босыми ногами колючих половиков. – То, что ты связан с митрополитом, не вызывает сомнений. То, что ты самим фактом своего существования убиваешь его, – это тоже правда, и с ней не поспоришь. Да, его сила действительно перетекает в тебя, определенным образом трансформируясь, но все же оставаясь силой, и ты, когда процесс завершится, будешь вынужден использовать ее на те же цели, что и владыка Адам. Все так. Но! – Он взмахнул флейтой. – Лунный Туман не заключал сделок ни с кем из живущих в Единой Земле людей или нелюдей с того самого дня, как вы уничтожили того человека из Козлодуя. Он ни при чем. И это еще не все. – Флейтист остановился рядом с Артуром. – Помнишь, я рассказывал тебе, что Бог зовет меня?
– Ну.
– Это ваш митрополит искал себе источники пищи. Он знал, видимо, от своих демонов, что Лунный Туман интересуется неким могущественным духом, очень могущественным, но мало что понимающим в богах. Знал, что упомянутый дух не придет в восторг, став объектом внимания одного из князей ада. Я ведь испугался тогда... да ты помнишь, до того испугался, что действительно готов был искать защиты где угодно. Хоть бы даже и у вас, людей. А потом решил, что бояться мне нечего: плоти у меня нет, нет крови и, скорее всего, нет души, следовательно, я не представляю интереса для Лунного Тумана. И побывал у него в гостях.
– На Триглаве?
– Да. У него там очень уютно. Эта горушка – давнее-давнее место поклонения, с тех еще времен, когда о твоем Боге, Светлый рыцарь, не подозревали даже те, кто его придумал. Ну извини, извини, увлекся. Тогда и людей-то не было, не то что Бога. Так вот, я узнал, что Лунный Туман сам... нет, не боится, это неподходящее слово, Лунный Туман очень недоволен владыкой Адамом. Очень. Тот, видишь ли, порабощает демонов, и часть из них уже погибла от вашей с Альбертом руки, а часть стенает под игом злобной воли митрополита. В этом противостоянии, Артур, он на твоей стороне.
– Еще чего!
– По крайней мере, убивать его не имеет смысла, – вставил Альберт, – так что можно обойтись без смертельных подвигов.
– Но от кого же тогда я должен его спасти?
– Хм-м, – протянул Флейтист, потянув себя за ухо. – А кто сейчас для владыки Адама опаснее всех?
– Я.
– Тебе велено было спасать. Кто еще?
– Сэр Герман.
– Ну вот. Ты сам ответил на свой вопрос. А уж что делать с этим ответом – тебе виднее. Лучше бы не спрашивал, правда?
– Это да. В Развалины надо ехать.
– Зачем? – удивился Альберт.
– За Ирмой. Она знает, где ее братец. Мы его найдем, притащим на Собор и заставим во всем признаться. Попробуем заставить. Не знаю, – Артур потер виски, – столько всего сразу. Не дай бог, письмо до Старого дойдет, и маги дикие, да меч этот еще…
– Вот насчет меча – все истинная правда, – сообщил Флейтист, – от слова и до слова. Когда-нибудь он действительно заставит тебя убивать. – Он отпорхнул к окну, уселся в любимой позе, скрестив ноги. – Итак, что у нас получается? Дайте-ка сообразить. Ты, Альберт, очень близок к тому, чтобы стать некромантом. А ты, Светлый рыцарь, превращаешься в Разрушителя, да еще и убиваешь потихоньку владыку Адама. Интересные дела. Есть у вас, дети мои, какие-нибудь мысли по поводу тяжелого положения, в котором вы оказались?
– Не буду я некромантом, – буркнул Альберт.
– Молодец. А ты, Артур?
– Некромантом? – Артур подумал. – Тоже не буду.
– Ну, значит, все в порядке, – Флейтист улыбнулся, в пальцах его бледно мелькнула и исчезла флейта, – и мне даже не придется ничего советовать. От вас по-прежнему многое зависит, мальчики, в том числе и ваши собственные судьбы. – Он взмахнул крыльями и, ловко подхватив падающее перо, протянул Альберту. – Вот, возьми!
Еще один взмах. Ветер по комнате. Радужные блики по стенам в полумраке.
– А это тебе, Светлый рыцарь. Мало ли что может случиться. Если вам понадобится защита, убежище или просто место, куда можно прийти... Ну да вы знаете.
– Дух нечистый, – проворчал Артур, пряча перо в нагрудный карман.
– Я тоже люблю тебя, – поклонился Флейтист. – Думаю, теперь мы долго не увидимся. Прощайте!
Варг вернулся незадолго до полуночи, довольный и наконец-то сытый. В одной руке он нес большого зайца, в другой – свою книгу. Зайца бросил в сенях. Войдя в гостиную, удивился:
– Вы почему не спите? Люди должны спать по ночам.
– Лесом пахнет, – заметил Артур, потянув носом, – и кровью.
– И псиной воняет, – добавил Альберт.
– Я понял – Варг положил мэджик-бук на обеденный стол и ушел к колодцу отмываться.
Потом все трое собрались вокруг книги, ожидая, пока засветятся страницы и обретут четкость символы.
– Вот сюда приходят письма, – объяснял оборотень Альберту, – вот видишь... ничего себе, аж восемь штук, и все от Ирмы.
Артур деликатно отошел, потянув за собой младшего.
– Чего? – возмутился было тот. – Интересно же!
Но сообразил и смирненько уселся на другом конце стола, ожидать, пока Варг прочитает письма своей невесты.
– Просит приехать в столицу, – удивленно сообщил оборотень, – и здесь тоже. И... Угу. Во всех восьми письмах одно и то же: приезжай в Шопрон, пора подумать о свадьбе. Что-то ее припекло. Из-за Симилы, что ли? Да я эту Симилу два раза всего видел, она совсем еще маленькая.
– Тринадцать лет, – нейтральным тоном напомнил Артур, – а выглядит на все пятнадцать и умна не по-детски.
Альберт бросил на него возмущенный взгляд:
– Ты что, и там уже успел?
Варг осклабился, показав все свои острые зубы:
– Артур, если я надумаю взять третью жену, специально тебя с ней познакомлю. Чтоб не нарушать традицию.
– Да идите вы! Мы с ней просто беседовали иногда. Сколько я в столице сшивался? Приходилось и в замок заходить, все-таки не последний в ордене рыцарь.
– А где-то так и первый, – понимающе кивнул Варг. – Да ладно, я не против.
– Не было ничего, – взрыкнул Артур. – А вот Ирма сейчас в Развалинах, а вовсе не в столице.
– Точно, – подтвердил Альберт, – жемчужина, во всяком случае, там. И вряд ли Ирма ее потеряла или оставила.
– Ладно. – Варг закрыл книгу и встал. – Тут полный ящик активаторов, можно заглянуть и в Развалины, и в столицу, и еще куда душа пожелает.
– Значит, вместе поедем, – подытожил Альберт. – Все. Спать пора.
Они вышли из телепорта возле Дворца, и Альберт долго, с интересом любовался на вылизанную огнем площадь.
– Город и Пустоши здорово злится, – сказал наконец, – кто-то его обидел.
– Демоны, кому же больше? – Артур недовольно оглядывался. – Их тут не меньше десятка было.
– Тут?
– В Развалинах. Там, где Ирма.
Он буднично расчехлил Миротворец:
– Пойдем, чего стоять.
И пошли. Чубарая, нервно нюхая воздух, шагала следом. Заброшенный город нравился ей еще меньше, чем ее хозяину.
Поселилась Ирма сравнительно недалеко от Дворца, на одной из улиц, похожих на столичные, – с двух-трехэтажными домиками, флюгерами, башенками и острыми черепичными крышами.
В прошлый раз, отправляясь на вызволение души Зако из окаменевшего тела, они проезжали с другой стороны русла, и сейчас Варг с любопытством оглядывался по сторонам, наконец-то получив возможность полюбоваться знаменитыми Развалинами без опасений, что какая-нибудь опасная дрянь выскочит из-за угла. Пеший, Варг даже в человеческом облике вел себя ну точь-в-точь как любопытный пес. Это верхом он, хоть и держался в седле с уверенностью настоящего кочевника, все же чувствовал себя связанным. А сейчас то уходил вперед, то отставал, заглядывал в выбитые окна. Иногда ворчал негромко, скаля острые зубы.
Он тоже чувствовал недавнее присутствие демонов. И, как любая живая тварь, да еще и с волшебной кровью в жилах, испытывал одновременно злость и страх от разлитого в воздухе запаха.
А когда свернули на искомую улочку, Варг вскрикнул неразборчиво, кувыркнулся и серым волком метнулся по булыжнику к далекому еще домику с хлопающей на ветру единственной уцелевшей ставней.
– Так, – сказал Артур, прибавляя шаг и обгоняя младшего.
Фыркнула Чубарая. Низкий, страшный, плачущий вой пронесся над крышами. Голос волка становился все выше, выше, пока не начал резать слух, и снова упал, пополз по земле, пробираясь вдоль стен, заставляя вибрировать камни мостовой.
... Смотреть на Ирму было страшно. Город и Пустоши сделал все, чтобы сохранить ее тело от разложения, но, когда демоны берутся убивать, они делают это старательно.
– Кровь забрали. – Альберт задумчиво катал в ладони жемчужину. – Вот это, – показал он Артуру перламутровый шарик, – не панацея. А лайтнинги, фаерболлы и прочие близзарды демонам до фени. Жрут они их и жиреют только. Эх, Ирма... Говорил же – учись, на голой силе далеко не уедешь...
– Помолчи, – оборвал его Артур.
Варг прижимал к себе мертвую ведьму, гладил черные, длинные волосы и смотрел в стену. Альберт положил жемчужину рядом с оборотнем. Придет в себя – заметит. Это теперь – его.
– Пойдем, – Артур тронул Альберта за плечо, – куда-нибудь. Пусть он... один побудет.
Они вышли из дома, побрели по улочке, глядя под ноги. Молчали. Чубарая как привязанная топала следом, опасаясь далеко отходить от людей.
– Ты же говорил ей, – напомнил наконец Альберт, – и предупреждал, что не успеешь спасти.
– Я мог успеть. Мог оставить тебя с Флейтистом и прийти сюда через телепорт.
– Ты же не знал!
– Правда?!
– Арчи, – мягко сказал Альберт. – ты знал, что Ирме грозит опасность, но больше – ничего. Не мог же ты всегда быть с ней рядом.
– Другие не знали и этого.
Артур присел на каменную скамью возле одного из домов, достал трубку.
– Ты предупреждал ее, – снова повторил Альберт.
– Да. Где сейчас искать эту тварь? Убью мразь, человек – не человек... Уничтожу.
– И станешь таким же.
– Будь он проклят!
Артур прикусил язык. В безоблачном небе громыхнуло, стих ветер, несколько зарниц сверкнули ярче, чем утреннее солнце.
– Принято и подтверждено. – Альберт опасливо оглянулся. – Интересно, братец, какой глобальный катаклизм ты устроил на этот раз?
... Потом они снова молчали. Сидели на каменной скамейке. Артур глядел в небо, моля Пресвятую Деву позаботиться о душе погибшей ведьмы. Альберт поглядывал на Артура, внимательно следя, чтобы золотой нимб, вспыхнувший вокруг головы брата, не разлился слепящим глаза ореолом. Меньше всего хотелось, чтобы сейчас еще и «другой» явился. Вчера его не было весь вечер, и ночь вроде прошла спокойно, значит, того и гляди появится.
– Он в столице, – сказал Артур сухим голосом, – в монастыре Чудесного Избавления.
– Он в столице, – эхом повторил незаметно подошедший Варг, – в монастыре у Ноева озера.
– Идем. – Альберт поднялся.
– Сначала заглянем в Эрд, на заставу, – Артур не шевельнулся, – нужно предупредить сэра Германа, что я возвращаюсь.
Тело Ирмы, завернутое в спальный мешок, положили в часовне при заставе. Капеллан, вежливый и печальный, пообещал позаботиться о ведьме, расспросил, была покойная крещена в Храме или в епископской церкви и кого из родных или близких нужно известить.
– Ее похоронят в Сегеде, – сказал он, выслушав ответы Артура, – отправим через телепорт нынче же вечером. У нас еще один погибший, и тоже мирянин. Нашли на въезде в Развалины: упал с коня, ударился о камень. Тело опознал брат Милу, говорит, что это Галеш Неманя, известный в герцогстве менестрель. Я все мечтал – тянут к себе мирские соблазны – послушать его песни. Слышал, что Галеш частенько бывает в Сегеде И вот, – капеллан вздохнул, – сподобился лишь к похоронам подготовить.
Сержант, командир группы связистов, передал Артуру пакет от сэра Германа с приказом немедленно явиться в монастырь Чудесного Избавления.
Немедленно.
Можно было дождаться вечера, уйти телепортом в Сегед, в штаб, а оттуда – в Шопрон.
Артур отыскал Варга, мрачно сидящего в одной из келий для путешественников, и сказал, не озаботясь тем, что в голосе его слишком слышны приказные нотки:
– Возвращайся в Лихогорье.
– Зачем?
– Чтоб не наделать глупостей. Там, в столице, слишком много... всего. Тебе нельзя туда.
– Ты не указ мне, Сын Неба, – ответил оборотень. – Убийца Ирмы в столице.
– Тебе нельзя туда, – повторил Артур. И, как-то вдруг сломавшись, прошептал, жалобно и печально: – Так много смертей, Варг… Пожалуйста, сделай, как я говорю.
Тори собиралась уходить. Ей совсем не хотелось быть в Единой Земле, когда та вернется в Большой мир, – слишком уж велика была опасность надолго застрять там, вдали от энергетических линий и путей в Миттельмарш. Уже готовая к выходу, застегивая на груди перевязь с мечами, госпожа де Крис в последний раз спросила у правнука:
– Ты уверен, что Писмейкер не явится на Собор?
– Его не выпустят из столицы, – в который уже раз повторил сэр Герман, – Недремлющие и гвардия получили соответствующие распоряжения.
– Цель Звездного – уничтожение Светлой Ярости...
– На Соборе я в полной безопасности. – Сэр Герман был само терпение: когда на бабулю находило желание побыть заботливой, без терпения было не обойтись.
– В свою очередь, твоя цель – митрополит. Он осознает себя, как только Единая Земля вернется на свое место в Большом мире, он поймет, кто ты, и поймет, что ты должен его уничтожить.
– Да.
– Ты не должен убивать его до этого момента.
– Да.
– Если ты поспешишь, освободится сила слишком большая, чтобы твой мирок сумел ее удержать.
– Да. Я помню.
– Скорее всего, он попытается убежать.
– Я ведь уже говорил тебе, – сэр Герман вздохнул, – Артур не сможет прийти на Собор, а отец Адам не сумеет оттуда выйти. Насчет Артура получили предписание Недремлющие в столице, покидать же Собор до принятия окончательного решения просто-напросто запрещено, и митрополита задержат храмовники.
– Да, да, – нетерпеливо закивала Тори, – я помню, ты все учел и обо всем подумал. Молодец. Мне пора. Мастиф, как только покончишь с делами, жду тебя в гости.
– В Миттельмарше?
– Ну а где еще? Желаю тебе как можно быстрее разделаться с митрополитом. Всего хорошего, внучек. И опасайся Звездного.
Для Альберта оседлали мерина, на котором ездил Галеш.
– А почему не телепортом? – удивился маг, когда увидел коня.
– Телепортом, – обещал Артур, – только подальше отсюда. У тебя же цацки из дома профессора, недозволенное волшебство. Едем, братик.
Сразу за воротами крепостицы он ударил свою кобылу пятками, отправляя в быструю рысь, а потом и в галоп. Мерин под Альбертом, за время поездки в Лынь привыкший к подобным скачкам, легко держался позади и чуть сбоку – чтоб не глотать пыль из-под копыт. Билась за спиной вроде бы хорошо привьюченная, но все равно почему-то гудящая гитара. Топот копыт, горячий ветер, пыль и каменная крошка.
– Артур! – выдохнул Альберт, когда догнал старшего. – Ар... Арчи?
Артур плакал. Молча. Смотрел вперед, не щурясь, и встречный ветер сбивал слезинки, не позволяя им скатиться с ресниц, но Альберт все равно понял. И придержал коня, оставляя старшего наедине с ветром и болью.
Так лучше.
Артур не потерпит жалости.
Ты хронику печали пишешь, брат.
Моих небес пылающий закат
Спокойно перешел бы в сумрак синий,
Когда бы не ударившие в спину
Тупые стрелы узнанных утрат.
Сплетенье тонких рук – или ветвей —
Или скрещенье линий на ладони
Упавшего листа – все топчут кони,
Что вырвались из памяти моей.
На развилке, там, где от тракта уходила тропа к ближайшей насыпи, Артур остановил Чубарую. Спрыгнул с седла, дождался Альберта. Помогая брату спешиться, попросил с легкой улыбкой:
– Дай активатор. И не ходи со мной, ладно?
– Тебя убьют там, – понял Альберт.
– Да.
– Кто?
Улыбка стала шире. Артур безмятежно пожал плечами:
– Какая разница?
– Но ты знаешь?
– Да.
– Я тоже узнаю.
– Конечно.
Как всегда, когда предстояло расстаться, старший обнял его. Легонько дунул в затылок:
– Я люблю тебя, братик.
– Я люблю тебя, – повторил Альберт, уткнувшись лбом в холодную поверхность доспеха, – ты ведь найдешь меня? Потом.
– Обязательно.
Седа их грива, как морская пена,
Как пепел корабельных корпусов,
Как снег, что заметает звуки слов, —
Так белит пыль склоненные колена,
Так белит лица отпечаток плена —
И запирает сердце на засов.
Да, мы в плену у чуждой нам игры.
Надеюсь – не навечно. До поры.
Охрана из храмовников и гвардейцев у ворот монастыря Чудесного Избавления увидела, как прямо из воздуха возник перед аркой всадник на беснующейся от страха чубарой лошади.
Рыцари Храма отреагировали быстрее своих собратьев-мирян – сказалась выучка – и подались в стороны, уворачиваясь от подкованных копыт. Гвардейцы, попытавшиеся действовать по уставу, выставили было вперед копья, но разлетелись, как кегли, под ударом Святого знака.
Лошадь прогремела копытами по брусчатке монастырского двора. Рухнули внутрь двери соборного зала.
– Миротворец?!
Артур Северный собственной персоной, страшный и величественный, кажущийся огромным в прохладной полутьме залы, весь облитый золотым светом, медленно ехал между скамьями, направляя лошадь прямо к кафедре, за которой стоял командор Единой Земли.
Чубарая выгибала шею и грызла трензель, роняя пену на мраморный пол.
– Сейчас, – сказал Артур, одним движением обмотав повод вокруг седельной луки.
– Я безоружен, Арчи, – сэр Герман поднял руки, – ты же не будешь...
– Буду.
Миротворец взлетел над кафедрой, сияя собственным голубым огнем.
И когда свет его смешался с потоками лучей, простреливающих залу сквозь узкие бойницы под сводом, Единая Земля вернулась на Землю. Краешек к краешку, кусочек к кусочку встала на отведенное ей место, которое покинула так неожиданно и трагично двести тридцать лет назад.
Вспыхнула белым Светлая Ярость в руках сэра Германа.
Заржала, вскидываясь на дыбы, Чубарая, принявшая блеск меча за вспышку молнии.
И владыка Адам выскочил откуда-то из задних рядов. Не пробежал – пролетел мимо Артура, не удостоив врага даже коротким взглядом. С пальцев его, родившись в ладонях, сорвался огонь. С треском лопнули камни под кафедрой. Весело полыхнуло дерево и развешанные по стенам хоругви. И сэр Герман, командор Единой Земли, фэйери-полукровка, ничего на свете не боявшийся, кроме огня и своего рыцаря для особых поручений, не успев даже вскрикнуть, рассыпался прахом.
Епископы, сохраняя удивительный порядок, покидали соборную залу. Уже занялись огнем ближайшие к кафедре скамьи.
– Надо же, – сказал Артур, позволяя Чубарой пятиться, но поглядывая, чтоб она никого не затоптала, – они все сделали сами. Ты слишком добр ко мне, Господи. Ей-же-ей, слишком.
Уже за воротами, стряхивая с себя остатки защитных полей, он поискал взглядом Альберта. Не нашел и просто позвал в пространство:
«А ну вылезай, поросюк! Тебе сказано было: не ходить со мной?!»
«А я и не ходил, – ответил младший, избегая, впрочем, показываться на глаза, – я – не с тобой. Я... гулял просто. Тут. Рядышком».
«Уши надеру».
Хрен там! Уши тоже в списке были. Сразу после «пострелять из автомата!»
Рядовой миротворческих сил ООН Алексей Васильев стоял на посту возле КПП, перекрывающего один из входов в Зону. Курил, нагло нарушая устав. Про себя – вслух уже надоело – вяло, без всякого энтузиазма, ругал зарядивший с утра мелкий дождь со снегом, натертую ногу, начальство и дурацкий свой пост. За последние полгода в Зону не совались уже даже больные на голову туристы. Все знали: нет там ничего. Вообще ничего. Весь полуостров плюс куски сопредельных государств – один сплошной непроглядный туман, обнесенный колючкой.
– Ух ты! – услышал он из-за молочно-белой завесы. – Артур, это что?
И довольный смешок:
– Это – снег. Почти настоящий.
Когда из тумана, прямо сквозь колючую проволоку выехали два всадника, рядовой Васильев обалдел настолько, что позабыл инструкцию, предписывающую в случае возникновения любой – любой! – нештатной ситуации немедленно звонить куда полагается.
Он просто смотрел, машинально прикрывая от дождя тлеющую сигарету.
Всадники, один – в спецназовском камуфляже «хамелеон» и в каске со встроенным целеуказателем, второй – блин! – в средневековом костюмчике и надетом поверх вышитой куртки разгрузочном жилете, проехали мимо, почти не обратив на рядового внимания. Тот, что в камуфляже, рыкнул, правда:
– Как стоишь, солдат?
И рядовой Васильев машинально выплюнул сигарету и вытянулся по стойке «смирно».
А так – ничего. Проехали и скрылись в тумане. Только голоса еще были слышны:
– Но я не понял, за что ты собирался убить сэра Германа?
– Чтобы он не убил владыку Адама.
– Да?
– Большой мир нуждается в зле, братик. В зле, которое можно противопоставить добру и выбрать, на чьей ты стороне. Я даже знаю, почему владыка сам накинулся на командора. Он в первый раз убил человека сам, считай, тоже выбрал. Окончательно. Правда, в результате проклятия, но... уж как вышло.
– И где он сейчас? – затухая, донеслось сквозь пелену дождя.
– Понятия не имею. Мир большой. Где-то да прячется...
Когда все будет сказано и спето,
В земле, с которой сброшены запреты, —
За гранью смерти, – встретится легко
Средь яркого полуденного света
С твоих небес, погубленный рассветом
Закат горящий неба моего.
В романе использованы стихи поэтов Сергея Аверкина; Дмитрия Лысенко; Ларисы Бочаровой; Виктора Федосова; Стэфа; Марии Ауловой; Лалайт Лорендель, а также стихи неизвестных авторов.
Note1
Чорбаджи – в Болгарии в 18-19 вв. представитель торговой и ростовщической буржуазии, связанный с турецкой администрацией. – Здесь и далее примеч. автора.
Note2
Рясофоры– низшая степень монашества.
Note3
Всякий дар совершенен (лат) – новозаветный библейский афоризм (Послание ап. Иакова, 1,17), обычно цитируемый в усеченном виде, в славянском тексте «Всякое даяние благо». Подлинный смысл этого места Священного Писания не в том, что всякий дар хорош, а в том, что всякий хороший дар – от Бога.
Note4
«Избранной Воеводе победительная».
Note5
Здесь: «Помни о своей цели» (лат.) – изречение, написанное на форзаце устава ордена Храма
Note6
Или лейтенант – рыцарь, стоящий во главе отряда из десяти братьев.
Note7
Сестры – здесь младшие жены.
Note8
Вариант окраски волосяного покрова чубарой масти черные полосы на светлом туловище лошади или светлые на темном.










Наталья Владимировна Игнатова


Охотник за смертью


Это роман о тысяче лет жизни, приключений, боев, потерь и любви. Конечно же любви.
Рожденный править людьми и защищать их от зла, могущественный чародей, полноправный владыка своей земли, лучший из охотников на жестоких и злобных тварей, таящихся в ночи, за какой-то месяц Альгирдас Паук потерял все: семью, любовь, честь и самое жизнь. Он сам превратился в такое же чудовище, как те, которых должен был убивать. И заключил сделку с воплощенным злом ради призрачной надежды когда-нибудь, прожив тысячу лет, вернуть своего пропавшего сына.
Наталья ИГНАТОВА





Bashka__7 для Spaces.ru

БОГ
– Когда мужчины любят друг друга, чем это обычно кончается?
– Обычно это кончается смертью…. Кто-то умирает первым, а кто-то вторым.
ПРОЛОГ
Он был, ну просто ужас до чего стильный. Даже для иностранца, а тем более для белоруса. Маришка могла поклясться, что таких стильных парней не делают не только в Гродно, но даже и в Рио-де-Жанейро.
Длинные волосы, черные-черные, блестящие, – она всегда думала, что такие только в рекламе бывают. Кожа бледная, матовая – такую называют аристократичной, – как будто прозрачная. А еще глаза. Почти бесцветные, но жутко красивые. Смотришь – и пугаешься. То светло-голубым отсвечивают, то серым, как дым в небе осенью, а бывает, светятся бледной зеленью, – не человеческой, но и не кошачьей, – и как будто фосфоресцируют.
Вот такой парень. Высокий, худой и… почему-то просится на язык слово «изящный». Раньше Маришке казалось, что так выглядят только танцоры балета. Оказалось, что нет, не только.
И плащ у него настолько пижонский, что уже таковым и не кажется. Длинный, до щиколоток плащ из змеиной кожи. Да и хозяин его из всех пижонов самый стильный. Курит тонкие сигареты с травкой, – их специально для него где-то на заказ делают, – на пальцах перстни с бриллиантами, а в ухе серьга с неведомым камнем. И ногти красит. Черным лаком.
А на шее, на цепочке серебряной, серебряный же паук. С восемью бриллиантовыми глазками. Не человек, а ювелирная выставка. И паук как живой. Противный такой, в паутине, с лапами. А зовут его, – не паука, ясное дело, – Альгирдас. Так и хочется повторить, напевая каждый слог: А-альги-ирда-ас. Красиво. Орнольф его Хельгом зовет. Это по-датски – святой. Маришка поинтересовалась, если по-датски Хельг, отчего бы ему по-русски Олегом не зваться. Но Альгирдас только поморщился:
– Один уже есть. Достаточно.
ГЛАВА 1
Дигр [1], Жирный Пес, и его свора уже опять дразнили кого-то: из-за высокой живой изгороди, отделявшей сад от двора, доносились крики и смех. Противные крики. Орнольф, чей голос уже перестал ломаться, только презрительно поморщился, услышав, какого «петуха» дал кто-то, истошно вопя: «Белоглазый! Слепошарый!..»
– Белоглазый! – вторила стая.
Наставник Сэйд велел после занятий задать корм лошадям, и Орнольф думал двинуться в сторону конюшни, но ноги сами понесли в сад. Кого там задирает Жирный Пес? Кого-то из новеньких?
Точно! Песья стая окружила тощего черноволосого пацаненка и, уже перейдя от слов к делу, швыряла в него куски земли и камни. Ни один, правда, не попал, но это до времени. Псы растравят себя, и тогда мальчишке мало не покажется.
Тот почему-то не убегал. Хотя самым правильным для него сейчас было бы броситься в ближайшую брешь в окружении и улепетывать сломя голову. Может, потом он пожалуется наставникам, а может, найдет себе защитника из старших, – в любом случае, оставаться на месте было неразумно.
Орнольф вмешиваться не собирался. Новеньких всегда колотят, так заведено, и его били, и этот пацан, став старше…
Мальчишка не убегал и смотрел как-то странно… Вот чуть-чуть покачнулся, и ком земли пролетел мимо и взорвался, ударившись о ствол яблони…
«Боги мои! – ахнул про себя Орнольф, разглядев наконец тонкое, почти девичье лицо. – Да он же слепой!»
Гнев вырос в груди и взорвался, как огненный шар-каор. Жирный Пес превзошел подлостью всех подлых псов в мире! Издеваться над калекой, над слепцом, да еще здесь, в священном месте Ниэв Эйд ?!
Потом была безобразная драка… Орнольф был страшен в ярости, но один против семерых не выстоял бы и Беовульф . Когда переносица хрустнула под кулаком Жирного Пса, в глазах потемнело, и, захлебнувшись кровью, Орнольф попятился к ближайшему дереву. А слепой мальчишка оказался между ним и псами, вывернулся из-за спины, хотя Орнольф и велел ему убираться. Никуда он не убрался, а развернулся легко и красиво, будто танцевал, упал на колено, и острый локоть въехал между ног Жирному Псу. Новичок вскочил на ноги, его маленький кулак встретился с песьим прыщеватым подбородком. И словно продолжая движение танца, – такое Орнольф видел раньше только в исполнении наставника Сина, – мальчишка качнулся вперед и, выгнувшись «ласточкой», вбил пятку в лицо другого пса, превратив его нос в кровавый свиной пятачок.
Слепой?..
Зрячий?!.
Нет, все-таки слепой. Орнольф понял это потом, когда они вдвоем – он, выплевывая кровь, и рядом верткий как змея пацан, – обратили противника в бегство.
– Дигр, – проворчал Орнольф, ощупывая нос, – подлая скотина!
Новенький резко повернулся к нему всем телом, и Орнольф увидел его глаза. И понял, почему дразнился Жирный Пес, и поневоле вздрогнул, хотя мало чего боялся. Неподвижные черные зрачки, казалось, застыли в пустоте, в бесцветном прозрачном стекле, где невозможно отличить радужку от белка.
Лучше бы у парня были бельма.
А он даже не видел, как исказилось лицо Орнольфа, смотрел прямо перед собой, не мигая:
– Кто ты?
Теперь Орнольф десять раз подумал бы, прежде чем ответить. Он помедлил. И слепец правильно истолковал эту паузу. Пожал плечами, отступая на пару шагов:
– У тебя голос, как у одного из них… Но ты мне помог, незнакомец. Если будет что-то нужно, найди Альгирдаса, Паука Гвинн Брэйрэ. Я с радостью окажу ответную услугу.
Новеньких привозили в Ниэв Эйд, когда им исполнялось десять зим. Значит, и этому было десять, просто выглядел он младше, мельче, – с калеками так бывает. Орнольфу было четырнадцать, и он уже ходил в походы вместе с отцом, а этим летом взял себе наложницу в Хуналанде. Но у него все еще не было имени в Гвинн Брэйрэ, и не будет, пока он не закончит учиться. Если вообще закончит. Немногие оставались в Ниэв Эйд до конца обучения: чтобы стать воином-чародеем, одновременно и жрецом и конунгом, нужно было особое расположение богов.
А десятилетний слепец назвался Пауком Гвинн Брэйрэ и говорил как взрослый, серьезно, но без всякой торжественности. Он уходил, и, глядя ему в спину, Орнольф снова гадал: слеп новичок? Или… или – что? Странная походка, неспешная, скользящая… осторожная.
Да, он не видит.
Но как же тогда?..
Орнольф сорвался с места и побежал вдогонку за Пауком.
Услышав его шаги, мальчишка обернулся. И снова Орнольф вздрогнул, увидев застывшие глаза. Но, прогоняя холодок то ли страха, то ли брезгливости, громко сказал:
– Меня называют Орнольф, сын Гуннара, – и протянул руку, как принято было в Ниэв Эйд.
Точки зрачков в стеклянной пустоте не шевельнулись, но слепец уверенно ответил на рукопожатие. Тонкая теплая ладошка с твердыми мозолями.
– Я рад нашей встрече, Орнольф Гуннарсон, – сказал новичок серьезно и добавил совсем другим голосом: – Мне показалось сначала, что ты испугался. Меня почему-то многие боятся. Почти все.
– Даны никого не боятся, – гордо ответил Орнольф. – Слушай, а почему ты их сразу бить не начал?
Глаза Альгирдаса далеко не всегда были такими жуткими. Они становились прозрачными, когда парень сосредотачивался на чем-то очень для себя сложном, как тогда, в саду, в незнакомом месте, полном деревьев и кустов, на которые так легко наткнуться и выдать свою ущербность.
Ох, как не любил Альгирдас Паук выглядеть калекой…
И как меняли цвет его глаза, когда он знал, что никто не попрекнет слепотой, не начнет бормотать охранительные заговоры, защищаясь от того, чего не может понять. Все было в переливах красок под черными ресницами: изменчивая синева небес и море, разноцветное: серое, синее, зеленое, черное; темная хвоя лесных елей и светлый пепел погасшего костра, и глубокие оттенки янтаря в белой пене прибоя. Все цвета, какие видит взгляд в живом волшебном мире вокруг.
Только Альгирдас не видел.
А Орнольф стал называть его Хельгом, и ему, в общем, не было особого дела до того, какого там цвета глаза у Паука. Не девчонка все-таки, чтобы в глаза ему заглядывать. Хотя надо признать, что встречались Орнольфу и девушки покрепче, чем новый приятель. Но, конечно, ни одна девчонка в мире, – да и из мужчин немногие, – не умела так ловко драться. Правда, чтобы не отведать кулаков Хельга, достаточно было держаться от него подальше, шагах в десяти. Жирный Пес, похоже, откуда-то знал это, а может, почуял подлым своим нюхом, и не упускал случая с безопасного расстояния осыпать новичка градом камней и насмешек.
Дигр за прошедшие месяцы стал даже подлее, чем раньше. Орнольф никогда не жаловал Жирного Пса – не зря же наградил его оскорбительным прозвищем, прижившимся, как приживались любые ниды Орнольфа. Да, не любил, но Дигр, похоже, решил сам себя превзойти в подлости. Казалось, сам вид медленно скользящего в непроглядной тьме слепца приводит его в бешенство. И псиная свора все менее охотно поддерживала вожака в нападках на Хельга.
Теперь при появлении Орнольфа псы разбегались быстрее, чем раньше. Помнили, чем закончилась последняя драка. И очень скоро Орнольф привык присматривать за Хельгом, а Хельг – за ним. Настолько, насколько он вообще мог «присматривать».
Это не было запретной темой. Слепота Хельга не была запретной темой. Снисходительно-ласковое прозвище Эйни[2] – вот что было недопустимо. Орнольф, правда, сразу объяснил:
– Если бы ты нас только увидел. Я – Орел, а ты – всяко Синичка, птичка-невеличка. И даже не спорь.
Хельг все равно спорил. Сердился, мог и стукнуть сгоряча. Может, если бы он увидел Орнольфа или какого-нибудь пса из своры Дигра, он побоялся бы драться с ними. А так, стоило обидчикам оказаться в пределах досягаемости, и помощь Альгирдасу уже не требовалась. Орнольф сам побаивался его маленьких, твердых кулаков. К тому же Хельг понятия не имел о том, как похожи Орнольф и Дигр. Всей разницы, что Пес, он и есть Пес.
А еще нельзя было помогать. Даже если видишь, что вот-вот подвернется под ноги коварная ступенька, даже если колючая ветка над дорожкой грозит выхлестнуть незрячие глаза, даже тогда… никогда. Нельзя и все.
Зато если видишь, как кто-нибудь из Псов паясничает, передразнивая калеку, ему можно навешать таких «горячих», чтоб надолго зарекся дразниться.
– Почему – Паук?
– Потому что я плету паутину, – объяснил Эйни. – И вижу, как плетутся чары.
– Ты – что?!
– Вижу. Нет, не глазами.
Жена Старейшего Оржелиса, родила двойню. Близнецов – мальчика и девочку. Добрый знак – рождение близнецов, но для Старейшего он стал знаком зловещим. Мальчик родился слепым, и повивальные бабки шептались по углам, что лаумы, помогавшие роженице, разлетелись из дома, закрывая лица, напуганные увиденным. А в груди у молодой матери не было молока, и она заходилась слезами при одном взгляде на страшненького младенца, с глазами прозрачными, как вода, и неподвижными, как камень.
Оржелис не слушал бабок. И ни единым словом не попрекнул жену. Он отнес сына в святилище, отдал в жертву богу, который с равной охотой принимал кровь человеческую и звериную, но, конечно, как любой из богов, предпочитал кровь князей.
– Ишь ты, – только и хмыкнул случившийся там странник-вайдила, взглянув на младенца. – Счастье пришло в твой дом, Старейший! Отдай ребенка мне и проведи очистительные обряды.
– Кто ты такой? – спросил Оржелис, только что сам намеревавшийся отдать первенца на смерть, но ощетинившийся, подобно защищающему потомство зверю, как только понял, что с сыном действительно придется расстаться.
– Называй меня Альгис . – На пыльном лице блеснула и пропала улыбка. – А богу подари юного раба, черного коня и большую рыбу. Ты знаешь, о каком боге я говорю.
Отмеченным богами было место в Ниэв Эйд. Правда, никогда еще, с незапамятных времен – ни разу, в Ниэв Эйд не попадали калеки. Боги метят по-разному: странным цветом глаз, родимыми пятнами, луком и стрелами на животе. Или вот рождением близнецов… да мало ли у них, у богов, способов сказать: этот смертный может стать бессмертным? А слепота – не лучший подарок будущему бойцу и чародею.
Но на этом младенце стояла метка особенного божества. А слепота не помеха тому, чей бог сам завязал себе глаза, тому, чей бог таится в ночи, приходит во тьме, и тьма расстилается там, где ступает его конь. Пестрые краски мира – безделица в сравнении с палитрой бездны. Тому, кто будет видеть прошлое и грядущее, зачем настоящее? Только отвлекаться на суету быстротекущих дней.
Впрочем, назвавший себя Альгисом знал, что княжескому сыну не пристало быть прорицателем. Сын Старейшего должен быть воином и мудрецом, а не слепым провидцем. И Альгис не взялся бы разрешить возникшее противоречие.
Старший наставник Ниэв Эйд, носящий прозвище Син, явился к нему в тот же день, и вот его-то, древнего чародея, окруженного физически ощутимым ореолом трех сил, младенец увидел. А Син, глядя на колыбель невозмутимыми глазами-щелочками, поджал губы, когда понял, что крошечное существо, бессмысленно сучащее ручками и ножками, с каждым движением вытягивает из него, старого колдуна, его цуу – чародейскую мощь. Этакий паучок-кровососик. Малыш улыбался, пуская пузыри, и глаза его сделались темно-карими, почти черными, такими же, как у самого Сина, если бы позволил он кому-нибудь заглянуть в щели под тяжелыми веками…
– Какое имя получит мальчик? – спросил старший наставник.
Из-под корней священного дерева скользнула маленькая черная змейка. Две пары глаз разглядывали оставшийся в пыли узор. Два голоса медленно, словно читая по слогам, произнесли:
– Известие… награда…
– Альгирдас.
– Альгирдас, – кивнул бродяга, – почти тезка. Боги будут любить его, как думаешь? Ты ведь возьмешь его, Старший?
– Я возьму его.
– Мне сейчас начинать рассказывать во всех землях о награде, полученной Оржелисом от богов? Или подождать лет пятнадцать, пока награда подрастет?
– Оржелис уже нашел кормилицу для сына? – невозмутимо спросил наставник.
– Нет. Только для дочери.
– Что ж, скажи ему, мы с Альгирдасом вернемся через год.
Про Ниэв Эйд знали немногие. Но школа за гранью тварного мира была словно шило, которое не спрячешь в мешке, и даже не зная, почти все, кто служил богам, догадывались о ее существовании. Каждый год священные стены Ниэв Эйд покидали особенные люди, каждый год наставники школы забирали к себе новых учеников, и любой жрец, которому приносили отмеченного богами младенца, знал, что именно этот ребенок спустя двадцать лет может вернуться бессмертным.
Впрочем, забирали не всех. И большинство детей погибали пред ликами богов, потому что наставники не находили в них ничего необычного.
– Так тебя вырастил Син? – Орнольф с Альгирдасом бросали камни в мишень – крутящуюся на шнурке медную тарелку. Та отзывалась на каждый удар коротким звяканьем, и Альгирдасу не составляло труда попадать в цель снова и снова. Даже у Орнольфа не получалось так здорово. Лишний повод задуматься о том, что зрение, порой, только мешает.
– Нет.
Три камешка один за другим ударили точно в центр – слепой мальчишка четко знал, когда тарелка повернута к нему плоскостью.
– Меня вырастили напополам, Син и мой отец. Так же, как тебя, как всех здесь. Я ведь буду Старейшим, конунгом по-вашему, и должен жить на своей земле.
Как всех здесь – это точно. До десяти лет каждый, кто приходил в Ниэв Эйд, обучался у своего наставника, только Орнольф не слышал, чтобы Син лично учил кого-то. Хотя он и не интересовался. Во всяком случае, это многое объясняло, например то, как здорово Эйни выучился драться.
Конечно, каждого из них учили по-своему. Орнольф, хоть он порвись, не сможет так скакать и кувыркаться. Не для него это – бегать по стенам и древесным стволам и почем зря лупить врага пяткой в нос. Зато Орнольф один раз стукнет рукой и проломит самый крепкий череп. Каждому свое. А вслепую их всех учили биться и стрелять на слух, на шорох, на звон комариных крылышек в темноте… У Хельга получалось лучше, ну так он привык. И все равно против Жирного Пса, против псиной стаи один маленький слепец не выстоял бы, хоть завяжи глаза им всем.
Всю жизнь в темноте. Всегда. Нет, даже думать о таком не хочется.
А жизнь делилась надвое. И одна ее часть была полна… красок. Альгирдас понятия не имел, какими бывают краски, просто других слов у него не находилось. Краски. Цвета. Видеть… Как еще объяснить то, что окружало его, пока он жил у наставника Сина? Разноцветные яркие нити, ленты, розетки, узоры и сполохи – ворожба. Слей воедино зрение, осязание и вкус, добавь слух, различающий тончайшие оттенки звучания красок, и тогда, может быть, станет понятно. Мир вокруг Сина был прекрасен и радостен, даже когда наставник наказывал, даже когда оставлял без еды, когда по многу раз заставлял проделывать одни и те же скучные каллиграфические упражнения. Он никогда не переставал ворожить, он жил этим. Волшба и чары были для наставника Сина привычны, как дыхание, и Альгирдас, перебирая рис, чтобы приготовить учителю ужин, выбрав момент, цеплял пальцами тонкие, почти невидимые ниточки… миг, и желтоватые, длинные зерна отделены от мусора и мышиного помета. С шорохом ссыпаются они в глиняную плошку, а мир вспыхивает новыми красками, – спохватившийся наставник пытается понять, как же он пропустил липкую ниточку паутины. И поневоле растягиваются губы в улыбке – это так красиво, когда Син сердится…
Другая часть жизни была черной.
И в первый раз было страшно, очень страшно. Альгирдас был еще слишком мал, чтобы понимать, куда исчезли привычные яркие краски. Были голоса, которые тускло светились: голос отца, голос сестры. И была темнота. Всегда.
Но об этом Альгирдас не рассказывал никому. Только Сину, к которому вернулся через год, и когда пришло время вновь уехать к отцу, взмолился не отправлять его в темноту. Он не мог понять, чем провинился. За что наставник наказывает так страшно и жестоко.
Дурак был. В три года дураком быть простительно, но не при мудром же учителе. В три года уже и соображать пора бы.
Син, спасибо ему, никогда не напоминал об этом.
А Орнольф спросил, – он не боялся спрашивать и в этом был похож на наставников, они тоже не стыдились чужой ущербности. Орнольф спросил, и Альгирдас рассказал ему неожиданно для себя, и даже Син, наверное, удивился бы, узнай он, что Паук приоткрыл для кого-то завесу над окружающей его тьмой. Но Орнольф, он вообще был странный, он зачем-то взялся защищать Альгирдаса от обидчиков, а еще он относился к нему, как… нет, слов было не подобрать… с Орнольфом можно было не стыдиться слепоты и не надо было притворяться таким же, как все. Притворяться все равно не получалось. Будь Альгирдас хоть в тысячу раз лучше других, в ворожбе или в бою, что-то в нем было не так. И это что-то заставляло тех, кто видел его, складывать рогулькой пальцы, шептать «чур меня», отходить подальше, как от больного или проклятого.
Что здесь, что дома – люди одинаковы, неважно, помечены они богами, или нет. Но вот отец никогда не относился к нему как к калеке.
Это Орнольф понимал: какой уж тут калека, когда ему пятеро здоровых парней – на один зуб. И, наверное, он понимал, – во всяком случае, думал, что понимает, – как это важно, когда отец учит тебя всему, что умеет сам. Учит без скидок на ущербность. Он мог представить такое. И мог грустно позавидовать. Конунг Гуннар Бородач не считал нужным тратить время на второго сына.
– С отцом я забываю, что слеп.
С отполированной меди вдруг разбежались яркие солнечные зайчики. Орнольф отвернулся, морща нос. В желтых как мед глазах Хельга сверкало солнце. Он даже не прищурился. И три камешка почти одновременно звякнули в мишень.
Все у него получалось лучше. Орнольфу казалось иногда, что зрение – это помеха.
…И все чаще ловить себя на мысли: «Ему проще, он слепой…»
А однажды брякнуть вслух. И успеть испугаться, что обидел, прежде, чем губы Хельга растянутся в дурашливой радостной ухмылке:
– Ага, рыжий, понял наконец-то!
На языке Ниэв Эйд «рыжий» звучало как «рув». На языке данов – «руд». На языке Паука – «русвас». Похожие слова. А Орнольф действительно был рыжим, ярким, огненным, – мать говорила, что зимой возле них с Дигром можно греться как возле очага. Только они с Жирным Псом даже за столом старались сидеть подальше друг от друга, так, чтобы не было никаких «вы», а были отдельно Орнольф и отдельно Хрольф [3]. Отец дал обоим волчьи имена, – наверное, хотел видеть обоих в своей стае-дружине волчатами, которые когда-нибудь вырастут в матерых волков. Но Орнольф не желал считаться со второй частью своего имени. Первой, орлиной, было вполне достаточно, чтобы быть как можно дальше от ненавистного близнеца. Да и то, какой он Хрольф, Дигр он… даже мать иногда качала головой:
– Ты, сынок, в отца удался, а он у нас тоже не худенький.
Дигр и держался поближе к отцу, что не мешало Орнольфу при любом удобном случае насмешничать над ним. За драки конунг Гуннар сыновей сурово наказывал, но Орнольф-то знал, что слова зачастую бьют побольнее кулаков.
Дигр подобно вору
Хватал все без разбору.
Огню с ним сравниться —
Только осрамиться!
Была б пища только —
Дигр съест хоть сколько!
Хоть и зовут волком,
Может лишь жрать – и только! [4]
Да эльфы с ним, с Дигром! А Эйни вряд ли представлял себе, что такое «рыжий», просто услышал где-то и теперь не упускал случая поддеть. Дразнился, как умел. Он вообще не силен был по части нид или хотя бы просто словесных боев, а языком колоть – это вам не паутину плести, это искусство, – и либо дано от богов, либо нет. Зато Эйни точно знал, когда лучше промолчать, и поэтому если говорил, то всегда метко. Паук, он чувствовал, насколько должна быть натянута нить, чтобы жертва не могла даже трепыхнуться.
Да, паутина бывает и такой. Не только в ворожбе, но и в разговоре, и… в бою.
Осень миновала, пришла зима. В вечно цветущих и плодоносящих садах Ниэв Эйд времена года различались только по календарям, каковых, правда, было великое множество, и все их требовалось знать назубок. К тому дню, когда в тварный мир пришел самайн , и наставники ненадолго отпустили их всех по домам, Эйни уже занял свое место в дружине Орнольфа. У Орнольфа была не свора и не стая – орлы не утки, стаями не летают – у Орнольфа была дружина. Дроттин . И там сначала удивлялись, потом посмеивались, а потом приняли новичка. Не только Эйни, еще трое первогодков прибились к ним. Тоже обычное дело: малышня сначала держится вместе, а потом, так или иначе, разбредается по разным компаниям. Выполняют мелкие поручения, прислуживают, находят среди старших защитников и покровителей и, рано или поздно, друзей. Не будь Эйни слепым, не окажись он сразу в стороне от всех и особенно от сверстников, может, водоворот сложной жизни в Ниэв Эйд вынес бы его вовсе и не к Орнольфу.
Правда, к Жирному Псу Альгирдас бы точно не пришел. Подлости ему не хватало, чтобы в свору попасть.
Так или иначе, в конце весны, перед ежегодными испытаниями, ни Орнольф, ни вся его дружина уже не представляли себя без Эйни… Ох, попробовал бы кто-нибудь, кроме Орнольфа назвать его синицей! Дрался Хельг, наверное, больше, чем все остальные вместе взятые, но зато, еще когда зима была в разгаре, все уже знали: он – Паук! И никак иначе. Ну, можно еще Альгирдас, разумеется. И как только не переиначивали это длинное трудное имя! Но Пауком звали все-таки чаще. На самых разных языках.
Все, кроме Дигра, конечно.
На испытаниях случилась неприятность: Син застукал Орнольфа с приятелями-одногодками на жульничестве в чтении рун. Но вместо того чтобы наказать, не отпустить домой, или еще чего похуже придумать, велел испытания повторить, спросил, где Паук, и ушел. Видимо, за Пауком. Очень уж многообещающе перехватил свой тяжелый посох посередке, это – Эйни рассказывал, – чтобы сразу с двух концов отоварить. Если от первого удара еще можно было увернуться, сохраняя почтительность и словно бы невзначай, то от второго уже никак. Вот еще одно преимущество слепоты: зрячему и в первый раз уворачиваться не пристало, разве что успеть повернуться к наставнику спиной и сделать вид, что не заметил ни его, ни посоха, а словно бы случайно в сторонку шагнул.
А жульничать на испытаниях нельзя, конечно. Но и наказывать за это одного только Эйни тоже нельзя. И Орнольф хотел вмешаться, да Син на него так оглянулся, что ноги к земле приросли, а язык – к нёбу.
Идея, конечно, была Хельга. Ему руны читать, что орехи щелкать, легче легкого. И не только руны. Любые волшебные знаки. А уж чертит он их так ловко, что Один обзавидовался бы. Вот Альгирдас и предложил протянуть паутинку от него – к приятелям. Они испытания проходят, а он подсказывает. Всего делов-то лица умные делать и глаза внимательные, чтобы наставники не заподозрили, будто ученики голос в голове слушают. Паутину не видно, паутину не слышно, паутина – не ворожба, ее не почуешь. Если бы Син не пришел, все бы получилось в лучшем виде.
Но Син пришел. А уж он-то все почует: что надо и что не надо.
Потом Орнольф узнал, что Паука посадили в карцер, хотя, вроде бы, сильно не ругали и даже почти не поколотили. Сам Орнольф прошел испытания, справился и с рунами, хоть и не с первого раза, и даже не со второго, а повидаться с Эйни так и не получилось. Домой рыжий дан отправился, ломая голову над тем, что же плохого сделал его слепой приятель, если наказали его так сурово. Так ни до чего и не додумался.
А когда они встретились снова в середине осени, повзрослевшие и сильно изменившиеся за четыре долгих месяца, Паук плел уже совсем другую паутину. Он по-прежнему оставался для Орнольфа Эйни, – синицей, маленькой легкой птахой, которую и не чувствуешь, когда она слетает тебе на ладонь, – но для всех остальных слепой светлоглазый новичок стал Пауком окончательно.
Существует три вида силы: цуу – сила чар, оусэи – сила жизни и тэриен – сила телесная. Они есть в любом человеке, но без обучения люди способны использовать только тэриен. Обученный чародей может использовать тэриен и цуу. И только Паук перестал различать одно, другое и третье, с равной легкостью пользуясь цуу, тэриен и оусэи, причем не только собственными.
Для Орнольфа этого оказалось вполне достаточно, чтобы всерьез задуматься: кто же такой воспитанник наставника Сина – чудо или чудовище?
…Дома лазали по скалам за птичьими яйцами, по самым крутым склонам, как можно выше – на одних пальцах и чтобы без всякой ворожбы. Тяжеловат был Дигр для такой забавы, но старался не отставать. А когда оказались они на вершине вдвоем, ухмыляясь, спросил у Орнольфа:
– Любишь красивых мальчиков? Ну и как тебе твой малыш, лучше Хапты, а, братец?
Прошлогоднюю хуналандскую добычу Орнольфа так и называли здесь – Хапта, пленница.
Орнольф сначала не понял. То есть совсем не понял, и Жирному Псу надо было бы воспользоваться этим, сбежать пока есть время. Ну, или потом, несколькими мгновениями позже, когда Орнольф повторил про себя и осознал смысл вопроса и оцепенел, даже моргнуть не мог. Слова родились раньше, чем ожило тело. «Несрезанный колос полей Эгира», «скользкая рыба вереска», «пожиратель волчьих лакомств» – Дигр в свою очередь обалдело зашлепал губами.
– Убирайся к закатным водам! – пожелал ему Орнольф напоследок, ударом кулака отправляя брата вниз со скалы и искренне, от всей души надеясь, что тот сломает шею, упав на камни внизу.
Но Дигр переломал только руки и ноги.
Он должен был убиться. По всем законам мироустройства, по всем законам справедливости обязан был разбиться насмерть… А ему повезло, неслыханно, как везет раз в жизни и то не всем.
Ну а потом вмешался Диан Кехт, Бань-цяо , как называл его Син, добрый бог Аушаутс , – сколько еще имен у него, божественного врачевателя? – никогда не оставляющий без внимания учеников Ниэв Эйд. И уже к исходу лета Жирный Пес был здоров.
Орнольфу же отец задал такую трепку, что пришлось вмешаться матери, чтобы разъяренный Гуннар не убил сына.
Хапта потом плакала над Орнольфом, осторожными пальчиками нанося на раны прохладную мазь. Орнольф хотел объяснить ей, что лечить его не надо, что он исцелится сам, он умеет, но вместо этого заснул, убаюканный ее голосом и лаской.
Дигр сошел с ума. Может ли сойти с ума тот, кто учится в Ниэв Эйд? Наверное, да. Дигр же сошел.
Надо ли говорить, что этим летом они не ходили с отцом в Хуналанд?
Лучше бы их отдали на воспитание кому-нибудь из ярлов отца, как троих младших братьев. Да, так было бы лучше. А еще хорошо было бы всегда оставаться в Ниэв Эйд. Только как тогда ходить в походы? Викинг не может все время сидеть на берегу, потому что какой же он тогда викинг? А вот уехать жить к любому из ярлов Гуннара Орнольф готов был когда угодно. Он любил отца, он ревновал его к Дигру, но что же делать, если так сложилось, если из двоих сыновей только одного признает конунг сыном?
Четыре зимы назад наставник Сэйд, тот, что когда-то забрал Орнольфа из-под священного дуба, говорил, что Гуннар одинаково любит обоих старших сыновей. Что Орнольф слишком мал, чтобы судить верно, слишком мал, чтобы понимать. Что так часто бывает – близнецы ревнуют друг к другу отца и мать. Что это проходит…
Теперь Орнольф уже не пошел бы к Сэйду за советом. Потому что… ну, о чем спрашивать пусть даже и мудрого наставника? Почему мой брат, так похожий на меня, стал хуже врага? Почему мать, голосом холодным как замерзающая вода, сказала отцу, что попросит помощи рун, и Гуннару не поздоровится, если он еще хоть пальцем тронет ее сына? Как будто Дигр не был ей сыном… Как будто Орнольф не был сыном Гуннара.
Слов, всегда легко и складно приходивших на язык, сейчас было не отыскать. Умение задавать вопросы оставило Орнольфа. А наставник Сэйд даже не поинтересовался, как прошло лето, он сразу отправил Орнольфа к наставнику Сину.
Тот, конечно, уже все знал.
Так и вышло, что после долгой разлуки в Ниэв Эйд встретились другие Альгирдас и Орнольф, совсем не те, что распрощались здесь же четыре месяца назад.
Где располагался Ниэв Эйд, не знал, наверное, даже Син. Но попасть сюда, в землю вечных весны и лета, можно было из нескольких святилищ, одно из которых находилось недалеко от дома Орнольфа. Хельгу из его краев добираться было куда как дольше.
Он и вернулся позже.
И так же, как в прошлом году, Дигр успел встретить его раньше, чем Орнольф.
Тот опоздал к началу. А когда Орнольф со своей маленькой дружиной прибежал на место событий, вмешательство уже не требовалось.
В тот день они впервые увидели змеиный танец. Увидели того Паука, который пять лет спустя начнет наводить ужас на врагов одним своим именем. Но тогда Эйни, конечно, никто еще не боялся… Псы в подлой своей манере держались в отдалении, бросались камнями и нидами… Глаза Альгирдаса уже нехорошо посветлели, как всегда, когда он совершал над собой усилие. А небо стало вдруг белым, прозрачным, как его глаза.
И Паук начал танцевать.
Ни тогда, ни потом Орнольф не нашел иного слова. А уж если он не нашел, то прочие и подавно.
Обычных мальчишек, даже обычных взрослых, Хельг в свои одиннадцать лет хоть слепой, хоть даже и связанный, разделал бы под орех. Но псов-то так же, как всех здесь, учили драться и стаей, и поодиночке, и разбегаться учили так, чтобы не мешать друг другу, не подставляться под удар. И вот они, ученые, здоровенные лбы, толкаясь и спотыкаясь, сбились в кучу, бросившись на Хельга как стадо спятивших баранов. Сами сделали то, к чему когда-то вынудил их Орнольф, втянув в драку, дав Эйни возможность добраться до Жирного Пса.
Все получилось быстро. Но Орнольфу показалось, что он различает тупой ужас в глазах Дигра. Тот понимал, что делает что-то не то, не так. Понимал и не мог остановиться.
Паутина. Паутина ворожбы. Паутина слов. Убийственная паутина танца.
Они, конечно, справились бы с ним – чего там, все-таки семеро парней, почти все взрослые и все умеют драться. Но Эйни напугал их. Он ведь не ворожил, – от ворожбы песья свора тоже умела защищаться, – он раскинул липкие тенета, а псы попались и забились бессмысленно, наматывая на себя все новые витки паутины.
Да, так и вышло.
В конце концов Эйни позволил им – нет, не разбежаться – расползтись. Только Дигра не отпустил. Тот, оглушенный, сидел на земле, бессмысленно мотая головой, когда Эйни присел рядом на корточки и протянул чуткие пальцы к лицу Жирного Пса.
– Не трогай! – крикнул Орнольф.
Все внутри перевернулось от отвращения. В голове загудели, перекрывая друг друга, голос наставника Сина и насмешливый голос Дигра, и снова Син… «Береги его, Орнольф…»
– Я хочу знать, какой он, – отозвался Хельг.
Кончики его пальцев скользили по лицу Дигра, по вспотевшему лбу, по вискам, где бились упругие жилки, по щекам, наливающимся багровым румянцем, коснулись носа и губ…
Орнольф сплюнул и отвернулся.
Хельг встал, вытирая руки о штанины, и растерянно сказал:
– Он такой же, как ты.
– Нет, – доказывал потом Орнольф, потом, когда никого рядом не было, ни любопытных глаз, ни слишком чутких ушей, – он не такой. Он – жирный, подлый пес.
– Ты не жирный, – согласился Хельг, – если только не стал жирным за лето. Но у него твое лицо и голос твой, как это может быть?
– Мы близнецы.
– И ты не сказал мне?
Орнольф не знал, чего в нем сейчас больше – злости или стыда. Хотелось поколотить Хельга, чтобы не хватал руками что попало. Хотелось самому себе дать промеж глаз: сразу надо было сказать, кем приходится ему Дигр.
Близнецы, но не братья. Братья – это родство крови и родство духа, а тут не пойми что, дрянь какая-то и злоба непреходящая, и брезгливость пополам с черной завистью. Грязь, одним словом. Син сказал, что так бывает и бывает часто. Что близнецы – как черное и белое, ненавидят друг друга, различаются настолько, что стремятся к взаимному уничтожению, – так бывает у людей и у богов. Обычное дело. Син сказал, что они разные, и что Дигр станет конунгом, так решил Гуннар. Хрольфа отец считает сыном. Орнольфа – нежеланным и нелюбимым подменышем. И Дигр умрет в свой срок, а Орнольфу суждена жизнь вечного бессмертного странника, и лучше будет, если выйдя из Ниэв Эйд, они никогда не встретятся. Еще Син сказал, что каждый из них зачем-то нужен в мире. И что путь Орнольфа он видит так ясно, как будто оглядывается на собственную жизнь, но и Дигр… Син, конечно, называл его Хрольфом… Дигр, Жирный Пес, тоже сделает многое, просто деяния его пока еще сокрыты от глаз.
Син сказал, что… нет, дальше рассказывать нельзя.
– Держись подальше от Дигра, – хмуро посоветовал Орнольф. – Просто держись подальше.
– Значит, он не получит имя? – спросил Хельг. И добавил, не дожидаясь ответа: – Зато теперь я знаю, почему ты называешь его Дигром. Он друцкис – толстяк. Вы ведь не похожи, да? Только лица и голоса, а так – совсем разные. Я догадывался, что тебе плохо дома, но ты никогда не рассказывал. Почему?
– Тебя послушать, так ты тоже доволен тем, что слепец, – буркнул Орнольф. – Подрастешь – поймешь.
– Ладно, – согласился Хельг, – буду расти. Наставник Син пообещал тебе жизнь такую же, как у него. Ты тоже станешь наставником?
Это была смена темы – очень хорошо. И это был неожиданный вывод, предположение, которое Орнольфу в голову не пришло. А ведь, действительно, слова Сина можно было истолковать и таким образом. Жить в Ниэв Эйд, учить детишек бою и ворожбе, рассказывать им про фейри – звучит заманчиво. Если останется возможность воевать и ходить в походы.
Эйни лишь скривился пренебрежительно. Дети – фу-у! Тупые и шумные, им все нужно объяснять по тысяче раз, но и в тысячу первый они все равно путаются в нитках силы и делают из заклятия кляксу, и не умеют отличить лиетувенса от альпа, а мару от хордевы. Орнольф возразил, что дети отнюдь не тупые, просто им все нужно объяснять трижды и разными словами. Так же, как взрослым. Хельг не поверил. Ну, он мог позволить себе недоверие – лучший ученик, любимчик Сина и проклятие всех остальных наставников.
Как бы там ни было, неприятная тема, скользкая дорожка откровений осталась в стороне. В тот день к ней больше не возвращались. И в следующие – тоже.
Орнольф тем же вечером отыскал Дигра, убедился, что никто не слышит их, и сказал:
– Еще раз увижу тебя рядом с Альгирдасом, и все узнают, почему ты изводишь его. Ты меня понял, пес?
И то, что Дигр даже не попытался изобразить недоумение, не стал спорить, а непритворно испугался, было хуже всего.
Хуже, чем растерянный голос Эйни: «он такой же, как ты».
Не такой.
Орнольф точно знал, что больше не вернется в дом Гуннара.
ГЛАВА 2
«…Хозяйка дочке отсчитала десять клубков пряжи и ткать велела. Уселась дочь за кроены в четверг вечером. Ткет да ткет. Хозяйка зовет:
– Иди, дочка, ложись, отдохни!
А та тонким голосом:
– Вот закончу, вот закончу, вот закончу!
Мать опять кличет, а та молчит. А потом – грубым голосом:
– Вот закончу, вот закончу, вот закончу – только ногти!
Мать вбегает в горницу, спрашивает:
– Где ты?!
И видит: подвешена дочь за ноги и обглодана вся, только ногти на ногах остались. Вот тебе и наткали!..»
Народная сказка
Альгирдас никогда не видел снов. Так, как видят их зрячие. Сны его были цветными и яркими, узоры ворожбы сплетались в них с множеством звуков, за каждым из которых были люди или события, или просто шум ветра в кронах, шелест бегущей воды.
Последние недели один и тот же сон повторялся с утомительной навязчивостью. Возможно, следовало бы признаться себе, что повторяется он с пугающей настойчивостью, но бояться нужно пророческих снов, а не воспоминаний о том, что уже было. Пророчеств же Альгирдасу не снилось никогда. Вопреки ожиданиям наставников, провидцем он не стал. Да и не стремился. Сын Старейшего, он рожден был, чтобы сражаться и править, и хранить свою землю и свой народ. А гадают пускай вайделоты. Каждому свое.
Во сне он снова слышал ветер, чувствовал трепетные нити оусэи, сходящиеся к его сердцу от неба и земли, от деревьев, трав и просыпающихся ночных зверей. Во сне он шел рядом с отцом через лес к их дому, стоящему в стороне от городища. И Жилейне, сестренка, шла слева, иногда легонько касаясь его локтя, когда попадался на дороге вылезший из земли корень или выбоина, которой не было год назад… о которые он еще ни разу не споткнулся, не запомнил, что вот здесь…
Отец, тот позволял и спотыкаться, и падать – в те годы, когда Альгирдас еще падал, споткнувшись – расшибаться в кровь, но уж чтобы в другой раз знать: ходи аккуратней. Жилейне, будь ее воля, стелила бы на пути у брата ковер и заставляла деревья высоко поднимать хлесткие ветви. Они оба любили его, каждый по-своему, и Альгирдас любил их обоих. А дома ожидала мать…
И идти туда не хотелось.
В Ниэв Эйд он успевал соскучиться по отцу и по Жилейне, но чем ближе становились дом и мать, никогда не выходившая встречать его, тем больше хотелось вернуться обратно.
Только в этот раз все было не так. Привычная – за год отвыкаешь, а потом возвращаешься, и как будто надеваешь старую удобную обувь – темнота леса, вечера, отцовских шагов и дыхания сестры расцветилась пятнами красок. Влажными, чмокающими лепехами цветов таких насыщенных и ярких, что к горлу подкатила тошнота. Где-то рядом убивали. Фейри убивали людей.
Впереди.
В их доме?!..
Паука с двух лет учили тому, как защищать людей от фейри. И еще учили, что пока он не вырос, от фейри надо бежать. А он рванулся вперед, оставив за спиной отца и вскрикнувшую сестру, и нити паутины, свистнув, налипли на пятна краски. Впервые в жизни Паук вытягивал силы из фейри, а не из наставников. Он не заметил разницы. На бегу, когда нужно думать еще и о том, чтобы дорога ложилась под ноги ровно и гладко, не до тонкостей вкуса.
Отец догнал его почти сразу. Но в дом Паук ворвался первым, – ему не нужно было пригибаться под низким косяком. А там, внутри, были люди и дейве – пряхи. Дейве пряли, сучили нити жизней, а люди, до которых они добрались, уже даже не кричали. Только мать заходилась криком.
Паук потом понял, что она кричала от страха, а не от боли. Он набросил паутину на всех, кто был под крышей, на живых и на нечисть, потому что одних от других все равно уже было не отделить. Он только мать не тронул, – ее-то узнал бы, даже стань она сама дейве. И не сразу заметил, что крик матери оборвался раньше, чем перестали кричать иссушаемые им фейри.
А когда все закончилось, громко и пронзительно завизжала Жилейне.
Оказалось, что никто ее не трогал, просто она увидела, что там было, что сделали пряхи, и что сделал Паук. Ох, и здорова сестренка орать… маленькая такая, а голоса – в десятерых взрослых столько не влезет. Вдвоем с отцом они ее едва успокоили, ворожить пришлось – Жилейне тоже ведь не просто так себе, хоть и зрячая. Близнецы, они близнецы и есть.
В доме никто не выжил. Ни бабы, что к матери на посиделки пришли. Ни мать… Жилейне рассказывала, как оно там было. Людей нет, только окровавленные костяки, за ноги подвешенные к потолку, да мотки перепутанных ярко-алых и сизых нитей на земляном полу. Кого-то спряли дейве, – они скручивают своих жертв в нити, скручивают их плоть, жилы, даже кровь из вен, – а до кого-то, не разбирая своих и чужих, добрался Паук. И сделал то же самое, ведь быстрее всего было повторить паутиной уже сплетенный фейри узор.
И только матери оторвали голову.
– Разозлились… – всхлипывала Жилейне, – разозлились, что не успели… съесть.
Сестренка много плакала потом.
Альгирдас знал, но, конечно, никогда не сказал бы ей, что дейве не отрывают людям головы. Могут, но не делают этого. И уж тем более никогда дейве не отрубают головы топорами. Острыми топорами, не из стали и не из железа, топорами, которые рубят кости как сухое дерево, и за которыми тянется широкая холодная лента цуу. На всю их землю такой топор был один-единственный. Подарок наставника Сина Старейшему Оржелису. От учителя – отцу ученика, с уважением и благодарностью.
Вот так вот.
«Тебе проще, ты слепой…», – Орнольф сам не знает, насколько прав. Слепому проще. Люди рядом со слепцом ведут себя так, как будто он не только не видит, но еще и не слышит, и, главное, не соображает ничего. Особенно, если ему едва исполнилось одиннадцать, а с виду не дать и десяти.
Вот интересно, как это – с виду?
Альгирдас давно научился обращать свою ущербность себе же на пользу. Обращать себе на пользу уверенность других в его ущербности. И все же то, что отец повел себя с ним как с человеком, который не видит, то, что отец поступил так, как никогда не поступил бы в присутствии зрячего свидетеля, больно обожгло душу. Будь Альгирдас старше, может, у него хватило бы разума проявить осторожность, достало коварства сообразить, что даже самый близкий человек может стать опасным, если ты узнаешь о нем слишком много. Однако в одиннадцать лет отцам еще верят, верят больше, чем учителям, богам или собственному опыту. Поэтому он спросил Старейшего: за что погибла их мать? И узнал, что порой приходится жертвовать теми, кого любишь.
Такова природа власти. Такова судьба властителей. Альгирдас-Паук, которому суждено было стать правителем своей земли, заново оценил будущее.
И решил, что отец прав. Принесение жертв – закон, обеспечивающий благополучие тех, кто зависит от тебя. Шесть лет спустя Старейший Альгирдас преступит этот закон и не пожалеет о преступлении, но тогда, одиннадцатилетний, он восхищался решительностью отца и не умел полностью представить себя на его месте.
За десять лет, прошедших после их рождения, мать родила еще шестерых детей. Пятерых мальчиков и одну девочку – никто из них не прожил и полугода. Но такое случается: дети умирают так же часто, как старики. И совершенно напрасно жена Старейшего винила в их смерти своего первенца.
Оржелис сначала пытался убедить ее, потом запретил говорить об этом. Альгирдас не раз слышал, как они спорили, – у матери хватало дерзости возражать мужу. И понимал, на что гневается отец. Он-то привык к тому, что люди его боятся, и кроме мутного осадка в душе никаких неприятностей от чужого страха давно уже не было. Паук мог постоять за себя, мог обидеть обидчиков так, чтобы надолго зареклись дразниться, а мог и не обращать внимания на брезгливый шепоток по углам. Он многое мог, пока еще не стал Старейшим. А Оржелису приходилось думать не только о себе, не только о жене или о детях, он отвечал за целый народ. Отвечал, в том числе и перед богами. И когда родная жена стала винить его в том, что он произвел на свет нечистого, стала требовать, чтобы Старейший сжил со света своего сына и наследника, стала каждому, кто желал слушать, рассказывать о том, что Велняс явился к ним в облике сверхъестественно сильного и подозрительно умного ребенка, – что оставалось делать?
Если бы она хотя бы не жаловалась всем своим подругам. Если бы ее обвинения не вышли за пределы их маленькой семьи. Если бы, если бы… что толку в сожалениях, когда не в человеческой воле отменить уже случившееся?
С ней даже спорить было невозможно. Есть признаки, – Альгирдас знал их даже лучше, чем отец, лучше, наверное, любого из жрецов, – безошибочно указывающие на то, что родившийся младенец нечист. И хвала богам, что обвинения матери коснулись только его и не затронули сестренку, так на него похожую, не по годам мудрую. И черноволосую… Кто бы объяснил: что это означает, в чем разница между волосами черными и волосами русыми, или рыжими – как это, вообще? В Ниэв Эйд учились несколько чернокожих, все старше Альгирдаса, и Орнольф говорил, что их отдали богам за слишком светлый цвет глаз, и что на их родине все до единого люди – черные.
Люди разные, да, но что это такое – цвет? Цвет кожи, волос или глаз, или воды, или листьев и неба? Нет уж, об этом даже думать не стоило. Достаточно того, что слепой, он был сильнее зрячих. Почти всех.
– Это ты позвал дейве? – спросил он отца.
– Да, – ответил Оржелис.
Это означало, что если бы Альгирдас не поспешил, Старейшему не пришлось бы убивать жену. И еще это означало, что отец верил в его силы настолько, что позволил напасть одному на троих фейри.
…А наставник Син, который, конечно же, узнал о бое с дейве, наказал Паука двумя неделями работ на кухне. С одной стороны, никаких скидок на слепоту, а с другой – повод задуматься, может, все-таки лучше, когда скидки есть?
Жилейне смотрела на Орнольфа сквозь ресницы и наматывала на палец прядку длинных волос.
– Вот если бы твоя мать вышла за нашего отца, тогда все было бы правильно и хорошо, – задумчиво сказала она.
– Это лишний раз доказывает, что правильно и хорошо просто не может быть, – заметил Альгирдас, которого никто не спрашивал.
Орнольф подумал и щелкнул его по лбу. Чтобы не болтал о том, чего не понимает. А если даже понимает и, возможно, побольше, чем другие, это все равно не повод портить всем настроение. Хотя меньше всего сейчас Эйни походил на того, кто портит настроение другим, причем с большим удовольствием.
Они трое валялись на вершине холма, склоны которого поросли лесом, а макушку украшало одно-единственное дерево. Священное, разумеется. И роща была священной. Но кому, как не детям Оржелиса и их гостю-заброде, нагло валяться на травке в самом центре святилища? Эйни таращился на высокое, ослепительно яркое солнце и дразнил большую черную гадюку. Та уже четверть часа пыталась ухватить зубами его палец, не больно, но обидно тюкающий ее по носу. Не уползала, что характерно. Эйни и его сестрица были со змеями на «ты».
А Орнольф гадюк побаивался. Вообще ядовитых тварей недолюбливал, хотя, конечно, умел с ними обращаться не хуже любого Гвинн Брэйрэ.
Жилейне. Ее звали Жилейне – сестру Хельга.
Жилейне – синица на их языке. Понятно, почему Хельг приходит в ярость, когда Орнольф называет его Эйни. И, между прочим, ярится совершенно напрасно. Они с сестрой до того похожи друг на друга, что Орнольфа при первом взгляде пробрала суеверная дрожь. Вместе они составили бы андрогина, идеальное существо, и, наверное, пока были детьми, родная мать не могла различить их…
А в Жилейне запросто можно было влюбиться, во всяком случае, Орнольф был уже где-то близко к этому.
Непрошеным явился на ум Дигр, и холодок пробежал от горла в желудок.
Близко… но пересечь черту, отделяющую влюбленность от любви не получится.
А о Жирном Псе можно забыть. Не вспоминать и не видеть его больше никогда. Какой камень свалился с души! Орнольф привык чувствовать его тяжесть, а теперь привыкал жить без гнетущей ненависти на сердце, и ему это нравилось.
Жирный Пес не прошел последних испытаний, над ним не провели баст [5], и он не стал Гвинн Брэйрэ. Не потому, что Дигр оказался слабее Орнольфа, а потому, что так пожелал наставник Син. Обман? Да. Но в том, чтобы солгать Жирному Псу, нет ничего недостойного, да к тому же у наставника Сина свои, и очень странные представления о чести и бесчестье. А последние испытания – предел для многих. Их проходит едва ли пятая часть учеников Ниэв Эйд, и те, кто получает имя, становятся бессмертными братьями, а те, кто ломается, уходят к смертным. Без обид. Мудрецы и чародеи, отважные воины, предсказатели, жрецы, часто правители, они ведь не забывают науку Ниэв Эйд, они просто не обретают бессмертия… и многого другого, о чем не догадываются, потому что об этом им незачем знать.
К порогу испытаний Дигр и Орнольф подходили как равные, ненавидящие друг друга, и друг друга стоящие. А покинули Ниэв Эйд два разных человека. Один – конунг, боец и чародей, человек, к которому благосклонны боги. Второй – кровь от крови богов, и уже не человек.
Забыть о Дигре. И наконец-то начать звать его Хрольф, даже в мыслях. Потому что презирать и ненавидеть его теперь так же бессмысленно, как бессмысленно небу презирать и ненавидеть смертных.
…Темно-серые глаза Жилейне так близко, что становится неловко. Тепло, даже жарко и… нет, не по себе от такой близости.
– Я все слышу, – подает голос Хельг.
И Жилейне вспыхивает, отпрянув:
– Пойду поищу ягод.
Она грациозно поднимается, у нее красивая походка и красивое тело, и красивое, странное, тонкое лицо. Невозможно на нее насмотреться, не хочется отводить взгляд. А Хельг позволяет гадюке свернуться на своей груди и произносит в пространство:
– Не обижай ее, рыжий. Соври что-нибудь, скажи, что тебе нельзя жениться… – и, помолчав, спрашивает с несвойственной ему нерешительностью: – Она некрасивая, да?
– Очень красивая, – искренне отвечает Орнольф.
Хельг вытягивается на траве, закинув руки за голову, по-прежнему смотрит на солнце, и голос его задумчив:
– Никто не сватается к ней, даже как к дочке Старейшего. Мне кажется, они боятся ее.
«Что он видит? – думает, глядя на него Орнольф. – Как он видит? Что для него солнце? Пятно света в темноте, огненный шар или бледная тень, не имеющая ни формы, ни цвета?»
– Боятся не ее, – отвечает он медленно, – боятся тебя. И тут уж ничего не поделаешь.
Было в их красоте что-то нечеловеческое. Но нужно было увидеть Жилейне, чтобы разглядеть Хельга. И после с неприятным удивлением понять: близнецы похожи на фейри. Орнольфу приходилось видеть сидов , – не в тварном мире, конечно, а на Меже , – их пустые глаза и узкие лица наводили ужас, а тела были совершенны до полной нечеловечности. Злые твари, изгнанные из мира людей неведомой, но благой силой, сиды заморозили Межу холодом своего дыхания. И были они так жестоки, что даже те Гвинн Брэйрэ, чьи племена поклонялись чудовищам, а не богам, ужасались их.
И все же сиды были прекрасны.
Это признавали все.
Один взгляд на них способен был свести смертного с ума, лишить душевного покоя, поселить в сердце вечную, неизбывную тоску по недостижимому, невыразимому совершенству.
Во всяком случае, ничем кроме безумия нельзя было объяснить то, что в Ниэв Эйд Хельгу прощали все его выходки. И только старший наставник Син находил в себе силы хоть изредка наказывать паршивца.
А Жилейне не осознает своей красоты, дивной природной грации, прелести смешения мудрости и чистоты во взгляде. Она станет жрицей и, может быть, встретит человека, который сумеет оценить ее и с трепетной благодарностью примет доставшееся ему сокровище. Кого-нибудь из Гвинн Брэйрэ – запросто.
И Орнольф очень постарается сдержаться, чтобы не выбить из счастливчика саму мысль о сероглазой чародейке.
С какой радостью он позволил бы себе любить ее! Как противно было врать Хельгу, мол, дома, за морем, у него есть жена, бывшая пленница, и он не может обмануть ее. Хапту, значит, не может, а Хельга – запросто. Но ведь невозможно было сказать ему правду, сказать, что лица его и Жилейне сливаются перед глазами в одно – лицо сида с холодным пустым взглядом. И не понять: мужчина перед тобой или женщина, или в самом деле андрогин, воплотившийся в двух близнецах?
Чьи губы ищут твоего поцелуя? Брата? Сестры? Обоих вместе?..
И снова вспоминается Дигр, так и не ставший Гвинн Брэйрэ, но куда раньше Орнольфа сумевший разглядеть в диковатой красоте Хельга нечто выходящее за рамки человеческого понимания.
Впервые Орнольф побывал на земле Хельга сразу после баст. Новоиспеченный Гвинн Брэйрэ, получивший имя Касур, Бронзовый Молот Данов, твердо знающий, что гордиться принадлежностью к братству можно лишь в самых крайних случаях… и слегка ошарашенный тем, что малыш Эйни, оказывается, стал Гвинн Брэйрэ в первый месяц жизни. Хотя, казалось бы, мог догадаться, услышав, как он назвался Пауком.
Причем не просто Пауком, а Пауком Гвинн Брэйрэ.
Орнольф, разумеется, еще тогда понял, что Хельг в свои десять лет уже стал полноправным членом братства. Но, согласитесь, есть же разница между десятью годами и месяцем! В десять лет можно получить имя за какие-нибудь особые заслуги. Но как можно стать Гвинн Брэйрэ, не прожив и трех дюжин дней? Что ж, оказывается, можно, если ты такой, как Хельг. Особенный. Во всех смыслах – особенный.
Паук угадал с точностью до деталей: Син предложил Орнольфу стать наставником в Ниэв Эйд, клятвенно пообещав, что на долю Молота Данов достанет и подвигов, и чудовищ. Ну а о том, что героев хватает, а наставников для них всегда мало, Орнольф знал и сам. Конечно, он согласился.
И с огромным удовольствием убедился в том, что прав был в своих подозрениях относительно того, как именно учат в Ниэв Эйд. Наблюдая ветвящийся лабиринт открытых для учеников путей, Орнольф видел теперь, как из мальчишек, почти одинаковых в свои десять лет, создают Гвинн Брэйрэ. Таких разных, – куда более разных, чем обычные люди, – но связанных между собой нерушимыми узами крови. Такими они и выходили отсюда в мир, и все, от последнего подлеца до самого благородного воителя, от убийцы до поборника справедливости, Гвинн Брэйрэ были братьями друг для друга. Не всегда связывала их братская любовь – уж на то, как могут ненавидеть друг друга братья, Орнольф за свою жизнь насмотрелся досыта, – но обязательства и кровь были сильнее любых чувств, не важно, добрых или злых.
И уже не нужно было спрашивать у Сина, зачем нужны такие Гвинн Брэйрэ, как Жирный Пес, зачем нужны такие Гвинн Брэйрэ, как песья свора? Нужны. Чтобы убивать там, где остановится в нерешительности Паук, где не поднимется рука Молота Данов.
И еще с легкой усмешкой смотрел Орнольф на маленького слепца, скользящего своей легкой походкой к тому будущему, которое готовили ему наставники Ниэв Эйд, на маленького самоуверенного бойца, твердо знающего, что он сам выбирает свою дорогу. Из него делали правителя, из упрямого калеки со скверным характером и колючей душой осторожно и мягко, опытной рукой скульптора удаляя все наносное, ваяли конунга, кунигаса… князя. В своих землях Хельг будет зваться Старейшим. Но Син смотрел дальше, далеко вперед видели его бесстрастные узкие глаза, и Орнольф, который мало кого боялся, не решился бы спросить у старшего наставника, какое же будущее видит он для Паука? И еще… что случалось с прежними бессмертными правителями, точно так же искусно и безошибочно созданными в Ниэв Эйд? Ведь Эйни не был первым учеником Сина. Что бы ни болтали об этом, старший наставник не зря назывался наставником.
А Хельг уже водил свою стаю. Черноголовая птица-синица, он держал в когтях таких коршунов, с которыми Орнольф в его годы остерегся бы связываться.
– Наставник Син еще помнит времена, когда правителей считали богами, – заметил Хельг однажды, – может, кто-то из них и был Гвинн Брэйрэ, только на каждого нашлось свое оружие. Он думает, что на меня – не найдется. Что паутина – достаточная защита и от людей, и от фейри. А еще он говорит, что во мне слишком много человечности. Все еще слишком много… Дигр справился бы лучше меня. Ты знаешь, что из него тоже хотели сделать правителя? Он жадный, как я, но он еще и хитрый.
– И подлый, – машинально добавил Орнольф, изумленный услышанным.
– И подлый, – согласился Хельг. – Подлость, рыжий, это хорошо. А мы с тобой…
Договаривать он не стал. Только фыркнул досадливо.
Это было в то лето, когда Орнольф в первый раз заехал к ним в гости. В гости к Хельгу, по которому успевал соскучиться за месяц-полтора. В гости к Оржелису, суровому тридцатилетнему конунгу, с первой встречи принявшему Орнольфа, как равный равного. В гости к Жилейне… Ей исполнилось тринадцать в тот год. И ворожбой ли своей, неуловимой, как паутина Хельга, или нелюдской, непостижимой красотой, а может, искренней и беззаветной влюбленностью девчонки во взрослого, но Жилейне стала единственной женщиной, заставившей Орнольфа изменить Хапте.
Да и было ли то изменой? Или вспышкой головокружительной влюбленности, короткой, как цветение яблонь, столь же прекрасной и хрупкой и такой же невинной, как белые прозрачные цветы? Помешательство? Да, но сладкое. Любовь эта таила в себе страх, походила на отравленный мед, и слишком скоро Орнольф понял, в чем причина страха, разобрал вкус яда и отстранился, едва пригубив отраву.
Если бы они не были так похожи… Брат и сестра. Невозможно любить одну, не думая о другом. А любить обоих одинаково Орнольф не мог. А какой мужчина смог бы? Разве что мужеложец.
Слишком много человечности… Сколько ее должно быть в идеальном правителе?
Ее вообще не должно быть.
Лето и часть осени, – бесконечные походы, истребление фейри, вразумление жрецов, забывающих о богах, осторожные встречи с людьми Белого бога, ворожба и сталь, и тяжелая как каменная плита усталость, избавиться от которой можно лишь в святилище Гвинн Брэйрэ.
Так живут все братья, кому выпала судьба странствующих воинов и защитников. Но не стоит поспешно завидовать жрецам братства, – их работа, невидимая и тонкая, ничуть не менее тяжела.
А хуже всего, конечно, наставникам.
Это Орнольф понимал, возвращаясь из странствий в стены Ниэв Эйд и встречая очередную стайку новичков.
Хвала богам, за два года не случилось среди них ни одного, хоть сколько-нибудь похожего на Эйни. Скверный характер – это еще не все, что делает Паука Пауком, и очень хорошо, что его-то Орнольф ничему учить не должен. Среди наставников ходили разговоры, что Хельгу нравится изводить своих учителей. Орнольф знал, что разговоры лгут. Хельгу нравилось изводить всех, до кого он мог дотянуться.
Впрочем, несмотря ни на что, Паука в Ниэв Эйд любили. В точности, как в поговорке, мол, любят не за что, а вопреки. Вот, вопреки всему… Он был их младшим братом. Самым маленьким. Самым вредным. И, ясное дело, самым любимым.
Только, не взирая на всеобщую любовь, Хельг умудрялся оказываться один именно тогда, когда ему нужна была помощь братьев.
Он снова изменился – резко, рывком, – за два месяца, прошедших со дня отъезда Орнольфа. И осенью рыжий дан не сразу узнал своего младшего братишку в еще более тощем и сильно подросшем парне, самый вид которого излучал жестокую, целеустремленную злобу. В глазах плясали, сменяя друг друга, небывалые в мире краски – вся ворожба Ниэв Эйд отражалась в них. А при взгляде на Орнольфа из-под ресниц плеснуло расплавленной лавой, густо-алой, веселой и страшной.
– Рыжий, – протянул Хельг, и пальцы его привычно метнулись к лицу Орнольфа, – ты рыжий? Ты тут один такой.
Он видел… благие боги… видел. Зрячими пальцами, к которым Орнольф привык, и глазами – тоже зрячими. Хельг изучал друга, как будто в первый раз… а ведь так оно и было.
– Это подарок, – тем же странным голосом сообщил Паук, – от Жилейне. Она отдала мне свои глаза. А сама умерла, представляешь? И я не знаю, кто…
…Он не знал, кто убил его сестру.
Близнецы, они многое делили на двоих, просто потому, что так получалось. Брат и сестра, – как одно существо в двух телах, как одна кровь, душа, радость или боль – все чувствовали вместе.
Радость и боль.
Альгирдас знал, что из-за этого и погибла Жилейне. Потому что он не смог ей помочь. Ее убивали где-то недалеко, туда можно было добежать, успеть, спасти… а он умирал вместе с ней и даже сказать ничего не мог, – только хрипел от боли, пытался, если не бежать, так хоть ползти к ней, к сестренке, к его зрячей половинке. Отец кричал ему что-то, тряс за плечи, рядом толклись бесполезно какие-то жрецы, лопались нити ворожбы, когда Альгирдас пытался сплести паутину.
Жилейне убивали… Долго. А он, когда прозрел, умер вместе с ней.
И даже обрадовался, когда все закончилось.
Об этом Орнольф не знал. Только догадывался. Он видел их вместе – своих синиц, равно любимых, разных, похожих. Он знал, как они близки. Были близки. И мог представить себе, как это было, когда Жилейне умирала в лесу, под ножом неведомого убийцы, и Эйни умирал тоже и не мог увидеть того, кто убивал его сестру.
Прозреть только для того, чтобы увидеть ее изуродованное тело – лучше уж оставаться слепым.
Рассказывали, что Гвинн Брэйрэ нашли Паука в Щецине, у ног его слепого божества. Он просил, требовал, чтобы владыка небес и преисподней вернул его сестру. Он просил его указать убийцу. Он принес богу две из трех жертв, птицу и зверя, и братья попытались остановить его прежде, чем будет принесена третья. Прежде, чем Паук убьет человека.
Рассказывали так же, что четырнадцатилетний юноша бился с ними, закрыв глаза, потому что тогда еще не привык смотреть глазами. И что он иссушил троих братьев, а еще двое едва не задохнулись в паутине, прежде чем явился Син. А Син явился незамедлительно, просто Паук, когда надо, мог быть очень быстрым.
Или когда не надо? На этот счет мнение братьев расходилось. А расспросить непосредственно пострадавших было пока невозможно, – им долго предстояло восстанавливать утраченные силы в святилищах своих богов.
И еще рассказывали, что Паук и Син схлестнулись на капище темного божества, сами как два полубога. И на стороне Паука были силы пяти побежденных им Гвинн Брэйрэ, и искусство боя, без остатка отданное ему наставником Сином. А на стороне самого Сина была бесконечная любовь к ученику и бесконечная жалость.
Син скрутил Паука, а потом выпорол так, что тот долго спал на животе, а ел только стоя.
Что ж, из всех наставников, Син был самым мудрым.
– Через два года, – сказал он Орнольфу, – с этим подарком богов в случае чего не сладит никто кроме тебя. Готовься, Касур, легкая жизнь закончилась.
– В случае чего? – спросил Орнольф. – У Хельга остался только отец. Неужели он тоже?..
– Три года назад я просил тебя беречь его, – напомнил Син, – сейчас я скажу: береги себя, Молот Данов. У Альгирдаса остался еще и ты. И не только мне кажется, что Паук Гвинн Брэйрэ слишком человечен для роли, которая ему уготована. Его бог тоже так считает.
Целью существования Гвинн Брэйрэ была не только защита людей от фейри и от них самих, Гвинн Брэйрэ выполняли в тварном мире работу благих богов, делали так, чтобы люди продолжали верить. А боги… да кто их знает? Ушли, были изгнаны или вовсе не существовали никогда?
Из всего высокого и чистого в тварном мире осталось только зло. Черный дракон с алмазными крыльями, вездесущий и всеведущий Змей , враг всего живого. Во всяком случае, принято было думать, что выглядит он именно так. Относительно же его взаимоотношений со «всем живым» ясности не было. Син, в силу обычаев своего народа питавший ко всем драконам теплые чувства, утверждал, что Змей и сам живее всех живых, несмотря на то что умер. Сину верили всегда и во всем, так уж было заведено среди Гвинн Брэйрэ, но насчет Змея было опять таки непонятно, потому что это «умер» относилось к временам, которые еще не наступили. До состоявшейся змеевой смерти оставалось без малого семьсот зим, а Змей, вроде как еще и не родился…
В общем, сложно все это было. С богами в том числе. Но Гвинн Брэйрэ традиционно считали, что без богов все же лучше. Доброту и свет люди носят в собственных душах, и вовсе незачем лучшим чувствам воплощаться в сколь угодно могущественных божествах. Со злобой и тьмой выходило не так складно: в душах человеческих хватало и этих, безусловно, необходимых качеств, однако и божественные воплощения зла не покинули людей. Это было дополнительным поводом задуматься о несовершенном устройстве мира, ведь те из Гвинн Брэйрэ, кто отмечен был богами гнева и несчастий, оказывались заведомо сильнее своих лишенных покровительства братьев.
Орнольф, по счастью, посвящен был Доннару – божеству стихийному, далекому от противостояния Зла и Добра, – и мог всецело рассчитывать на поддержку.
Против кого? Против Эйни?!
– Дурак, – невозмутимо сообщил Син, – против тех, кто захочет отнять у него последнее.
А у Паука запас прочности был, как у феникса. Бесконечный. И злость очень скоро переплавилась в дополнительный источник силы. Тоска по сестре стала помогать сосредотачиваться на занятиях, требующих размышлений. Он знал об уготованной ему судьбе, но вместо того чтобы испугаться только подобрался, как хищный зверь перед прыжком:
– Посмотрим еще, кто кого.
– Это ты кому? – уточнил Орнольф. – Богам? Или норнам?
– Это я всем, – нагло объяснил Хельг. – Надо будет, я и бога в паутину поймаю.
Удивительно, но на какое-то время Орнольфу и Пауку показалось, что боги поверили в угрозу. Даже, пожалуй, так: они поверили, что боги поверили. И прежде чем случилась новая беда, Орнольф успел вообразить себе, что со стороны божественного покровителя Хельгу больше не грозит чрезмерная опека.
Довольно глупо для человека, знающего о бесконечном терпении богов.
И об их бесконечном коварстве.
…Сбор назначили на Меже. Эта прослойка между тварным и волшебным мирами была населена фейри и чудовищами, да и из Волшебной страны заглядывали туда нежеланные гости. Межа и без нечисти представляла опасность для людей, и однако не было более удобного места для встреч. Гвинн Брэйрэ, разбросанные по всем обитаемым землям планеты, могли выйти на Межу из любой точки. Немного ворожбы, хоть сколько-нибудь отчетливое представление о геометрии, и тело, подобно бесплотному духу, выскальзывает за границу тварного мира. А уж по Меже-то можно было добраться куда угодно за самое короткое время.
Поэтому и встречались обычно здесь. На этот раз ориентиром служили далекие флаги межевой крепости. В самой крепости сидели твари, вроде бы враждебные людям, но у них тут были свои задачи, а у Гвинн Брэйрэ – свои. Кроме того, многие братья, тот же Паук, легко нашли бы общий язык с обитателями форта. А в этот раз сбор был затеян именно из-за Паука.
Син решил опробовать своего ученика в серьезном деле: «Хочу посмотреть, на что он способен, когда работает в полную силу…»
Казалось бы, события двухлетней давности достаточно наглядно продемонстрировали, на что именно способен Паук Гвинн Брэйрэ, когда «работает» в полную силу. Трое из пятерых братьев, пострадавших в Щецине, до сих пор не получили разрешения выходить на охоту – жили при святилищах, по мере сил помогали жрецам… на Паука, надо отдать им должное, зла не держали. Да и кто в братстве мог злиться на него долго?
Син выслушал замечания, больше походившие на вежливое сомнение: неписаные правила требовали, чтобы по выходу из Ниэв Эйд братья хотя бы год работали в группе со старшими, на подхвате. Син покивал, соглашаясь – этакое узкоглазое воплощение вежливого безразличия. И, поверив, будто он принял замечания к сведению, командиры охотников, нет-нет да заглядывающие в Ниэв Эйд, уже начали издалека заводить разговоры с Орнольфом, выясняя, отправится ли Молот Данов на летнюю охоту самостоятельно или присоединится к какой-нибудь дружине.
В том, что Альгирдас и Орнольф будут работать вместе, никто даже не сомневался, и каждому из командиров хотелось заполучить эту пару…
Тут-то Син всех и огорошил. Сообщив, что мнение остальных Гвинн Брэйрэ он выслушал, но пока Паук его ученик, он, Син, и будет решать, с кем из охотников Пауку работать.
Получилось, что сразу со всеми. Вот и стягивались одиночки и группы на Межу, в большой лагерь, разбитый неподалеку от стен вроде бы вражеской крепости. И теперь-то Орнольф понимал, что пять лет назад, помогая ему и приятелям проходить весенние испытания, Паук не сделал ничего, заслуживающего наказания карцером. Тогда, в ту весну, Син просто почувствовал настоятельную потребность спрятать своего ученика от всех, и желательно навсегда. Это было сродни инстинкту, не рассуждающему стремлению человека, отыскавшего клад, немедленно закопать его поглубже, чтоб, не приведи боги, не досталось сокровище никому чужому.
Альгирдас не смущался ни возлагаемыми на него ожиданиями, ни предстоящим испытанием, ни тем, что люди много старше, умнее и опытнее принимали его, как равного. Он знал всех своих братьев, знал всю жизнь, хотя многих увидел впервые только сейчас.
Увидел… За два года возможность видеть так и не стала для Паука обыденностью, по-прежнему оставаясь драгоценным, хотя и горьким подарком Жилейне. Мир стремительно раздвинулся, стал широким, беспредельным, и Альгирдас смотрел, жадно вбирая каждую деталь, смакуя цвета и краски, так легко и правильно сочетающиеся со звуками. И вряд ли смог бы понять, почему при взгляде на него охотники улыбаются, словно против воли. И почему Орнольф, оказавшийся ненадолго рядом, отвесил ему ласковый подзатыльник:
– Какой ты все-таки еще маленький, Эйни…
За «Эйни» следовало бы сказать ответную гадость, а уж за «маленького» и вовсе уничтожить какой-нибудь складной нидой. Но в словах Альгирдас был не силен. И со стороны себя не видел. Не видел огромных изумленных глаз, переливающихся всеми цветами радуги и с бесконечным вниманием разглядывающих людей всех цветов кожи, в самых немыслимых одеяниях, с ног до головы увешанных волшебными амулетами и оружием.
Через месяц ему исполнялось шестнадцать лет. По меркам смертных он давно уже был взрослым, и признавать другие мерки отказывался наотрез.
Задачу перед ним Син поставил простую, но грандиозную: сплести паутину, которая охватила бы всех присутствующих охотников. Начать следовало с северян, и раскидывать тенета дальше, насколько достанет сил.
Братья, наученные опытом отсутствующей пятерки, пришли в беспокойство. Со всех сторон начали гаснуть до этого ярко светящиеся амулеты, – те, кто ворожил, жульничая ли в кости, разводя огонь или добавляя крепости напиткам, немедля прекратили ворожбу. Альгирдас разглядел даже таких, кто откладывал подальше оружие, опасаясь, как бы липкая паутина не вытянула цуу из заветных рун. Не то, чтобы Пауку не доверяли… но шестнадцать лет – это не тот возраст, в котором Гвинн Брэйрэ отчетливо представляет себе, на что способен. А здесь многие еще помнили себя шестнадцатилетними.
– Будет не больно, – не удержался от шпильки Альгирдас, разбрасывая первые нити.
Ответом было недовольное ворчание братьев.
Никто из них еще не видел паутины в действии. Ее вообще наблюдали только Син и наставники, обучавшие чародейству. И чтобы облегчить задачу себе и братьям, Паук сделал нити видимыми обычным взглядом. Сам-то он мог видеть их, даже не открывая глаз, – красивые, тонкие, серебристые, – мог видеть, как наливаются они цветом, впитывая чужую силу или пропуская через себя его собственную. Братья, разглядев медленно плывущие в воздухе ниточки, и впрямь похожие на тонкие осенние паутинки, начали тревожно переглядываться. Первым стать никому не хотелось, но и отступать у всех на глазах было не к лицу отважным бойцам и охотникам.
Тогда Орнольф поймал в руки ближайшую к нему нить, и за ним настороженно, но решительно, потянулись остальные братья.
Альгирдас шевельнул пальцами, привыкая к новым ощущениям. В Щецине он дрался с пятью Гвинн Брэйрэ, и всех пятерых поймал в тенета, но тогда он был не в себе и не вникал в ощущения. Да и пять жертв – совсем не то, что пять десятков. Тем более что сейчас он не должен был вытягивать чужую силу.
А вообще-то ничего. Даже интересно.
Пять десятков нитей, шесть, восемь… вот их количество перевалило за сотню. Сам Паук уже не смог бы сказать, кто из братьев ловит очередные летучие паутинки, но какая-то часть его следила за всеми.
– Достаточно, – приказал Син, – северяне – все. Теперь ступайте в тварный мир, каждый в свои земли. Паук, не отпускай их.
Альгирдас только кивнул. Уж он-то не отпустит.
А дальше, дальше он мог наблюдать со стороны матерых бойцов Гвинн Брэйрэ проявления восторга, приличествующего скорее юнцам, нежели взрослым мужам. Причем, сразу отовсюду. Они слышали друг друга. Братья, разошедшиеся каждый в свой далекий край – в ледяную тундру, в зеленые леса Европы, в азиатские степи, в почти безлюдную тайгу Страны Великих Озер, – они слышали друг друга. И для этого больше не нужно было прибегать к чарам на крови. И Альгирдасу не составляло ни малейшего труда удерживать их всех на концах паутины.
По приказу Сина, он набросил тенета еще на нескольких братьев, и еще. Все меньше Гвинн Брэйрэ оставалось на Меже, один за другим они уходили в тварный мир. И круглое лицо Сина утратило обычную невозмутимость. Старший наставник позволил себе улыбку, не входящую в сотню дежурных и предписываемых канонами. Старший наставник просто улыбнулся:
– Это даже лучше, чем я ожидал.
Дальнейшее было уже совсем легко. Паук перегонял через себя потоки сил, от брата к брату, от группы к группе, он заплел свою часть паутины так, чтобы работать с каждым Гвинн Брэйрэ по отдельности, или объединять их в пары, шестерки, дюжины. Но он, конечно, никак не думал, что это все всерьез. Что проба сил будет проводиться на настоящей охоте. Не в обычаях Сина было затевать что-то настолько новое без множества предварительных испытаний. А старший наставник без колебаний бросил Гвинн Брэйрэ на уничтожение тех фейри, что ближе всего были к людям. Не по месту обитания, а по способу кормиться.
И первая охота Паука стала последней для великого множества людоедов, независимо от того, что именно пожирали они: плоть и кровь, или мысли и чувства.
Страшное дело, сколько оказалось среди них людей. Обычных смертных. Малефиков, как называли их христиане. Именно в христианских землях, в бывшей империи Великого Карла, свили свои гнезда самые свирепые твари – те, что носили человеческое обличье. Они привыкли к своей безнаказанности среди поклонников Белого бога, привыкли к тому, что в них не верят. Пожиратели детей и вампиры, стриги и маски жировали под рукой христианнейших правителей, почти не опасаясь охотников Гвинн Брэйрэ. Убивать их запрещалось законом. Удивительно, но так и было, человека могли казнить за покушение на убийство чудовища. И христиане соблюдали закон. А братство обычно больше сил тратило на то, чтобы уцелеть в христианских землях, чем на охоту за людоедами.
За десять часов общей охоты повсюду, куда дотянулись Гвинн Брэйрэ, низшие фейри и чудовища были уничтожены. Под конец токи силы, пробегавшие по нитям, стали совсем слабыми, потускнели. Люди вымотались, – двужильные или трехжильные, братья все-таки не были неутомимы. И Син сказал:
– Достаточно.
А потом в Ниэв Эйд, священных стенах школы, из которой ученики уже разъехались на лето по домам, охотники, жрецы и наставники устроили такую пьянку, что небо дрожало. В буквальном смысле. А как ему не дрожать, когда три тысячи бессмертных колдунов и тысяч пять неизвестного происхождения женщин пьют и гуляют, каждый по обычаям своего народа?
В тварном мире, правда, обошлось без катаклизмов. Если не считать таковыми всякого рода грозные знамения вроде комет, метеоритных дождей и солнечных затмений.
Планы братства на будущее были угрожающе радужными. Альгирдас же – повод и причина буйного веселья – с угрюмым пониманием представлял собственные перспективы. Уже ясно было, что никто не пустит его на самостоятельную охоту. Никто не пустит его даже на общую охоту. Никогда. Дело Паука сидеть в центре паутины. Вот спасибо, наставник Син… нет, с сегодняшнего дня уже просто Син. Все равно – спасибо. Чтоб тебе самому никогда на охоту не выбраться.
Всякое действие рождает противодействие. Из этого закона исходило в своих планах братство, по этому закону действовали и враги Гвинн Брэйрэ. Словно невод тяжело тянулся из морских пучин, рыбацкий невод, сплетенный из липких нитей, и чем дальше вытягивали его из моря, тем более крупная рыба билась в ячеях.
Напуганные неожиданно возросшим могуществом братства, фейри кинулись искать защиты у своих покровителей. Те из них, кто был разумен. А на неразумных Син времени не тратил: для того чтобы справляться с ними не требуется объединенная мощь всех Гвинн Брэйрэ. И через несколько месяцев после пробы сил Паука, благородные фейри, дивные создания с серебряной кровью в жилах, начали свою охоту.
На братство, на Сина, и на Паука.
Они выбрались из своих зачарованных замков, из недоступных ни богам, ни людям укрытий, поднялись из подземных глубин, спустились с небес, вышли из темных вод. Прекрасные и безобразные, восхитительные и пугающие, но все – одинаково чудовищные. Только самые древние из Гвинн Брэйрэ, ровесники Сина, люди, родившиеся в одном с ним столетии, могли припомнить времена, когда князья фейри обращали внимание на смертных.
– Сколько веков прошло с тех пор?
– Тысячелетий, – поправлял Син. – Не так уж много, Паук. Для них – совсем немного.
Начавшуюся с князьями дивных народов затяжную войну назвали «охотой Паука». И Альгирдасу странно было теперь вспомнить о том, как недавно жалел себя и злился на Сина за то, что не пускает желтолицый хань на настоящую охоту за фейри. Теперь Альгирдас охотился каждый день, он был рядом с любым из братьев, он научился слышать и видеть каждого охотника, и Гвинн Брэйрэ стали его руками, глазами, ушами. Его оружием, его чародейством, его паутиной.
Паук оставался на Меже, в центре раскинутых над планетой тенет, и ему уже не нужна была помощь Сина. Где-то рядом постоянно находились братья-телохранители, они дежурили по четверо, и Паук успел привыкнуть к ним настолько, что вообще перестал замечать. Еще Паук успел привыкнуть к тому, что он – самое драгоценное сокровище Гвинн Брэйрэ; и к тому, что его все время хотят убить; и к тому, что его все время хотят украсть. Только не мог понять: какой смысл воровать его, ведь удержать все равно не получится.
Ах, паутина – мистическая связь между братьями, удушающая сеть, боевые нити, разящие тело врага.
– Христиане верят, что Белый бог создал солнце из паука, – как бы между прочим роняет Син.
– Еще они верят, что кто паука убьет, тому сорок грехов простится, – не отвлекаясь от пульсации нитей, парирует Альгирдас.
А в тварном мире полторы тысячи человеческих фигурок повинуются дрожи его пальцев, взмаху ресниц, движению мысли. Это не игрушки, не фигурки на игровой доске – это братья, но когда сидишь в центре паутины, долго помнить о том, что на концах твоих нитей живые люди не получается.
Забываешь.
И начинаешь играть.
– Ты когда-нибудь задумывался над целями, которые ставят перед собой охотники?
Это Орнольф, Бронзовый Молот Данов. Наставник Орнольф. Он – один из немногих, кто не смотрит на Паука так, словно пытается разобраться в собственных ощущениях. Остальные как будто все время спрашивают себя: «Это ли наш малыш? Когда же он успел так измениться?» Им невдомек, остальным, что дети растут, а юноши взрослеют. Жрецы и наставники, наверное, понимают, насколько быстрее становишься взрослым, изо дня в день двигая по нерасчерченному полю континентов живые фигурки родных братьев. Но даже наставники, даже жрецы поглядывают с удивленным ожиданием: чему еще научился Паук за несколько месяцев, дней, часов…
…уходил на Межу один человек, возвращался оттуда – уже другой.
Человек ли?
– В чем цель существования охотников Гвинн Брэйрэ?
– Уничтожить враждебных людям фейри.
– Всех?
– Нет, конечно.
Надо лишиться разума, чтобы извести все враждебные людям силы. Достаточно того, что Гвинн Брэйрэ заменяют собой благих богов, не хватало еще взять на себя обязанности богов гнева и несчастий. Неплохо было бы избавить тварный мир от войн и болезней, сделать всех без исключения людей честными и благородными, а заодно уж позаботиться о том, чтобы не происходило с ними никаких досадных случайностей, предусмотреть которые никто не в силах, кроме тех фейри, что их подстраивают. Но откуда тогда люди будут знать, что хорошо и что плохо? И не придется ли после этого самим Гвинн Брэйрэ время от времени убивать их, выполняя чужую работу?
Мудрые учат, что люди слабы и в силу слабости своей не способны на добрые дела, если не будет над ними того, кто силой толкает их к добру и свету. Мудрые все какие-то злобные, это, наверное, от ума. Они не видят всего, впрочем, вообще всего не видят и Гвинн Брэйрэ, однако братья хотя бы в состоянии удивляться противоречию: если люди так плохи, как о них говорят, каким же чудом умудряются они противостоять окружающему их злу? Ведь нет над ними никого, кто мог бы проявить силу и указать верное направление. Нет добрых богов, которым они поклоняются, а люди все равно умеют любить, умеют проявлять великодушие, прощать, и даже приносить себя в жертву ради спасения многих, как сделал это сын Белого бога. К чему клонит Орнольф?
– Ты и сам уже догадался, – похвалил рыжий дан. – Син надеется на тебя и хочет с твоей помощью освободить людей от всех фейри.
– Включая Змея?
– Его обожаемого Змея… да. Старший считает, что люди достаточно знают о добре и зле, чтобы обходиться без наставников.
– Без фейри. И без Гвинн Брэйрэ?
Похоже, что так. Но если желание Сина осуществится, чем будут заниматься братья?
– Нести свет новой веры, – ответил Орнольф раньше, чем Альгирдас успел спросить. – Или, точнее, свет множества новых вер. Разным племенам – разные, чтобы прижилось. Единобожие кажется Старшему удачной идеей. А нам не привыкать выдавать себя за самых разных… святых. Так что будь готов, Эйни. Благих богов никогда не было, и мы привыкли к этому, постарайся и ты привыкнуть к тому, что злых богов не станет тоже. В том числе и твоего покровителя.
– Твой-то останется, – проговорил Альгирдас, прислушиваясь к ощущениям. Нет, ничего в душе не протестовало, не мешало поднять руку на божество, отметившее его сначала слепотой, а потом последовательным истреблением близких. – Стихийных повелителей мы трогать не будем, так?
– Так, – не очень уверенно подтвердил Орнольф, – если только они не вспомнят, что кроме стихий, властвуют еще и над воинами, например. И как бы там ни было, Эйни, если Гвинн Брэйрэ возьмется за это, тебе еще долго придется жить под охраной.
– А если нет, меня будут охранять вечно. Ты знаешь, кого мы ожидаем после каждой новой охоты?
– Сенаса , – кивнул наставник Орнольф, – древнейшего из мертворожденных. Он – один из личных слуг Змея. И что?
– Самый ничтожный фейри из окружения Змея, но даже его мы ждем, затаив дыхание… охотники тревожатся, и Син тоже неспокоен. Мне кажется иногда, что Сенас в одиночку способен уничтожить нас всех. Так как же Старший намерен расправиться с другими, куда более могущественными?
– Иначе, чем с Сенасом, – хмыкнул Орнольф. – Не все решается в бою.
Светло-карие глаза Альгирдаса смотрели выжидающе.
– И не все зависит от тебя, – сказал Орнольф. – Знаешь ведь, Син никогда не рассчитывает на кого-то одного.
Именно этих слов ожидал от него Паук.
Ему было шестнадцать лет – вполне достаточно, чтобы воевать или править землями и племенами, но все еще слишком мало, чтобы принимать без страха возложенные на него ожидания. Или, может быть, страх – неверное слово? Альгирдас не боялся… он просто не всегда был уверен в будущем. И ему очень хотелось верить Орнольфу, верить, что Син не рассчитывает на одного лишь Паука. Хотелось верить в мудрость Сина, – старший наставник никогда не давал оснований усомниться в себе. Но казалось, что Орнольф солгал, зная, что именно эта успокаивающая ложь нужна Пауку, и еще казалось, что наставник Син затеял слишком рискованную игру.
Много ли известно в братстве о Сине? Он древнее деревьев в Ниэв Эйд и мудрее самого Змея, он не зря зовется Старшим и он привык побеждать…
Способен ли Син использовать паутину против смертных людей?
Эй, Паук, не лги себе, это некрасиво! Спроси иначе: будешь ли ты запутывать смертных людей в свои тенета, если Син попросит об этом?
ГЛАВА 3
Как в какой-нибудь диковинной пляске чернокожих колдунов, то мечущихся в неистовстве ворожбы, то расслабленно склоняющихся к земле, в жизни Альгирдаса волнующее напряжение ежедневных охот вдруг сменилось мягким течением времени в родном доме, в родном лесу, на родной земле.
Син велел ему отправляться к отцу. Он не выглядел недовольным, старший наставник – единственный наставник Паука, он был как всегда невозмутим, но даже Альгирдас, обычно нечуткий к движениям в глубинах чужой души, услышал в голосе Сина легкий скрип неудовлетворения.
Паук не оправдал надежд наставника?
Нет. В том и беда, что оправдал, сделал даже больше, чем от него ожидали, да вот усомнился в собственном праве распоряжаться судьбами смертных. А это для Гвинн Брэйрэ недопустимо.
– Неправда, – сказал Орнольф, прощаясь, – мы не должны и не смеем вмешиваться в дела людей. Мы защищаем их. Только защищаем. Не учим. Не ведем за собой. И никогда ничего не решаем за них.
– Не называй меня Эйни, – привычно огрызнулся Альгирдас.
Син был ханем, а Орнольф – даном, они видели жизнь очень по-разному. Ничего не оставалось, кроме как самому решать, кто из них прав с точки зрения Паука. И кто прав с точки зрения будущего Старейшего Альгирдаса.
Как раз за тем, чтобы Паук мог принять решение, Син и отправил его к отцу. За полгода, безвылазно проведенных в благословенных землях Ниэв Эйд и на Меже, Альгирдас успел основательно подзабыть, что такое смертные люди, столь уважаемые Молотом Данов.
Оржелис выглядел много старше своих лет. Два года прошло с тех пор, как неведомый изувер жестоко убил его дочь. Два года не было дома сына. И эти два года состарили Оржелиса как десять.
Обнимая отца, Альгирдас заметил, что сравнялся с ним ростом, хотя, конечно, Старейший все еще был шире в плечах и наверняка сильнее. Но в этом его сыну, который тонкой костью и хрупким сложением походил скорее на нага-полукровку [6], чем на человека, равняться с отцом и не стоило.
Еще в Ниэв Эйд Паук начал догадываться, на что рассчитывал старший наставник, отправляя его домой, а дома догадка превратилось в уверенность. Как мало знают Гвинн Брэйрэ о смертных, которых они защищают! Совсем не похож Ниэв Эйд на земли тварного мира! И неясно, за что же Орнольф чтит этих людей, неумных и слабых, и даже не подозревающих ни о слабости своей, ни о глупости.
Грязно было, и какие-то гнусные запахи мешали дышать, и не с кем было перемолвиться словом, а отец… Отца Альгирдас любил и почитал больше, чем наставника Сина. И достаточно было закрыть глаза, чтобы, оказавшись в привычной тьме, почувствовать в людях за грязью и запахами, за глупостью, слабостью, чванством, за всем, что внушало отвращение и недоверчивую брезгливость, ту же кровь, что бежала в его жилах. Узнать и вспомнить каждый дом в Гародне , каждое дерево, все звуки однообразной человеческой жизни. Услышать птиц в лесу, вдохнуть запах листьев, раскинуть паутину и уловить пальцами ток невидимой, неласковой, но родной жизни его земли.
Он будет Старейшим, и тогда решать за других станет не правом его, но обязанностью. А пока…
– Знаешь, отец, – сказал Альгирдас, – я рад, что вернулся, но я хочу построить свой дом.
Как-то все совпало удачно… совпадения радовали и одновременно тревожили, и тревога была звонкой, словно в предвкушении каких-то еще больших, важных событий. Жизнь среди смертных затягивала в себя постепенно, не засасывала болотом, а окружала тысячей разных дел, каждое из которых было в радость, каждое из которых было необходимым.
И дом строился. Золотой сосновый терем рос на холме не по дням, а по часам, похожий на привычные, красивые дома в Ниэв Эйд. И призывая духов, Паук всякий раз радовался, что не добралась до его земли вера в Белого бога, а на него, чародея и заклинателя, смотрели с почтением, но без страха. Люди удивлялись не тому, что сын Старейшего строит для себя дом, предоставляя неведомым силам самим возводить стены и кровлю. Люди удивлялись непохожести нового дома на все другие строения Гародни. А еще тому, что неженатый парень решил отделиться от отца и зажить самостоятельно.
Несколько раз прилетали ночами совы, приносили послания из Щецина. Бог требовал Альгирдаса к себе и, наверное, вот-вот начал бы гневаться на проявляемое неуважение. Плохо это, гневить своего покровителя, но бог продолжал начатое: за два года умерли все братья и сестры Оржелиса, отец и сын остались вдвоем, и никого больше не было у них. Бог упорствовал, и Альгирдас упорствовал тоже. Возводил дом на холме, охотился, появлялся на вечёрках редким, но желанным гостем, и учил воинскому делу молодежь в мужском доме. Ох-хо, страшно подумать, сколько работы у сына Старейшего! А уж у самого правителя…
И только когда на вершине холма, рядом с почти достроенным теремом однажды ночью забил источник, и вода – чистейшая, свежая, – переливаясь в лунном свете, стала прокладывать себе дорогу к питавшей поселок речке, Альгирдас усмехнулся:
– Ладно. Так и быть, приеду.
Вода была знаком примирения, знаком того, что бог Паука почтил его дом и его землю своим особым вниманием, и, наверное, впрямь была у темного божества большая нужда в княжеском сыне. В общем, не стоило больше гневить его и следовало самому сменить гнев на милость. По крайней мере до тех пор, пока не станет ясно, что же нужно могущественному слепцу.
Долгая получилась поездка. Но каждый день был в радость, и каждая ночь приносила покой. Альгирдас ехал по своей земле, видел своих людей, дышал своим воздухом. Он еще не стал Старейшим. Он надеялся, что не станет им еще долго. Но словно был уже проведен обряд – мир вокруг принимал его, как доброго хозяина.
Конечно, не обошлось без неприятностей, такая уж жизнь у человека, что не найдешь ушатки меда без ложки дегтя в ней. Несколько раз приходилось Альгирдасу усмирять нечисть. Однажды пришлось снимать наваждение с целого поселка, и пятерых человек довелось излечить от порчи, справиться с которой не могли местные вайделоты. Гвинн Брэйрэ вынужден оставаться собой, даже если думает пожить также как другие люди. Но в памяти еще свежи были охоты братства, и в сравнении с ними отогнать от людей обнаглевших мар или напугать черную немочь было проще, чем щелкнуть пальцами. Люди поговаривали о том, что за последние два года почти не беспокоила поселки нежить, и не чуждый самодовольства Альгирдас скрывал удовлетворенную улыбку. Что ж, здесь Син добился, чего хотел. Мертвяки притихли, те из них, кто не уничтожен, подыхает с голоду в древних курганах, а Сенас – первородный упырь, так и не осмелился вступить в бой с Гвинн Брэйрэ. Не стал защищать своих детей.
Одержимый лиетувенсом человек встретился Альгирдасу уже на границе отцовских земель.
В речной излучине, такой красивой, что Паук придержал коня и остановился полюбоваться открывающимся с высокого берега видом, стояло десятка три домов, обнесенных частоколом. Жизнь в пограничных поселках небезопасна, и, наверное, ятвяги регулярно приходили сюда из-за реки в поисках добычи и славы, но сейчас, в завесе мягко падающего снега белые крыши домов у черной реки, белые деревья, белое небо производили умиротворяющее впечатление. Все дремало здесь сладко и спокойно, и становилось понятно, почему люди считают, будто бы с первым снегом засыпают все природные духи и боги…
Громкая брань, сменяющаяся нечленораздельными стонами, впечатление изрядно подпортила. Альгирдас недовольно пригляделся и увидел в грязи под окружающим поселок частоколом скорченное судорогами человеческое тело. Несчастный бился, выплевывая пену и ругательства, поминая тех, кого не следовало называть ни днем, ни ночью.
Первой мыслью была недоуменная: «Они что же, просто вышвырнули его за ворота?!»
Спешиваясь, чтобы помочь бедолаге, Альгирдас уже знал, что ошибся. Даже если бы Твертикос и решил, что присутствие в поселке одержимого грозит бедой, человека все равно не стали бы выгонять на съедение диким зверям. Его убили бы, как должно, соблюдая все необходимые церемонии и заручившись поддержкой богов и духов.
Паук еще и додумать не успел, а с поросшего редкими деревцами холма бегом спустились двое: худой мужчина и с ним девчонка, причем от обоих пахнуло на Альгирдаса знакомым теплом негромкого, потаенного чародейства.
Немного не дойдя до Паука, остановившись между ним и одержимым, мужчина поклонился:
– Здравствуй, галингас . Благие боги послали тебя в Приводье . Куда бы ни направлялся ты, прошу: задержись. Нам нужна твоя помощь.
Галингас – «могущественный», так Альгирдаса не называл никто, даже жрецы не знали о том, насколько он искушен в чародействе. А этот…
Девчонка, правда, фыркнула, бросив на него короткий взгляд. И прямиком направилась к одержимому, только мотнулась за спиной длинная светлая коса, выбившаяся из-под платка.
– Ты гадатель? – спросил Альгирдас. – Вейонес , верно?
– Да, галингас, – человек поклонился снова. – Это мой господин рассказал, что ты будешь здесь. После этого недужный и сбежал от нас, как будто искал тебя сам.
– Это он? – уточнил Альгирдас, кивая на больного.
Девчонка уже присела рядом со страдальцем и теперь умело разжимала ему зубы, чтобы вытянуть язык. Одержимые, все равно как больные эпилепсией, запросто могли проглотить собственный язык и задохнуться.
И в любом случае деваться было некуда, следовало задержаться здесь и помочь вейонесу и этой… с косой.
– Она тебе дочь или сестра?
– Дочь, галингас.
– Меня называют Паук. Зови и ты так же.
– Спасибо, галингас. Зови меня Пиетус. А дочку – Эльне.
Тронув девчонку за плечо, Альгирдас жестом велел ей встать и отойти. Если уж с ним не поздоровались, он тоже не обязан быть вежливым.
Одним хлестким ударом цуу он заставил лиетувенса угомониться, отметил с недовольством, что дух в теле, похоже, не один, а с компанией, после чего, перекинув безвольно обмякшее тело одержимого через седло, направился за Пиетусом в убежище, откуда и сбежал больной.
Жрец-гадатель правильно поступил, что не поселил бедолагу в своем доме. Сам ли он догадался, что телом завладел лиетувенс, а не какой-нибудь зловредный дух-баловник, или подсказал ему Вейдиевс – бог-ветер, знающий все и обо всех, как бы там ни было, Пиетус избежал большой опасности. А заодно спас и все Приводье.
Это Альгирдас понял, когда, устроив одержимого на травяном матрасе в пропахшем травами шалаше, мельком, только примериваясь к противнику, глянул, что же за духи облюбовали для себя это тело.
Хорошо, что он все еще не научился пренебрегать правилами: двадцати дней жизни свободной от надзора Сина недостаточно, чтобы почувствовать себя большим и умным. Поэтому стая лиетувенсов, набросившаяся на него тут же, едва Альгирдас невидимым зондом коснулся тела больного, ударилась о защиту и обиженно взвыла на разные голоса. То есть на один голос – не вполне человеческий и все же исходящий из человеческой глотки.
Это были не просто безымянные духи, они служили кому-то большему, кому-то, кто умел повелевать ими и еще множеством других.
– Шли бы вы отсюда, – посоветовал Альгирдас гадателю, – и ты, и девчонка твоя. Поесть только оставьте чего-нибудь. И о коне позаботьтесь.
Еще он поймал себя на том, что подумывает позвать на помощь кого-нибудь из братьев. Это следовало сделать. Но то ли гордость, то ли не ко времени проснувшееся упрямство не позволили проколоть палец и дать капле крови упасть на землю. Гвинн Брэйрэ услышат зов крови, и те, кто рядом, обязательно придут, только неужели же он, Паук, не справится сам?
Нет, сам точно не справится. Но хотя бы выяснить, кто или что стоит за лиетувенсами, он должен без помощи братьев.
Убедившись, что в шалаше есть все необходимое для грубого, зато не требующего расхода цуу, чародейства, Альгирдас выбрал несколько головешек из священного костра. Дубовые, легкие, они все еще казались теплыми. Раскладывая их по кругу, черпая дремлющую в опаленном дереве силу, Альгирдас вспомнил Орнольфа, чей бог-покровитель из всех деревьев особо отличал дубы. Понадеявшись на то, что хотя бы из-за их с Орнольфом дружбы Перкунас защитит в случае надобности толикой своей силы, Паук начал плести паутину.
Это не было совпадением. Ну, никак не было. Одержимый, имени которого Альгирдас так и не знал, не зря оказался у него на пути. И слепой бог не напрасно так настойчиво звал его приехать. Их интересы, бога-покровителя и того, кто послал лиетувенсов, столкнулись, и Паук Гвинн Брэйрэ оказался между молотом и наковальней. А правильней сказать, оказался причиной столкновения. Богу он нужен был живым и могущественным, настоящим галингасом. Мертвым и бессильным он нужен был Сенасу. Не только ему, конечно же, – многие из благородных фейри ничего не пожалели бы, чтобы лишить братство Паука и паутины, но тех из них, кто осмелился выступить против Гвинн Брэйрэ, братья превратили в прах. А Сенас был сильнее их всех. И он наконец дал о себе знать. Не дурак и не трус, как думал Альгирдас, он оказался хитрецом. Из тех, отнюдь не трусливых хитрецов, что идут в открытый бой лишь тогда, когда не остается возможностей ударить в спину.
И наверняка совсем не хотелось Сенасу, чтобы его слуги попали в паутину. Зато это нужно было слепому покровителю Альгирдаса. И в этот раз вышло так, как он хотел.
Мог ли он представить себе, владыка жизни и смерти, насколько это тяжело для обычного чародея – удерживать в паутине целые полчища неназываемых духов?
Еще как мог. Потому что как только лиетувенсы забились в путах, рассыпая проклятия, плюясь чарами, стремясь втиснуться обратно в тело из которого их вытягивали, пытаясь напасть на Паука коли уж не позволяют вернуться в обжитую плоть, как только нити паутины натянулись, грозя порваться, и Паук зачерпнул из себя больше силы, чем рассчитывал потратить на одного одержимого, бог его тут же прикоснулся к разуму:
– Прими мой дар, дитя. Тебе понадобится сила.
– Ага, – ответил Паук на грубом языке троллей и великанов, – сейчас, разбежался!
И, наверное, из-за того, что разозлился, одним движением спеленал лиетувенсов в тугой, слабо дергающийся кокон.
$$$Еду ему приносила Эльне. Каждый день приходила к шалашу в священной роще, оставляла на камне узелок с лепешками, горшочек каши, жареную рыбу, а сама присаживалась на траву и смотрела, чем занимается заезжий чародей.
В первые дни Альгирдас ее даже не видел. Погрузившись в бесконечное, тягомотное, как зубная боль, противостояние с духами, делая лиетувенсов из пленников узниками, а из узников – рабами, он не замечал, что делается вокруг.
Конечно, он умел пытать. Все они умели. Но раньше этого делать не приходилось. Работа палача-дознавателя обычно доставалась другим: жрецам, святым людям, пользующимся силой богов так же свободно, как своей собственной, и умеющим любого духа, доброго или злого, сделать союзником или хотя бы заставить отвечать на вопросы. Братьев-жрецов поблизости не было, вейонес, хоть и жрец, не был Гвинн Брэйрэ, и помощи от него ожидать не приходилось, так что Альгирдас сам, лишь изредка прибегая к оусэи, почерпнутой у родной земли, выпытывал у лиетувенсов: зачем они здесь, и что задумал их хитрый господин.
Ох, и работа была, – врагу не пожелаешь…
Девчонку он заметил, когда извергнутый одержимым поток кровавой блевотины залил лицо и не то, что вывел – вышиб из транса. Брезгливым Альгирдас не был, но… всему же есть предел. Удержавшись от того, чтобы сломать челюсть ни в чем не повинному человеку, он, ругнувшись сквозь зубы, вылетел из шалаша и, как был, в одежде, рухнул с крутого берега в реку.
В ноябре… злые боги! Холодно же!
Ледяная вода, а заодно насмешливое сочувствие проснувшейся от поднявшегося шума вилы, окончательно вернули княжьего сына к действительности. В том числе и к пониманию того, что лиетувенсы его, мягко говоря, обдурили. Телом одержимый здоров, а значит, крови взяться неоткуда. Учитывая же, что пациент его питался последние дни только и исключительно успокаивающими травяными отварами, неоткуда было взяться и всему остальному.
Под крутым берегом было глубоко. Альгирдас нырнул, погрузившись с головой, вынырнул и выбрался на сушу, чувствуя себя круглым дураком. Забытое ощущение – успел отвыкнуть за полгода.
Ему было холодно, с волос и одежды текло, мокрые насквозь сапоги хлюпали в каше жидкого снега. А наверху, обняв березку, стояла Пиетусова дочка. И заливалась смехом, отчего на душе стало еще гаже. Ясно было, что она не сочла неожиданное купание частью сложного обряда. Экзорцизма, если на латыни. Хотя она-то, конечно, и слова такого не слышала.
– Этейул , – пробормотал Альгирдас, стараясь не клацать зубами.
И послушные крылья вознесли его наверх, к березке, к девчонке. Как ее… Эльне. Рот у нее приоткрылся, а глаза стали круглыми, как нарисованные, и это несколько утешило уязвленное самолюбие Паука Гвинн Брэйрэ. Правда, почти сразу Эльне вздернула нос и фыркнула что-то вроде:
– Эка невидаль!
Наглые же нынче девчонки пошли.
Альгирдас подумал, что злыдни его по-прежнему в паутине, и никуда не денутся, если ненадолго оставить их в покое, и спросил сурово:
– А ты что здесь делаешь?
Вот ведь подлость какая, многому его научили в Ниэв Эйд, но не тому, как вести разговоры с дочками гадателей, которые к тому же язвят и пренебрежительно надувают губы.
– Живу я здесь, – ответила она. И добавила после паузы: – Галингас.
Да уж, в отличие от отца, эта зараза с косой отнюдь не считала, что заезжий гость достоин подобного обращения.
– Поесть тебе приношу, – Эльне снова фыркнула, – зачем только – непонятно. Весь в делах, весь в заботах, ты воздухом, не иначе, кормишься. Батюшка мой одержимых за три дня излечивает, а ты, галингас, уже неделю вошкаешься [7].
– Дура! – обиделся Альгирдас. – Я б их давно изгнал…
Тут следовало остановиться и подумать, а стоит ли продолжать? Альгирдас так и сделал. То есть остановился. Но подумать не успел, потому что Эльне уже набрала воздуха в грудь, чтобы достойно ответить на «дуру». И чтобы не дать ей этой возможности, Паук выпалил:
– Это не просто духи, это смерть! Черная немочь.
«Уничтожайте заложных мертвецов – разносчиков заразы»… Жаль, Эльне не умела читать и никогда не бывала в Ниэв Эйд, где это и подобные напоминания встречались на каждом шагу.
Поверит? Не поверит?
– Мара ? – недоверчиво протянула девчонка. – Да ладно врать: мара одна, а ты сказал, что их там много.
– Много… – Альгирдас уже забыл, с кем разговаривает, говорил сам с собой, не с глупой дочкой какого-то жреца, – разных, и не только здесь. Их полно, таких одержимых, как они мне по дороге не попались?.. Так и не попались. А еще мертвяки… не успею. Один – никак не успею.
– Так здесь еще четверо твоих, – не уловив смысла в обрывочном бормотании Альгирдаса, Эльне уцепилась за последние слова, – в ограде живут, вместе с тобой приехали. Позвать их?
– Я сам.
Он бросил через тын четыре прозрачных тонких нити, безошибочно отыскав среди местных четыре родных души. Братья-охотники, приставленные охранять его, – мог бы и сам сообразить, что никуда они не денутся, – были рядом на Меже, останутся рядом и в тварном мире. Братьям достаточно было прикосновения паутины, чтобы поспешить к Пауку.
Эльне… ох, ей, наверное, нужны были хоть какие-то объяснения. Но – потом. Все потом, а сейчас пришла в голову мысль – или даже идея, – словно добрый гений осенил крылом, пролетая.
И Альгирдас поспешил к шалашу, не дожидаясь, пока охотники присоединятся к нему. Одежда на нем курилась паром, стремительно высыхая.
Паутина – ну, конечно же! Духи связаны между собой одной службой, одним господином, и сколько бы ни было их, от одного к другому всегда можно кинуть ниточку. Хватило бы сил. Впрочем, на такое дело можно взять и у слепого бога. А там посмотрим, чем расплачиваться.
На полночь отсюда, в землях, граничащих с владениями Старейшего Оржелиса, мертвых не сжигали. Их закапывали в землю вместе с оружием, украшениями и посудой. На съедение червям. Как будто никогда не слышали о Совии , донимавшем собственного сына требованиями похоронить его пристойно, пока тот не перепробовал все виды погребения. Своенравный старик остановился на сожжении тела, а уж кому, как не мертвецу знать, что для него лучше? Суеверным Альгирдас не был, и любой погребальный обряд принимал как должное: ведь мертвый не станет беспокоиться, если он похоронен согласно своей вере. Однако в том, что тело умершего гниет и поедается червями, Паук находил нечто… неприятное. Да. То есть меньше всего хотелось бы самому оказаться в таком положении. Альгирдас уверен был, что он-то наверняка встал бы и пошел донимать живых. И ладно, если по-хорошему, как Совий.
Да пусть бы их, соседей, с их обычаями. Мысли о тысячах мертвецов, не ставших золой и пеплом, безропотно и терпеливо лежащих в земле стали беспокоить отнюдь не из страха перед червями. Просто эти мертвые, если, не приведи боги, что-то нарушилось в защитных обрядах, проведенных при захоронении, могут стать добычей все того же Сенаса. И, по словам плененных духов, к этому все идет. Одержимый, волей бога-покровителя попавшийся на пути Паука – один из немногих живых, кого использует в своих целях прародитель упырей. Сенас предпочитает мертвых. И в его распоряжении предостаточно трупов. Братство изрядно уменьшило число его детей, обращенных смертью и кровью; братство умиротворяет заложных мертвецов, лишенных достойного погребения, самими людьми отданных во власть Сенаса; но не может же братство раскапывать курганы и могильники, проверяя, спокойны ли захороненные в них. Обычные люди, умершие чистой смертью, люди, которых в последнюю очередь станешь подозревать в том, что они могут встать и пойти.
Нет, не так, как Лазарь.
– Найдите малдининкасов , – приказал Паук, когда появились рядом его верные телохранители, – молителей, – перевел он на язык Ниэв Эйд. – И помогите им провести все необходимые обряды. Приводье нужно защитить от мора. И эту рощу нужно защитить. И меня бы тоже неплохо было…
Последнее представлялось телохранителям трудновыполнимым: как защищать от заразы человека, намеревающегося выманить ее к себе? А как не защитить? И не в том даже дело, что Син голову снимет, если с Пауком что-нибудь случится… ага, Син снимет, на место прирастит и снова снимет… Син, он такой. А в том дело, что это же Паук! Малой – общий любимец и непреходящая головная боль.
– Воспрепятствовать, – задумчиво, словно бы про себя, пробормотал Дрейри, командир охраны, – не дозволить…
– А как? – нагло спросил Паук. – Как в Щецине? Да, и мне понадобится… может быть… в общем, пусть кто-нибудь рядом будет.
Лиетувенсы, вселившиеся в тело имеющегося под рукой одержимого, уже не смогли бы вырваться из паутины, – с ними можно было делать, что заблагорассудится. Высосать досуха, не оставив даже пустой шкурки, – ну нет у духов шкурок! – заставить служить себе или вечно пребывать да вот хотя бы на этом холме без права вредить людям или зверью. Можно было просто уничтожить. А еще через них можно было добраться до остальных. Связанных, в свою очередь, с теми духами, что искали сейчас подходы к погребенным мертвецам.
Черная болезнь, мара по-здешнему, – раба Гильтине, темной богини гнева и несчастий. А Гильтине нередко прибегает к помощи беспокойного навья, чтобы помочь своим рабам добираться из города в город, бродить между деревнями. Как будто договор у них с Сенасом, а может так оно и есть. Сами-то духи, – не важно, болезнь они, смерть или безумие, – ходить не могут, а летают лишь очень недалеко, зато мертвяка только отправь, и уж он пойдет, и дойдет, и сделает все, что нужно. А с другой стороны, если бродячего мертвеца можно остановить молитвой, то с духами это получается далеко не всегда. А там, куда пробираются духи, появляются и новые мертвецы.
Но это так – далекие мысли, посторонние, как называет их Син. Старший наставник говорит, что, делая дело, думать не нужно вообще ни о чем, даже о том, что делаешь. Альгирдас так не умеет. Слишком многое слышит, слишком многое чувствует, а если глаза закроет, мысли и чувства перемешиваются так, что и не отличить.
Он по одной, по две выбрасывал в пространство ищущие, жадные кончики липких нитей, зацеплял неосторожных лиетувенсов и, отбивающихся, тянул к себе, в шалаш на опушке священной рощи. В тело одержимого. Имени его Паук так и не узнал, а сейчас уже и не хотел знать. Зачем знать того, кого собираешься убить?
Рядом был Дрейри. Рядом был Упинис Девос , ободряюще плещущий волнами, и Бирзулис была – божество березы, той самой, тоненькой, на краю высокого берега. А у девчонки глаза такие же… вот она тут же, чуть поодаль… Эльне. И незачем ей видеть, что здесь будет. Что сделает заезжий гость с человеком, которого ее отец спасти хотел.
– Уходи! – приказал Паук. Не глядя приказал, выстрелил липким тягучим словом, и не захочешь – послушаешься.
Она не послушалась, но над этим задумываться уж точно было не время.
В воротах уже пылали костры, загоревшиеся от живого огня. В этот раз малдининкасам удалось сразу дозваться богов, и пламя вспыхнуло, едва коснулись друг друга осиновые чурбачки. Добрый знак, уж до того добрый – никогда такого не бывало. Чужаки, приехавшие следом за черноволосым галингасом, не вошли за частокол, но чудилось, незримые нити протянуты от них к молителям, и само небо дышит, вливая в человеческую плоть свою неизреченную мощь.
Кто они такие? Откуда? Эльне безоговорочно поверила, что эти четверо пришли с добром и помогут защитить Приводье от неведомой напасти. От Мары? Да хоть бы и так, правда, непонятно, откуда ей здесь взяться. А вот «галингасу», назвавшемуся Пауком, поверить не получалось. Честно сказать, не очень-то она и старалась поверить.
Парни его лет, а то и младше, уже ходили в набеги на врагов и возвращались с добычей, и хвастались шрамами, полученными в бою. А у этого даже воинских браслетов еще ни одного не было. Худые, перевитые жилами руки без браслетов выглядели жалко. И сам он весь был какой-то совсем чужой, более чужой, чем зайды, что с ним явились. Тощий, черный, узколицый, со страшными белыми глазищами – то ли слепец, то ли всю жизнь в подвале прожил, не видел ни неба, ни солнышка.
Галингас? Ну да! Колдун, может быть? Или злобный чаровник, из тех, что детей воруют и Вялнису отдают, а после смерти ходят кровь из людей сосать.
От этой мысли Эльне отказалась даже с некоторым сожалением. Отец ее, без сомнения, распознал бы колдуна. И уж во всяком случае, не посылал бы к колдуну свою единственную дочку. Да еще с таким обыденным угощением, как каша и рыба из реки.
Ну а кто тогда? Не боец – ни топора при нем, ни даже дубинки, только нож маленький. Не колдун – это тоже ясно. Чаровник? Ага, куда там! Чародейству всю жизнь учиться надо, и пока борода седая до пояса не вырастет ходить тебе в учениках. По одежде видно: рода он княжеского, но откуда бы взяться там такому черному, да тощему? И без оружия…
Присев, как привыкла уже, у входа в шалаш, Эльне без стеснения разглядывала гостя, – все равно он так занят, что ничего вокруг не замечает. Эльне изучала худое загорелое лицо, длинные, черные ресницы над бесцветными глазами, непривычно тонкий нос и острый, торчащий вперед подбородок. Было в этом парне что-то птичье, что-то не то от ворона, не то от злого сокола, смотря по тому, сидел ли он, задумавшись, погруженный в странную свою ворожбу, или вскидывал голову, обводя полутьму шалаша незрячими глазами – вот сейчас взлетит…
Как взлетел на обрыв.
Ох, добрый Гульбис , зря ли Эльне жертвовала тебе кур? Почему не поможешь разобраться: кто приехал к ним, из-за кого палят сейчас в Приводье священные костры, и разве могут люди летать, как духи?
Чужой, ни на кого не похожий, странный. Но у Эльне сердце дрогнуло, еще когда она увидела его в первый раз – до того он был красив. И как понять себя? Ведь глаза же не обманывают, глаза видят: не на что там смотреть, нет ни стати мужской, ни крепости телесной, не умеет он ни воевать, ни землю пахать, ни охотиться. И дружина за таким не пойдет, пусть даже он и высокого рода. А сердце глупое толкается тревожно и шепчет, шепчет: «Пусть так, пусть как угодно, а ты пойдешь за ним?» И Эльне, тоже дурочка, сердцу своему отвечает: «Пойду… даже если не позовет…»
Но это пройдет, это всегда проходит. Пусть другие девчонки заглядываются на красивого парня… ох, слишком красивого, чтобы позволить еще чьим-то глазам смотреть на него. Нет, нельзя так думать, незачем. Эльне, дочь мудреца и гадателя, ни разу еще ни в кого не влюблявшаяся, уже знала – проходит все. Тебе кажется, что ни с кем и никогда такого не случалось, кажется, что ты – единственная, и он – один, и никогда не нужно будет другого. Но время идет, и все меняется, и чувства, точно такие же, могут увлечь совсем к другому человеку, а ты даже не узнаешь их – тех же самых! – и снова станешь думать, что это только твое и только для тебя. А еще чувства могут угаснуть. А еще… да много чего еще может случиться, главное помнить: проходит все. И уж конечно недостаточно нечеловеческой, дивной красоты, чтобы идти за чужаком по первому зову.
Зато более чем достаточно, чтобы отдать ему сердце, ничего не пожелав взамен.
Эльне даже не услышала, что ей велели уходить. Только, не глядя, отмахнулась от летучей паутинки. Откуда взяться паутине в ноябре? А, не важно!
Система была самоподдерживающейся. Альгирдас любил такие, предпочитая не тратить собственные силы там, где без этого можно обойтись. Он ловил в паутинные петли новых и новых злыдней, вытягивал из них немного жизни, полузадушенных втаскивал в тело одержимого и разбрасывал сеть в поисках новых жертв. Не до всех получалось дотянуться – все-таки работать в тварном мире не так просто, как на Меже, – но даже тех, кто был слишком далеко, Альгирдас все равно видел. И еле слышно, не желая тратиться даже на то, чтобы громко говорить, шептал сидящему рядом брату координаты. Тот успел связаться с Советом, а то и непосредственно с Сином – Альгирдас чуял запах крови – и, наверное, охотники Гвинн Брэйрэ уже спешили в указанные места. Чтобы там, на месте, придавить тех, кого не мог поймать Паук.
Пандемия – ах ты ж, пакость какая! Но кто мог ожидать от Сенаса такого размаха? И почему не ожидали? Как посмели недооценить его? Последнего в свите Змея, да, верно, но это же свита – ближайшее окружение того, кто повелевает богами! Почему, как получилось, что все Гвинн Брэйрэ, включая Совет, включая непогрешимого Сина, считали Сенаса кем-то вроде его детей-упырей – злобных, страшных, зачастую мудрых, но понятных и уязвимых?
Злиться и браниться сейчас не было ни времени, ни охоты. Зараза распространилась так быстро и так… всеохватно, что наоборот, самое время добрым словом помянуть своего темного покровителя. Еще бы немного, и на всей Земле, на всем маленьком шарике не осталось бы места, где можно было бы спастись от болезней и смерти.
Только в Ниэв Эйд.
Да еще, может быть, вмешался бы Белый бог, который в любой из своих ипостасей, вроде бы, защищает людей. А может, и это только сказки. Ведь благих богов не существует.
Разглядеть очередную добычу почему-то не получилось. Паук знал, чувствовал: вот оно, здесь, сюда тянутся нити, связующие между собой лиетувенсов, а увидеть не мог.
И не сразу понял, куда именно должны сходиться все связи.
А когда понял, отцепиться от собственной паутины все равно не успел.
Жуткая морда вызверилась на него из липкой прозрачной петли, нити скрутились в кокон, впервые в жизни опутав самого Паука. Быть такого не могло, но вот случилось: вся раскинутая над землей сеть, все не съеденные еще духи, вся пульсирующая в паутине сила – все это, как тяжелый мокрый плащ прилипло к телу. И Альгирдас забился, пытаясь разорвать путы раньше, чем пойманные им лиетувенсы доберутся до него.
Ну, кто сильнее? Сенас или бог-покровитель, чья сила, вот она, только взять…
Ее отец так хотел спасти этого бедолагу, неведомого бродягу, бог весть как забредшего в их леса. А ворожба Паука в единый миг превратила тело одержимого в покрытый язвами полутруп, и дальше становилось только хуже. Словно бы все немочи, сколько есть их, ринулись на одного, и без того страдающего человека.
Эльне молчала. Что бы тут ни происходило, не ее дело вмешиваться и задавать вопросы тоже нельзя. Потом, может быть. Ей жаль было больного: до появления в Приводье Паука, Эльне сама ухаживала за ним, поила и кормила, и успела много чего придумать про его жизнь и семью, про жену и детишек… Придумывала, потому что ни разу не смогла поговорить с подопечным. Сейчас Эльне благодарила богов за то, что не успела ничего узнать об этом человеке. И все равно жалела его.
Она снова смотрела на Паука. Тот был спокоен и сосредоточен, как обычно, как всю эту неделю, за исключением разве что неожиданного купания. Это духи насолили. Уж Эльне-то знала, какими они могут быть пакостниками. И не холодно ему? Нет, наверное. Сейчас уже и не скажешь, что часа не прошло, как из воды вылез.
Где он сейчас? Где он был все эти дни? Не здесь – это ясно, но уходил ли он, как гадатель, вслед за полетом птицы или порывом ветра, по змеиному следу в пыли, в дым жертвенного костра, уходил ли он в будущее, или в иное место, куда, говорят, заказан путь обычным людям. Только безумец или человек на пороге смерти способен заглянуть душой за грань, отделяющую зримое от незримого. Не будущее и не прошлое – все это зримо, будет или было когда-то. А что?
Глубокая сосредоточенность Паука прервалась едва заметным движением, чуть дернулись плечи, но в сравнении с его каменной неподвижностью даже этот жест показался резким и неожиданным. Тем более неожиданным стало для Эльне проворство, с которым другой чужак, только что сидевший рядом с чаровником, вскочил на ноги и вмиг оказался снаружи, подальше от Паука. Ее он просто оттолкнул, не сильно, а словно задавал направление. Но Эльне все равно рассердилась. И нарочно сунулась ближе ко входу. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как черноволосого чаровника скручивает медленная, неотвратимая судорога, и он валится на колени, сжимаясь в комок, и белеют костяшки вцепившихся в плечи пальцев.
– Что встал, дурак?! Помоги! – крикнула Эльне горе-охраннику, кидаясь в шалаш.
Сильная рука поймала ее за ворот, но куда там, Эльне рыбкой выскользнула из полушубка, обхватила Паука, стиснула зубы, приготовившись рывком вытащить его наружу, под ветер, подальше от истекающего гноем тела одержимого. Но то ли от запаха, то ли от вида кровоточащих язв, ее вдруг затошнило. Ноги ослабели, подломившись в коленках, и такая накатила слабость, такая дурнота, что ничего не видя из-за серых пятен перед глазами, Эльне так и упала на скорчившегося Паука.
Последнее, что помнила она, кроме страха – это ровный шум в ушах. Неслышные голоса духов.
Альгирдас забрал предложенную силу, мельком отметив ее странный, показавшийся сначала вполне человеческим вкус. Зачерпнул еще у речного бога – все равно рядом, и у Датануса , тот всегда рад был поделиться. Бирзулис, Жалус, Медейна – здесь, на его земле… на земле отца, но это не важно, боги камней, воды и деревьев, боги всего, что жило и росло, были благосклонны к нему.
Он не стал рвать паутину, хотя первый порыв был именно такой – освободиться из плена собственных тенет, он медленно и осторожно распутал сеть, избавившись от одной-единственной ниточки – той, что так не вовремя прихватила Сенаса. И только убедившись, что все лиетувенсы, которых удалось поймать, надежно заперты в умирающем теле одержимого, позволил себе еще один бодрящий глоток Силы. На сей раз, она была без примесей. Такая чистая, такая… восхитительная, пить бы и пить. Сморщив нос, Альгирдас отстранился от чаши в слишком уж щедрых руках божества.
И открыл глаза.
Рядом с ним, обмякнув и кажется не дыша, лежала та самая девчонка. Наглая дочка гадателя.
Снаружи было темно, ранние ноябрьские сумерки превратились в раннюю ноябрьскую тьму, и там, нервничая, ожидал его Дрейри. А здесь умирала девушка, хотя должно было быть наоборот. То есть, тьфу, что за дурь, никому не нужно было умирать!
– Эй, – позвал Альгирдас, прислушиваясь заодно: дышит ли Эльне. Дышит, хвала богам! – Скажи там, что все уже. Осталось похоронить достойно.
Эльне дышала и с виду казалась неповрежденной, а лекарь из Паука был негодный, так что кто ее разберет, что там внутри испортилось.
А вдруг и впрямь испортилось? Обидно было бы. То есть… да, жалко. Было бы жалко.
Он вдохнул в посиневшие губы каплю тэриен, подождал, слушая, как выравнивается, становится увереннее стук маленького сердца. Отдал еще каплю. И еще. Пока Эльне не открыла глаза и не пробормотала жалобно:
– Ой, мамочки…
Больше ничего. Ни словечка. Потому что немедленно заснула. Но это уже, по крайней мере, был сон, а не погружение в смерть. И теперь можно было требовать объяснений с телохранителей. Хороши охраннички, если мимо них не то, что мышь – взрослая девица к Пауку прорывается!
К тому же, красивая…
Ну, что сказать? Все они сделали правильно, братья-охотники, братья-охранники. И Дрейри, выбравший самый опасный участок – в непосредственной близости – успел убраться подальше, когда понял, что сейчас Паук повторит щецинскую выходку. И даже Эльне он попытался остановить. Не успел только. Так и стоял снаружи, комкая в руках полушубок, пока Паук высасывал жизнь из случайно влетевшей в паутину мошки.
Дрейри не зря получил свое прозвище: если переводить, длинно получается – Льющаяся Кровь, а на языке Ниэв Эйд – одно короткое слово. Он знает, когда стоит спасать людей, а когда это бессмысленно. И он-то, в отличие от Эльне знал, что у Паука договор с его божеством, и что Паук на своей земле, и что не нужно Пауку человеческой силы – природных достаточно.
Мельком холодит душу мысль о том, каково это, оказывается, быть его телохранителем. Оберегать сокровище Гвинн Брэйрэ, обеспечивать его безопасность и быть готовыми к тому, что в любой момент Паук сожрет тебя самого. Если не найдет ничего лучше. Если не сунется поперек еще какая-нибудь сумасшедшая… Благие боги, братья действительно готовы отдать свою жизнь не просто за него, отдать – ему! И что? Возьмешь ты это, а, Эйни?
Еще один вопрос, на который нет пока ответа. Син узнает – будет недоволен. В шестнадцать лет мужчина уже должен уметь отвечать на все важные вопросы. Хотя бы себе самому.
Она это сделала: девчонка, волос долог – ум короток, сделала то, чего не сделали его братья. Она не знала, – да, конечно, – чем грозит ей бессмысленная попытка спасти его. Но Альгирдас представлял, как влетела она в шалаш, не испугавшись даже вида разлагающегося на глазах тела, вывернувшись из одежды…
…и он поневоле улыбался, вспоминая Дрейри с этим овчинным полушубком в руках, растерянность и легкий испуг на лице бывалого охотника. Не успел! Гвинн Брэйрэ, быстрый как мысль и неотвратимый как смерть. Ха! Какая-то зараза с косищей до колен обдурила, как маленького.
Ехать в Щецин уже не было нужды – бог явил ему все, что хотел, и заручился обещанием службы. Ехать следовало в Ниэв Эйд. Прямо сейчас, поскольку пусть не пандемия, но эпидемии все же начались, и Син требовал присутствия Паука в священных стенах. У Сина снова были на него планы. А Паук оставался в Приводье, на границе земли Оржелиса, и не собирался уезжать, пока не убедится, что Эльне полностью восстановила силы.
Еще он очень надеялся, что не лишил ее способностей к чародейству. Таланта, если по-гречески. Вероятность этого, впрочем, была невелика. Два года назад, в Щецине, отнимая силы у пытающихся остановить его братьев, Альгирдас дрался с ними – там насилие столкнулось с насилием, и он победил… а потом победили его. Это сейчас вспоминать стыдно и противно, а тогда все было правильно: и ярость, и ненависть, и азарт, нежелание остановиться, соразмерить силу удара, неспособность пожалеть… хватит, хватит об этом!
Плохое время.
Сейчас и здесь он брал то, что было ему предложено. Предложено от души, щедро и искренне. Он и из Эльне зачерпнул, не желая навредить, не принуждая – ну, подвернулась она под руку; ну, не разобрал сгоряча, что к потоку божественной мощи примешалась толика человеческой силы; да, едва не убил, но не ломал и не калечил ни специально, ни случайно.
Значит, все будет хорошо.
Значит, можно не казнить себя.
И не огрызаться на понимающие взгляды братьев, потому что ничего они не понимают, и все, что придумывают себе – это всего лишь их выдумки. А слухи уже расползлись, конечно, все Гвинн Брэйрэ уже знают: Паук нашел себе бабочку. И остается только удивляться, как это безвестное Приводье, затерянное в глухой пуще не подверглось наплыву случайных гостей, словно бы между прочим проезжающих через непролазные леса, где сроду не водилось людей, кроме медведей.
Потом он узнал, что любопытствующих встречали на подходах, рассказывали, как Паук ужасен в гневе, напоминали о праве каждого из Гвинн Брэйрэ на личную жизнь и отправляли восвояси. Дрейри сделал все, чтобы насколько возможно долго оставаться единственным поставщиком сведений о происходящем.
Потом – это уже в Ниэв Эйд, и там весь ужас паучьего гнева был продемонстрирован: с блеском и грохотом, и соответствующими разрушениями.
А в тварном мире, убедившись, что Эльне поправилась, и не осталось ни малейших следов слабости и болезненности, Альгирдас сказал ей перед тем как уйти на Межу:
– Я женюсь на тебе.
И наглая девчонка, – даром, что до сих пор ее ветром покачивало, – снова фыркнула:
– Ой, ли? Больно надо было, замуж за тебя!
Альгирдас только плечами пожал:
– Не пойдешь, так я тебя украду. В ночь Росы .
– Ой, ли? – насмешливо повторила Эльне. Но уже не фыркала, даже нос не сморщила. Так, что это «ой, ли» показалось Альгирдасу не очень убедительным.
ГЛАВА 4
Ночь. Допил вино закат. [8]
Ночь. На сердце листопад.
Ночь. Как лодка на плаву,
Скользит звезда и падает в медвяную траву…
Ветер принес отцу видения больших перемен в ее жизни, и Эльне ждала ночи Росы, так ждала, как никогда раньше. И ни за что, никому не призналась бы она в том, что считает дни, торопит медлительное время, ни о чем не может думать, кроме обещания, данного Пауком напоследок. Он обещал украсть ее в ночь Росы, и у него есть имя – Альгирдас, певучее имя, чуть горчащее на губах, как ягоды рябины. Он сын Старейшего, и он любит ее, и он так не похож на других людей, но, боги, боги, как он красив!
…мой лесной принц,
Чьи глаза, словно сталь, остры.
Мой лесной принц, раздувающий флейтой костры.
Мой лесной принц, осыпает твой трон листва,
Мой лесной принц – пред тобою теряю слова…
Сколько мыслей в бедной голове Эльне, и все разные, путаются, как шерсть в нечесаной кудели. Хмурый ворон, злой сокол, паутина в каплях росы, тонкие пальцы, ткущие чародейскую сеть и глаза цвета ясного зимнего неба. Бледного-бледного, холодного и очень далекого.
Он приедет. И украдет ее. В этом Эльне не сомневалась. Хотя и считала себя умнее своих ровесниц, хотя и полагала, будто бы знает все о любви, и о том, как она проходит.
А мать уже приготовила приданое. Эльне видела, как она плачет, держа в руках женскую шапочку, и сама тихонько заплакала – так грустно стало при мысли о том, что она уедет в Гародню и никогда больше не увидит Приводье, не увидит мать с отцом и братьев. Вот так и качало ее душу, словно речными волнами, – то к бесконечному счастью и нетерпеливому ожиданию, то к глубокой печали, к страху перед расставанием со всем, что было родным.
Но откуда-то брались подарки, украшения, меха, невиданные здесь тонкие разноцветные ткани, по волшебству появлялись у порога лари с добром. Альгирдас не мог приехать сам, но давал о себе знать, приручал, – как приручают лесного зверя, – и мать, и отца Эльне. Даже братья ее находили среди подарков то, что радовало их, могло пригодиться.
Каково это – быть замужем за чародеем?
Эльне не знала, что отвечать донимавшим расспросами подружкам, она ведь еще не была замужем. Ни за чародеем, ни еще за кем-либо. Альгирдас и его четверо охранников уехали прямо в небо, – это видело все Приводье. С высокого берега реки их лошади рысью промчались по воздуху, поднимаясь все выше и выше, пока не скрылись среди низких облаков. Если это чародейство, то очень могущественное.
«Галингас», говорил отец и, конечно, как всегда он оказался прав.
Но когда же, когда придет ночь Росы?! Почему так долго тянется время?..
В Ниэв Эйд снова кипела жизнь, и в радость было нынешним воспитанникам каждый день видеть во дворах и коридорах легендарных охотников Гвинн Брэйрэ, с виду похожих на обычных людей. Наставник Касур, Молот Данов, помнил себя десятилетнего и помнил, что сам тогда воображал, будто стать охотником – это почти что сравняться с богами. Ни наставники, ни жрецы ни в какое сравнение не шли с братьями, ежедневно сражавшимися против чудовищ и фейри.
С героями. С богатырями.
Тем более что наставников приходилось лицезреть ежедневно, жрецы тоже заглядывали в священные стены, а охотники были здесь редкими гостями. Появлялись разве что тогда, когда воспитанников отправляли по домам на зимние праздники, или на лето.
Не так уж он и заблуждался, тот маленький Орнольф, еще не получивший имени Касур, еще не решивший для себя, что нет ничего почетнее и лучше работы наставника. Основную работу братства выполняли именно охотники, и мнение их больше всего весило на собраниях Совета, и на их требования ориентировались в первую очередь жрецы и наставники. А уж сейчас, когда вошел в силу Паук, вокруг него и охотников сосредоточились все интересы Гвинн Брэйрэ. Вот и теперь умница Эйни лицом к лицу сошелся с Сенасом, и мало того, что выжил, так еще и ухитрился расстроить планы повелителя мертвяков. Полгода прошло со времен первой большой войны с фейри, и вот охотники вновь вступили в бой с нежитью, и вновь связывают их между собой нити всеобъемлющей паутины. Паук превосходит все ожидания, а Син все чаще смотрит на него с задумчивостью, которая совсем не нравится Молоту Данов. Син мудр, никто не сомневается в этом. Но мудрость старшего наставника опасно сочетается с целеустремленностью. Так или иначе, но он будет добиваться своего. Девять столетий назад Син упустил возможность заполучить в Гвинн Брэйрэ одного человеческого ребенка. Жрецы с дарами были посланы к его матери в ту же ночь, когда он родился – обычная практика, если новорожденный не отмечен богами достаточно ясно, и родители не догадываются сами отдать его. Вроде бы, того младенца, как и Эйни, Син собирался вырастить лично. Как бы там ни было, мать то ли не поняла, то ли не захотела понять, что от нее требуется. Братство не получило ребенка. А мальчик вырос и такого натворил, что за девять столетий в головах у людей не уложилось. Если вспомнить, что он никогда не учился в Ниэв Эйд, а значит и в силу полностью так и не вошел, можно только догадываться, какого чародея сделали бы из него наставники, и сколько пользы он мог бы принести, вместо того, чтобы погибнуть, прожив всего тридцать три года.
Шестьсот лет спустя Син действовал куда решительнее. И жрец Гвинн Брэйрэ, выросший в Аравии, принес людям и братству немалую пользу. Жаль, что он тоже погиб. Начал стареть и умер как обычный смертный: не вынес человеческой веры в себя. Такая вера не для людей – она только для богов, человек же тает от нее, как лед от жаркого солнца.
А Пауку не грозит опасность обессилеть, даже если в него уверуют как в божество. У Паука есть его паутина, и он может брать столько сил, сколько потребуется, причем все равно у кого: у людей или у зверья, или у деревьев и скал, у земли или у неба. Паутина – тенета не только для плоти, но и для разума, а, возможно, и для духа. Паутина – это то, чего не понимает даже Син. Но не только Сину – всем Гвинн Брэйрэ, берущим на себя труд задуматься, уже ясно, что братство обрело невиданное доселе могущество. Вот только, что с этим делать? Син знает, о да! – и благодарение богам за то, что Паук с ним не согласен.
Пока.
Наставник Касур задумывался иногда, а не был ли жрецом братства человек по имени Сиддхартха Гаутама ? Какие-то же «наги» учили божественного принца в своем сокрытом от людей царстве? А Сину было больше полутора тысячелетий, так что мудрый хань вполне мог оказаться замешан и в эту давнюю историю.
И вот сейчас он недоволен Эйни, недоволен своим любимцем Пауком, и всеми силами старается удержать парня в Ниэв Эйд. Даже – неслыханное дело! – отпускает поохотиться вместе с Орнольфом. Нечасто, но и этого много для Сина, кажется, твердо решившего не выпускать драгоценного Паука из-под присмотра сразу четверых охранников. А у Эйни кровь молодая бурлит, ему охота – это так, забава, ему жить хочется по-настоящему, он влюблен, он злее, чем был, и еще более горяч на руку.
Паук танцует, и нет от него спасения ни нечисти, ни нежити. Звенят, натягиваясь, тонкие нити паутины, смерть танцует вместе с Эйни, и они, право же, отличная пара! Не требуй от него больше, Син! Дай время пожить, повоевать, посерьезнеть. Разве недостаточно того, что с Пауком, с его паутиной, братство за год добилось больше, чем за десятилетие?
– Не женись, – сказал Син, – не спеши с этим.
– А я и не спешу, – напомнил Альгирдас, – уже полгода не спешу. Сколько же можно? Ночь Росы через месяц.
– Ты спешишь, – спокойно возразил Син, – считаешь месяцы, когда следует набраться терпения на годы. Свяжи сейчас свою жизнь со смертной женщиной, и ты погубишь ее и себя.
– Почему?!
Син вздохнул и протянул ученику терракотовый чайничек:
– Налей себе чаю, Паук, и успокой свою горячую кровь вдумчивой беседой с наставником, пусть и бывшим.
– Ну, ладно, – Альгирдас потупился, – прости, если я был недостаточно почтителен. Ты – старший наставник, ты – глава Совета, ты – мудрец, и я тебя люблю и уважаю. Не только за это. Что за опасность грозит Эльне?
– Не Эльне, вам обоим. Относительно тебя, Паук, очень сложно делать предсказания. Твой покровитель благоволит к гадателям, но не тогда, когда дело касается его любимца. Все, что нам известно – это то, что он против твоей женитьбы.
– Он вообще против всех, кого я люблю…
– Мне казалось, вы примирились с ним.
– Мне тоже. Сколько лет я должен ждать, прежде чем «связать свою жизнь со смертной»? – слова наставника Паук повторил так язвительно, что во рту у Сина появился медный привкус.
– Пятнадцать лет, возможно чуть больше.
– Сколько?!
– Ты снова даешь волю чувствам, Паук.
– Извини меня, Син, – Альгирдас коротко поклонился учителю, – я снова даю волю чувствам. Я не могу так, как ты, сидеть на берегу жизни и бросать в нее камешки. Мы остановили болезни. Мы надолго отогнали нежить от людей. Мы сражались с Сенасом и победили его, хотя ты и не верил, что это возможно. Мы хорошо потрудились за эти полгода, наставник, и сейчас я не вижу необходимости в моем присутствии в Ниэв Эйд. Если только ты не собираешься поселить меня в бестиарии, чтобы воспитанники могли ежедневно лицезреть знаменитого Паука Гвинн Брэйрэ.
– Нет, – покачал головой наставник Син, – не собираюсь.
– Тогда я ухожу в тварный мир. Я женюсь на Эльне. И как-нибудь договорюсь со своим божественным покровителем. В конце концов я нужен ему больше, чем он мне. Когда я снова понадоблюсь тебе, только прикажи.
– Паук, – окликнул Син уже выходящего из покоев охотника, – разве ты не пригласишь меня на свадьбу?
– Нет. Слишком много чести было бы для моей невесты.
Эльне с раннего утра ушла в лес развешивать по ветвям венки для лесных дев. Она не боялась бродить в пуще одна, без подружек – отец с детства научил, как обходиться с разнообразной лесной живностью: с кем разговаривать, от кого защищаться заговором или оберегом. Печальные же русоволосые девы, опасные для многих неосторожных, у Эльне всегда вызывали жалость и сочувствие, и она, как могла, старалась порадовать их в те недолгие дни, когда тоскующих красавиц выпускали погулять в мир людей.
Надо сказать, что ни прошлой весной, ни в этом году никто в Приводье не пострадал от злых шуток лесных дев: никто не утонул, не пропал без вести, даже не испугался их громкого злого смеха. Притихли неспокойные души, словно наказал им кто-то вести себя хорошо и людям зла не делать. Так что Эльне поначалу даже не удивилась, заметив среди деревьев человека – если бояться некого, почему бы не забрести так далеко в лес кому-то, кроме нее самой?
Разглядев же, что перед ней чужак в незнакомых одеждах, да к тому же рыжий, как лис на солнышке, Эльне удивилась, по-прежнему, не испытывая страха. Зайда был одет не так, как зловредные соседи из-за реки. К тому же одинокий чужак в ее родном лесу, он, конечно, не мог быть опасен.
– Здравствуй, девица, – ласково произнес рыжий.
– И ты здравствуй, молодец, – вежливо ответила Эльне. И подумала, что таких больших людей видеть еще не доводилось, хотя ведь и в Приводье хватает парней и мужиков, не обиженных ни ростом, ни статью.
– Интересно мне стало посмотреть, – зайда улыбнулся ей, и улыбка у него была хорошая, честная, – что же это за умница и красавица нашему Пауку так приглянулась. Я подумал, может она и вовсе не обычная девица, а чаровница какая-нибудь, дочь речного царя, может быть, или лаума. Трудно поверить, что Паук безо всяких чар свое сердце женщине отдаст.
Ну, конечно! Эльне тоже улыбнулась, снизу-вверх глядя в открытое лицо незнакомца, конечно, это один из друзей Альгирдаса. Такой же чародей, как и те четверо, что были в Приводье зимой.
– А вы, чародеи, только в чаровниц влюбляетесь? – не поверила Эльне. – Ой не знаю, не знаю. Чаровниц, поди, на всех не хватает?
– На язык ты бойкая, – заметил он одобрительно, – и правильно: с Пауком иначе нельзя – быстро зазнается.
Это он правильно сказал. Таких гордецов, как ее Альгирдас, поискать еще надо.
– Вот, прими от меня подарок на свадьбу. Пусть принесет тебе счастье. Это золото, слышала о таком металле?
Неведомо откуда заблестело в руках зайды переливчатое солнышко. Запястья и ожерелье, витые височные кольца и даже маленькие колокольчики на праздничную обувку. Чтобы каждый шаг в танце сопровождался мелодичными перезвонами.
– Примеришь? – весело спросил чародей.
– Примерю, – смело кивнула Эльне.
Ей уже приходилось видеть такие украшения, такие яркие, цветные камни – тонкую работу, не иначе, тоже чародейскую. Но среди подарков, которые присылал Альгирдас, не было ни единой золотой вещицы. Только серебро. В Приводье, где до приезда пятерых чародеев не знали других металлов, кроме железа, и серебряные украшения вызывали ахи и вздохи всех соседей. Золото, однако, оказалось куда красивее. Даже сравнивать нельзя!
– Ах, хороша! – восхищенно вздохнул рыжий Зайда. – Но Пауку ведь одной только красоты недостаточно. Уж я его знаю. Так что же в тебе такого, чего нет в других?
Сильные пальцы сомкнулись на руке Эльне поверх золотого в самоцветах запястья.
– Нам придется познакомиться поближе, красавица. Ты пойдешь со мной!
Она испугалась. Как-то сразу и вся, от макушки до пяток, как будто страх ударил с неба. Но вместо того, чтобы рвануться в сторону, попытаться вырывать руку из железного захвата, Эльне наоборот шагнула вплотную к рыжему и изо всех сил саданула коленом в причинное место. Он успел подставить бедро, защитился от первого удара, но в руках Эльне уже был острый коровий рог, который она и всадила прямо под ребра зайде.
Он что же, думал, что в Приводье, на границе, девица не может постоять за себя?!
Рыжий охнул, скорее удивленно, но руку Эльне так и не выпустил. А на кровь уже шли из-за деревьев лесные девы, и теперь опасность грозила им обоим – и чужаку, и дочке гадателя. Прежде, чем рыжий заломил ей вторую руку, Эльне ударила снова, в то же место. Только в этот раз чародей даже не удивился, пребольно выкрутил запястья, крикнул что-то непонятное, и лесные девы с плачем пали на землю, корчась, как люди, от невыносимой боли.
Перед глазами Эльне мелькнули ветки и листья, потом ослепительно солнечно распахнулось небо, а дальше она зажмурилась и только брыкалась, во весь голос призывая на помощь отца и братьев.
Старейший Оржелис был болен. Правда, пока еще он и сам не знал об этом. И только Альгирдас, увидев отца, помянул недобрым словом свою упрямицу-судьбу, так настойчиво стремящуюся лишить его всех близких.
Что ж, кто кого переупрямит. Сдаваться он не собирался.
Болезнь отца была неизлечима, но все люди смертны. А чародей в силах если не победить болезнь, так хотя бы выгадать время. Умирать Оржелису было рано – тридцать три года, это даже еще не половина жизни. Пусть другие считают удачей дожить до сорока, своему отцу Альгирдас намеревался подарить еще лет семьдесят.
В мозгу Старейшего появилась чужеродная злая опухоль, размером пока что с ноготь новорожденного. Удалить ее не взялся бы лучший из лекарей Гвинн Брэйрэ, разве что воззвав к помощи богов, но как раз их-то привлекать к делу не следовало. Зато сделать так, чтобы зараза не разрасталась, Альгирдас мог и сам.
И сделал.
А еще попросил отца перебраться в новый дом – тот самый, высокий сосновый терем, совсем иной, чем привычные Оржелису полуземлянки Гародни, но куда лучше защищенный. Не от людей. От всех остальных.
Ключ, бьющий во дворе и звонко прыгающий по камням вниз со склона, оставался прозрачным и чистым. Вода в нем по-прежнему исцеляла легкие раны и болезни, по-прежнему отпугивала зловредных духов. А это означало, что к болезни отца бог-покровитель Альгирдаса не имел отношения. Это означало, что однажды предложив примирение, бог не намеревался вновь ссориться со своим избранником. Может быть, это означало и обещание позаботиться о тех, чья жизнь была дорога Альгирдасу, как своя собственная.
И Пауку уже казалось, что с новой бедой он справился, когда в один из дней, незадолго до заветной ночи Росы, отец сказал с вымученной улыбкой:
– Ну, вот и свершилось. Теперь ты – Старейший. Моя земля больше не принадлежит мне.
Только этого недоставало!
Землю Оржелиса сын его давно уже чувствовал, как свою собственную. Мог при желании вдохнуть аромат самого маленького цветка, распустившегося далеко на границе, сосчитать все птичьи гнезда, перечислить по именам все холмы и курганы, повернуть реки вспять, превратить ручьи в болота и наоборот, осушить трясины, подарив людям новые пахотные земли. Альгирдас так привык к этому чувству, что в мыслях не раз оговаривался, называя отцовскую землю своей. Но меньше всего хотел он стать Старейшим при жизни Оржелиса.
И то, что не вмешайся он со своим чародейством, жизни той осталось бы от силы два-три месяца, нисколько не улучшало его нынешнего положения. Смерть матери шесть лет назад научила главному: когда речь идет о жизни тех, кого любишь, не верь разуму, верь только сердцу. По всем законам следовало дать Оржелису умереть. Только Альгирдас плевать хотел на законы.
– Я все равно никогда не смогу править так же мудро, как ты, – сказал он отцу, – у меня для этого нет ни времени, ни опыта. И от того, что Старейшим назовут меня, для тебя ничего не изменится, я буду делать то, что ты прикажешь. Охотнику Гвинн Брэйрэ, – Альгирдас изобразил улыбку, – не место в правителях.
– А уж чародею тем более, – со странной интонацией продолжил Оржелис. – Будь по-твоему.
Охотник и чародей, Паук Гвинн Брэйрэ плохо разбирался в людях, если только не опутывал собеседника нитями паутины. Что-то не понравилось ему в ответе отца, печальная тревога коснулась сердца. И следовало бы разобраться, если не в Оржелисе, так хотя бы в себе самом, но время подгоняло, время летело вскачь, на другом краю земли – его земли! – ждала самая красивая в мире, самая насмешливая и самая смелая девушка. Эльне – золотоволосая лань пограничных дубрав. Лучшая добыча для охотника.
Ему и в голову не пришло, что охотник может быть не один.
Рыжего похитителя звали Орнольфом, и не таким уж он оказался плохим, как думала Эльне. То есть попасть в плен было, конечно, не сладко, но могло быть куда хуже. А так… ну, все шло неплохо и даже интересно.
– Работать я не буду! – заявила она сразу, как только разобралась в своем положении и поняла, что злой чародей притащил ее в свой дом не для того, чтобы убивать. – Я тебе не рабыня!
– Нет, конечно, – сразу согласился рыжий, – ты даже не обычная хапта. Делай, что пожелаешь, убежать все равно не убежишь. Только далеко в лес не заходи – там живут тролли, вдруг ты им понравишься? Они-то тебе быстро язык укоротят.
Озадаченная таким поворотом дела, Эльне, уже готовая устроить громкий скандал, демонстрируя лучшие черты своего характера, не сразу нашлась, что ответить. Поэтому только спросила уже совсем не таким боевым тоном:
– Зачем ты меня украл?
– Я подумал, вдруг ты меня полюбишь, – с обезоруживающей искренностью ответил Орнольф. – Поживи в моем доме, осмотрись, все здесь может стать твоим, если захочешь. И поверь: это куда лучше, чем нищие владения Паука. У меня ты станешь хозяйкой людей и стад, будешь распоряжаться богатствами, какие есть не у всяких королей, наряжаться, сколько пожелаешь, и принимать гостей. В ваших чащобах чужаки – редкость, а сюда приходят морем многие люди из самых разных мест. Да что я тебе рассказываю? Ты все увидишь сама.
Тут он был прав. В большом хозяйстве Орнольфа было на что посмотреть и чему подивиться. А работать Эльне и впрямь не приходилось. Так что уже через пару дней она заскучала и вместе с приставленной к ней рабыней-толмачкой села за прялку. Ну, что ж делать, если не привыкла бездельничать?
Надежды на то, что Альгирдас отыщет ее здесь, за морем, не было никакой. По ночам Эльне плакала, вспоминая дом и родные леса, но днем видела столько нового и интересного, что тоска отступала до следующей ночи. А Орнольф был неизменно заботлив, весело шутил, достойно отвечал на ее ядовитые замечания, дарил подарки и совсем не казался назойливым. Странный человек, пусть даже и чародей, хочет, чтобы она полюбила его и не пользуется своим правом хозяина сделать с добычей все, что заблагорассудится. А ведь мог бы.
Он могущественнее Альгирдаса, это ясно. Он унес Эльне за море, куда, как известно, нет пути живым. Для него не преграда эта серая бесконечность воды, полная гадов и чудовищ, и люди его уходят на ладьях со змеиными головами далеко за горизонт и ничего не боятся.
Только Эльне все равно не смогла бы полюбить его. Она собиралась с духом, чтобы попросить Орнольфа отнести ее обратно в мир живых. Нечего ей делать в заморье, а рыжий чародей выполняет все ее просьбы – так, может быть, не откажет и в этой?
Страшно было знать о том, что из-за моря не возвращаются. А те, кто вернулся, никогда уже не живут среди людей: их доля – плакать в дубравах вместе с лесными девами, да выть ночами в печных трубах, умоляя живых помянуть мертвых.
День солнцестояния наступил, и Эльне, проснувшись утром, поняла вдруг решительно и ясно, что останется здесь навсегда. А в усадьбе все готовились к празднику, все были веселы, новый день обещал новые заботы и открытия, только для Эльне как будто все еще продолжалась тоскливая ночь. В нарядной одежде, украсив себя самыми лучшими из подарков Орнольфа, Эльне бродила по широкому двору, глядя на приготовления к вечернему пиру. Ее уже считали здесь хозяйкой. Ей кланялись, спрашивали, нет ли каких пожеланий или приказов. Толмачка, беспрестанно улыбаясь, едва успевала переводить многочисленные пожелания счастья и удачи.
Сегодня ночью ее Альгирдас приедет в Приводье. И не найдет ее там. И нигде не найдет. Из-за моря нет возврата.
Скрывая слезы, Эльне отвернулась к высоким воротам усадьбы. Они открылись бы по первому ее слову, но… зачем? Куда ей идти? И где Орнольф, он же всегда оказывается рядом, когда ей плохо и хочется плакать.
– Ты не рада празднику, Эльне? – тут же послышался рядом укоризненный голос рыжего.
И тяжелые створки ворот разлетелись в щепки от страшного удара снаружи.
Что бывает, когда «захватывает дух», Эльне поняла только сейчас, хватая ртом ставший вдруг плотным воздух и глядя на тонкую высокую фигуру, возникшую на месте выбитых ворот.
Альгирдас…
Ее Альгирдас обвел взглядом застывших посреди двора людей. Глаза его были белыми и пустыми. Легко, словно не касаясь земли, он пошел через двор прямиком к Эльне, к Эльне в нарядном платье, в украшениях, подаренных другим, к Эльне, которая мгновение назад как ни в чем ни бывало готовилась к празднику, и ей было весело… Так он думает? Так он подумал, как только увидел ее?
Оцепенение спадало, и вот уже показались на дворе дружинники Орнольфа, уже взметнулись копья, а сам Орнольф набрал воздуха в грудь, чтобы отдать приказ… Альгирдас лишь повел рукой, и вооруженные бойцы сбились в кучу у него за спиной. И прямо так, кучей, повели какой-то нелепый, медленный танец. Притопывали, хлопали в ладоши, кружились, раскинув руки.
Такие у них были лица, у них и у Орнольфа… что к горлу подкатывала тошнота, а страх мешался с отвращением. И Эльне не находила в себе сил сделать хоть шаг навстречу суженому.
– О чем ты думал, Дигр? – тихо спросил Альгирдас, подойдя вплотную. Он смотрел мимо Орнольфа, словно не видел его, и в глазах, почти скрывая белесую радужку, опасно расширялись черные зрачки. – О чем ты думал, Жирный Пес, когда украл мою невесту?
– О том, что ты не найдешь ее, – ответил Орнольф хрипло, сглотнул и голос его зазвучал как обычно – уверенно и сильно: – О том, что она не будет счастлива с тобой, Паук. Ищи себе жену среди сидов, отродье эльфов. Ищи себе жену среди сидов, а людей предоставь самим себе!
– Он обижал тебя? – Альгирдас взглянул на Эльне и, хвала богам, глаза его стали серыми, темно-серыми, как у людей.
– Не-ет, – она мотнула головой, стремясь защитить собственного похитителя, защитить человека, который украл ее, потому что любил, был добр к ней, – нет, Альгирдас, он, наоборот, подарки дарил, – Эльне вытянула украшенные браслетами руки, – слова худого не сказал. Он хороший…
Застежка ожерелья вдруг распалась, и тяжелое золото соскользнуло на землю; звякнув, упали под ноги драгоценные запястья, и даже шитый золотом пояс разошелся, открывая повязанный под ним простой кожаный поясок.
– Не любишь золота, Паук? – усмехнулся Орнольф. Все-таки смелости ему было не занимать. – Ты запомни это, Эльне. Золотые запястья, кандалы на ноги и гривна на шею – и твой возлюбленный эльф станет обычным смертным.
– Думаю, ты ошибаешься, Орнольф, – кротко возразила Эльне, борясь с желанием немедленно, сейчас же обнять суженого, никого и ничего не стесняясь, – хоть даже и весь в золоте, тебя-то он все равно победит. А за доброту и ласку спасибо тебе, гостеприимный хозяин.
– Ох, зараза! – Альгирдас покачал головой и сам притянул Эльне поближе к себе, прижал к груди. – Ну и зараза! И… как ты его назвала? Он не Орнольф, душа моя, он – Хрольф. Славный Волк, или как-то так. Впрочем, сам он предпочитает зваться Дигром, или Жирным Псом, если я ничего не забыл.
– Ты смел, когда в силе, Паук, – бросил рыжий уже им в спину, – немного чести смеяться над тем, кто не может ответить.
– А зачем мне честь? – буркнул Альгирдас, не оборачиваясь, и Эльне заметила, что идут они над верхушками пыльной травы. – У меня жена – красавица.
Если бы подружки сейчас спросили ее, каково это быть замужем за чародеем, Эльне, как и три года назад, не нашлась бы что ответить. Просто не было таких слов в языке, на котором говорили в Приводье. Не было их в языке, на котором говорили во всей земле Альгирдаса. Как объяснить: что такое терем, светлицы и горницы, что такое ковры и гобелены, серебряная посуда, стекла в широких окнах? И что такое книги…
Впрочем, подружки у нее сейчас были другие – жены таких же чародеев, как ее Альгирдас. Ну, не совсем таких – муж ее из всех был самым могущественным. Но все же с ними, с этими женщинами, – молодыми и старыми, разными, но в чем-то очень схожими, – можно было говорить на одном, общем для них языке, где хватало слов для всего, что совсем недавно показалось бы небылью.
Эльне нравилось быть хозяйкой их большого дома, нравилось принимать гостей, она давно уже не боялась чужаков и не думала, что они непременно приносят с собой несчастье и зловредных духов. Еще она знала, что и за морем живут такие же люди, как здесь, только у многих из них другого цвета кожа, и говорят они на разных языках. А морей, оказывается, было в мире столько, что запомнить их все мог, пожалуй, только Альгирдас.
Каково это – быть замужем за чародеем? Знать, что твой муж охотится на невообразимых чудищ, защищает людей, рискует жизнью? Провожать его на охоту и денно и нощно молить богов, чтобы не оставили своей помощью, чтобы помогли в трудную минуту, спасли от смерти или от участи худшей, чем смерть.
– Выше нос, сестренка, – басил Орнольф (настоящий Орнольф, а не его брат-близнец, когда-то похитивший Эльне), – Эйни на охоте охраняют получше, чем здесь. Видела бы ты тех молодцов, что к нему приставлены!
– Да я видела, – говорила Эльне.
– Не называй меня так, – шипел Альгирдас.
И Эльне казалось, что рядом с человеком, позволяющим себе называть ее грозного и могущественного мужа синицей, Альгирдасу уж точно не грозит ничего.
Ах, ей много чего казалось, и все грезы, все мечты одна за другой становились явью. И когда родился сын, то думалось, что и мечтать о большем уже невозможно. Ну, чего еще желать? Какого еще счастья?
Очень скоро выяснилось, что с рождением первенца забот, а, следовательно, и мечтаний, только прибавилось. Счастье переливалось через край, но сколько всего еще предстояло сделать, сколькому научиться и научить сына. И как приятно было часто, каждый раз словно заново ловить на себе восхищенный взгляд Альгирдаса. Слышать его удивленное:
– Благие боги, Ланька моя, ты же умнее меня!
– А уж насколько красивее! – тут же подхватывала Эльне.
Ее мужу нельзя было давать спуска. Избалованный с самого детства всеобщей любовью и уважением, он был бы невыносимым гордецом и зазнайкой, если б не Орнольф, и не Эльне, всегда готовые окоротить Старейшего, не взирая на заслуги и могущество.
А сыну дали два имени: Наривилас, означавшее надежду и желание, и Син, что означало «старший» на языке, на котором говорили чародеи, братья Альгирдаса.
– Син, он и есть наш старший, – объяснял Орнольф, – он Хельга учил. Он ему и имя дал. У нас у всех есть второе имя, Хельг вот – Паук, я – Касур, Бронзовый Молот Данов, – и трудно понять, чего больше в голосе Орнольфа, гордости или смущения столь громким прозвищем. – Ну а Син – Старший, или Старый. Его, между прочим, и на родном языке так зовут. Син. Он – хань. Знаешь, где живут хани?
– Почитатели драконов, желтокожие и узкоглазые, – Эльне всегда приятно было удивить друзей мужа своей осведомленностью, – знаю таких.
– Ты, сестренка, скоро всех нас за пояс заткнешь. Вот только ворожить научишься, я тут же попрошу, чтобы тебя в охотники взяли. Или в наставники. А то что ж у нас одни мужики, как, не к ночи будь помянут, в монастыре каком.
Он шутил, конечно. Но сама Эльне многое бы дала за возможность ни с кем не делить Наривиласа. Однако наставник Син, тот самый, в честь которого Альгирдас назвал первенца, забрал малыша сразу, едва Эльне отняла его от груди. Еще и досадовал, что припозднился, мол, раньше надо было, а кормилица уж нашлась бы.
Нет, определенно, этого злого дядьку Эльне очень не любила. По счастью, он и бывал у них в гостях лишь дважды в году: зимой, когда забирал малыша к себе, и летом, когда приводил его, подросшего, обратно в родительский дом. Альгирдас не находил в этом ничего плохого, даже гордился тем, что сам старший наставник взялся учить их сына. Понимание Эльне находила только у свекра, Оржелиса. Вдвоем они коротали вечера, когда Альгирдас был на охоте, и бывший Старейший рассказывал Эльне, как сам, точно так же считал дни до возвращения Сина. Как потом, когда Альгирдас подрос, они ходили встречать его в святилище, куда он спускался с небес.
– С матерью им не повезло, – вспоминал Оржелис, – пусть душа ее будет покойна, но скажу тебе, доченька, не любила она их. Ни Альгирдаса не любила, ни Жилейне, сестренку его. А внуку моему повезло, как видишь. Он счастливей отца вырастет, при отце, да при матери. А будут боги милостивы, родишь ты мне внуков да внучек с десяток. И совсем хорошо станет.
Уж что-что, а это пожелание Эльне намеревалась исполнить в точности. Особенно в том, что касалось внучек. Дочек у нее никто не отнимет.
Она полна была счастьем, дом их был полон счастьем, сама жизнь их была счастьем. Если бы еще Альгирдасу не нужно было уходить на эти проклятые охоты!
…Эти охоты, захватывающие, но, порой, утомительные. Особенно, когда приходится возвращаться домой холодной летней ночью, а захватить с собой, уходя в тварный мир, какую ни на есть теплую одежду ума не достало. Все-таки Эльне права, когда скептически отзывается о любимом муже. Альгирдас Великолепный, извольте видеть, в одежке из шелка посреди дикого леса. Трясется от холода как заяц под елочкой. Дождь еще льет… придется лететь, не брести же по грязи в этих-то смешных сапогах. В них только по траве-мураве на Меже бродить.
И почему, кстати, никто не встретил его здесь с теплым плащом и оседланным конем? Или отцу снова стало худо?
Еще не увидев дома, он уже почувствовал, что там неладно. С отцом? Да, и с ним тоже. Но того хуже – в доме, в его доме были чужаки. Люди, пришедшие со злом.
В первый раз за шесть лет Альгирдас пожалел, что после победы над Сенасом отказался от охраны здесь, в тварном мире. Поругался с Сином, обозвал наставника разными непочтительными словами, но вытребовал право хотя бы на своей земле быть самому себе хозяином.
Сожаление, впрочем, тут же сменилось привычной уверенностью в своих силах. Если бы не тревога за отца…
Альгирдас мельком обыскал двор – нет, здесь не было никого чужого. Гардунитис [9] не ответил на призыв, и Димстипатис [10] притих, спрятался, но это означало лишь то, о чем Альгирдас знал и сам – в дом пришла беда.
Злой и встревоженный, он, не таясь, вошел в светлые сени. И прямо здесь, в дверях, встретил отца. На первый взгляд с Оржелисом все было в порядке. Альгирдас успел еще спросить:
– Что случилось?!
А в следующий миг перед глазами мелькнул топор, тот самый зачарованный топор, убивший его мать, и мгновенная боль сменилась глухой темнотой.
Когда он вновь начал видеть и чувствовать, ничего уже не болело. Видно пробыл без памяти достаточно долго, чтобы исцелиться.
– Так, так, – прозвучал с высоты знакомый голос, – наш Паучок крепче, чем я думал. Мне, признаюсь, показалось, что почтенный Оржелис перестарался. Ведь сказано же было – обухом, а дедуля саданул острием. Видно, хотел, чтоб сразу и наверняка. Он, понимаешь ли, Паук, очень недоволен тем, что перестал быть конунгом.
Нет, это, конечно, не Орнольф, хотя голос похож, почти не отличить. Это Дигр. Но как он попал в дом?!.. Ох, совсем голова не соображает. Если уж отец взялся за топор, чтобы убить сына, то и чужака, наверное, впустил он же.
Золотые браслеты и гривна-ошейник казались ледяными. Золото, оно всегда так, обжигает холодом или раскаленным металлом, его ни с чем не спутать. Альгирдас прислушался к токам цуу в себе – как и ожидал, не почувствовал ничего. Проклятый металл вытянул все до капельки. И самому от оков не избавиться, вся его сила сейчас в них, а сам с собой он и в хорошие-то дни не рискнул бы потягаться.
Дигр, кажется, нагнулся над ним. И тут же Альгирдас бросил тело вверх, ударил обеими руками, тяжелыми браслетами прямо в ненавистное лицо. Рыжеволосая голова мотнулась назад, но Паук не услышал ожидаемого хруста шейных позвонков. Зато короткий вскрик Эльне обжег, как удар плетью.
Эльне, его жена, его маленькая Ланька, без чувств висела на руках у двух крепких молодцев.
– Прежде, чем я накажу тебя в первый раз, – как ни в чем не бывало произнес Дигр, – лучше бы тебе запомнить, что я тоже учился чародейству. И раньше, чем причинишь мне хоть какой-то вред, ты, Паук, убьешь свою любимую Эльне. Нашу любимую Эльне. И, кстати, детеныша тоже. Как ты назвал маленького выродка? В честь наставника Сина, я слышал. Почтительность, достойная одобрения. Надеюсь, он доволен?
– О чем ты думаешь, Хрольф? – осторожно, чтобы не рассердить, спросил Альгирдас. – Братья бывают здесь по несколько раз в месяц. Тебя убьют, как только увидят. Уходи, пока можешь. Уходи, и я не вспомню о том, что ты сделал… – тонкая ниточка паутины коснулась разума Дигра.
И Альгирдас охнул от отдачи, такой болезненной, что даже не заметил боли в носу, хрустнувшем под кулаком дана.
– Ты дурак, Паучок, – заметил тот с сожалением, – мне казалось, что ты умнее. Вставай, вставай, не пачкай мне сапоги. Ну, подумай, малыш, у меня ведь было три года на то, чтобы все подготовить и обдумать. Разве не ты самый могущественный чародей Гвинн Брэйрэ? А у меня теперь вся твоя сила. Ты сделал так, чтобы никакой враг не нашел твоего дома, а я сделал так, что его не найдет никто из твоих братьев. И забудь ты про паутину, это мой добрый тебе совет. Ну, вроде бы, мы все обсудили, – Дигр оглянулся на Эльне, досадливо покачал головой, – не жаль губить такую красоту? Ладно, это обсудим позже. Я говорил, что накажу тебя? Пожалуйста, Паук, прими это как лекарство, которое пойдет тебе же на пользу.
ГЛАВА 5
Снова шепот безумной ночи.
Снова мрак непроглядной тьмы.
Где-то молния. Где-то грохочет.
Где-то там погибаем мы.
Стон. Глухие удары сердца.
По земле тонкой струйкой кровь.
Навсегда затихает скерцо.
Плачет скрипка. О нас. Про любовь.
Спазм. Ошибка. Грехи. Расплата.
Зов в ночи и беззвучный крик.
Подпись кровью. Контракт. Не свято…
Позабыть. Не жалеть. Ни на миг.
У спокойствия сладкая горечь…
Горизонт красит светом заря.
Где-то там – ты глаза откроешь,
Где-то здесь – проклят Богом я.
The Phantom
Месяц – это слишком много. Но боги создали человека сильным, боги жестоки, и они хотят, чтобы люди жили, несмотря ни на что. Поэтому человек не может умереть от позора. И от пыток умирает не сразу. Бывают такие, кто умирает от страха, но они не становятся князьями… и никто не берет в заложники их семьи.
Альгирдас жил. Несмотря ни на что.
Сначала, когда сомкнулись на нем золотые оковы, он мечтал умереть. Ведь Дигр пришел за Эльне, и после его смерти сможет взять ее в жены. Получит то, чего хочет. Перестанет причинять ей боль. И пощадит маленького Наривиласа. Стать Старейшим, настоящим Старейшим, кровь от крови этой земли, он никогда не сможет, но сможет править здесь от имени Наривиласа. Он хочет забрать себе все, и раз уж иначе не получается, надо дать ему такую возможность. А для этого нужно умереть.
Спасти семью… и себя спасти. От бесконечного унижения, похожего на затянувшуюся, мучительную смерть.
А Дигр знал, чувствовал каждую попытку самоубийства. И приходил, улыбаясь, посмотреть, что на этот раз задумал его пленник. И продолжал улыбаться, пока его люди выбивали из Паука остатки вольнолюбия. Альгирдаса пороли на конюшне, как раба, и тогда это еще казалось унизительным. Потом… потом он, кажется, привык. Или нет? Трудно сказать. Чувство стыда стало постоянным, таким же, как страх.
– И долго ты собираешься искать смерти? – спросил Дигр после очередного наказания, глядя, как Паук, отвязанный от скамьи, пытается приподняться на трясущихся руках.
Рот был полон крови, и Альгирдас не сразу сумел ответить. Впрочем, ответа от него и не ждали.
– Надоело бояться? – в голосе Дигра проглянуло что-то похожее на сочувствие.
– Я не боюсь тебя, – прохрипел Альгирдас и закашлялся, подавившись кровью. – Это ты боишься. Меня.
Он услышал, как где-то в палатах вскрикнула Эльне, и упал Дигру в ноги:
– Прости, Старейший.
В первый раз сделал это сам, не дожидаясь приказа. А подняться уже не смог. Не хватило сил.
Дигр хмыкнул и вытер об него испачкавшийся в крови сапог.
…Боги, зачем вы создали людей сильными?
Жирный Пес уже отворачивался, когда Альгирдас заговорил вновь, осмелился подать голос без разрешения хозяина, зная, что за этим последует новое наказание, моля о том, чтобы наказали его. Его, а не Эльне.
– Старейший…
Плеть свистнула, влажно чмокнув об иссеченные плечи. Альгирдас мог перехватить ее, рвануть на себя, прежде чем зарвавшийся пес успеет разжать руку. Бросить врага на окровавленную солому и порвать ему горло. Руками. Зубами.
И убить этим жену и сына.
Он только сжал зубы. И поднял голову, чтобы видеть лицо Дигра, улыбку, и снова это странное выражение в глазах.
– Говори, – бросил враг.
– Я предлагаю тебе договор… Старейший.
Как мало надо, чтобы в теле раба вновь ожил князь! Опасно меняется голос, и вот-вот в глазах Дигра появится гнев, и надо смотреть вниз, надо следить за собой, за тем, чтобы не расправлялись плечи, чтобы стоя на коленях не быть выше, во всем выше этого… Старейшего. Не забывай, Паук! Отныне он – князь, пусть даже для тебя одного.
– Отпусти их, – глядя в пол, продолжил Альгирдас, – или… женись на Эльне, как хотел когда-то… оставь им жизнь. Не мучай больше. За это я дам тебе свое слово. Чего ты хочешь? Я могу научить тебя чародейству, могу открыть секреты боя, каких не знают самые прославленные воины. Могу наделить силой. Или мудростью…
– Ты считаешь, я недостаточно мудр? – тут же уточнил Дигр. Он был предсказуем, как большинство людей, он был понятен… Если бы только он позволил прилепить к своей душе хоть ниточку тонкой невидимой паутинки!
– Ты победил меня. – Злые боги, почему нельзя заворожить это существо одними только словами, просто запутать, закружить в сплетениях липких нитей? Но золото сдавливает горло, мешая говорить, и Дигр… поймет. Услышит. Самый малый глоток сделал он из чаши познания, но этой толики достаточно, чтобы держать могущественного чародея в надежной узде. – Ты оказался хитрее, значит, ты мудр. Но мудрости не бывает достаточно. Чего ты хочешь, Дигр?
– Тебя, – пробормотал враг, даже не заметив, что Альгирдас уже не называет его Старейшим. – Что ты скажешь об этом, Паук?
Схватив за ошейник, он рывком поднял его на ноги, глаза в глаза. Альгирдас отвернулся: от лица Дигра в такой близости, от его дыхания по всему телу прошла брезгливая дрожь.
– Я хочу тебя, Паук, – повторил дан, словно не замечая его отвращения, – силу, мудрость, колдовство – да, но вместе с тобой! Ты станешь моим рабом, Паук? Поклянешься в этом?
Холодные пальцы натянули ошейник, дышать было почти нечем. Альгирдаса тошнило от губ Дигра, касающихся его виска.
– Да! – выдохнул он, отворачиваясь еще больше, насколько это было возможно. – Если ты пощадишь мою жену и сына, дашь им свободу и жизнь, я стану твоим рабом.
– Моим цепным псом? – тяжело дыша, проговорил Дигр.
– Да.
– Моей подстилкой, домашней зверушкой, покорной во всем, без мыслей о свободе или смерти, счастливой участью раба?
– Да.
Пальцы Дигра наконец-то разжались, и Альгирдас рухнул на пол, задыхаясь и кашляя. Снова пошла кровь, из горла и из носа, кажется, даже из ушей. Но это было неважно. Скорчившись у ног дана, Паук стискивал зубы, чтобы не поддаться смертному ужасу.
Дигр пришел не за Эльне и не за землями, править которыми все равно бы не смог. Дигр пришел за ним. Боги…
Это было в его глазах, сейчас Альгирдас разглядел их близко, ближе, чем нужно, и понял, разгадал то странное выражение.
Жажда. Похоть. И глубокая печаль.
В чем он поклялся только что? На что обрек себя?
– Орнольф, – прошептал Альгирдас, тускнеющими глазами глядя на впитывающуюся в солому кровь, – Орнольф, прошу тебя…
Удар сапогом в лицо выбил остатки чувств.
– Никакого колдовства без моего разрешения! – напомнил Дигр. – Или ты забыл, Паучок?
Но Альгирдас уже не мог отвечать.
Месяц. Столько положил Дигр, чтобы проверить, сможет ли Паук держать свое слово. Ад протяженностью от луны до луны и без всякой надежды на освобождение, но по прошествии этого срока Дигр должен был выполнить свою часть договора. И Альгирдас ждал. Не смея больше даже подумать о смерти.
Он прислуживал врагу. Одевал его. Чистил его сапоги. Опускался на колени, помогая сесть в седло. И делал еще многое, во что не мог поверить. И привык смотреть вниз. Всегда вниз. Чтобы ни с кем не встречаться взглядом.
Бывший правитель. Теперь – раб. Навсегда. До смерти Дигра, и потом – вечность. Потому что враг возьмет его с собой в погребальный курган, вместе со своими собаками, лошадьми и другими рабами.
Теперь Дигр сам наказывал его. И это было хуже, чем плети на конюшне.
Намного хуже.
А в один из дней Жирный Пес дождался, пока Альгирдас стянет с него сапоги, притянул за ошейник к себе и снова заглянул в глаза:
– Итак, ты мой, Паук?
– Твой раб, – подтвердил Альгирдас, отчаянно вцепившись в последнее слово.
– Ты все понимаешь, верно? – Дигр почти коснулся губами его губ. – Но пусть будет раб. Если так ты меньше боишься… – рассмеявшись, он оттолкнул Альгирдаса. – Ведь теперь ты боишься меня, Паук? Теперь ты знаешь, как это – бояться за себя?
– Да, Старейший.
– Ты мой раб, и я могу делать с тобой, что пожелаю, – пробормотал Дигр и сглотнул, как будто у него перехватило горло. – Что захочу… Раздевайся!
– Что?
– Делай, что приказано!
«Это не я, – сказал себе Альгирдас, дыша ровно и медленно, избавляясь от всех мыслей и чувств, вспоминая давно забытые уроки в Ниэв Эйд. Сейчас на то, что уже много лет получалось само собой, вновь приходилось тратить силы. – Это не я. Меня нет здесь. Меня. Нет… Нигде…»
…Как он был красив. Не может, не должен человек быть таким. Или правду говорят, что Паук Гвинн Брэйрэ не совсем человек. Совсем не человек. Нелюдь. Сидский выродок.
Или создание богов?
– Ты совершенен… – против воли вырвалось у Хрольфа.
И как будто не он своими руками терзал и калечил это прекрасное существо, дан кончиками пальцев провел по плечам Альгирдаса, осторожно сжал ладонями тонкие запястья в золотых браслетах. И благоговейно поцеловал застывшие губы.
Холодные.
Мертвые.
Еле заметная дрожь была ответом на его ласку. Судорога омерзения. И взгляд светлых глаз – такой, каким смотрят на таракана в постели. На крысиное дерьмо в трапезной. На змею…
Нет. На змей Альгирдас глядел иначе.
– Ты обещал, – напомнил Хрольф, все еще на что-то надеясь, – обещал, что будешь моим.
Он говорил мягко, и руки его были мягкими, нежными. Меньше всего хотелось ему сейчас сделать Альгирдасу больно. Достаточно боли. Достаточно. Просто Паук слишком горд, и нужно было сломать его.
И он слишком красив, чтобы длить его мучения.
Одной своей улыбкой он мог бы сейчас сам сделать из Хрольфа раба. Одним только теплым взглядом. Но Альгирдас смотрел поверх головы дана, и брезгливое отвращение стыло в глазах.
Отвращение к Хрольфу?
К себе?
Раб. Игрушка. Живая кукла.
…Такая гладкая кожа, о боги! Ни единого шрама, ни следа пыток, безупречная, божественная красота. И это все принадлежит ему, Хрольфу – это дивное тело, прекрасное лицо, глаза цвета дымчатого кварца. Шелково скользят, переливаются в пальцах тяжелые черные пряди волос. Ну что же ты дрожишь, любовь моя? Ты чудо, создание небес, дар богов!
Кому ты подарен, Альгирдас?!
– Кто твой хозяин?
Молчание в ответ. Брезгливая складка плотно сжатого рта. Почти не слышно дыхания.
Он не здесь. Он ушел. Так, как умел уходить еще в Ниэв Эйд, ушел туда, куда заказан был путь Хрольфу – в змеиную нору, в высокие небеса, – отпустил свой дух, оставив тело переживать новую пытку.
Слезы сами навернулись на глаза. Ярость или обида, или все вместе, – Хрольф не пытался понять, просто всхлипнул от боли. Не глядя, схватил с увешанной оружием стены первое, что подвернулось под руку. Тяжелый меч в окованных медью ножнах. И ударил прямо по застывшему красивому лицу.
– Ты вернешься! – зарычал он сквозь слезы. – Вернешься! Вернешься!..
И бил, бил и бил, не помня себя. Сначала мечом. Потом топтал ногами упавшее тело. И снова бил. Дубовой скамейкой для ног, с наслаждением и ужасом слыша, как хрустят под ударами ломающиеся кости.
Может быть, надеялся, что когда увидит то, что осталось от Альгирдаса Паука – исковерканное, изломанное тело, без следа нечеловеческой красоты, – сможет успокоиться. Сумеет совладать с собой.
Смешно!
Как будто за прошедшие дни он не видел его таким!
Ничего здесь не принадлежало ему. Ни-че-го! Он пришел сюда, как хозяин, он взял эту крепость и всех, кто был в ней, и все, что в ней было. Но даже меч, которым как палкой избил он Альгирдаса, даже этот меч так и норовил выскользнуть из окровавленных рук.
Что же не так? Хрольф не мог этого понять. Разве не он на глазах Альгирдаса насиловал кричащую от боли Эльне? Разве не он навсегда поставил на колени гордого Паука? Разве не видят все здесь, – все, кто выжил, – что их правитель стал его рабом? Разве не понимают они, кто теперь хозяин?
Всё они понимали. Даже Альгирдас уже не осмеливался смотреть ему в глаза. Только Хрольф не мог почувствовать себя хозяином. Захватчиком – да, чувствовал, и свирепствовал без меры, и люди его вслед за господином вели себя в крепости Паука, как в чужом ненавистном доме.
«Это мое, – говорил себе Хрольф, – мое…» И тут же корежил дорогую утварь, в клочья раздирал ковры, бросал в огонь книги. Драгоценные книги Альгирдаса. Опомнившись, он выхватывал из огня пылающие страницы, безнадежно пытался спасти хоть что-то. И понимал, что снова сделал больно самому любимому, самому ненавистному человеку. И глядел в прозрачные глаза с неуместным вызовом, как будто это он, а не Альгирдас был рабом, как будто ему предстояло понести наказание.
И злясь на себя, вымещал злость на покорном, но так и не покорившемся Пауке.
Альгирдас… Паук Гвинн Брэйрэ… он думал, что живет в аду, но настоящий ад царил в душе Хрольфа. Послушание и терпение, отстраненный взгляд, безответность раба перед господином – это требовало силы, такой силы, какую Хрольф не мог даже вообразить себе. А Альгирдас жил с этим, не задумывался над тем, сколько пугающего могущества в его бесконечной покорности. Недостижимый, он принадлежал Хрольфу не больше, чем звезды в небесах, любоваться которыми может каждый, но никому, кроме богов, не дано взять их в руки.
Он так же чуждо смотрелся среди обычных смертных – как самоцветный камень в россыпи гальки. И Хрольф говорил ему об этом, и целовал закованные в золото руки, и твердил о своей любви. Но видел лишь холодную брезгливость в прекрасных глазах.
Раб. Игрушка. Драгоценность. Такой желанный, и такой недостижимый.
Чужой. Ничей. Как все в этом доме.
Это и был настоящий ад. Тот, какого никогда не познать Альгирдасу. Любить и ненавидеть, желать и, обжегшись, отдергивать руки. Ломать, чтобы тут же раскаяться в этом, и, плача, пытаться собрать осколки – это было безумием, проклятием богов, порчей, колдовством, помешательством. Но Хрольф заворожено смотрел, как в считанные часы затягиваются страшные раны, и срастаются кости, и в прекрасное тело, такое хрупкое в своем совершенстве, возвращаются жизнь и красота. В этом было что-то ужасное, что-то, чего следовало бояться, но тот, кто полюбил звезду, должен быть готов к тому, что она родом из ночи. И Хрольф сидел на кровати, глядя на полумертвого от пыток Паука, стиснув зубы, слушал, как срывается с разбитых губ:
– Орнольф…
Темная кровь пачкала белый лен постели. Кровь… в Ниэв Эйд много говорили о крови.
Кидаясь от жестокости к заботливости, от гнева к преклонению, Хрольф терял себя. И обретал снова, только лишь взглянув в прозрачные холодные глаза. Он испробовал все – от самых утонченных пыток до самых изощренных ласк, которым научился у нежных и безумных ромеев, – но ни разу не добился отклика.
– Ты нужен мне, – твердил Дигр, как будто слова могли помочь, – нужен весь. Я хочу твое тело и я хочу твою душу, – я хочу тебя! Я люблю тебя и вожделею, и трепещу перед тобой. Но ты сам заставляешь меня причинять тебе боль. Снова и снова. Тогда как всё, о чем я мечтаю, это любить тебя, и служить тебе, только бы знать, что ты тоже… нет, только бы знать, что у меня есть хотя бы надежда!
Надежды не было. Альгирдас просто не слышал его. Боль он чувствовал, да, но даже об этом Хрольф мог лишь догадываться, глядя в расширившиеся до края радужки зрачки и различая в почти беззвучном стоне:
– Орнольф…
– Я могу взять тебя силой, – говорил Хрольф, – могу сделать все, что пожелаю.
И не верил сам.
Он не мог.
Отчаявшись, потерявшись во тьме собственных желаний, он призвал к себе троих дружинников. Бросил Паука им под ноги и остался смотреть, разрываясь между стремлением немедля отменить жестокий приказ и сосущим желанием сделать любимому, ненавистному человеку как можно больнее.
Что он мнит о себе? Кем считает своего хозяина, если позволяет себе брезговать им? Забыл плети на конюшне? Ну, так сейчас он узнает, что такое настоящая боль.
Хрольф смотрел. Но так и не увидел, что сделал Альгирдас. Просто один из его дружинников согнулся пополам, прижав ладонями низ живота, и кровь стремительно хлынула между пальцев. А второй, пока первый заваливался на бок, осел на колени, глядя себе за спину. И третий кашлял кровью, хватаясь за выбитый кадык.
Паук? Змея!.. Он не мог причинить вреда хозяину, но, проклятый раб, он по-прежнему мог убивать людей.
И он убил. Троих за один миг.
И, безвольно уронив тонкие руки, медленно поднял голову, глядя прямо в лицо Хрольфа.
Неуязвимый. Недоступный. Бесконечно и бесполезно покорный воле хозяина.
И даже судьба Эльне, даже участь маленького Наривиласа перестали быть предметом торга. Потому что за них Хрольф получил тело Альгирдаса. Безупречное, совершенное, дивное тело, ставшее игрушкой в его руках. Но душа, – та самая звезда, что недосягаемо пылает в темном небе, – душа оставалась бесконечно далекой.
Хуже всего было то, что Дигр сам сделал все, чтобы потерять ее.
И так давно не слышал голоса Паука, что начал тосковать о дерзостях, на которые тот осмеливался поначалу.
– Кто для тебя Орнольф? – спросил однажды, даже не надеясь на ответ.
– Орнольф, – повторил как эхо Альгирдас. И пока Хрольф таращился на него, онемев от изумления, добавил шепотом: – Кровь… не слышит меня.
– Ты звал его, – осторожно проговорил Хрольф, боясь спугнуть медленно возвращающуюся душу своего пленника, – ты зовешь его каждый раз, когда…
Что? Что сказать? Когда я убиваю тебя? Когда я тебя пытаю? Когда ты забываешь себя от боли, которую я причинил?
– Когда льется кровь, – тихо проговорил Паук, – наша… Мы слышим. Мы приходим, чтобы спасти. Но золото… – он приподнял руки в блестящих браслетах. И столько безнадежной тоски было в этом жесте, что Хрольф едва не кликнул мастера с приказом немедля разомкнуть драгоценные оковы.
– Золото, – тоскливо прошептал Альгирдас.
– Орнольф! – Хрольф ухватился за имя, волшебным образом вернувшее к жизни его любовь. – Мой брат. Он всегда заступался за тебя, да? Еще тогда… ну…
Ну, за что же это?! Почему, о чем бы ни зашла речь, она сворачивает к боли и обидам?
– Когда ты называл меня белоглазым и кидал камни, – равнодушно произнес Альгирдас, – Орнольф разогнал вас. Но мне не нужно было заступничество. Тогда, – тихо уточнил он.
– Я не хотел! – Хрольф схватил его руки, поцеловал пальцы и торопливо опустил голову, боясь увидеть в дымчатых глазах знакомую отчужденность. – Я любил тебя. Уже тогда. Бредил тобой и боялся, что кто-нибудь это заметит. Я мечтал, чтобы ты заговорил со мной, хотя бы обратил внимание, но всякий раз, когда мне казалось, что вот сейчас ты скажешь что-нибудь… хоть что-то хорошее, я пугался, что ты, и другие, что все поймут. И я… Наставники приказали мне уехать из Ниэв Эйд. Мне казалось, что я умру, если не буду видеть тебя. Казалось, я смогу забыть, если никогда больше тебя не увижу. Но потом, ты помнишь, мы встретились снова… ты пришел за Эльне, а я увидел тебя вновь, и…
Не договорив, он всей кожей почувствовал вдруг мучительную неловкость Альгирдаса, нагого и беспомощного, лежащего в его постели, слушая признания в любви. Отпустив холодные тонкие пальцы, Хрольф торопливо накрыл возлюбленного шелковым одеялом, обнял за плечи, помогая сесть, заботливо взбил подушки.
И не удержался, протянул руку, зарылся пальцами в густые гладкие волосы. Как он любил делать это! Дыхание перехватывало от наслаждения такой лаской. Сейчас бы еще провести большим пальцем по его сжатым губам, почувствовать их дрожь, представить отчетливо до боли в паху, какими нежными могут быть эти губы, раскрывшись для поцелуя…
…и снова напугать его? Ну, уж нет!
– Орнольф, – имя брата вызывало острую неприязнь, но оно действует, удерживает Альгирдаса здесь. И до чего же сладко ласкать его волосы, касаться лица, зная, что перед тобой не красивая кукла, а живой человек, – где он сейчас? Я слышал, он стал наставником?
Глаза Паука блеснули злой насмешкой:
– Ты же хочешь спросить, любовники ли мы? – он дернул головой, слишком слабый еще, чтобы освободиться от прикосновений Хрольфа, но уже пытаясь сделать это. – Ревнуешь к нему. Как женщина.
Хрольф сжал пальцы, больно прихватив блестящие черные пряди. Но опомнился. И виновато коснулся черных волос губами.
– Я ревную тебя даже к воздуху, которым ты дышишь. Ты и Орнольф, вы действительно…
– В большей степени, чем с тобой, – презрительная гримаса кривит губы, – но совсем не так, как ты представляешь в своих грязных снах.
– Я не понимаю, – покорно сказал Хрольф, – что ты имеешь в виду?
– Он мужчина, – процедил Альгирдас, – и я тоже. Хоть ты и ласкаешь меня, как женщину, позабыв о своем естестве.
– Нет! – Хрольф почти вскрикнул от душевной боли. – Ты говоришь так… ты просто не понимаешь. Это больше, чем вожделение, больше, чем страсть. Это любовь, какую невозможно испытывать к женщине. Твоя сестра – она так походила на тебя. Я думал, что смогу любить ее, мне казалось, так будет правильнее. Лучше. Но нет, Альгирдас, ее пришлось убить. Я сделал это для тебя, любовь моя, для того, чтобы ты обрел окончательное совершенство. Я убил… Я все сделал правильно. И теперь ты как звезда, ты высоко в небесах, и я стремлюсь к тебе, я хочу тебя всего – твою безупречность, твою силу, твою красоту. Я хочу владеть тобой, чтобы хоть немного приблизиться к совершенству. Настолько, насколько это возможно для меня. Я люблю тебя!
– Ты болен, Пес, – в голосе Альгирдаса был знакомый, но давно позабытый Хрольфом лед, – ты безумец. Я мог бы исцелить тебя, несмотря на все золото, что ты на меня навешал, но не стану этого делать. Боги наказали тебя, лишив разума, а боги не ошибаются.
Странное чувство – любовь. Хрольф, окаменев, слушал, как падают ледяные глыбы слов, голос Паука хлестал, как пощечины, и непонятно было, что произошло? Что изменилось? Каким образом рабская покорность стала страшной, холодной жестокостью? Но, видят боги, он равно любил Альгирдаса и в тихой, беспомощной тоске, и в этой ослепительной ненависти. Любил. И даже взявшись за плеть, чтобы навсегда выбить из Паука саму мысль о подобной дерзости, будет любить все равно. И горько пожалеет о том, что никогда больше не услышит этого, полного силы и ненависти голоса.
Альгирдас был правителем, а не лицедеем. В Ниэв Эйд его научили приказывать. Хрольф – куда быстрее, чем наставники Ниэв Эйд – научил просить. Но притворяться Паук Гвинн Брэйрэ не умел никогда. Ему бы хоть маленькую толику этого искусства, и все можно было бы закончить гораздо раньше. Пообещать Дигру… все, что он хочет. Вымолить спасение для Эльне и Наривиласа. Любой ценой. Но не хватило бы сил для такого лицедейства.
Если уж Жирный Пес напугал его настолько, что Альгирдас отделил дух от тела на срок, недопустимый даже для братьев, если только имя Орнольфа вернуло его, то о какой игре могла идти речь?
Золото убивало чары. Оставалась паутина. Но тонкая настолько, чтобы Дигр не почувствовал даже мимолетного касания серебристых нитей. А где тонко, там рвется. И сейчас Альгирдас, внутренне напряженный, как тетива, осторожно выбирал слабину, опутывая врага непрочными, но липкими тенетами.
Паук.
Ждать этого дня, ждать, пока враг станет уязвим, покажет свою душу, доверчиво раскроется завороженный его голосом пришлось слишком долго. Но он дождался. Сил уже почти не осталось. Однако вот он Дигр, с каждым вздохом из врага превращающийся в жертву, и его силы тоже на исходе.
А воли, позволяющей драться, когда ничего, кроме нее уже не осталось, стального стержня внутри у Дигра не было никогда.
Слово Старейшего… нет, слова Альгирдас не нарушит. Он обещал не убивать себя сам. Но кто запретит Дигру убить его?
Что, мразь, язык проглотил? Разучился дышать? Эх, сделать бы так, чтобы удар хватил Жирного Пса не сходя с места! Помраченный своей безумной любовью он забыл, что когда больно ему, он всегда может сделать больно Эльне. И главное сейчас, чтобы он не вспомнил об этом…
– Стремишься к совершенству, Пес? – следи за голосом… дыши ровнее, Паук, не время сейчас дрожать от страха. – Мечтаешь о звездах? Ты настолько ниже меня, что можешь только закрыть глаза, чтобы никогда не видеть неба. Это все, что тебе остается. И жрец, что решил отдать тебя в Ниэв Эйд, был подкуплен. Потому что я не вижу иных причин тому, что ты не был убит сразу после рождения.
Есть!
И Альгирдас победно усмехнулся, когда Дигр с размаху приложил его головой о стену.
Продержаться… недолго. Не потерять сознания от боли. И враг перейдет черту, за которой смерть. Только не дать ему пожалеть себя…
А Дигр окончательно потерял разум, и Альгирдас, сам близкий к помешательству, весело, искренне хохотал, когда обезумевший дан обнаружил, что стал жертвой мужского бессилия.
– Бедный, бедный мужеложец, – переломанными пальцами Альгирдас неловко вытирал выступившие от смеха слезы, – и как же ты намеревался любить меня? Жаркими взглядами? Глупыми словами? Поучись сначала любить свою правую руку, может быть, с ней у тебя получится?
Наспех застегнувшись, Дигр вскочил на ноги и заорал, выпучив ошалелые глаза:
– В курган сидское отродье! Живьем! Немедля!
…Его оставили в подземелье, как был, раздетым и закованным в золото. Притянули к стене медными цепями. И лекарь, боязливо оглядываясь, испещрил его тело множеством неглубоких длинных царапин. Отворил напоследок жилы и ушел, почти убежал в сопровождении таких же перепуганных солдат.
Альгирдас ждал, истекая кровью. Солнце уже село, и очень скоро должны были выбраться на волю хозяева старого упокоища . Били их, били – не добили: шушера, об которую и мараться не стоило, расползлась от братьев по таким вот древним, нелюдским могильникам, и никто не стал искать их по подземным норам.
Вылезут – сдохнут. А пока живут в темноте, кормясь крысами да летучими мышами, не стоит тратить на них время.
То есть так думали тогда, шесть лет назад. Все, и Альгирдас тоже. В его землях хватало курганов фейри, и он взялся сам проследить, чтобы ничего из них не выползало наружу. Теперь вот оказался внутри. Самое время пересмотреть свои взгляды на войну до победного конца.
Что делает сейчас Дигр? Завтра с утра он явится посмотреть, что осталось от Паука, и будет рыдать над останками. А сейчас? Рвет и мечет? Напивается тяжелым, сладким ромейским вином?
Он не тронет Эльне, он забыл о ней, ревность безумца направлена на Орнольфа. А рыжему уж точно не убудет от того, что сумасшедший братец ревнует к нему Альгирдаса…
Месяц назад, Паук, ты тоже не принимал его всерьез, помнишь?
Дигр обманул его дважды. В первый раз, когда проник в дом, защищенный чарами. Это казалось невозможным и все же произошло, и боль от предательства отца, хоть и померкшая, в сравнении со всем, что случилось потом, до сих пор отдавалась в сердце. Второй раз Дигр обманул его, оказавшись безумцем. Альгирдас рассуждал и думал, как обычный человек. Ожидал от врага осмысленных действий, направленных совсем не на те цели, о которых мечталось Дигру. Увидев перед собой захватчика, влюбленного в Эльне, мечтающего о ней и о земле Альгирдаса, он начал бой именно с ним. И потерпел сокрушительное поражение от сумасшедшего, чьи помыслы сосредоточились отнюдь не на женщине и власти…
Перед лицом смерти можно было бы уже успокоиться и перестать судить себя и свои ошибки, перестать вспоминать, наконец. Но плечи сами собой брезгливо передернулись.
– Где вы там, сволочи? – Позвал Альгирдас, просто чтобы услышать собственный голос. – А то я ведь могу и оклематься.
Из темноты раздалось многоголосое шипение. Обитатели кургана проснулись, увидели старого врага и злились теперь с почтительного расстояния, еще не веря в то, что столкнулись не с очередной уловкой Гвинн Брэйрэ.
– Давайте-давайте, – подбодрил их Паук, – все честно. Цепи медные, кровь настоящая, раньше начнете – быстрее закончите, так пошевеливайтесь! Надо же и мне когда-то сдохнуть, – добавил он уже значительно тише.
И вздрогнул, когда совсем близко прошелестело, причмокивая:
– И то верно, мальчик. И то верно. Пришел твой черед.
– Сенас? – не веря, переспросил Паук, напряженно вглядываясь во тьму. Из непроглядной черноты выстрелило болью, и затянувшиеся было раны открылись вновь.
– Не ждал меня здесь, Альгирдас, сын Оржелиса? Загнал ты меня за темные леса, за высокие горы, за море синее, страшное, до самой родины моей далекой. Да только прослышал я, что какой-то дан врага моего злого на цепь, как пса посадил, и служит ему Паук Гвинн Брэйрэ, будто пес. А когда не служит, то дан его, как пса, плетью наказывает. И пересилило любопытство, вернулся я в твою землю, а тут и ты рядышком случился. Стало быть, моя взяла, Паук. Ты меня не упокоил, а я вот напьюсь твоей крови.
– Пей, – хмыкнул Альгирдас, – не подавись только.
Чего хотел Сенас? На что надеялся? Напугать? Да разве сравнится какой-то там повелитель навьев, навсегда заточенный в плоть, лишенный и сил и чародейских умений, с даном Хрольфом? Старый и злобный враг, обычный, не безумнее любого из братьев Гвинн Брэйрэ, что он может? Только убить. Альгирдасу это и нужно.
Он дернулся от боли, когда острые зубы впились ему в шею, но тут же улыбнулся: разве это боль? И закрыл глаза, позволяя жизни утекать из тела. Эта рана не закроется. Сенас умеет убивать.
Только чем меньше оставалось жить, тем противнее шевелился червь где-то в сердце. Разве так умирают, Альгирдас? Это враг! Ты же воевал с ним, убивал его выродков, гнал эту падаль день и ночь, шел за ним по запаху его страха. Растоптал, раздавил. И сейчас позволяешь ему выпивать тебя! Твоя кровь – волшебная кровь, дар богов, солнечный свет льется в прогнившее нутро упыря! Да что с тобой, Паук? Или Дигр все-таки сделал из тебя женщину? Хочешь умереть – умри в бою!
Стая жадно шипела в темноте, от Сенаса несло тлением и землей, Альгирдас задыхался, вздрагивая от холода, понимая, что это холод смерти, и дрожь его – судороги, агония обескровленного тела. Человек уже был бы мертв. Альгирдас… еще… жил?..
Приподнял голову, в последний раз вдохнув отвратительный смрад тела Сенаса. И впился зубами в гнилую плоть, прямо в жилу, полную холодной крови.
Сенас рванулся в сторону, но Альгирдас только крепче сжал челюсти, и свирепо зарычал. Удивился: сил не осталось даже выблевать отвратительную вонючую слизь, а рык вышел такой, что содрогнулся курган. Сенас стонал и дергался, сам не в силах оторваться от источника живой крови, и Альгирдас рвал его зубами, глотал кровь мертвую, пока опомнившиеся навьи не накинулись на него всей стаей.
– Не-ет! – только и крикнул Сенас, наконец-то освободившись, но уже не успевая ничего сделать. Десятки рук схватили медные цепи, разомкнули звенья, вцепились в тело, чтоб разорвать на куски, сожрать добычу.
Лопнул со звоном золотой ошейник…
И Паук Гвинн Брэйрэ вскочил на ноги, расшвыривая навьев, как котят.
– Нот гэйрим се исин комрак, Сенас! [11] – прокричал он звонко и напевно, раскидывая в стороны руки в золотых браслетах. – Мас миэйнли эйг – ир гэд! [12]
Разумеется, Сенас не собирался драться с ним. Даже сейчас. Даже с тем, что осталось от Старейшего Альгирдаса, господина этой земли. С нагим и безоружным мертвецом, ищущим окончательной смерти. Но Паук уже начал танец, вплетая в свою сеть подвернувшихся под руки навьев, разбрызгивая их кровь, с хрустом ломая кости. Золото на запястьях и щиколотках мешало ворожить, а не убивать. Страшный ошейник валялся в грязи, разорванный на множество звеньев. И с гневом, с ужасом видел Сенас, как дети его втягиваются в водоворот паучьей пляски, в змеиный танец, в паутину, из которой не выбраться ни живым, ни мертвецам. Поддавшись завораживающему ритму, неспособный пошевелиться, он смотрел, как сквозь кровь и боль идет к нему Паук Гвинн Брэйрэ…
Опомнился и с воем кинулся прочь из кургана.
Дети – не потеря, детей он наделает новых, потом, когда убежит достаточно далеко и спрячется в самую глубокую нору. Но что такое случилось с Пауком, с мертвым Пауком, с убитым им Пауком?.. Как же так вышло, что змеиный танец едва не втянул в себя могущественнейшего из детей ночи?! И как теперь быть?
Надеяться на то, что Гвинн Брэйрэ обязательно убьют новоявленного упыря? Все верно. Они убьют. Ведь это же их работа!
Сколь многого он не знал, прожив двадцать лет! Не знал подлинного страха. Не знал позора. Не знал слабости и стыда. И этого чувства абсолютной свободы не ведал тоже. Свободы смерти, когда нечего терять и не на что надеяться, и ничего нет впереди, а вокруг лишь враги, которых нужно уничтожить.
Это боль, но она так похожа на счастье. И ясно становится, что вкусить подлинного счастья раньше тоже не доводилось.
Только сейчас. После смерти.
Альгирдас смерчем прошелся по просторной усыпальнице, добивая тех, кто уцелел, выскользнул из тенет его танца. Крушил кости, рвал на куски мертвую плоть, остановился только тогда, когда понял: ничего, способного двигаться не осталось вокруг. Ни одного мертвеца, сохранившего целостность.
Кроме него самого, разумеется.
Когда Орнольф, готовый драться и убивать, во всеоружии, в сияющей дымке заклятий ворвался под своды упокоища, Альгирдас рассмеялся, стоя над изувеченными телами мертвецов:
– Что, рыжий, пришел на мои похороны?!
– Ты упокоил их, – изумленно проговорил Орнольф, – один, их всех… ха! – перешагивая через трупы, он пошел к Альгирдасу. – Мертвые подавились кровью конунга…
Он был уже близко и продолжал говорить, и голос его звучал весело и удивленно. Только скругленное острие меча смотрело не в пол, а в сердце Альгирдаса. И почти невидимые блики пробегали по лезвию.
– Я сложу о тебе песню, конунг Хельг Оржельссон.
– Да, – Альгирдас уже не смеялся, – ты настоящий Гвинн Брэйрэ, Касур, ворожишь даже тогда, когда все враги повержены. Вдруг да кто-то из друзей уже лишился своей тени.
Протянув руку, он коснулся острия клинка, вздрогнул, но медлил отдернуть пальцы:
– Жжет… как свечной огонек. Почти не больно. Давай договоримся, Орнольф, а? – Он легко отступил назад, так, чтобы дану пришлось сделать лишний шаг для атаки. – Я знаю: никаких разговоров с мертвяками, но с Сенасом мы все же беседовали иногда. Помнишь? А я одной с ним крови. Отпусти меня до утра. – Веселый голос посерьезнел, глаза отразили переливчатый блеск окружившей Орнольфа силы: – Эльне и Наривилас в большой опасности. Я должен спасти их.
– Почему именно ты? – отчасти Орнольф был даже благодарен Хельгу за то, что тот не стал притворяться живым. Так было легче. Намного. И одновременно сложнее. Потому что Хельг… потому что этот мертвяк не вел себя, как враг. – Я спасу их. Объясни, что нужно сделать.
– Ты не обязан помогать моей семье, – на тягучем родном языке проговорил, почти пропел Альгирдас, – ты не обязан помогать мне. …И ты не помог…
Снова сверкнули в улыбке зубы. Острые… кажется, Хельгу нравится то, чем он стал. И как похожа его речь на его же змеиную пляску, когда из плавной вязи красивых, неспешных движений выстреливают убийственные молнии атак.
Не помог.
Не успел.
– Просто позволь мне сделать это, – снова смягчился голос Паука. – Месть, Орнольф, – быстрая, как укус, и сладкая, как глоток крови… Ты же не хочешь, чтобы я погиб, не отдав долгов?
– Ты уже мертв.
– Но я еще здесь. И от тебя зависит, уйду ли я сейчас, чтобы вернуться к рассвету, или уйду навсегда. Как думаешь, Гвинн Брэйрэ смогут найти своего Паука? А если найдут, как быстро они сладят со мной? И чего это будет стоить?
– Ты не можешь ворожить.
– Да, – и Альгирдас протянул Орнольфу скованные руки, – сними это, прошу. Я вернусь к утру, рыжий. Обещаю.
Удивляясь тому, что делает, дан освободил его от браслетов.
Альгирдас, брезгливо шипя, по-кошачьи тряхнул одной ногой, затем другой, и разомкнувшиеся золотые кандалы упали на грязный пол.
– Так намного лучше, – глубоко вздохнув, он расправил плечи, – я словно заново родился. В хорошем смысле, Орнольф. Я говорю не о своей смерти.
Пройдя в глубь усыпальницы, туда, где лежало тело хозяина этого места – вполне себе порядочного мертвеца, хоть и совсем не человека, – Альгирдас принялся деловито обследовать лари и сундуки, окружавшие покойного.
– Ты что делаешь? – Орнольф не понимал себя, не понимал Хельга, не понимал вообще ничего.
– Одеваюсь, – Альгирдас покрутил в руках лежавший рядом с мертвецом боевой рог. – Этого покойника все равно как с меня лепили. Ты же помнишь: фейри хоронили в курганах Старейших… или как они называют своих конунгов? – он преспокойно натянул на себя найденные в сундуке штаны, рубашку из тонкого полотна, удобные сапоги. – И одежду им на тот свет давали отличную, чтоб навсегда, – подпоясался украшенным самоцветами поясом. – И утварь дорогую, – по полу со звоном раскатились чеканные кубки. – И оружие, – Альгирдас с особым удовольствием вынул прямо из мертвых рук длинный меч с овальной гардой, взвесил в ладонях и положил обратно. – Ты же не хочешь, рыжий, чтобы я явился туда голым…
– Да тебе-то можно, – проворчал Орнольф, смерив его насмешливым взглядом, – ты у нас красавчик – хоть одетый, хоть раздетый. Тебя, говорят, не отец с матерью делали, сам знаешь, чем, а боги. Руками, – уточнил он, чтобы разрядить вдруг возникшее напряжение.
Альгирдас хмыкнул. Молча прошел мимо Орнольфа к выходу из усыпальницы.
– Вернусь к утру, – бросил уже снаружи.
Некоторое время Орнольф обалдело молчал, глядя на светлый проем входа. Потом понял, что действительно сам, вот только что отпустил на свободу упыря, да мало того – упыря-чародея! Еще подумав, вслушавшись в себя, осознал, что не чувствует за собой особой вины.
– Что ж я сделал-то?! – воззвал дан в пустоту. И задумчиво уселся рядом с древним покойником.
Наверное, это было плохо, но главное, что беспокоило Орнольфа сейчас, это то, что Хельг ушел один. Где это видано, чтобы не мог рассчитывать на помощь друга тот, чьей семье угрожает опасность? Нигде не видано – только здесь, на земле Альгирдаса, два Гвинн Брэйрэ встретились и разошлись, как ни в чем не бывало. Один – спасать жену и сына. Второй – тупо сидеть, ожидая, вернется ли тот живым… м-да… ожидая, вернется ли. Следовало пойти вместе с Хельгом, по совести, по зову сердца – да, следовало. Но вот долг не позволял. Потому что задуманное Пауком наверняка включало в себя убийство людей упырем, и Орнольф, Бронзовый Молот Данов, не мог принять в этом участие. Гвинн Брэйрэ защищают людей от нечисти, а не дерутся с ней плечом к плечу.
Нахмурив брови, Орнольф постарался объяснить себе все это как можно доходчивей. Вроде бы, получилось. И, кстати, о мертвяках: тех, что в изобилии валялись на полу усыпальницы, следовало сжечь. Потому что через несколько дней, или… – Орнольф попинал ногами изуродованные тела, похмыкал уважительно, – через несколько лун, они поднимутся, слабые и очень голодные. Раз уж представилась оказия, надо вычистить это гнездо.
Он обошел упокоище, внимательно глядя под ноги, искал недобитков, тех, кто может попытаться вскочить и убежать из пламени. Поддел ногой остатки золотой гривны. Красивой такой… Подобрал украшение и застыл, раздувая ноздри. А потом вдруг зарычал, саданув кулаком по окаменевшему столбу свода. Золотая гривна, залитая кровью, волшебной кровью Гвинн Брэйрэ. Золотой ошейник! Боги, или вы ослепили Орнольфа Гуннарсона, или помутился его разум? Что за беда стряслась с Хельгом? Как позволил он заковать себя в золотые цепи? Почему не позвал на помощь? Как оказался в гнезде навьев, нагой и безоружный, истекающий кровью?! Ты же видел все это золото на нем, Орнольф, видел кровь и даже не спросил, что случилось! Через что прошел Эйни? Ты не спросил, нужна ли ему помощь…
И что он делает сейчас с теми, кто обрек его на смерть?
Альгирдас издалека увидел зарево пожара. Он спешил, бежал в темноте по знакомому как родной дом густому лесу, но, увидев отсветы огня на кронах, крикнул:
– Этейул!
И взлетел над деревьями, быстрее сокола помчавшись к полыхающему терему.
Горело все. Уже обрушилась кровля, и никого живого не могло остаться внутри, но Паук, на ходу плетя узор защиты от огня, ворвался в дом, расшвыривая падающие сверху горящие балки. Он искал и до холода в сердце боялся найти, и все-таки нашел… то, что осталось от отца. Оржелиса оставили сгореть живьем – связали и бросили прямо в его покоях, – и Альгирдас не смог бы уже опознать тело, если бы не кровь – своя, волшебная, – которой осталось совсем немного.
Черное, скрюченное, изуродованное огнем… нечто. Ничто. Было его отцом.
Оржелис получил огненное погребение, пусть и не то, какого заслуживал. И он был смелым человеком и мудрым правителем… может быть, боги простят ему предательство. Как простил сын.
А Дигр сошел с ума. Совсем. Окончательно. Только безумец может открыть курган с навьями и этой же ночью покинуть надежные стены, предать огню дом, который защищал его, и сбежать.
Куда? Где Эльне? И Наривилас…
Хвала богам, Дигр не бросил их здесь.
Найти следы Пса было не трудно – дан и два десятка его дружинников оставляли за собой почти просеку. Альгирдас летел низко над землей, уворачиваясь от веток, задыхаясь от запаха крови. Он знал, чья это кровь, и когда он нашел Эльне, гнев его стал сильнее скорби. И сердце перестало биться, как и положено мертвому сердцу.
Что сделали с ней? С его женой, его лесной ланью, ясноглазой и веселой, его маленькой, любимой Эльне… Зачем?!
– Каор!
Вспышка пламени, ветвистая молния из раскинутых рук… и легкий белесый пепел на месте истерзанного тела.
Небеса вздрогнули, роняя на землю звезды: гроза среди ясного неба, страшный рокот грома отдается дрожью под ногами. Как же так? Одна ночь отменила всю жизнь. Все, что было – ушло, а это значит – не было, и не будет уже никогда. Что осталось от Альгирдаса-Паука? Такой же прах.
На отряд Дигра он рухнул с неба. Встал перед данами, мертвый перед живыми, без интереса наблюдая, как меняется лицо его безумного палача.
– Где Наривилас?
Надо отдать должное Псу, он не растерялся. Перед ним был враг, безоружный и одинокий, беззащитный, а значит смертельно опасный, но дан бесстрашно приказал своим бойцам:
– Убить его!
И двинул вперед коня, чтобы грудью его смести врага с дороги. Свистнул меч, как по волшебству появившись в руке.
По волшебству… Паук Гвинн Брэйрэ поймал нити неоконченного заклятия и раньше, чем конские копыта оторвались от земли, заплел свою сеть. Дигр забился в вязи собственных чар. Глаза Альгирдаса жадно обшарили его отряд – амулеты, обереги, талисманы, руны на оружии – все пошло в ход, и чародейский невод упал на людей – красивая, радужная паутина.
Вот только увидеть ее они не могли.
– Где Наривилас? – повторил Паук, уже зная, что первенца его нет в отряде, и новый мучительный страх сжал горло, мешая говорить. – Отдай мне сына, Пес!
Вскрикнул и свалился с седла один из воинов. Кровь фонтаном брызнула на деревья, на лошадей и людей. Сейчас Альгирдасу не нужны были слова, чтобы ворожить.
– Где…
– Перестань! – заорал Дигр, глядя, как с ближайшего к нему воина чулком сползает кожа. – Не надо, Паук! Твой сын… мы взяли его, увезли. Я хотел, чтобы он жил у меня…
– Где он?! – рявкнул Альгирдас, сдирая ногти с обеих рук Дигра.
– Его унес волк! Волк – огромный, белый. С глазами… Я клянусь тебе, Паук, это правда! Он прыгнул из кустов, уронил воина вместе с конем и унес мальчика.
Волк… Белый. Это второй облик Сенаса. Глаза у него светятся – это верно. И Дигр не врет, не может он сейчас врать. Сенасу мало оказалось убить Паука. Древнее чудище, он решил извести род врага под корень.
– Половину из вас заживо сожрут могильные черви, – глядя под ноги, пробормотал Альгирдас. Он говорил тихо, но его услышали все, кто был жив, – решайте сами, кого именно. Другая половина станет добычей навьев. Это очень плохая смерть. А ты, – он вскинул голову, снизу-вверх глядя в искривленное болью лицо Дигра, – любишь мужчин, Пес, и пусть будет по-твоему. Отныне мужчины будут любить тебя. Много. Больше, чем ты можешь пережить. Но ты переживешь, – он понемногу ослаблял стягивающие людей петли, забирал себе их силы, черпал заодно из леса вокруг, из притихшего зверья, из затянувшегося тучами неба, из всей земли – своей по праву крови и по праву любви. Даже к слепому богу протянул требовательную руку, и тот щедро отдавал своему избраннику горькую и чистую силу божества, – ты переживешь, – повторил Альгирдас. – И каждый год будешь ты рожать змей. Из шкур, которые они сбросят, ты сошьешь мне плащ и только тогда освободишься, когда закончишь эту работу. Но избави тебя боги, Жирный Пес, убить хоть одного из своих детей. Да будет так!
Разом он вложил в проклятье все силы. Покачнулся, но устоял на ногах. И отвернулся к лесу, слыша за спиной по-детски изумленное:
– Как это, рожать?
– А как получится, – устало уронил Альгирдас.
ГЛАВА 6
Орнольф ждал его там же, в кургане, только перебрался поближе к выходу. Он развел костер и сидел, задумчиво глядя в пламя, слегка баюкая левую руку.
– Ты связывался с Советом? – уточнил Альгирдас, входя под своды упокоища.
Орнольф кивнул. И Альгирдас сел у огня напротив, тоже стал смотреть на переливы пламенных языков. Хотелось, чтобы огненные змейки плясали в глазах, когда Орнольф встанет, и он, Паук, поднимет взгляд на друга…
Просто смотреть в огонь, зная, что это последнее, что ты видишь, не хватит сил. Но и видеть, как блеснет меч в руках Орнольфа, он тоже не мог.
Если бы кто-нибудь другой… Нет. Так было бы еще хуже.
– Совет сказал, что наша жизнь заканчивается в бою, – как-то очень легко произнес Орнольф, – таков закон. Мы не умираем от старости, и мы никогда не хотим умереть, поэтому деремся до конца, отдавая всего себя… нам же, – он мотнул головой и хмыкнул: – Да ты и сам это знаешь. И ты хочешь умереть. Или не хочешь жить, что все равно. Поэтому мне запретили убивать тебя сейчас. Совет решил дождаться, пока в твоей… жизни?.. появится хоть что-то, удерживающее тебя на земле. Что-то, что заставит тебя сражаться, защищать себя.
– В моей жизни, – медленно повторил Альгирдас, – я уже умер, Орнольф.
– Я знаю, – зло ответил дан.
– И все равно, не сочти меня трусом, но это…
– Жестоко, – договорил за него Орнольф. – Я так и подумал. И Совету сказал так же. И послал их к закатным водам, много они там понимают, в Совете? Мы с тобой не последние люди в братстве, и тоже имеем право решать. Так или нет?
Это «мы» и «люди» согрело теплее, чем костер. Хоть и не заслужил Паук Гвинн Брэйрэ такого тепла. Он улыбнулся:
– Спасибо, рыжий.
– Пожалуйста, – тот пожал плечами, – я лучше, чем ты знаю, как много мы сделали.
– Да уж.
Альгирдас поднял голову, глядя на Орнольфа через огонь. Помолчал. Наверное, не стоило ничего говорить, просто подождать. Но он понимал, что если будет просто ждать, то сойдет с ума и… сделает что-нибудь, что-нибудь еще более страшное, чем все, что сделал недавно.
– Как ты… – нужные слова никак не подворачивались, а те, что приходили на язык, казались чудовищно неловкими, – как… тебе будет удобнее?
– Что? – Орнольф приподнял рыжие брови. – Удобнее что?
– Убить… – кляня себя за не вовремя подступившее косноязычие, Альгирдас сцепил пальцы, – как ты предпочитаешь?.. Майлухт… – он ругнулся сквозь зубы, поняв, что выглядит трусом, – забудь. Я не спрашивал, ты не слышал.
– А ты решил, что я собираюсь убить тебя? – во всем облике Орнольфа читалось искреннее удивление.
– Но кто-то же должен это сделать. Кто-то из наших. Или я неправильно тебя понял?
– Видимо, неправильно, – прохладно ответил Орнольф.
Боги… Альгирдас почувствовал вдруг чудовищную усталость. Как будто своды кургана, вся тяжесть его опустились на плечи. Закрыть бы глаза и позволить земле раздавить оскверненное Сенасом тело. Но тупая холодная боль в груди поворачивалась, словно колок лютни, натягивая на себя струны чувств, не позволяя расслабиться. Мешая даже просто вздохнуть.
– Орнольф, – пробормотал он, – я понимаю, что стал чудовищем, что… что это все моя вина, но… ты же знаешь, навьи, они… мы, – уточнил он решительно, – не можем сами. И я не смогу. Уже. А если ты не сделаешь этого, не сделает никто, – Совет будет ждать и… и ждать. Меня нужно убить, Орнольф, – закончил он, надеясь, что это прозвучало достаточно убедительно.
– Хочешь, чтобы я убил тебя? – с каким-то даже удовольствием хмыкнул дан.
– Да.
– А ты попроси.
Прозрачные глаза Альгирдаса остекленели, утратив последние проблески разума, страшно оскалились острые зубы. И гибкое тело метнулось над костром. Пальцы, собранные в «копье» ударили Орнольфа в кадык. Змеиное искусство Паука – удар, от которого не спастись, смерть, обгоняющая мысли.
Орнольф был готов, но увернуться все равно не успел. И если бы не заранее выстроенные чары сках[13]…
Перехватив жилистое запястье, дан другой рукой обхватил Паука за плечи, перекатился по полу, гася инерцию стремительного броска.
И медленно сел, по-прежнему не отпуская Альгирдаса. Только забрал обе его руки в свою широкую ладонь, да покрепче прижал к груди черноволосую голову:
– Эйни, – произнес как можно мягче, – Эйни, это же я.
Плечи под его рукой вздрогнули. Не в попытке вырваться, нет, Альгирдас словно попытался спрятаться, стать как можно меньше, вообще перестать быть. Орнольф обнял его обеими руками, осторожно погладил по голове, укачивая, убаюкивая, стиснув зубы от острой жалости.
– Плачь, Эйни. Плачь. Тебе надо было поплакать. Ты заледенел весь, как каменный стал от боли, ну что же мне было с тобой делать, как отогреть? – он чувствовал, как одна за другой лопаются невидимые струны, раздиравшие душу Альгирдаса, как боль становится слабостью, просто слабостью, которая уйдет вместе со слезами. И все будет… лучше, чем есть сейчас. – Ты прости меня, Эйни. Я не буду тебя убивать, и Совету я сказал то же самое. Я здесь, чтобы защищать тебя, от всех – от Совета, от тебя самого, если понадобится.
Золотой ошейник, сгоревший вместе с мертвяками, куда проще оказалось сжечь, чем выбросить из памяти. И прав оказался Молот Данов, когда сделал ход вслепую и угадал: гордого конунга Альгирдаса научили просить. Научили так хорошо, что он убивает за напоминание об этом быстрее, чем успевает подумать.
«Защитник… – зло стучало в мыслях: – Ты же не спас его ни от рабства, ни от позора, ни от страшной смерти. От чего защищать его теперь?»
Конунг Альгирдас, Паук Гвинн Брэйрэ, молча плакал в его объятиях, заново, страшно, отчетливо переживая все. Ужас и беспомощность, безумную надежду, опустошающее отчаяние и боль, боль снова и снова.
Она уходила. Вместе со слезами. Оставляя в груди вместо себя темную пустоту. Но в этой пустоте уже не было холода. Во всяком случае, пока. Пока Орнольф прятал его от всего мира, нисколько не стыдясь ни его слез, ни своей нежности.
Потом они разговаривали, то есть Орнольф говорил, а Альгирдас молча сидел возле потрескивающего костра. Останки навьев – невесомый белый пепел – легким сквозняком кружило над полом, как первую снежную крупу в ноябре. Орнольф подбрасывал в огонь сухие доски от разломанных сундуков и рассказывал:
– Я тебя услышал пять дней назад. Даже сначала не понял, что это. Попробовал связаться с тобой сам, – ты не ответил. Ясно, что беда стряслась. Но где тебя искать? Веришь ли, в голову не пришло, что с тобой в твоем доме может что-то случиться. А я на Кайласе был, в долине мертвых: у них там пишачи безобразничать взялись, мешают добрым людям помирать пристойно, ну, Дау меня и позвал. Мы с ним прямо оттуда и посмотрели – с Кайласы же, сам знаешь, хорошо видно, – нет, никто из наших не умирал. Как это так может быть? Почему тогда ни я тебя не слышу, ни ты мне не отвечаешь. Дау говорит, не спеши, попробуй снова по крови поискать. Что, говорит, с Пауком сделается – он же и чародей знатный, и воин отменный. Я, дурак, и послушался… Не стал спешить.
– Паутина, – негромко произнес Альгирдас. – Ты ни в чем не виноват, Орнольф, это просто паутина. Я сплел ее, когда просил тебя дать мне время до рассвета, заставил раскаяться в том, что ты не успел спасти меня. И ты попался.
– Я мог бы успеть, если бы поторопился.
– Нет. Ты же не знал, где меня искать. А я… мне было страшно. Очень. Никогда я так не боялся. И я ушел.
– Ты же в золоте был.
– Представляешь, как перетрусил? – Альгирдас усмехнулся. – Да, сбежал, и золото меня не удержало. Эльне бросил и Наривиласа… ушел. Только сегодня вернулся, когда имя твое услышал. А так, не нашел бы ты меня ни среди живых, ни среди мертвых.
Он посмотрел в сторону выхода и обхватил колени руками:
– Светает…
– Я тебе нашел там тихое место, – бодрясь сообщил Орнольф, – тихое и темное.
Он вымученно улыбнулся, получив в ответ куда более живую, хоть и острозубую улыбку:
– Ты что, рыжий, мертвяка днем больше, чем ночью боишься?
– Сам как будто не боишься, – проворчал дан. – Пойдем, расскажешь мне потом, как это…
– Противно, – зевнул Альгирдас и неохотно поднялся, – как будто по шлему палицей приложили. Вроде на ногах стоишь, а вроде и душа отлетает.
В самом дальнем углу усыпальницы, в длинной стенной нише, где еще недавно стоял пущенный на растопку большой сундук, Орнольф постелил несколько одеял и соорудил из кожаного плаща плотный полог. Чтоб ни один лучик света не потревожил Хельга, пока тот будет спать мертвым… – тьфу ты! – глубоким дневным сном.
– Знаешь, – пробормотал Альгирдас, вытягиваясь на жестком ложе, – так странно… Эльне была живая, и я был жив, мы были вместе… как будто не три года, а всю жизнь, и в прежней жизни тоже. А сейчас она мертва. И я мертв. Мы умерли в один день, но мы не вместе. И я не знаю, где она… и очень надеюсь, что она не знает, где я. Но я все еще не понимаю, что ее нет.
Орнольф только вздохнул, не зная, что сказать. Ему не доводилось потерять любимую… Но если бы, не приведи боги, с Хаптой случилась беда, разве ему помогли бы слова?
– Потом станет легче, – произнес он убежденно, – со временем. Сейчас в это трудно поверить, но…
Он не договорил. Понял, что Хельг уже не слышит его. Солнце взошло, и остатки жизни покинули тело, бесцветные глаза застыли, глядя в пустоту. Орнольф подумал, протянул руку и закрыл Альгирдасу глаза. Так он меньше походил на мертвого… хотя, конечно, спутать мертвеца со спящим все равно было невозможно.
Эльне умерла. Какая-то мразь, погань, в подметки не годящаяся никому из Гвинн Брэйрэ, убила ее просто так, от злости или для развлечения. Люди убивали для забавы нисколько не меньше, а то и больше, чем нежить и чудовища. Орнольф вспоминал Эльне, свою «лиден систер». Сестренку… так сложилось у них сразу, еще в тот день, когда он увидел ее в первый раз.
Хельг позвал его на свадьбу, единственного из Гвинн Брэйрэ, и об этом долго потом говорили, мол, Паук опять все сделал поперек советов наставников, вопреки пожеланиям братства. По-своему, в общем. По-паучьи. А делов-то всех – женился, когда захотел, а не когда разрешили. Ему уже семнадцать было – конунг, не хуже славного Гудфреда, будет он у Совета спрашивать, когда ему жениться. А Эльне только-только четырнадцать исполнилось, и показалась она тогда Орнольфу ну совсем девчонкой. Нет, все при ней было, чего уж говорить, просто нрав не бабский, а… ну как у зайчика солнечного. Хельг ее Ланькой называл – это оленуха такая, маленькая совсем. И впрямь.
Смотрел на них Орнольф – и в те дни, и потом, когда в гостях бывал, – смотрел и диву давался: как же Хельг без Эльне раньше жил? Нрав у него, ну до того тяжелый – княжеский нрав, что тут скажешь, и рука не легче. Это с людьми он терпелив да спокоен, а с Гвинн Брэйрэ, да вот с Орнольфом хотя бы, ох-хо, не приведи боги слово поперек сказать. А тут льнет к нему нежная веточка березовая, в глаза заглядывает:
– А-альгирда-ас, – этак, по-ихнему, протяжно, как смола с кедра течет…
И готов свирепый Хельг, Паук Гвинн Брэйрэ: хоть так ешь, хоть на хлеб намазывай.
У кого на Эльне рука поднялась? Ее даже звери лесные не трогали. И не боялись. Хельг – тур лесной, гордый, могучий. А Эльне – ланька и есть. Как же можно было ее?.. маленькую такую…
– Касур, – властно прозвучало в тишине, – Молот, ты слышишь меня, брат?
– Слышу, Син, – отозвался Орнольф, – чего тебе еще?
– Паук сыт? – без долгих предисловий поинтересовался Старший.
– А я знаю? – невежливо ответил Орнольф.
Отличить сытого мертвяка от голодного сумел бы и обычный человек, не то что Гвинн Брэйрэ, и по вдумчивому молчанию Сина Орнольф понял: его невежливость оценена и принята к сведению. А еще он понял, что Син даже не сомневался в том, что Хельг вернется, несмотря на то что для навьев совсем не характерно выполнять самоубийственные обещания.
И что все это значит?
– Сегодня ночью он не ел, – наконец проворчал Орнольф.
– Он проснется голодным, – предупредил Син, как будто Молот Данов, истребивший на своем веку нежити больше, чем видел Старший за долгие века бессмертия, не знал, как это бывает.
– Накормлю, – отрезал Орнольф.
– Вот и молодец, – как ни в чем не бывало, похвалил его Син, – ни в коем случае не позволяй Пауку пить человеческую кровь. Твою – можно. Любого из братьев – пожалуйста. Но только не людей.
– А мы кто? – искренне удивился дан. – Не люди, что ли?
– И сразу вези его сюда, – Старший, казалось, не услышал вопроса. – Вы должны прибыть как можно скорее. Добирайся по хейлиг фэрд, – братья знают, что случилось и ждут вас.
– Ты, Син, сегодня ночью пил много? – вкрадчиво (во всяком случае, он надеялся, что получилось вкрадчиво) поинтересовался Орнольф. – Я же сказал: Хельга ты получишь, только разделавшись со мной!
– А ты, Касур, думаешь, что я причиню вред своему брату, пусть даже и ставшему нечистой тварью?
Орнольф не успел ответить. Да Старший и так знал, что скажет грубый дан.
– Правильно думаешь, – мягко подтвердил он. – Будь на месте Паука кто угодно другой, братья уже спешили бы к вам, чтобы закончить дело, так или иначе. Но не в этот раз, Касур. Поразмысли, пока есть время: может быть, ты знаешь, где нам найти другого такого чародея?
– Что ты придумал? – поспешил спросить Орнольф прежде, чем Син закончил разговор. – При чем здесь кровь?
– Еще не знаю, – вздохнул Старший, – приедете, тогда посмотрим.
Оставить Хельга одного Орнольф так и не решился: днем тот был совершенно беззащитен, и хотя ни один дикий зверь не сунется к мерт… к нему, мало ли кого занесет нелегкая в выжженный изнутри курган. Пришлось самому, как живому покойнику, спать днем, чтобы к вечеру проснуться вместе с Хельгом.
Орнольф чуть не проспал. Подхватился, когда Паук уже зашевелился на своем ложе. И когда отдернулся заменявший полог плащ, Орнольф несколько мгновений ошеломленно таращился на такого же удивленного Альгирдаса. За день Хельг, и так-то худой, отощал как сама смерть, и запавшие глаза на белом лице, тени ввалившихся щек, серые губы окончательно выдавали в нем упыря.
Очень голодного упыря.
– Ты или смельчак, или глупец, рыжий, – глухо прозвучал почти незнакомый голос, – а если я убью тебя?
– А если я тебя? – в тон ему поинтересовался Орнольф. – Есть будешь?
– Я?
– Ты.
Все-таки, Гвинн Брэйрэ – это вам не обычный человек, пусть даже и конунг, и жрец, и кто угодно. Обычный человек, став упырем, ни о чем, кроме крови, думать не может. И первые лет сто жрет кого попало, хотя бы и родственников: обычное дело, когда народ целыми семьями пропадает. А этот, гляди-ка, разговаривает еще.
Правда, когда острые зубы нетерпеливо клацнули над льющейся в чашу темной кровью, Орнольфу стало не по себе… но лишь на миг, пока Хельг не глянул исподлобья. Сейчас глаза его были светло-зелеными. И так стыдно было ему, так мучительно стыдно, что Орнольф сам устыдился себя. Кого он испугался? Это же Эйни, хоть и с клыками, хоть и мертвый уже.
– Пей давай, – пробормотал Орнольф, – Син сказал, тебе только нашу кровь пить можно.
Повторять приглашение не потребовалось.
Вернув опустевшую чашу, Альгирдас с сомнением произнес:
– Спасибо…
И ушел к выходу, затерялся в размытых ночных тенях, переползающих по стенам упокоища. Теперь Орнольф чувствовал его присутствие, как обычно чувствовал упырей. Мертвое и злое поблизости. Молчит.
Не дышит…
– Ехать надо, – сказал он, радуясь тому, что может нарушить тишину, – Син просил вернуться в Ниэв Эйд.
– Поезжай.
– Да мне-то что там делать? Син просил тебя привезти.
– Зачем?
– Не знаю, Эйни. Ты нужен Гвинн Брэйрэ, – Син так и сказал: другого такого чародея не найти. Привози, говорит, Паука сюда, посмотрим, что делать.
– Мне жаль, рыжий, – голос Альгирдаса стал мягче, – я больше не чародей.
– Как так?
– Я проклял Дигра. Сделал его бессмертным… то есть, вчера ночью я думал, что проклинаю его бессмертием. И отдал на это всю силу, что была во мне и в моей земле… еще и у богов забрал, сколько смог. Теперь – все. Убивать я могу. Даже лучше, чем раньше. А ворожить – нет.
– Ты проклял кого?! – переспросил Орнольф, устремляясь к выходу.
Альгирдаса он нашел снаружи. Тот сидел, скрестив ноги, и острым ножом аккуратно срезал свои длинные волосы. Он уже почти закончил, только на затылке осталась широкая прядь. Черные и блестящие, падая из рук, волосы оживали и ввинчивались в землю. Живой или мертвый – Старейший был плотью от плоти своей земли.
– Ты что дела…? Кого ты сказал, проклял?! Это он?! Он убил Эльне? Он был в твоем доме, заковал тебя в золото? Дигр? Жирный Пес?! Что ты делаешь, Хельг?!
Под этот изумленный вскрик последняя прядь волос выскользнула из пальцев Альгирдаса, чтобы тучей ночной мошкары растаять в воздухе.
– Уже ничего, – Паук поднял равнодушный взгляд, – осталось подровнять. А Дигр сейчас не жирный, он здорово похудел за восемь лет.
– Что он сделал? – Орнольф упал на колени рядом с ним. – Что он с тобой сделал? Проклятый Пес! Почему ты не сказал мне сразу? Вчера?
– И что же ты знаешь о нем, чего не знаю я… или не знал, пока не стал его псом?
– Эйни…
– Не называй меня так, Орнольф! Что ты знаешь о Хрольфе?
Лучше было не спорить с ним сейчас.
– Он не смог учиться в Ниэв Эйд, – неохотно заговорил дан, – их таких полно было, тех, кто не смог. Но Дигр, он, понимаешь ли, мог бы стать Гвинн Брэйрэ, но его выгнали. Я побил его, ну, ты тогда еще не видел, но уже здорово дрался, я помню, – улыбнувшись воспоминаниям, Орнольф продолжил не столь косноязычно: – Син потом меня спросил: за что ты побил своего брата? Я и объяснил, что тот, кто обижает калеку, скорее всего трус, а трусов бить надо. Хельг, я тебя тогда не знал, – торопливо объяснил он, – думал, ты и в самом деле калека. Син мне говорит: малыша зовут Паук, он слепой, позаботишься о нем? А я, знаешь, как будто дел других нет… Задразнят, – думаю, – нянькой. А еще думаю: пусть попробуют. И говорю: ладно. И Син мне велел Дигра к тебе ни за что не подпускать. Ну а потом, летом, я его чуть не убил, Дигра. Он такое сказал о тебе… о нас… И тогда Син мне объяснил…
Орнольф вздохнул и снова примолк. Альгирдас ждал. Вспыльчивый и резкий – сейчас он был терпелив, как деревья в его лесу, и Орнольф оценил это, только не знал, как продолжить.
– Ты странный был, – сказал он наконец, – даже в Ниэв Эйд, а уж там каких только не было, – ну, сам помнишь. Я удивлялся: мне с тобой, малолеткой, не скучно было. И подраться, и поговорить, – ты же видел все иначе, всех нас… не знаю. Син мне сказал, что нужно защищать тебя от Дигра, потому что он… потому что ты… он…
– Не надо, – поморщился Альгирдас, – теперь я знаю. – Увидел в глазах Орнольфа откровенный ужас и совсем уж непрошеную сейчас жалость и зло оскалился, показав длинные клыки: – Он тоже очень хотел знать, были ли мы с тобой любовниками! Давай, спроси, Молот Данов: что он сделал, наконец-то заполучив меня!
– Это от него ты ушел так далеко, что не мог вернуться? – тихо спросил Орнольф. – Он напугал тебя? Эйни, я буду последним, кто обвинит тебя в трусости. И спрашивать ни о чем не стану. Син запретил мне рассказывать, сказал, что нельзя, что Дигру еще жить и править, и нужно, чтобы никто не знал. Он будет далеко, а ты станешь настолько сильнее его, что обо всем можно будет просто забыть. Ох, он много чего сказал, я уж не помню, помню только, что поверил. Но, Хельг, – это же Син, мы все ему верили! И сейчас – тоже.
– Это да, – Альгирдас зарылся пальцами в неровно обстриженную шевелюру, – но ты хоть понимаешь… Если бы я знал, все было бы иначе. Я же дрался с ним, я плел паутину, ловил его, пытался поймать, а он просто выскальзывал и побеждал с такой легкостью… Потому что я делал не то! Не так! Я не был готов. И ни одна бессмертная, мудрая сволочь не сочла нужным предупредить меня, чем он может быть опасен! Поверить не могу, рыжий. Вы знали, но не сказали мне!
– Да не мог он с тобой справиться, – беспомощно повторил Орнольф. – Он же мошка, муравей, он – никто, чародей дохлый, и в бою – тьфу! – все, что может – это ходить в походы, да детей плодить. Как он тебя поймал? Чем? Ты умнее, хитрее, сильнее, ты во всем лучше.
– Вот на этом и поймал. Отец меня… без всякой ворожбы. Двинул топором по голове, и все.
– Чей… отец?
– Мой. Если спросишь почему – убью на месте.
– Слушай, Хельг, – Орнольф чувствовал себя виноватым, но что теперь делать понятия не имел, – ты прости меня. Пожалуйста! Эйни, прости меня, а?
– Да тебя-то за что? – Альгирдас встряхнул головой, – ты не виноват ни в чем. Если кто и виноват, так я сам. Ну, может быть, Син еще.
– А хочешь, – воспрял дан, – хочешь, я Сина… ну…
– Что? Убьешь? Побьешь? Обругаешь? Ты бы лучше меня прибил, пока есть возможность. Ладно, рыжий, поехали в Ниэв Эйд, теперь уж все равно.
Все равно. Да, эти слова были самыми верными. За неполный месяц пережив все, что иной человек не проживет и за целую жизнь, Альгирдас понемногу отвыкал от каких-либо чувств. Те, что были, казались бледными и неважными, в сравнении с ослепляющей болезненностью последних дней его жизни. Может быть, упырям так и положено? Кто их знает?
Боль ушла. Орнольф, простодушный хитрец, заставил Альгирдаса выплеснуть ее в последней вспышке ярости, и потом ласковой заботой погасил этот огонь. Последний огонь, что еще оставался в Пауке Гвинн Брэйрэ. Теперь – все.
Альгирдас не хотел жить, или, точнее сказать, хотел перестать быть. Он ничем не провинился перед богами, виноват был только перед Эльне и Наривиласом, но там, по другую сторону Звездного Моста, люди не помнят о плохом. И Эльне, конечно, простит его. Только бы встретиться с ней. Но Орнольф не отпустит. И Альгирдас знал почему, понимал. Не знал только, как объяснить, что уйти – это единственное, что ему нужно.
А Орнольф был рядом, поил его своей кровью, следил неусыпно, как бы Альгирдас не сотворил с собой что-нибудь… окончательное. Как будто он мог! Ни выйти на солнце, ни упасть на заговоренный меч, ни даже уморить себя голодом упырю не дано. Теперь Альгирдас знал это точно.
– Я буду твоей тенью, – сказал Орнольф, – так что не говори теперь, что у тебя ее нет.
Альгирдас и не говорил. Тень-Орнольф в каком-то смысле была даже лучше, чем та, прежняя. Тень-Орнольф – это была еда, это был голос, заставляющий вернуться из сумерек души, и Паук вспоминал далекие дни, когда был слеп, а Орнольф рассказывал ему, как выглядит мир вокруг. Тогда Альгирдас не видел ничего, кроме разноцветных узоров заклинаний. Сейчас, зрячий, он не мог увидеть их и снова чувствовал себя слепцом, но, наблюдая за чародейством Касура, порой различал знакомые проблески красок. Как когда-то, глядя на солнце, видел смутное, светлое пятно.
Видел глазами, а не странным чутьем, отличавшим его от остальных.
– Что, – спросил как-то Орнольф, разжигая костер, – чары видишь?
– Мысли читаешь? – вяло поинтересовался Альгирдас.
Он успел уже привыкнуть к тому, что рыжий радуется каждому произнесенному им слову… иногда это неприятно напоминало Дигра. Но дело было, конечно, в другом.
– Да просто вспомнил, – Орнольф стряхнул с пальцев остатки темно-красных нитей, – ты когда-то о паутине рассказывал. Что можешь любого чародея поймать и досуха высосать. Вот я и подумал, досуха не надо, но почему тебе от меня сил не зачерпнуть?
– Ты что болтаешь? – Альгирдас даже встряхнулся от такого нелепого предложения. – Еще не хватало мне из тебя силу тянуть!
– Кровь же ты мою пьешь, – резонно заметил Орнольф.
Наверное, лицо Паука выдало его чувства. Дан ругнулся сквозь зубы и виновато пробормотал:
– Прости.
– Сам меня кормишь, сам же извиняешься, – Альгирдас пожал плечами. —
Не хочу я, рыжий, и не буду ни тебя, ни других братьев в паутину ловить. А кровь… мне самому от себя тошно. Но – потом. А сначала просто не могу удержаться.
– Как она на вкус? – Орнольф приладил над огнем котелок. – Я хочу сказать: для тебя?
– А жизнь на вкус как? – вопросом ответил Альгирдас. – Не знаю, Орнольф. Это как солнце, как меч в руках, как любовь. Но это чужое солнце… И жизнь чужая.
Орнольф озадаченно хмыкнул.
Они шли по хейлиг фэрд, священному пути братства, от святилища к святилищу, через владения разных богов. Гвинн Брэйрэ, чтобы добраться до любого места на земле, требовалось не так уж много времени.
Орнольф, спеша на помощь Альгирдасу, домчался с далекой Кайласы за несколько часов. Но и выложился при этом почти полностью. Не так, конечно, как сам Паук, исчерпавший не только себя, но и свою землю, однако достаточно, чтобы долго еще не повторять такого подвига. А в святилищах хейлиг фэрд братья помогали им переместиться насколько возможно близко к следующему капищу или храму, или просто «мирному месту». Ночь, много – две, пешего пути, и другой Гвинн Брэйрэ уже встречает гостей, готовый оказать любую помощь.
И все-таки, они не рассчитали. Орнольф не рассчитал, Альгирдасу-то было совершенно все равно. Последняя ночь июля застала их в дороге. И хотя дан предложил переждать ее, остаться в пещерке, давшей им приют на день, Паук отказался. Заметив резонно, что если бесчинствующие этой ночью духи пожелают поймать их, то прятаться бесполезно. И лучше уж не отсиживаться под землей, молясь о защите, а как можно скорее добраться до следующего святилища.
У него в кои-то веки получилось быть убедительным без применения паутины. Правда, не потому, что Орнольф согласился с таким отношением к опасности, а потому лишь, что Молот Данов прекрасно понимал: с ним или без него Хельг пойдет дальше. Тогда уж лучше вместе.
Ночка выдалась еще та: с ветром, дождем, синими, как болотные огни, зарницами далеко на горизонте. Ни единой молнии, способной успокоить встревоженного Орнольфа, ни единого знака, что его покровитель-громовержец рядом и готов помочь.
По плащу барабанила вода, стекала с капюшона, застилая обзор, идти приходилось, полагаясь, скорее, на осязание, чем на зрение. Это Хельгу разницы нет: что глазами смотреть, что так – как придется. Ему и дождь нипочем: вода струится с остриженных волос, льется за ворот прилипшей к коже рубашки, а Пауку хоть бы что. Он мертвый, ему не холодно…
Когда две мысли сцепились кончиками, норовя слиться в одну, некрасивую и нечестную, когда Орнольф, пока еще невнятно связал для себя равнодушие к нему громовержца и близкое присутствие упыря, он сначала обругал себя – так стало противно от собственных мыслей. А потом понял, что дело-то неладно. И, кажется, началось.
– Они с севера летят! – услышал он сквозь шум воды голос Хельга.
– Ходу, Эйни, ходу!
Орнольф хлопнул друга по спине, придавая ускорение, и сам перешел на бег. Под ногами захлюпала вдесятеро противнее, брызги грязи разлетались, мешаясь с дождем. Нужно было найти возвышенность, или светлый камень, или любое другое отмеченное богами место, чтобы пролить там несколько капель крови и позвать на помощь братьев.
– Рыжий! – Хельг остановился, мотнул головой, разбрасывая с волос холодные брызги, – Я их слышу. Это Большой выезд !
У Орнольфа застряли в горле все пришедшие на язык ругательства. Да и толку в ругани? От нечисти и духов Большого выезда не защит и чародейство.
А Хельг улыбался, и зубы его под бледными, голубоватыми губами были острыми и длинными, как у кобры. Упырь, он чувствовал приближение тех, кто был ему ближе и роднее кровного брата, в синих глазах, в черных зрачках бились, пульсируя, вспышки зарниц.
– Там Змей, Орнольф, – он рассмеялся, – это Большой выезд! Никто из живых не уцелеет после встречи с ним. Братьев звать нельзя, Змей убьет всех. Ты лучше уходи, рыжий, беги, пока есть время.
Он отвернулся и пошел на север, навстречу буре, стае призраков и духов, праздничному выезду высоких фейри, воплощениям ужаса и неминуемой смерти.
Ругаться было бессмысленно, и все же Орнольф выругался так, что обзавидовались бы самые грубые йотуны. Догнал Хельга и дальше они пошли уже вдвоем.
Недалеко ушли. Стая волков с огненными глазами вылетела навстречу, на холках зверей, вцепившись в густую шерсть за ушами, сидели нагие девушки. А следом за волками, с грохотом копыт, в завываниях ветра, в непрестанном блеске молний обрушились с черных небес на черную землю десятки всадников. Женщины и мужчины, и чудища в сияющих одеждах, прекрасные и уродливые, с когтями, клыками, покрытые шерстью и вовсе безволосые, соблазнительные и отталкивающие… Воистину, Эйни следовало быть среди них. Он был прекраснее самого красивого из духов, и страшнее самого страшного. И Орнольф уже набросил на него чары сках, чтобы прикрыть хотя бы от первого удара, когда стволы деревьев и кроны и, кажется, само небо засветились ярким серебряным огнем. А ликующие духи притихли, спешиваясь, преклоняя колени, образовали длинный коридор, по которому, глядя прямо на застывших Гвинн Брэйрэ, неспешно шествовало божество.
Змей?
Наверное, он. Перед кем еще создания тьмы склонились бы столь подобострастно?
На широкой груди бога сияла алмазная пектораль, каплями воды сверкали бриллианты в длинных, вьющихся черными змеями волосах, а за плечами – горло перехватывает от мгновенного осознания чуда – расправленные, переливались неземным огнем, проливали текучий свет дивные алмазные крылья.
Это – Змей?!
– Это Гвинн Брэйрэ? – Пропел низкий голос, от которого вздрогнула земля. – Маленькие аватары маленьких богов, посмевшие бросить вызов моим возлюбленным рабам? Почему вы до сих пор не пали ниц, букашки? Поспешите выразить свое нижайшее почтение, и, может быть, умрете быстро.
Он говорил и улыбался, и глаза смеялись, отражая свет пекторали. Это была странная угроза, неправильная, и Орнольфу показалось, что пади они с Хельгом в ноги Змею, тот, пожалуй, удивится. Уж чего-чего, а поклонения от них владыка тьмы никак не ожидает.
– Гордые бессмертные муравьишки, – Змей вздохнул, и деревья пригнулись от порыва ледяного ветра, – бедный мальчик, посмевший спорить с судьбой, мне жаль тебя, Паук Гвинн Брэйрэ. Убейте их!
Последние слова прозвучали так буднично…
Сплетая первое заклятье, Орнольф успел еще подивиться тому, насколько быстрее стал Хельг. Он начал убивать раньше, чем фейри поняли приказ господина.
Они и раньше были опасной парой, Молот и Паук, вдвоем стоившие пятерых Гвинн Брэйрэ. Но теперь, когда Эйни был мертв, он плясал в центре своей паутины как воплощение убийства. Быстрее мысли выбрасывались с кончиков пальцев новые и новые нити. Орнольф не успевал плести заклинания, никто бы не успел, но Эйни, этот, новый Эйни выхватывал из рук побратима неоконченные узоры, как пылающие слитки из горна, и чары растекались по невидимым нитям паутины, находя новые и новые цели.
А рабы Змея, жестокие духи, что же они? Или не знают, чем опасен Паук? Чем он был опасен еще при жизни? Их чары обернулись против них самих. Фейри попали в паутину, и хотя Орнольф видел это не раз, сейчас из груди его вместо боевого клича вырвался торжествующий нечленораздельный рев. Охотники стали добычей. Охотники Гвинн Брэйрэ, отданные на съедение фейри, и фейри, жертвы Паука – теперь они стали равны. Бойня превратилась в бой… Сражаясь с Пауком Гвинн Брэйрэ, не надейся на чары, и не рассчитывай вести бой издалека. Бывший слепец очень не любил противников, находящихся вне досягаемости.
Нет, конечно, они не могли победить, и выжить не могли, только забрать с собой как можно больше врагов. Забрать туда, откуда даже фейри нет возврата. Уж убивать-то умели оба. И Молот Данов крушил воплощенных Пауком бесплотных духов. И паучьи тенета оплетали все новых и новых врагов. Ветер стонал, воздух горел от непрерывных вспышек заклинаний, и Орнольф, нанося удары, щурясь от блеска собственного меча, еще успевал подумать: видит ли Эйни? Видит ли он эти чары? Или остается слепым…
А еще он вдруг очень захотел жить.
Когда понял, что Эйни неутомим. Что Эйни способен защитить его и себя. Что мертвый он стал почти неуязвим. И они… могут выжить.
Победить. И уйти.
– Рыжий! Орнольф…
Холодная вода льется на голову. Что за дурацкие шутки? И так-то холодно.
А дождь, кажется, кончился. Только очень уж темно.
– Где это мы?
– Почему я ожидал этого вопроса? – поинтересовался невидимый Хельг. – Нам повезло, я нашел пустую землянку. Утро скоро. Я спать хочу, Орнольф, так что давай, просыпайся и охраняй меня, или что ты днем делаешь?
Глотать было больно. Это ж как он ночью орал заклинания, если к утру так в горле дерет?
– Мы что, живы? – Орнольф поморщился от боли.
– Ты – да.
– И ты сам меня сюда приволок?
– Я сильнее человека, рыжий, – тускло напомнил Хельг.
– Эйни, – Молот Данов в темноте нащупал худую холодную руку, легко пожал, – ты… ох, видел бы ты себя!
– Луч сражений в буре копий – как же, могу представить. Все, Орнольф, я уже сплю.
Зашуршал плащ, брякнул самоцветный пояс, Паук завозился, укладываясь, с подвыванием зевнул и громко клацнул зубами. Напоминал, стало быть, что он упырь, а упырям под утро непременно спать надо.
– Луч сражений – это меч, – усмехнулся Орнольф, – воина можно назвать… кленом лезвия, или древом мечей, или… а, да что тебе объяснять, все равно не запомнишь.
Если Эйни уже спал, как намеревался, то, наверное, пренебрежительное «пфе» следовало отнести к разговорам во сне.
Не торопясь вставать, Орнольф повернулся на бок, лицом к Пауку:
– Вот слушай:
На общем с ним поле боя
Сошлись мы к спине спиною,
В сшибке мечей сдружились
Вокруг нас враги вились.
Вороньё накормили споро
Рубили врагов без разбора!
Смерти мы не боялись
Хотя пожили лишь малость,
Кровью чужой братались
Пока одни не остались! [14]
Два холодных зеленых огня вспыхнули напротив. И погасли: Паук снова закрыл глаза.
– Недурно, – пробормотал он, – но слишком выспренно.
– Спи, – Орнольф накрыл его своим плащом. И мысленно попросил, сам не зная кого, чтобы ему не почудилось. Чтобы и насмешка, и самоуверенность, и пренебрежение в голосе Паука оказались настоящими.
А уже следующей ночью они вышли к предпоследнему на их пути материковому храму. И никого не обнаружили ни внутри, ни вовне каменного круга, освещенного неугасимым пламенем шести костров. До рассвета оставалось не так уж много времени, а им предстояло еще найти убежище на день, но пришлось идти к дому жреца – каменному сараю, в котором, когда случалось там ночевать, замерзал даже морозостойкий Орнольф.
На громкий стук отворилась щелястая дверь, и на рыжего дана вытаращился заспанный парень. Из братства, без сомнения, но по всему судя, лишь недавно покинувший Ниэв Эйд.
– Ой… – изрек парень, переведя взгляд с Орнольфа на Альгирдаса.
– Здравствуй, брат, – сказал Орнольф таким тоном, словно желал, чтобы жреца разбила падучая.
– Здравствуй… Касур?
– Да. Это мы. А где Фостер? Почему никто не ждет нас в святом месте?
– Жрец Фостер отбыл в Ниэв Эйд. Но он сказал мне, что нужно сделать. Все уже почти готово, – парень вновь взглянул на Альгирдаса с вполне объяснимым любопытством, но тут же перевел взгляд на Орнольфа, – я не ждал вас так рано. Сейчас…
Он исчез в темноте своего жилища, когда недовольный дан окликнул:
– Эй! К тебе так и обращаться «эй», или ты скажешь, как тебя называть?
– Зовите Ойг [15], – откликнулся брат, чем-то шурша и щелкая кресалом.
– Не ждал он нас, – хмыкнул Орнольф, – и не назвался. Выдумал тоже, Ойг… Да разве ж это имя? Позор один. Пойдем в храм, что ли?
Орнольф прошел между костров, уверенно направляясь прямо к алтарю. Альгирдас остался за пределами внешнего круга. И когда Орнольф бросил нетерпеливо:
– Ну?
Паук пожал плечами:
– Не могу войти. Не пускает.
– Что еще за… – Орнольф прислушался к ощущениям. Нет, ничего не было особенного в этом святилище – обычный храм, каких много, – да и Фостер, хранитель, рассказал бы, заметь он что необычное. То есть, конечно, упырь не может войти в святое место, но, во-первых, это же Хельг, а не просто упырь, во-вторых, они проехали уже через десяток храмов, и везде…
Альгирдас поднял руку, коснулся воздуха перед собой, и отдернул ладонь от брызнувших белых искр.
– Видишь?
…И везде их принимали, как долгожданных гостей. Потому что знали Орнольфа, и уж конечно знали Хельга, Паука Гвинн Брэйрэ, и рады были помочь обоим. А этот, назвавшийся Ойгом, похоже…
– Решил, что мы скверна в его святилище, – вслух договорил Орнольф.
– Я, а не мы.
– Да, конечно, – произнес Орнольф со всем сарказмом, на какой был способен. – Ты у нас чудище, а я так, погулять вышел.
Ойга он схватил за ухо, едва тот приблизился к священным камням. Совершенно игнорируя то, что подобное обращение с Гвинн Брэйрэ недопустимо, независимо от их возраста и положения. Вздев парня за грудки и размеренно прикладывая спиной о высокий, изрезанный письменами столб, Орнольф тихо рычал в изумленные, испуганные глаза:
– Еще хоть один косой взгляд, хоть словечко, если ты хотя бы вздохнешь не так, я из тебя сам всю кровь выпущу. Ты понял, паршивец? Син Пауку дал добро любого Гвинн Брэйрэ съесть, и он съест, не сомневайся. А сам не съест, так я его заставлю. Понял?
Ойг невнятно мычал, опасаясь прикусить язык оттого, что спина его равномерно билась о твердый камень.
– Ты? Понял? – раздельно переспросил Орнольф, приостановившись.
– А-а…
– Ты больше нас не боишься?
– А-а… ы-ы…
Что ж, может быть, вопрос был поставлен не очень верно. Но упоминание имени Сина сыграло свою роль, и в центр святилища уже беспрепятственно вошли все трое.
– Интересно, – рыкнул Орнольф, пока Ойг готовил ритуал перехода, – а как ты нам помочь собирался, если бы сюда не пустил?
– Как-нибудь, – тихо проворчал парень, – куда-нибудь бы… Что вам лишний день – все равно же далеко еще.
– Паук, ты не голоден? – поинтересовался дан с преувеличенной заботливостью.
И к великой его радости, Хельг вдруг сверкнул всеми зубами, демонстрируя впечатляющие клыки:
– Я прислушиваюсь к себе, Касур… И кажется, вот-вот проголодаюсь.
Видимо, демонстрация оказалась очень убедительной – Ойг (как бы там ни звали его на самом деле) отправил их через Северное море, очень близко к священному дубу, избавив тем самым от необходимости искать убежище от солнца.
Донельзя довольный Орнольф хлопнул Альгирдаса по плечу, подтолкнув к спешащему навстречу Гвинн Брэйрэ. А сам, посерьезнев, пошел к священному древу, дабы повесить на его ветвях маленький бронзовый молот – жертву своему богу. Альгирдаса всегда удивляла та почтительность, с которой относился Орнольф именно к Доннару. Казалось бы, чем лучше этот бог-громовник Перкунаса или Индры или любого другого бойца, проносящегося по небесам на грохочущей колеснице? Впрочем, кто к чему привык…
Встретивший их брат звался Фэйликэн, Мотылек. И прозвище это ни у кого не вызывало усмешки: достаточно было взглянуть, как пляшет он с двулезвийными топориками, сливающимися в непрерывном движении в два блистающих крыла, чтобы у любого весельчака пропала охота потешаться.
– Пришел за Мотыльком, Паук? – Фэйликэн ухмыльнулся, морща могучий, покрытый сизыми прожилками нос. – Зубы точишь, съесть нас хочешь? Ну, здравствуй. Ты как?
– Здравствуй, – кивнул Альгирдас. – Если приютишь нас на день, вечером в старой шутке появится доля правды.
– Да брось, – отмахнулся Фэйликэн, – тебе столько не выпить. К тому же, если ты меня съешь, как мы завтра в Ниэв Эйд пойдем? Син просил меня непременно прибыть вместе с вами.
– Зачем? – поинтересовался неслышно подошедший Орнольф. – Здравствуй, Мотылек.
– И ты здравствуй, Молот Данов. Не знаю зачем. Старший собирает всех кому больше ста лет. Что-то он придумал, только не признается пока. Хочешь, говорит, чтобы боги над тобой посмеялись, расскажи им о своих планах. И не рассказывает. Ну, вы-то как? Готовы?
– Мы – да, – за обоих ответил Орнольф.
Соврал, конечно.
Пережидая день в доме Фэйликэна за наглухо закрытыми ставнями, Орнольф то дремал, то, очнувшись, глядел на спящего… мертвого… спящего!.. Хельга, и думал, что не готовы оба. К встрече со старшими Гвинн Брэйрэ, к возвращению в Ниэв Эйд – не готовы. Еще бы несколько дней. Эйни уже лучше, он разговаривает, и – да, эта выходка «я вот-вот проголодаюсь», это куда больше похоже на прежнего Паука. Но он по-прежнему вздрагивает от чужих прикосновений. А утром и вечером моется в лесных ручьях, так, как будто хочет кожу с себя содрать. И его одинаково ранят и искреннее сочувствие братьев, и их натужные попытки сделать вид, будто ничего не случилось.
Случилось. Только Гвинн Брэйрэ, особенно старикам, им не понять, что дело не в превращении Паука в немертвое чудовище. Мальчик, привыкший побеждать, никогда не знавший поражений, мальчик, воображающий себя самым лучшим и самым сильным, убил тех, кого любил больше собственной жизни. И он долго еще не поверит, что нет его вины ни в смерти Эльне, ни в смерти Наривиласа. Он, может быть, вообще никогда не поверит в это.
Эйни остался один. Он ведь именно этого боялся больше всего, и, спасибо мудрецу Сину, он с самого детства знал, что так и случится.
Кто он сейчас, Паук Гвинн Брэйрэ, их младший брат, командир охотников? Орнольф многое бы дал, чтобы Эйни снова стал любимым проклятием братства, неугомонным и самонадеянным зазнайкой, которому так и хочется время от времени отвесить подзатыльник, чтобы вздохнуть спокойно за те полминуты, пока обиженный Паук обдумывает планы мести.
Они мечтали иногда о том, чтобы он стал вежливым и тихим. Что ж, все идет к тому, что теперь так и будет. Достаточно долго, чтобы пожалеть о прежних временах. Дигр преподал Пауку урок смирения. Он оказался отличным наставником, проклятый Пес. И хочется верить, что он получил то, чего заслуживал. Что Паук не зря сжег себя дотла, проклиная безумца.
А теперь Эйни знает свое место, думает, что знает. Он – инструмент в руках Сина, в руках богов, которых ему предстоит уничтожить, и он, похоже, больше не будет спорить с этим. Син сохранил ему жизнь, подобие жизни, из жалости или из практичности, Эйни-то все равно почему. Если он будет полезен, он будет жить и дальше. Если пользы от Паука окажется немного, его все равно оставят жить, пока не появится смысл в его смерти. Вот и все.
И если бы не Змей, если бы владыка тьмы не предоставил Пауку возможность спасти жизнь Орнольфа, завтра в Ниэв Эйд Орнольф привез бы не человека, даже не упыря, а гаснущую тень в человекоподобном облике.
И от Змея, выходит, может быть польза. Только не вышла бы она боком. Хотя, куда уж хуже-то?
ГЛАВА 7
Альгирдас проснулся оттого, что почувствовал, как кровь вытекает из жил. Это, кажется, становилось привычкой. Спасибо хоть, что на этот раз он не висел на стене в могильнике, и не валялся на полу в покоях Дигра. Нет, он был в Ниэв Эйд, а здесь в ходу другие приемы.
Купальня, маленький бассейн, горячая вода, исходящая паром, струится, мягко лаская кожу, и вместе с водой струится из отворенных жил темная кровь. Странно… Зачем бы Сину понадобилось убивать его так изысканно? И зачем Сину вообще убивать его? Хотя от потери крови упыри не умирают. Звереют – это да, становятся голодными и очень опасными. Для людей. Не для Гвинн Брэйрэ, конечно.
И все равно непонятно.
А мысли путались, и голова кружилась от запаха ароматных масел. И на жреца, подошедшего, чтобы снова вскрыть затягивающиеся раны, Альгирдас почти не обратил внимания. Несмотря на голод. Несмотря на то что вот-вот должен был и сам озвереть.
Он и на Орнольфа бы внимания не обратил, тем более что увидеть рыжего получилось бы, только повернув голову, а делать этого не хотелось ужасно. Орнольф сам дал о себе знать. Спросил с сочувствием:
– Не больно?
Странный он все-таки, наставник Касур. А ведь иногда даже умным кажется.
Крови уже почти не осталось, а Альгирдас так и не озверел, только снова захотел спать. Если бы не оусэи, волнами изливающаяся от Орнольфа, так бы и сделал. Заснул и не просыпался больше. Никогда… Как же, позволят ему!
А потом в клубах пара появился Син, и в руках старшего наставника был сияющий хрустальный кубок, а в кубке – кровь до краев, горячая и сладкая, и от запаха ее головокружение сразу прошло. В груди зародилось низкое, неслышное рычание. Это Альгирдас думал, что неслышное, а Орнольф тут же забормотал что-то успокаивающее.
– Удержишь? – спросил Син, протягивая кубок.
Ответить Альгирдас не успел. Тощая темная лапа с когтями взвилась из воды, схватив старшего наставника за запястье.
– Он стал еще сильнее и еще быстрее, – отметил Син, беспрекословно отдавая драгоценный сосуд, – а я полагал, что превращение остановилось.
Лапа с когтями принадлежала, оказывается, Альгирдасу. И клыки, звякнувшие о хрусталь, тоже были его клыками. И… да и пускай! Он пил кровь, кровь братьев, и сейчас ему было все равно, превратись он хоть чудовище, хоть даже в христианина. А что? Они тоже кровь пьют. И ничуть этого не стыдятся.
Как выяснилось, он не так уж и ошибался насчет христианского причастия. Обряд, проводимый Сином, – Альгирдас застал уже его завершение, – тоже был своего рода причащением. Только кровь богов, текущую в жилах Гвинн Брэйрэ, здесь не заменяли красным вином. Кровь осталась кровью.
Син собрал в Ниэв Эйд всех братьев, и каждый из них отдавал сейчас Пауку часть своей жизни, часть своей силы. Волшебный кубок не пустел, сколько бы ни пил из него Альгирдас. А вода, струящаяся через бассейн, оставалась темной, и теперь уже старший наставник сам касался лезвием слишком быстро затягивающихся ран.
– Когда будет достаточно, ты сам поймешь, – ответил он на вопрос Орнольфа, сколько же будет продолжаться кровавый обряд. – Увидишь.
Альгирдас не возражал. Потом, наверное, ему снова станет стыдно своего голода, своей неуемной жадности, но пока он лежал в горячей воде и слушал объяснения Сина.
– Ты не умер, – говорил старший наставник. – Сенас убил тебя, однако, умирая, ты сам напился его крови. Случай интересный, никогда раньше мы не сталкивались с подобным. Никогда раньше Сенас не был воплощен.
Это Альгирдас знал и без объяснений. Сенаса он воплотил сам, заточил в нетленное, мертвое тело и убил бы, если бы тварь не сбежала. Как он говорил? За темные леса, за высокие горы, за море синее, страшное… Словом, далеко сбежал Сенас, спасаясь от Паука Гвинн Брэйрэ.
Альгирдас почувствовал, как губы его вздрагивают, вспоминая хоть какую-нибудь улыбку. Нет, пока не получается. Но неужели же тебя ничто не переделает, Паук? Сенас сбежал от братьев-охотников. Да, ты командовал ими, но ведь не от тебя одного спасался повелитель мертвяков.
– Таким образом…
Син сбился слегка, – надо же, никогда не думалось, что что-нибудь может сбить старшего наставника с мысли. Тем более жалкие попытки улыбнуться. Стареешь, учитель? Становишься добрым? Не надо.
– Таким образом, – продолжил наставник, – тебя нельзя относить к мертвым, хотя и живым назвать тоже уже невозможно. Ты не упырь, Паук, и ты не человек, но ты приобрел некоторые свойства первых, не утратив, я надеюсь, ничего из возможностей вторых. Я знаю, что ты по-прежнему способен чувствовать, поскольку ты испытываешь глубокое горе, стыд и раскаяние, а чувства эти неведомы мертвым. По крайней мере не в совокупности. Также ты не утратил душу. И дух твой, пусть надломленный, рано или поздно исцелится. Когда кровь в твоем теле будет полностью очищена…
Он как специально подгадал, старший наставник Син. А, может, и не подгадал – кто его знает, зачем была сделана та краткая пауза в объяснениях. Проточная вода в бассейне, темная от крови, вдруг засияла, золотое свечение прошло над ней, и на мгновение показалось, что тело Паука погружено в текучий жидкий алмаз.
– Именно это я имел в виду, – Син остался невозмутим, только узкие глаза еще больше сощурились, что следовало понимать, как знак удовольствия, – кровь в твоем теле полностью очищена. Ты больше не будешь испытывать голода, Паук. Тебе не страшен солнечный свет. Сердце твое снова бьется, – это, я думаю, ты заметил и сам. Но в случае тяжелых ранений, которые приведут к большой потере крови, твоя звериная натура пробудится вновь. Так что запомни навсегда, Паук, ты не должен пить из людей или обычных животных. Только жрецы, не важно каких богов, или фейри, благородные, высокие и высочайшие могут быть твоей пищей. Иначе то, что забрал ты у Сенаса, из блага станет злом. Ну что, как твои раны? Вот-вот исцелятся. Хорошо.
Старший наставник поднялся, бросив задумчивый взгляд на Альгирдаса.
– Да, и еще, Паук, мы полагаем, что с кровью братьев к тебе вернется и способность к чародейству. Это было бы неплохо, но хочу, чтобы ты знал: это не обязательно. Ты нам нужен не потому, что других таких нет, – Син подумал. – Ты нам нужен, потому что ты такой один. Я доступно объясняю, дитя мое?
Куда уж доступнее? Все-таки, ты стареешь, учитель.
Становишься добрым.
Спасибо.
Орнольф пригласил Паука в свою усадьбу. Сказал, что земля Альгирдаса остается его землей, независимо от того, где находится Старейший, и ни к чему бередить незажившие раны, возвращаясь туда, где ничего уже нет, кроме плохих воспоминаний. Он был прав. А Син, конечно, предпочел бы, чтоб Паук остался в Ниэв Эйд, под присмотром и под охраной. И тоже был прав. Так что два наставника – старый и молодой – слегка поругались, решая судьбу охотника и без особой надежды интересуясь его собственным мнением.
Собственного мнения у Альгирдаса не было.
Уезжать или оставаться, вернуться на родину, поселиться в любом другом месте – какая разница? После обряда очищения он еще несколько раз командовал общими охотами, теперь это получалось даже лучше, чем… при жизни, только не было прежнего азарта и увлеченности. И, казалось, Син должен был бы радоваться, что Паук наконец-то понял: как это можно – воевать, не чувствуя ни удовлетворения победой, ни страха перед поражением. Только Син почему-то не радовался. Наоборот, о каждой охоте расспрашивал подробно и с любопытством, какого не водилось за ним раньше, чуть ли не силой вытягивал из Паука оценки действий его и других охотников, заставлял вспоминать.
Не понять старшего наставника – то одно ему надо, то другое.
– Поедешь со мной? – наседал Орнольф.
– Ты сам понимаешь, что ему лучше остаться в Ниэв Эйд, – непререкаемым тоном говорил Син.
– Да бросьте вы жребий, – не выдержал, наконец, Альгирдас. – Как выпадет, так и сделаете.
Сжульничав пару раз и поймав друг друга на жульничестве, наставники все же как-то умудрились договориться.
И вот уже почти месяц Альгирдас жил в усадьбе Орнольфа, где власть мирно делили между собой Гудрун Мудрая, статная светловолосая красавица-чародейка, и Хапта Добрая, маленькая брюнетка, смуглая и не слишком красивая.
В мудрости, впрочем, отказать нельзя было обеим. И мать Орнольфа, и его жена в совершенстве умели делать вид, будто во всем послушны сыну и мужу, и именно он распоряжается своим домом и хозяйством, и всем, что происходит в богатой большой усадьбе.
Невероятно, но Орнольф в это верил. А Паук, разумеется, не собирался открывать ему глаза на истинное положение дел.
Их ни о чем не спрашивали – ни его, ни Орнольфа. У госпожи Гудрун было достаточно таланта, чтобы разглядеть, что сын привел в дом нелюдь, но она приветливо и ласково встретила гостя. И только пару дней спустя попросила принять изготовленную ею наузу:
– Чтобы служанки наши не передрались из-за тебя, Хельг. Ты красивей сида, а у девок ума, не больше, чем у кошек.
Он безропотно повесил наузу на пояс. Чар в ней было – чуть, но заговорные слова Гудрун знала не хуже самих Гвинн Брэйрэ. Жаль только, что наузы, вроде этой, действовали лишь на определенный круг людей. В данном случае – на обитательниц усадьбы. А было бы здорово раз и навсегда избавиться от всех бед, связанных с его пресловутой, «сидской» красотой.
И Жилейне была бы жива.
Теплая рука Гудрун по-матерински ласково легла на плечо Паука.
– Время лечит, сынок, – почти неслышно сказала чародейка, – ты еще молодой, ты пока не веришь, но время лечит.
Только Альгирдас не нуждался ни в утешении, ни в исцелении душевных ран. Ничего у него не болело, и ничто его не тревожило. Совсем ничего.
Иногда он на несколько дней уходил на охоту – на обычную охоту за обычным и не очень зверьем, – а возвращаясь, радовал Гудрун и Хапту дорогими шкурками соболей и серебристых волшебных лисиц. Но чаще с утра и до вечера сидел за книгами, которые велел прочесть Син.
У нынешнего состояния было по крайней мере два преимущества перед прежним: Альгирдасу не нужно было больше спать, и он не нуждался в пище. Таким образом освобождалось довольно много времени. Только на рассвете и на закате необъяснимая злоба поднималась из глубины сердца. И в эти часы Паук предпочитал спрятаться от людей, переждать, чтоб никому не причинить вреда.
Он не думал всерьез, что может ни с того ни с сего наброситься на кого-нибудь, но проверять не хотелось.
Вот на охоте-то Альгирдас и повстречался вновь со Змеем.
Это походило на встречу двух государей: Паук Гвинн Брэйрэ в сопровождении сразу восьми охотников – братья куда больше, чем он сам, любили ловчие забавы, – и Змей в человеческом облике, сопровождаемый восемью воинами в черном.
Прежде чем Гвинн Брэйрэ успели окружить Паука, чтобы чарами и собственными телами защитить от врага, спутники Змея исчезли. Не осталось даже следов на глубоком снегу.
– Я просто хочу поговорить с тобой, Паук.
На сей раз земля от голоса владыки тьмы не дрожала, но гром где-то в отдалении все же пророкотал. В январе, да среди ясного неба? Что ж, и не такое бывает.
– Он же все равно убьет нас всех, если пожелает, – сказал Альгирдас верному Дрейри. – Лучше сделаем, как он хочет. Может, отвяжется?
Змей его слова прекрасно слышал. И не разгневался, наоборот, одобрительно усмехнулся. Мол, давай, Паук, дерзи, у тебя получается. Тем приятнее будет тебя съесть.
Да не ест он людей, что за глупости?
А Дрейри, конечно, не имеет права оставлять Паука, тем более наедине со Змеем. Только и помешать Пауку он тоже не может. Это, увы, никому в братстве не под силу.
– Присаживайся, – пригласил Змей, смахивая хвою с мраморной скамьи под сенью цветущей липы.
Птицы пели, вдалеке жужжала пчела, день был розоватым внутри, как спелое яблоко под тоненькой кожурой.
Сбросив лыжи, Паук сделал несколько шагов, по колено проваливаясь в снег, и вошел в теплое медовое лето. Братья-охотники и недовольный Дрейри остались за спиной. Перед ним была липовая аллея, дорожки, засыпанные золотистым песком, скамья и Змей.
Разочарованный Змей.
– Тебя, Паук, никакими фокусами не удивить?
– Нет, почему же, – Альгирдас постарался быть хотя бы вежливым, – если для тебя это важно, я удивлюсь тому, что мне не жарко в зимней одежде.
– Благодарю. Но тебе, прости за прямоту, не может быть ни жарко, ни холодно. Ты все же не совсем живой.
– Что тебе нужно от меня? – сбросив теплый плащ, Альгирдас сел на скамью.
– Сразу к делу, – кивнул Змей, – и действительно, к чему нам расшаркиваться? И все же я, с твоего позволения, зайду издалека. Чтоб обойтись без лишних вопросов. Для начала, Паук, забудь все, что тебе рассказывали наставники. Даже Син ошибается относительно меня. Я не владыка тьмы, не воплощенное зло и не повелитель ужаса. Я властвую над стихиями. И лишь по старой дружбе уделяю внимание управлению делами… хм, темной стороны силы… – он улыбнулся, но Альгирдас не понял, что значила эта улыбка. – Поэтому мы не враги, – Змей пожал плечами, – с вами не враги. Стихии враждебны людям и большинству чародеев, но не вашему братству. Вы умеете договариваться и не стремитесь повелевать.
– Значит, – Альгирдас осмысливал услышанное, – если ты говоришь правду, в борьбе с тобой нельзя рассчитывать на помощь наших богов?
– Я говорю правду, – кивнул Змей, – и ты не ошибся. Все ваши боги, начиная с богов гнева и несчастий, как вы их именуете, и заканчивая громовержцем, которого так чтит Касур, служат мне. Причем добровольно и без принуждения. Но, Паук, вам и не нужно бороться со мной. А с тем, что вы убиваете моих подданных и даже покусились на одного из любимых рабов, я готов мириться. Одним больше, одним меньше, право же, для нас это ровным счетом ничего не меняет, в то время как вы приносите пользу смертным. Ситуация устраивает обе стороны, и мне удобнее сохранять status quo.
– Но зачем тебе понадобилось спасать меня?
– От тебя самого? – Змей хмыкнул. – Это было настолько очевидно?
– Я понял это, как только убил последнего твоего раба. Да и Касур догадался уже на следующую ночь.
– Не люблю, когда достойный человек хоронит себя заживо. Я правильно понимаю, что ты просто другими словами спросил то же самое: что мне от тебя нужно?
Альгирдас молча кивнул.
– Услуга, – сказал Змей, – довольно большая. В двух частях. Во-первых, Паук, мне нужно, чтобы ты прожил еще тысячу сто тринадцать лет. Это – минимальный срок.
Это было смешно. И глупо. Альгирдас не собирался жить так долго. Рано или поздно, когда он сделает все, что нужно Сину, Совет примет решение убить упыря, и будет прав. И Альгирдас знал, что примет смерть с благодарностью. Тысяча лет – слишком долгий срок для души, от которой мало что осталось.
– А потом ты должен будешь найти моего сына, – говорил Змей. – Подожди, Паук, не отказывайся, не выслушав. Дело в том, что твой сын тоже еще не умер.
Зато умер Альгирдас. Прямо здесь, под липой, среди ясного летнего дня, он умер, перестал дышать, и сердце остановилось, чтобы вечность спустя, начать биться снова.
Восстановить дыхание оказалось сложнее.
– Сенас унес его в логово, – продолжил Змей, разглядывая свои длинные когти, – я не знаю, где он прячется. После того, что ты сделал с ним, – я имею в виду, до того, как напился его крови, – Сенас перестал быть моим рабом, стал ничем, и… превратился для меня в пустое место. В буквальном смысле, Паук. Найти его я могу, могу убить, а приказать что-то – уже нет. Старая дружба, о которой я упоминал, не распространяется на существ низких и недостойных моего внимания.
«Можешь найти?!»
Альгирдас молчал, боясь перебить собеседника, подавляя желание схватить того за глотку и вытряхнуть все, что ему известно.
– Сенас сейчас не здесь, – объяснил Змей, – и от того, что я открою тебе его местопребывание, ничего не изменится. Ты не сможешь туда добраться. Никто из вас не сможет. Но мой сын властен приказывать любому созданию тьмы – от самых малых, до самых великих. И если ты отыщешь его, Паук, он поможет тебе вернуть твоего малыша. Услуга за услугу.
– Тысяча лет?
– Тысяча сто тринадцать лет. Возможно больше. Мой сын еще не родился. Он младше тебя ровно на тысячу сто лет… день в день. И если бы я был суеверен, решил бы, что это добрый знак. Как видишь, мы в равном положении.
– Я должен начать поиски, когда ему исполнится тридцать три? Почему не раньше? И потом, если ты заранее знаешь…
– Не спр-рашивай о том, чего не поймешь, охотник! – звериным рыком вырывалось из человеческой глотки. Змей гневно раздул ноздри, песок под его взглядом почернел и расплавился. – Я властен над временем и событиями, – уже мягче продолжил владыка стихий, – а ты считал себя непобедимым. Аналогия ясна?
– И на тебя нашлась управа, – Альгирдас не удержался от мести за «не совсем живого», – ясно, конечно. Чего ж тут не понять? Но почему я? Потому что я умею плести паутину?
– Именно так.
– Я помогу тебе, если не найду Сенаса раньше.
– Ищи, – позволил Змей, – удачи пожелать не могу – сам понимаешь, тут наши интересы расходятся. Но ты ищи. Надо же тебе зачем-то жить это тысячелетие, – он тряхнул головой и улыбнулся: – У тебя скверный характер Паук, ты знаешь? Ты пригоден для общения только в состоянии глубокой апатии. Хочешь небольшой подарок? Как скрепление договора, или просто так, если угодно. Хочешь знать, что ожидает вас в будущем?
ЭПИЛОГ
– Ты – последний Старейший, властвующий по праву крови, и ты навсегда останешься правителем на своей земле. Смертные забудут даже твое имя, но что тебе за дело до смертных? Направляя князей, распоряжаясь их подданными, властвуя над небом, водой и твердью, ты увидишь возвышение твоей земли и ее старость. Она падет, прожив отпущенный ей срок, как проживают его и люди, и государства, и даже планеты.
Ты сделаешь то, чего хочет твой упрямый наставник. В сердцах людей сумеешь объединить многобожие с монотеизмом. Двоеверие – смешно и страшно, но то, что ты сделаешь, просуществует тысячи лет. Только вам, Гвинн Брэйрэ, это не принесет ни пользы, ни радости. Братству недолго осталось существовать.
Вы защищаете людей, а люди в ответ начнут уничтожать вас. Еще двести лет, Паук, а потом вы начнете умирать. Нет, не от старости – от смерти. Появятся сомнения в ваших целях и задачах, Совет перестанет быть единодушным, все меньше станет приходить новых людей, вы распадетесь на несколько групп, каждая со своими взглядами на то, как жить дальше. Ну а потом вас переломают поодиночке.
Все заканчивается. Бессмертные должны быть к этому готовы.
Впрочем, вы успеете принести еще немало пользы. И обещаю: к тому времени, как последние из Гвинн Брэйрэ утеряют связь с тобой, о фейри среди смертных останутся только воспоминания.
Только потери впереди. Ты еще не привык, Паук? Я вот так и не смог привыкнуть. Но рано или поздно ты получишь свой плащ из змеиной кожи. Это не так уж плохо, когда выбирать не из чего.
И береги Касура, он всю жизнь защищал тебя, теперь твоя очередь.
КНИГА ВТОРАЯ
УПЫРЬ
Прощай.
Позабудь
И не обессудь.
А письма сожги…
Как мост.
Да будет мужественен
Твой путь,
Да будет он прям
И прост.
Да будет во мгле
Для тебя гореть
Звездная мишура,
Да будет надежда
Ладони греть
У твоего костра.
Да будут метели,
Снега, дожди
И бешеный рев огня,
Да будет удач у тебя впереди
Больше, чем у меня.
Да будет могуч и прекрасен
Бой,
Гремящий в твоей груди.
Я счастлив за тех,
Которым с тобой,
Может быть,
По пути.
ПРОЛОГ
Очередной век, по счету Европы и Америки – девятнадцатый, близился к завершению. И разговоры о грядущем Конце Света уже нет-нет, да и заходили. Пока еще робкие, неуверенные, словно бы по обязанности – все-таки век заканчивается, и, вроде, положено об Апокалипсисе вспомнить.
Альгирдаса подобные настроения слегка раздражали, но он привычно напоминал себе о тысячном годе, а потом о тысяча шестьсот шестьдесят шестом, и приходил к выводу, что нынче еще ничего. Терпимо. Да и люди уже не те.
Но тут вдруг надумал жениться Орнольф, и Пауку показалось, что конец света таки грядет. Все перемены, случившиеся в мире за прошедшее тысячелетие, включая открытие смертными нового континента, электричество и собственный тысячный день рождения, показались мелочью в сравнении с женитьбой Касура.
Ничего странного нет в том, что люди женятся. Но десять веков хранить верность умершей Хапте, а потом вдруг влюбиться в другую женщину – это было удивительно. Альгирдасу почему-то казалось, что Орнольф никогда больше никого не полюбит. Не женится, во всяком случае. Увлечений-то разной степени тяжести у рыжего бывало предостаточно, однако никогда дело не доходило до свадьбы. Года два-три – и все, прошла любовь, ищем новую.
Да. Паук был удивлен. Хотя, казалось бы, давно пора привыкнуть к тому, что все меняется. К тому, что все проходит.
…Гвинн Брэйрэ больше не было. Жрецы и наставники – те, кто уцелел за тысячелетие человеческих войн, за века охоты на ведьм и годы метаний в поисках смысла жизни, – давно уже не считали себя частью единого целого. С самыми древними из них Паука роднила когда-то кровь, но единство духа ушло. А молодежь он называл братьями только по привычке. Потому что надо же было их как-то называть.
Они по-прежнему защищали людей от чудовищ. И по-прежнему нуждались в нем. Кем бы ни считали себя: рыцарями, монахами, святыми воинами, избранными или героями. Кем бы ни называли себя сами.
А старшие давно погибли.
Очень давно. Процесс растянулся на десятки лет, был мучительным, как мучительна любая долгая агония, только, в отличие от предсмертных мук, муки погибающего братства совсем не обязательно должны были закончиться милосердной смертью.
Гвинн Брэйрэ. Наставники больше не хотели учить каждого, как всех, и всех – для пользы каждого. Жрецам все труднее давались роли богов. А охотники… выходили на охоту и позволяли убить себя. Древний закон, по которому Гвинн Брэйрэ мог умереть только сражаясь за свою жизнь, закон, по которому последним желанием любого из братьев должно было быть желание жить любой ценой, был забыт. Признан невыполнимым. И сила – общая, одна на всех сила Гвинн Брэйрэ уходила вместе с погибающими братьями.
Последним, кто погиб честно и правильно, отдав всего себя тем, кто еще жил, стал Дрейри.
Альгирдас помнил этот день и полагал, что не забудет его никогда. Семь столетий прошло с тех пор, семь столетий и еще двадцать лет, а он помнил. Наверное, он просто не проживет достаточно долго для того, чтобы воспоминания, наконец, отпустили.
Дрейри погиб, и Альгирдас, к тому времени занявший место наставника Сина, собрал охотников на тризну. Он позвал всех, кто выжил. Всех, кто еще помнил, что такое Гвинн Брэйрэ, помнил дорогу в Ниэв Эйд, умел выходить на Межу. И в священных стенах школы, в огромном зале, где когда-то собирался Совет, где праздновали баст и провожали погибших, в этом самом зале Альгирдас, Паук Гвинн Брэйрэ, убил своих братьев.
И это он помнил тоже. Память, она капризна и своевольна, ей не прикажешь: вот этим любуйся, а вот от этого отвернись и никогда не обращай туда взгляд. Память берет тебя за волосы и бьет лицом о стену воспоминаний. Кто сказал, что плохое забывается? Тот, кто не знает? Или тот, кто действительно умел забывать плохое?
…Каменный пол был скользким от крови, а дерево стен еще долго потом эхом повторяло отчаянные крики погибающих.
– Паук! … Командир! … Что ты де… Не надо, братик, малыш, пожалей, пожалей, пожалей…
Пожалей!
Он жалел их. Страшная смерть от руки командира, брата, учителя была проявлением подлинного милосердия, настоящей паучьей жалости. Потому что там, в Ниэв Эйд, его братья вспомнили, что нужно защищаться. И пытались спастись. А их силу можно было забрать. Оусэи, цуу и тэриен – силу жизни, силу чар и силу телесную. Все это так нужно было молодым, чужим, но отчаянно нуждающимся в поддержке.
Син одобрил бы действия Паука.
А Орнольф его потом чуть не убил.
Что же делать, они всегда по-разному смотрели на жизнь, два самых мудрых наставника Гвинн Брэйрэ.
И это Альгирдас тоже помнил. Орнольфа, потерявшего голову от ярости. И себя. Преступное безразличие, иней на поверхности души, боль, которая не достигала сознания, оставаясь где-то за пределами чувств. Он забрал силу у своих братьев. Он уничтожил Гвинн Брэйрэ. А получилось, что сделал это только для того, чтобы безропотно отдать собственную жизнь Молоту Данов.
Тогда ему не было даже стыдно.
Стыдно было Орнольфу. Потом. Когда он опомнился, когда понял, как близко подошел к убийству, и остановился. Не нанеся, может быть, последнего удара. А, может, предпоследнего. Разве есть разница?
Впервые за два столетия Орнольф напомнил Альгирдасу своего близнеца. И по-настоящему напугал. Не тем, что едва не забил до смерти. А тем, что сожалел о своей… несдержанности? Хм… не лучшее слово.
Возможно, он понял, что, завершив начатое, окажется ничуть не лучше Паука. А, может, и в самом деле любовь оказалась сильнее стремления к справедливости. Кто будет разбираться? Уж не Альгирдас, где ему посягать на потемки чужой души? В своих-то блуждает…
Но как бы там ни было, сходство с Дигром поблазнилось и ушло. Нет, ничего у них не было общего, у этих близнецов, искренне ненавидящих друг друга.
А Орнольф после бойни в Ниэв Эйд был рядом на протяжении столетий, и всегда был необходим. Двое Гвинн Брэйрэ, двое выживших из нескольких тысяч – куда бы они делись друг от друга, даже если бы захотели куда-то деваться? И когда затапливали душу Паука разрушительные волны воспоминаний, Орнольф усмирял их несколькими словами. Одним только понимающим взглядом прогонял страх и раскаяние. Терпеливо и без устали объяснял снова и снова, почему Альгирдас должен был убить своих братьев.
Орнольф…
Верил ли он сам в эти объяснения? Рано или поздно поверил. А что было делать, если их осталось двое, и именно Орнольфу предстояло решить, быть им дальше братьями или врагами?
Да уж, последнему совету Змея Паук следовал из рук вон плохо. Тот заповедовал беречь наставника Касура, а выходило так, что Касур по-прежнему бережет Паука. И многочисленные сражения, где без поддержки Паука настигла бы рыжего датчанина быстрая, страшная смерть, в счет не идут. Потому что не велика доблесть – спасти друга от врагов. Попробуй спасти его от него самого, вот тогда поймешь, что такое настоящий подвиг.
Увы. Подвига Альгирдас так и не совершил.
…– Мне тяжело быть рядом с тобой. – Орнольф отводил взгляд, смотрел в сторону. Серые глаза с брызгами золота… Рыжий, ты никогда не думал о том, что Паук знает, какого цвета твои глаза не только потому, что ты всегда рядом?
– Дурная кровь, наверное… ты ведь помнишь Дигра? Бороться с демоном в собственной душе все труднее. И я начинаю бояться себя.
– Или меня? – спросил Альгирдас. – Или того, что можешь получить то, чего хочешь?
Паук далеко не всегда понимал, что движет его единственным и любимым братом в тех делах, которые Орнольф вел со смертными. Не понимал, но очень долго, четыре суматошных, яростных, кровавых и деятельных века это не мешало им быть вместе. Ругаться из-за ерунды, сражаться против общих врагов, отстаивать разные идеалы, и спасать друг другу головы. Не мешало заниматься одним общим делом, продолжая работу Гвинн Брэйрэ. И даже то, что Орнольф слишком уж привязался к смертным, восхищался ими, сочувствовал, даже помогал иногда, хоть и было непонятным, казалось вполне естественным. Он же человек, Молот Данов, живой человек, и он так много знает о людях.
Он все чаще говорил, что времена изменились, изменился весь мир. Что нельзя больше оставаться на обочине, иначе жизнь, течение которой все ускорялось, начнет проноситься мимо слишком быстро. Он сказал, что они больше не могут позволить себе быть в стороне от смертных. То, что позволено было трем тысячам бессмертных, недопустимо для двоих. Одиночество смертельно.
– Мне тяжело быть рядом с тобой…
Орнольф не считал ровней новых братьев – тех, кому отдавал Альгирдас отнятую у Гвинн Брэйрэ Силу. Альгирдас и сам не считал их ровней. И отчаянно нуждался в рыжем. Если бы это было возможно, он отыскал бы себе место в его мире, в большой шумной жизни. Не потому, что Орнольф был так уж убедителен, а просто чтобы не видеть, как единственный друг все больше отдаляется, все больше становится чужим. Но набравшая силу вера в Белого бога, вера в бога единого, как бы он ни назывался, гнала его и от христиан, и от мусульман, вынуждала уходить на ту самую обочину.
– Я начинаю бояться себя…
Мир был несоизмеримо больше, чем мог или хотел видеть Орнольф. Но Молот Данов выбрал лишь один путь из бесконечного множества. А Пауку на этом пути не оказалось места.
Бывает…
Альгирдас был другим. Просто – другим. Никакие обряды наставника Сина не очистили его окончательно. И он скорее откусил бы себе язык, чем признался Орнольфу, что сторонится его возлюбленных смертных не из упрямства и уж, конечно, не из гордыни, а потому лишь, что не может оставаться среди них.
Рыжий проявил достаточно терпения, нянчась с ним в течение четырех столетий. Ожидать, что он останется рядом навсегда, было бы просто глупо. Да к тому же, что значит «рядом» или «далеко» для Гвинн Брэйрэ? Для тех, у кого общая кровь и планета одна на двоих, а расстояний не существует?
– Бороться с демоном в собственной душе…
Боги, а ведь казалось, что это так просто.
– …Ты помнишь Дигра? Бороться с демоном в собственной душе все труднее. И я начинаю бояться себя.
– Или меня? – спросил Альгирдас. – Или того, что можешь получить то, чего хочешь?
Он сказал то, что думал. Высказал то, что чувствовал. Честно и… легко. Что же сложного в таких простых словах, что сложного в том, чтобы сказать правду?
И он никак не ожидал получить в ответ недоверчивое и удивленное:
– Ты настолько не хочешь, чтобы я уходил?
Не ожидал. А когда понял, о чем говорил Орнольф, удивился: почему небо не упало на землю, почему не вышли из берегов моря, почему не раскололась планета – почему?! Все это случилось только с ним.
– Я не продаюсь, – сказал он, удерживаясь от желания немедля, сию секунду сделать что-нибудь по-настоящему страшное. Что-нибудь сравнимое с тем, что только что сделал Орнольф.
– Ну, извини, – рыжий развел руками, – может быть, на твоем языке это называется иначе.
Да, разумеется. На его языке это называлось иначе. И Альгирдас почему-то думал, что Орнольф знает этот язык. Оказалось, что нет.
Стало смешно. Дождь пошел, настоящий ливень, с грохотом – по крыше, чавкая – по земле, звонко – по доскам крыльца. Альгирдас смеялся вместе с дождем. Нет. Дождь плакал, заходился в рыданиях, а Альгирдас смеялся. Люди, они такие странные, они делают простое сложным и все время стараются усложнить то, что сделали, чтобы окончательно запутаться самим и запутать всех других.
– Я устал от этого, Хельг, – сказал Орнольф, заталкивая его обратно под крышу. – С тобой иногда бывает так нелегко.
– Ты устал от меня? – уточнил Альгирдас, все еще улыбаясь. Ему было все равно. Тогда казалось, что все равно.
– И от тебя тоже, – ответил Орнольф. – Мне нужно уйти, нужно время, чтобы отдохнуть и во всем разобраться.
– Уходи, – Альгирдас пожал плечами, – разбирайся. Я подожду.
ГЛАВА 1
Я подожду…
Он не верил, что Орнольф вернется. Он знал. Разум и сердце заключили союз, нарушили все правила и законы, требующие, чтобы чувства и здравый смысл всегда смотрели в разные стороны. И Альгирдас знал: Орнольф вернется.
«Сегодня». Он говорил себе это каждый день. Когда утренняя заря выпускала его из объятий безумия, первой мыслью всегда было: «сегодня вернется Орнольф». И нужно только подождать. Дел-то хватало, дел даже на двоих было много, а уж в одиночку Альгирдас едва справлялся. Поэтому ожидание не мучило, оно было даже радостным. Орнольф вернется. Вот-вот…
Солнце уходило к закату, становилось алым и безумие подступало вновь.
«Значит, Орнольф вернется ночью», – говорил себе Альгирдас. И ждал. Минуты перед рассветом и закатом были самыми… плохими. Плохими – да! Он понимал, что Орнольф еще не вернулся. Но заря уходила, наступал день – наступала ночь, время света – время тьмы, и Альгирдас ждал.
Он знал, что застанет Орнольфа в его кабинете, заваленном бумагами. Рыжий как обычно будет по уши в делах, в непонятных заботах смертных, и на «доброе утро» лишь невразумительно проворчит что-нибудь. Как всегда. Как будто он никуда и не уходил.
Он знал, что Орнольф будет ждать его в трапезной, будет пить кофе и время от времени поглядывать на дверь, и Альгирдас войдет как раз тогда, когда Орнольф в очередной раз поднимет взгляд от разложенных на столе писем. Альгирдас не ел, конечно же, но по утрам, пока Орнольф пил кофе, они в последний раз уточняли задачи на день. Это был ритуал. Традиция. И Орнольф не любил, когда Альгирдас опаздывал к завтраку, а Альгирдас всегда опаздывал – ведь на то, чтобы прийти в себя после восхода требовалось некоторое время.
Да, конечно же, Орнольф будет в библиотеке. Он будет по одной снимать с полок новые книги, пролистывать тяжелые страницы, мимолетно задерживаясь взглядом на гравюрах. И когда Альгирдас скажет: «Добрый вечер, рыжий», Орнольф поставит книгу на место и улыбнется: «Что ты находишь в этих книжках, Хельг? Не пора ли начинать жить по-настоящему?». Он всегда так говорит: считает, что людей нельзя узнать по книгам. Это, наверное, правда. И может быть, в этот раз Альгирдас с ним согласится?
Орнольф будет в саду. На своей любимой каменной скамье у пруда. И Альгирдасу не понадобится подходить близко, чтобы понять: рыжий занят самым важным делом на свете – он думает ни о чем. И прямо сейчас у него в сердце рождается очередное стихотворение. Это процесс таинственный и непостижимый для Паука, и в такие минуты лучше держаться поодаль, чтобы не помешать священнодействию. А Орнольф считает свои стихи баловством. Он все-таки очень странный, но хорошо, что он будет именно там, в саду, где на него можно просто взглянуть издалека и сказать себе: ну вот, вернулся.
Альгирдас знал, что увидит Орнольфа в лаборатории за смешиванием очередного зелья. В воздухе, звенящем от чар, перемешаются запахи и краски, и рыжий даже не заметит присутствия Паука, пока тот не вплетет в его чары паутинные нити и не вольет в заклинания каплю своей цуу – чародейской мощи. Такие зелья получаются гораздо более могущественными. Орнольф, не оборачиваясь, скажет: «Спасибо, Хельг. Вовремя, как всегда». И еще он скажет: «Что бы я без тебя делал, а?» А Альгирдас даже отвечать не будет – откуда же ему знать, что Орнольф делал без него?
Они встретятся в воротах. Вернутся одновременно и встретятся в воротах. И Альгирдас, как обычно, не дожидаясь, пока привратник распахнет створки, махнет верхом прямо через ограду. А Орнольф будет ругаться, как последний гоблин. Он-то обязательно дождется, пока ворота откроют, а Пауку, как всегда достанется на орехи. За «дурость, стремление свернуть себе шею» и за «когда ты, наконец, повзрослеешь, Хельг?!» Как будто рыжий сам не делает глупостей?
Орнольф заглянет к нему в спальню вечером, уже после заката. Спросит: «Как ты?» И Альгирдас скажет: «Все хорошо». Ему не бывает хорошо после алого солнца, и Орнольф не поверит, но разве это имеет значение? «В бестиарии новый монстр», – скажет Альгирдас. «Да, – скажет Орнольф, – аждарха [16], ему около ста лет, верно? Скоро превратится в ювха. Ты молодец, Эйни, я бы не взялся ловить аждарха в одиночку». А потом он подумает и скажет: «Нет, ты не молодец, ты сумасшедший и понятия не имеешь об осторожности». Но, конечно же, он будет не прав, потому что… выбора просто не было.
Каждый день. И каждую ночь. Месяцы, годы, десятилетия. Века.
«Сегодня». Изо дня в день – сегодня. Альгирдас думал, что не знай он точно, что Орнольф вернется, его ожидание, наверное, выглядело бы странно. Иногда он пытался представить себе человека, который ждет кого-то, ждет и ждет, а тот, кого он ждет, вовсе и не собирается возвращаться. Это, право, жалкое зрелище. В душевном здоровье такого человека можно усомниться. И очень хорошо, что Орнольф все-таки вернется сегодня, потому что бесплодные фантазии могут породить несбыточные надежды, а оттуда и самому рукой подать до того же жалкого состояния.
Жизнь менялась. Менялся он сам. Только нетерпеливое, тревожное ожидание оставалось прежним. Паука боялись обитатели Межи. А охотники, – эти новые, молодые, – все чаще шептались между собой, что он не человек и не Гвинн Брэйрэ, а жестокое и могущественное божество.
Ему начали приносить жертвы. И он принимал их. А какая разница? Должен же и у этих детишек быть какой-то бог, отвечающий на их молитвы.
Триста одиннадцать лет, два месяца, семь дней и четырнадцать часов.
Орнольф все на свете проклял, пока добрался до острова, на котором жил Хельг. Чертовы японцы, суеверные дикари, пытались не пустить его в «священное место». Тысячу раз попеняв себе за то, что не отправился в путь на одном из собственных судов, Орнольф, в конце концов, вдесятеро переплатил за лодку какому-то рыбаку, слишком жадному, чтобы быть суеверным. Хорошо хоть, что за прошедшие годы, он не утратил навыков мореходства. И очень, очень плохо, что понадеялся на якобы достигшую Японских островов цивилизацию.
Иокогама, впрочем, произвела на него хорошее впечатление. Большой порт, множество контор и складов, люди, одетые по-европейски, и полиция, вооруженная огнестрельным оружием. Видно, что жизнь здесь не стоит на месте, что прогресс неотвратим и стремителен, и приятно сознавать свою причастность к тому, что скоро все японцы начнут жить по-человечески. Но Иокогама – это Иокогама, а Хельг верен себе – забрался в самую глушь, и живет там отшельником. «Святое место», как же! Не остров, а недоразумение – чайка больше нагадит.
Правда, путешествие до островка через узкий пролив несколько улучшило настроение. И в маленькую бухту Орнольф вошел уже почти довольным собой. Приятно бывает иногда приложить к достижению цели не только умственные усилия. Не то, чтобы ему редко приходилось делать это: живя среди смертных, полагаясь исключительно на человеческие силы и возможности, особо не расслабишься. Но разве можно сравнивать?
Море есть море.
Да и цель стоит того, чтобы потрудиться.
Наверное. Во всяком случае, хочется так думать.
Эти триста лет… нельзя сказать, чтобы они были непрерывным кошмаром. Прежде чем окончательно связать свою жизнь со смертными, Орнольф основательно подготовился и уходил, что называется, не на пустое место. Да и сами люди, замечательно умеющие создавать сложности себе и друг другу, не давали заскучать или слишком уж углубиться в мысли о том, что он сделал и от чего отказался. Жизнь была полна событий, но, хвала богам, совсем других, чем жизнь чародея. Хватало, конечно же, и опасностей. И гораздо больше стало вокруг предателей и завистников. Предостаточно было скучной и утомительной работы, гораздо менее захватывающей, чем работа наставника Гвинн Брэйрэ. Да всего хватало, с верхом, через край. Быть богатым человеком в мире больших денег и великих открытий труднее, чем может показаться. А то, что каждый вечер, засыпая, Орнольф отчетливо понимал: это все не то. Не то!!! Так это вечера – другое время, часы, когда ткань мира истончается, и мало ли какие мысли бродят во тьме, поджидая неосторожную жертву.
Каждый вечер. Засыпать, обещая себе, что завтра, прямо завтра, он бросит все и вернется.
И не возвращаться. Никогда. Во всяком случае до тех пор, пока не сможешь уверенно сказать себе: я могу вернуться, у меня хватит на это сил.
Перед тем, как отправиться в это путешествие, Орнольф хотел связаться с Хельгом. Предупредить. Правила хорошего тона требовали хотя бы этого.
Он не смог. Неуверенно коснулся слабо натянутой паутины, подумал и понял, что не представляет себе, что говорить, как начать, и стоит ли вообще это делать. Наверняка стоило. Однако не получилось.
И вот – остров. Каменистый берег. Днище лодки скребет по камням. И как будто глаза слепит – или воздух мерцает, или что тут не так, – кто разберет, но очертания человека, подошедшего, вроде бы, уже достаточно близко, как-то смазываются. Не разглядеть ни лица, ни фигуры – неопределенный силуэт в широких одеждах.
Человек одной рукой ухватился за нос лодки и потянул, будто без напряжения, однако суденышко выскочило на берег раньше, чем Орнольф успел сойти в воду, чтобы подтолкнуть лодку с кормы.
«Упыри сильнее людей».
– Окаэри![17] – сказал Хельг. – Я так и знал, что ты вернешься сегодня.
Разумеется, у него был настоящий японский дом в настоящем японском саду, с прудом, резным мостиком и какими-то дикими камнями. Опять-таки в этом весь Хельг, в каждой стране, где им приходилось жить, устраивавшийся в полном соответствии с местными обычаями. Это не всегда было удобно – для Орнольфа, во всяком случае, – а Хельг в любой обстановке чувствовал себя хорошо, главное, чтобы людей было поменьше.
Хотя двух совершенно одинаковых девушек, встретивших их в воротах и в пояс поклонившихся гостю, Орнольф принял поначалу за смертных. Пока Хельг не велел им уйти и не показываться на глаза. Резкие слова он смягчил, подарив каждой из двойняшек по поцелую. После чего, к огромному изумлению Орнольфа, девушки превратились в больших, пушистых лисиц и наперегонки умчались за ограду.
Ничего себе – любовницы у Паука Гвинн Брэйрэ! Орнольф полагал, что нечисть на земле давно повывелась, но тут, в глуши, суеверия еще достаточно сильны, чтобы фейри могли оставаться рядом с людьми. И все равно: лисицы-оборотни – это перебор. Из десятка таких когда-то приходилось убивать девятерых. Слишком опасны они были для смертных.
А на пороге пришлось снимать обувь. О, конечно же, в этом доме все делают на полу, даже едят. Варварская страна, нелепые обычаи, суеверный народ. Замечательно! То, что нужно Хельгу, так и оставшемуся дикарем.
– Я не понимаю, – сказал Орнольф сразу, как только они устроились… за столом? м-да, видимо, это было столом, потому что там уже стояла какая-то еда, одним своим видом вызывающая серьезные подозрения. – Ладно, можно забраться в глушь, можно сторониться смертных и не доверять цивилизации, но, Хельг, связываться с лисами… по-моему, это выходит за рамки. Людоедки, чародейки, оборотни – не самая подходящая компания для… э-э…
– Порядочного человека, – озвучил Хельг то, что Орнольф не рискнул произнести. – Посмотри на меня, рыжий.
И раздражающая рябь в глазах наконец-то исчезла.
– Вот черт! – вырвалось у Орнольфа.
И, спустя минуту – снова, уже другим тоном:
– Вот черт. Я не могу в это поверить.
Он потянулся через разделявший их стол, чтобы коснуться, убедиться в реальности, не только увидеть, но и почувствовать, потому что глаза наверняка лгали. Но Хельг отстранился. Да, разумеется, он же терпеть не может, когда его трогают. То есть, когда его трогают мужчины.
– Извини, – сказали оба одновременно.
И белые пальцы с длинными, голубоватыми ногтями обняли ладонь Орнольфа.
– Это я, – сказал Хельг. – Все по-настоящему. И я – настоящий.
– Настоящий, – подтвердил Орнольф, медля выпустить его руку. Понял, что Хельг говорит на языке Ниэв Эйд, и понял, что сам заговорил на том же, давно позабытом наречии. – Я вижу, что ты настоящий, но что с тобой случилось, Паук?
– Может, это мой способ стареть? – Хельг улыбнулся, и в полутемной комнате стало заметно светлее. – Все меняются с возрастом. Ты тоже стал другим.
– Не настолько. Ты вообще не похож на человека. Ты даже на сида уже не похож.
– И смертные сходят с ума, когда пытаются иметь со мной дело. Неделя, много – две, и все. Как будто я выпиваю их разум. Понимаешь теперь?
– Наверное, – Орнольф, наконец, разжал пальцы, – думаю, что понимаю.
– С фейри гораздо проще. Во всех смыслах. А за последние лет сто я привык к ним настолько, что на смертных, честно говоря, уже и смотреть не хочу.
– Это неправильно, – сказал Орнольф раньше, чем подумал, что стоило бы промолчать.
– Конечно, – легко согласился Хельг, – неправильно. Мне казалось: народы, у которых каноны красоты отличаются от европейских, смогут принять меня. Выяснилось, что нет. Но здесь мне приносят в жертву стихи, а не кровь, и это дорогого стоит. Да ты угощайся, все это съедобно, честное слово. И расскажи о себе – надо полагать, ты провел эти годы с большей пользой, чем я.
– Ну… – Орнольф остановил выбор на плошке с внешне безобидным рисом, – как тебе сказать? Наверное, да.
С большей пользой? С его точки зрения, этот маленький дом в захолустье, дикий остров посреди дикого моря, почти нищенское отшельничество нельзя было даже сравнивать с тем, чего добился он сам. С той жизнью, которую Орнольф выстроил для себя собственными руками.
Хельг, такой красивый, такой невероятно красивый, здесь и сейчас похож на жемчужину в невзрачной раковине. Эта его одежда – Орнольф с трудом припомнил названия – кимоно, хакама, хаори? В Америке или Европе последний бедняк подумал бы, прежде чем надеть что-нибудь столь же унылое. Следует признать, что Хельгу к лицу даже это убожество, но почему он не приложит хоть сколько-нибудь усилий к тому, чтобы изменить свою жизнь? Почему он сам не провел «эти годы» с пользой?
«Потому что ему это не нужно, – сам себе ответил Орнольф, – потому что Эйни живет так, как хочет – он всегда жил так, как хотел. И он, заметь, никогда не явился бы к тебе с проблемой, подобной той, что возникла у тебя, преуспевающий мистер Касур. Он – Хельг. И этого более чем достаточно».
– У меня все иначе, – произнес он вслух, – все совсем не так, как у тебя. И я, собственно, приехал позвать тебя на свадьбу.
…Он знал, что скорее всего Хельг будет за него рад. Но все же от сердца отлегло, когда услышал искренние поздравления. Отлегло, чтобы тут же откуда-то – не иначе, из неизвестного медицине органа «совесть» – в сердце вполз маленький, зловредный червячок.
– Она очень необычная девушка, – сообщил Орнольф, предваряя все расспросы, – умная, смелая, красивая. Вы с ней похожи… То есть, я думал, что похожи, пока не увидел тебя. Эдит брюнетка, и разрез глаз у вас почти одинаковый, в ней, знаешь, тоже есть такая… эльфийская дичь. В общем, похожи, да. И я… видишь ли… – червячок превратился в червяка, грозящего вырасти в полноценную гадюку, – в общем, мне нужна твоя помощь, – признался Орнольф. – Потому что, боюсь, Эдит за меня замуж не собирается.
Он даже не представлял, сколько эмоций может быть вложено в приподнятую бровь. Не меньше десятка. Разных. Хотя превалировало, конечно, недоумение. Вежливое такое. Выразительное.
– Ты не понял, – начал объяснять Орнольф, не очень представляя себе, что именно было не понято, – я не имел в виду… маллэт[18]… Это довольно сложно, Хельг, – не уверен, что ты поймешь. Просто поверь мне, ладно? Эдит любит меня, я люблю ее, но… это действительно сложно.
– Я верю, – просто ответил Хельг. – Я помогу. Что нужно сделать?
Червяк в сердце превратился в дракона, миновав стадию гадюки.
– Нужно, чтобы все, включая Эдит, поверили в то, что она твоя родная сестра, – сказал Орнольф. – Это в твоих силах, ты – Паук, ты можешь заставить кого угодно верить во что угодно, и ты не раз делал это. Но мы никогда раньше не пользовались твоей паутиной для того, чтобы…
– Чтобы получить что-то лично для себя, – помог ему Хельг.
– Да, – Орнольф поморщился, – именно так. Ты все еще хочешь помочь мне?
– Тебе и моей сестрице Эдит? – улыбка Хельга была шальной и немножко сумасшедшей. – Конечно, рыжий. Я помогу. Я же сказал, что верю тебе.
Вот он – гляди – уставший от чужбин,
Вождь без дружин.
Вот – горстью пьет из горной быстрины —
Князь без страны.
Там всё ему – и княжество, и рать,
И хлеб, и мать.
Красно твое наследие, – владей,
Друг без друзей! [19]
Орнольф попросил помощи, и Альгирдас не смог бы отказать, даже если бы захотел. Он отправился в Новый Свет, передав организацию намеченной на зиму охоты в Нихон тамошнему командиру охотников. Свирепому пареньку по имени Кайн, Дикий Гусь.
В том, что касалось первоначальной подготовки, на Кайна можно было положиться, так что Альгирдас особо не беспокоился. Да и охота предстояла плановая, и Паука попросили помочь только потому, что у самого Гуся опыт был невелик, а наставник его подался в монахи. Лет на двести, как он сам говорил, подлечить расшатанные нервы и создать несколько шедевров живописного искусства.
Нихонские братья вели себя, порой, преудивительно.
Орнольф встречал его в порту. Правда, разглядел не сразу. Альгирдас увидел и учуял брата куда раньше, и ему хватило времени поразмыслить: кого это высматривает рыжий в толпе забивших трап пассажиров третьего класса. Наконец, Орнольф догадался проследить направление натянутой между ними нити. И Альгирдасу не понравилось, как изменилось выражение его лица, когда они, наконец, встретились взглядами.
Приказав рабам ожидать, Паук пошел навстречу Касуру.
– Ты стал еще красивее, – Орнольф крепко пожал его руку.
– Отличное начало! – заметил Альгирдас. – Продолжай в том же духе, и я сбегу раньше, чем ты скажешь «как дела»? Что-то не так, рыжий? Ты как будто ждал кого-то другого.
– Да нет, – Орнольф снова недоверчиво оглядел его, – я не ожидал, что ты… будешь выглядеть, как денди.
– И высматривал дикаря в волчьей шкуре?
– Не преувеличивай, Хельг. Пойми меня правильно, ты столько лет провел среди японцев…
– Нихондзин.
– Еще не лучше, – отмахнулся Орнольф, – ладно, в любом случае я был готов ко всему и приготовил тебе гардероб соответствующий здешним… хм, обычаям.
– Здешней моде, рыжий, – вздохнул Паук. – У меня все с собой.
Его рабы тут же появились, словно из воздуха. Отлично выученные, они стоили даже больше, чем заплатил за них Альгирдас. А глаза Орнольфа округлились при виде золотокожих, синеглазых красавцев в шелках, нагруженных таким количеством поклажи, какое пристало путешествующему аристократу.
Восемь их было, рабов. Ну и поклажи, соответственно.
– Ты хотел экзотики, – пожал плечами Альгирдас, – вот тебе экзотика. Кем ты там представил меня своим новым друзьям? Магараджей? Расхитителем гробниц? Арабским принцем?
– Но они же не люди, – не слыша его, пробормотал Орнольф.
– Они – рабы, – отрезал Альгирдас.
Ситуация не нравилась ему чем дальше, тем больше. Он боялся встретиться с Касуром, но реальность оказалась хуже всех ожиданий.
– Пойдем, – Орнольф опомнился и повлек его за собой к экипажу. – Я так понимаю: твоим слугам транспорт не нужен.
– Не нужен.
– Жить ты будешь в моем доме, – крытая коляска мягко качнулась на рессорах, когда датчанин встал на ступеньку выдвижной лесенки, – никаких отелей… – он с неудовольствием проследил, как, легче перышка, скользнул в экипаж Альгирдас. – Хельг, не делай так прилюдно, хорошо? Постарайся вести себя как человек. В тебе сто семьдесят фунтов веса, и коляска должна качаться и скрипеть, когда ты в нее садишься.
– Хорошо, – согласился Альгирдас и улыбнулся: – я запомню. Извини.
– Не извиняйся. Правил не так уж много, а учишься ты легко. К тому же, на случай, если у людей все-таки возникнут вопросы, у тебя есть вполне сносное оправдание. Все наши знакомые думают, что ты – русский, из России. Из Петербурга. Здесь трепетно относятся к титулам, так что я решил: чем больше, тем лучше. И сделал тебя князем. Все формальности уже завершены, тебе осталось только сыграть роль.
– Орнольф… – Альгирдас посмотрел с недоумением, чуть склонил голову, словно прислушиваясь. Он все еще улыбался, но уже растерянно. – Орнольф, я русский, а в Петербурге живут московиты. Я их на дух не переношу.
Встретив укоризненный взгляд Орнольфа, Альгирдас ухмыльнулся и откинулся на мягкую спинку сиденья.
Слова «на дух» и «московиты» определенно не отвечали нынешним представлениям рыжего о лексиконе, приличествующем настоящему князю. Тяжело будет Касуру, ох тяжело. Каждую секунду прислушиваться и приглядываться, и напряженно ждать, как бы невоспитанный приятель не выкинул какую-нибудь шутку, неуместную даже для русского.
– Кроме того, я и так князь.
– Да, разумеется, – подтвердил Орнольф с легкой досадой, – ты – Старейший. Но в наше время, Хельг, такие способы землевладения уже не считаются законными.
– Здесь? Не сомневаюсь. Однако те, кто жил на этих землях раньше, все равно не дают вам спокойно спать по ночам.
– О чем ты говоришь?
Несколько секунд Альгирдас сверлил датчанина взглядом, и глаза его становились все светлее. Потом он тряхнул головой, и из-под ресниц вновь сверкнуло темной океанской зеленью.
– Ты спишь мирно, рыжий. Это хорошо. Хочешь, на моей земле прямо сейчас случится восстание, московитов вышвырнут в пределы их прежних границ, а я стану править открыто? Твои друзья прочтут об этом уже в сегодняшних газетах. И никому не придется врать.
– Хельг, – Орнольф вздохнул и покачал головой, – ты не меняешься. Не прошло и пяти минут, а я уже устал от тебя. Не нужно ничего делать. Ничего… такого, понимаешь? И еще, пожалуйста, не называй меня рыжим при свидетелях.
– О! Прости. Об этом я не подумал. Прикажи остановиться!
Альгирдас выглянул в окно коляски и поморщился, заслоняя глаза рукой: они только что проехали христианский храм, и сияние, невидимое обычным людям, слепило сильнее, чем прямой солнечный свет.
Не задавая лишних вопросов, Орнольф дернул шнурок, подавая груму знак остановить лошадей.
Как же, не задавая! Прежде чем Альгирдас открыл дверцу, датчанин поймал его за рукав:
– Что такое?
– Чары.
Обычно этого объяснения было достаточно. Ну да, его было достаточно триста лет назад. Все меняется.
– Это кафедральный собор Сен Луи, – терпеливо объяснил Орнольф, – здесь завтра состоится свадебная церемония. Какие тут могут быть чары?
– Ты собираешься жениться по-христиански?
– Ну, не по-индейски же!
– Там знак у паперти, – решив не раздражать Орнольфа, Альгирдас почел за лучшее не выходить из коляски, раз уж рыжий так против, – наговор, знак, и девять горошин из одного стручка. Простенькая магия, но ее хватит, чтобы лошади понесли, если поблизости окажется женщина в белом. Кто-то не хочет твоей свадьбы, да, Касур?
– Опять смеешься? – печально спросил Орнольф. – Никак не угомонишься?
– Ты его что, не видишь?!
Альгирдас распахнул дверцу и, бросив на знак нить паутины, влил в неразличимые простым взглядом линии несколько капель силы. Над брусчаткой разлилось белое сияние, алым и синим переливались в нем грубо вычерченные руны.
На облучке тихо ахнул и выругался возница. Взвизгнула какая-то женщина, невидимая из коляски. С другой стороны послышались взволнованные мужские голоса.
Расплести знак было делом нескольких секунд. Паук не зря носил свое имя. А вот Касур… эй, Бронзовый Молот Данов, где ты? Ты, вообще, жив еще? Или люди сожрали тебя, выпили до дна? Они же хуже упырей, эти обычные смертные.
Благие боги, что он делает здесь?! Зачем приехал?! Чего ожидал?!
Чего ожидал, то и получил. Но стоило ли за этим ехать через полмира? Да еще и не через Межу, а по-людски, на пароходе, в точности следуя пожеланиям Орнольфа. Только время потерял…
С другой стороны, а за чем стоило бы ехать? Орнольф впервые за три столетия пожелал увидеть его. Разве это не достаточный повод, чтобы принять здешние правила игры? Несколько дней можно и потерпеть, чтобы не оставить у рыжего неприятных воспоминаний об этой встрече.
Тем более, что помощь ему действительно нужна. Только совсем не та, о которой он попросил.
Орнольф заглянул незадолго перед обедом, уже вечером – обедали здесь поздно. Альгирдас сидел у окна, курил и оценивал вид из своих окон, раздумывая, любит ли он реку настолько, чтобы видеть ее в течение нескольких дней. А рыжий явно готовился продолжить наставления, но, войдя, принюхался и удивленно отметил:
– У тебя хороший табак.
– Лучше, чем ты можешь вообразить, – ответствовал Альгирдас, кивая на соседнее кресло, – садись, Орнольф. Эти сигары положено курить только сидя, причем только в низком кресле. Специфика распространения дыма, видишь ли. Ты вдыхаешь его, и им же дышишь. Хороший запах, верно?
– Вспомнить, какую дрянь ты курил раньше…
– Триста лет назад? Мои тогдашние приятели не додумались до совершенствования сортов табака. Не успели, наверное. Твои нынешние приятели тоже вряд ли додумаются, как делать такие сигары. А также одежду, украшения, парфюм… и рабов. Ну, что еще я сделал не так? Разочаровал твоих слуг? Они ожидали красных сапог, соболей и медведя с цыганами?
– Хельг, – недовольно прервал его Орнольф, – здесь неплохо знают русских. И, кстати, может быть, сразу расскажешь, что еще тебе известно о правилах здешней жизни? Чтобы мы не тратили время попусту.
– Ты куда-то торопишься? – уточнил Альгирдас. – Право, друг мой, нам ведь не о чем больше говорить, так что расскажи мне о правилах, я весь внимание.
– Очень хорошо, – не дрогнув, продолжил Орнольф, – тогда запомни, пожалуйста, что твое имя Ольгерд, а не Альгирдас и не Хельг, тем более не Паук.
– Ворас [20], – задумчиво протянул Альгирдас, и выдохнул сладкий дым, – князь Ольгерд Ворас, да?
– Я уже говорил тебе об этом?
– Я догадался. Это первое, что приходит в голову. Что-нибудь еще?
– Ничего, кроме напоминания: веди себя по-человечески. Люди едят, Хельг. Четырежды в день.
– Больше никакого Хельга. Давай уж следовать твоим правилам. Ольгерд и Орнольф, звучит, а? Ладно. Я буду есть. Но, надеюсь, о том, чтобы на закате и на рассвете никто не попадался мне под руку, ты позаботился?
– Разумеется. Час утром и час вечером ты можешь проводить, как привык. В твоих апартаментах достаточно плотные портьеры?
– Да, спасибо. Кстати, – Альгирдас мило улыбнулся, – ты знаешь, что у твоих слуг была привычка подслушивать под дверью?
– Была?
– Была. Я их отучил. Так на ком ты все-таки женишься, Орнольф Гуннарсон? Судя по болтовне твоих кухарок, намечается чудовищный мезальянс, м-м?
– Сегодня же рассчитаю этих гусынь.
– Подарить тебе десяток немых рабов? Очень удобно… – увидев нетерпеливую досаду в глазах рыжего, Альгирдас поднял руки: – Орнольф, я умоляю, не надо напоминать, что здесь нет рабства. Тебя сочтут благодетелем, если ты дашь работу и кров исполнительным инвалидам! Так кто твоя невеста? Дочь рыбака? Или она сама рыбачка? Я что-то не очень понял, сведения противоречили друг другу. А может, она трудится на рыбной фабрике? У вас ведь здесь повсюду фабрики… Слушай, если тебе так уж хочется пригреть кого-нибудь убогого, не лучше ли завести собачку?
Они оказались на ногах одновременно. Орнольф сгреб Паука за грудки, сминая шелковый галстук. Затрещала тонкая ткань сорочки.
Прижав его ладонь, Альгирдас другой рукой толкнул локоть Орнольфа вверх и чуть повернулся. Датчанин крякнул от боли в вывернутых суставах и разжал пальцы. А через мгновение они были уже в двух шагах друг от друга.
– Как все меняется, – напевно проговорил Альгирдас, покачиваясь с пятки на носок: – ты уже не можешь поколотить Паука, рыжий. Ты и раньше не мог, но тогда я позволял тебе многое, и доставалось мне всегда за дело. Так что там с твоей невестой?
– Не говори о том, чего не знаешь, Хельг.
– Я Ольгерд, мы же договорились. Ты прав, я многого не знаю, но о чем-то ведь могу и догадаться. Она, конечно, не рыбачка, она – сирота, воспитанная какой-то «доброй женщиной». И она любит тебя, но ее воспитание, происхождение, все, чему ее учили, оставляет ее на много ступеней ниже тебя, так? Свободная страна! – произнес Альгирдас с непередаваемыми интонациями, – свободные люди с равными возможностями! И бедная девочка, нечистокровная сиротка, до ужаса боится косых взглядов, сплетен и того, что ты не сможешь ее защитить. А тебе всегда было плевать на происхождение, семью, традиции и привычки. Только твоим друзьям, твоим здешним друзьям, до всего есть дело, правда, Орнольф? И тебе дорога репутация, твоя и твоей будущей жены, и уезжать отсюда ты не хочешь, не можешь уже, как раньше, бросить все и уйти по хейлиг фэрд следом за ветром. Ты с ужасом ждешь свадьбы, на которой твоя невеста будет подвергнута самой критической оценке – ее манеры, ее речь, ее внешность, вся она. Благие боги, Орнольф, мог ли я подумать, что ты станешь бояться собачьего бреха?
– Заткнись!
– И тогда ты догадался позвать сюда меня, – Альгирдас уже не улыбался – щерился по-звериному, показывая длинные клыки. – Князя из России. Диковинку, которая полностью отвлечет внимание гостей. Твоей невесты они даже не увидят, так ведь? Сестра там или не сестра, им станет все равно. Потому что здесь будет Паук, сидский выродок, от которого ни один смертный не сможет отвести глаз. Даже ты… не можешь. Будь оно все проклято! – Альгирдас отвернулся, снова уставившись в высокое окно. – Скажи, что я не прав, Орнольф, – попросил он тихо.
– Прав, – Орнольф разглядывал еще висящие в воздухе белесые облачка дыма.
– Рыжий, – Альгирдас вздохнул, – начав врать, не останавливайся, это же неприлично. И… неприятно. Пусть будет так, как ты хочешь. Тебе нужна паутина – вот она, паутина. Тебе нужен Паук – вот он, Паук. Я просто… ладно, это ерунда.
– Хельг, я не думал, что это так очевидно.
– Это не важно. Скажи, что собирался сам попросить меня. Соври что-нибудь… Есть еще пожелания?
– Прости меня.
– Я же сказал, это все ерунда. Рад оказать тебе услугу, тем более что мне она ничего не стоит. И, кстати, я не Хельг. Я Ольгерд, не забывай об этом.
Когда наконец-то настала ночь, и в большом доме Орнольфа заснули все, включая навсегда избавленную от любопытства прислугу, Паук позвал рабов и, раздав каждому по короткой записке, отправил в разные концы города.
Сам же, выкурив напоследок еще одну сигару, открыл окно и с ловкостью ящерицы спустился с третьего этажа во двор. Тенью перемахнул через ограду. Перекинулся в волка и помчался по темным улицам, сквозь миллионы запахов, в волнах бессчетного количества звуков, в ласковой серой полутьме.
Взлететь бы! Да разве полетаешь в этих городах, где на каждому углу по увенчанному крестом храму, и через каждые сто метров можно натолкнуться на полисмена? Как рыжий живет здесь? Непонятно.
На узкой кривой улочке, в обшарпанной конторе, с окнами такими же темными, как по всей округе, за дверью с лаконичной табличкой «Closed», его уже ждали. Ждали те, кто считал себя истинными хозяевами города. Вполне, кстати, обоснованно. Они только Орнольфа в расчет не принимали. Но, судя по тому, что успел увидеть Паук за неполный день, Орнольф, мягко говоря, не владел ситуацией. Давно ли? Это предстояло выяснить. А сначала следовало провести подготовку к завтрашнему бракосочетанию. Сделать то, о чем Орнольф не позаботился и вряд ли догадается позаботиться, даже если его ткнуть носом во все недоработки.
Поэтому и пришлось Пауку Гвинн Брэйрэ назначить встречу тем, кого ненавидел он едва ли не больше, чем мужеложцев. И убивал при любой возможности. Пока Орнольф… – опять Орнольф! – не втолковал, что это сродни бою с тысячеглавой гидрой. И не предложил другой способ.
Оправдывающий себя по сей день. Да, рыжий, ты всегда был силен в том, что касалось разного рода договоров и объяснений.
И теперь Альгирдаса ожидали упыри. Те, которых не убили. Те, с кем когда-то придумали договориться. Эти, собравшиеся здесь, понятия не имели, что за наглец созвал их всех в самый разгар рабочей ночи, но Паук воспользовался нужными словами, верными паролями, и упыри пришли. Чтоб хотя бы взглянуть: кого же им разорвать на куски за наглость и владение излишней информацией.
Альгирдас вернул себе человеческий облик и, подходя к конторе, позволил охранникам увидеть себя. Пусть дадут знать хозяевам. Почти сразу он увидел чары и ощутил их легкое прикосновение – едва уловимый теплый ветер, отчасти похожий на тот, по которому пускают порчу колдуны. О том, что в городе обосновались, среди прочих, и упыри-чародеи Паук, разумеется, знал. Но недовольство, замешанное на зависти, никуда от этого не делось. Каким-то мертвым кровососам не мешало ни обилие храмов, ни пронизывающие весь город токи христианской веры, а он, древнейший и лучший из охотников, был здесь беспомощней новорожденного котенка.
Хм. Ну, это, пожалуй, слишком сильное сравнение.
Паук не спешил, и впавший в транс чародей изучал его, уверенный в том, что чары неощутимы. Только бы не разбежались они там, когда выяснят, с кем предстоит разговаривать.
Протянув по узорам чужой ворожбы свою паутину, Альгирдас дождался момента, когда упырю откроется правда. И успел мягко, успокаивающе сдавить его разум шелковыми петлями. «Все в порядке, маленький кровосос, все хорошо, никто тебя не обидит».
Он ведь действительно не собирался обижать их. Во всяком случае, сейчас.
Так что к встрече упыри оказались подготовлены. И когда Альгирдас вошел в темный зальчик, пропахший клеем и чернилами, все, кто ждал его, оказались на месте. Никто не попытался сбежать. Правда, и подойти к нему, чтобы поздороваться, как подобает, никто не пожелал. Паук стоял в дверях. Упыри – вдоль противоположной стены. И молча они смотрели друг на друга, пока тишина не стала угнетающей.
– Мда-а, – Альгирдас покачал головой. Вспомнил, что он русский, напрягся и процитировал: – Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие. С этой минуты вы поступаете в мое распоряжение. И, кстати, в Новом Свете еще чтят традиции?
Ему пришлось слегка изогнуть бровь для лучшего разъяснения последнего вопроса. Тогда до них дошло.
Первым, преклонив колени, приложился к его руке правитель города. За ним, в порядке старшинства, остальные кровососы. Альгирдас вытер руку платком, и выбросил кусочек батиста, который прямо в воздухе испепелил кто-то из рабов.
– Садитесь, – разрешил Паук, выбирая стул поудобнее. – И слушайте внимательно.
Кем уж они его считали, бог весть. Самим Сенасом, или первым его потомком? Слишком древняя кровь текла в жилах Альгирдаса, кровь братьев, которые были старше его на много столетий, кровь самого Сина, возраст которого измерялся даже не веками. А эти упыри, потомки тех, кому когда-то Паук позволил жить по его правилам, конечно же, и не подозревали о Сенасе, знать не знали о его хозяине и вообще были очень и очень далеки от понимания того, как устроен мир. У них были свои легенды. Ничего общего не имеющие с действительностью, зато дающие им иллюзию независимости и могущества.
В любом случае, они считали его упырем. Очень древним упырем. Кем-то из их легенд, уходящих к дням сотворения мира. И не так уж далеко от тех дней виделось им появление в мире Паука Гвинн Брэйрэ. В их сказках, конечно же, он носил другое имя. Какое? Это Альгирдасу было не интересно.
– Город кишит колдунами, – начал он без предисловий. – И прямо после нашего разговора я начинаю охоту на ведьм. Если вы еще помните, что это такое, мы обойдемся без лишних объяснений.
Они помнили. Они слышали об этом, или читали, нашелся даже умник, наблюдавший охоту своими глазами. Как выжил – непонятно? Или это было уже после договора?
– Ваша задача, – продолжал Альгирдас, – уничтожать людей. Вы знаете здесь всех, кто не чужд колдовства, и к исходу ночи все они должны быть мертвы. Совсем. Надеюсь, – он взглянул на чародея, – вы умеете убивать окончательно? Я возьму на себя духов и демонов, так что можете не беспокоиться о том, что на вас или ваших… миньонов? – так вы называете своих рабов? Словом, можете не беспокоиться о нападении из волшебного мира. Как распределить обязанности и поделить районы – это уж ваша забота, главное, чтобы вы сработали быстро и эффективно. Первостепенная же задача – уничтожить тех, кто заинтересован в том, чтобы вредить мистеру Касуру… да-да, тому самому. Что вы говорите? Большой человек? И у него много недоброжелателей? Никогда бы не подумал, – Альгирдас вложил в голос весь оставшийся к ночи сарказм. – А как вы думаете, господа кровососы, если бы у него было мало врагов, стал бы я привлекать вас к работе? Вы ведете здесь дела, вы льете воду на все здешние мельницы, кому как не вам знать все узоры деловой паутины города? Так что впредь не беспокойте меня жалобами на многочисленность врагов мистера Касура, а позаботьтесь о том, чтобы к исходу ночи в распоряжении его врагов не было ни одного колдуна. Даже самой бесталанной гадалке извольте оторвать голову и вырезать сердце. На все это у вас есть восемь часов. Теперь можете задавать вопросы.
Вопросов не было. Главное они поняли: Древний заинтересован в благополучии одного из самых крупных дельцов Америки. Стало быть, благополучие его должно быть обеспечено в кратчайшие сроки и наиболее эффективными методами.
Молодцы мальчики-девочки, ничего не скажешь. Схватывают на лету.
Уходя вниз по улочке, растворяясь в тенях, Альгирдас прямо на ходу раскидывал по городу паутину. Охотники уже знали. Они были готовы. Паук приказал начинать, и предоставил рабам вернуть себя в дом Орнольфа.
Оставалось дождаться, пока холод сентябрьской ночи и горячая ванна смоют с кожи мерзкое ощущение липкой грязи. Даже упыри, уж на что совсем не люди, смотрели на него с благоговейным восторгом. И можно твердить себе, что они просто приняли его за кого-то очень древнего и только поэтому вызывающего благоговение. А можно признать, что первые слова рыжего, произнесенные при встрече не были тщательно подготовленной гадостью.
Но, Орнольф… почему?! Как ты додумался использовать Паука таким образом? И, рыжий, неужели тебе не совестно?
Красота его, подарок бога, доставляла с веками все больше неприятностей. Бога давно никто не чтил, а подарок остался – непрошеный, ненужный, мешающий жить.
Орнольф полагал, что Альгирдас большую часть времени жил в Японии. Сам Паук просто дал ему понять, что предпочитает называть Японию – Нихон. Уверился лишний раз, что рыжему, в сущности, наплевать, где он там живет. Что Орнольф ни разу не удосужился даже взглянуть, куда же тянется брошенная между ними ниточка. Ну, и ладно. В конце концов, это паучье дело – следить за паутиной. И достаточно того, что Альгирдас всегда знал, где пребывает Касур, и все ли у него в порядке.
Дело не в этом. Дело в том, что жил он не в Нихон, и вообще не на земле. Давно уже и прочно обосновался Паук на Меже, среди фейри, изгнанных из тварного мира. Они были злобными и опасными – всё так, но зато они походили на него. Злобностью и опасностью в том числе. И хотя с ними частенько приходилось драться, в поединках или одному против многих, все же можно сказать, что уживались фейри и охотник на них довольно мирно. В тварном мире приходилось куда сложнее, и чем дальше, тем становилось хуже.
Не спасали никакие чары. Собственный талант так и не вернулся, но обычно Альгирдасу хватало умения расплести чужие заклинания, сплести на их основе свой узор или просто вытянуть из чародея силу. Фейри, которых забавляло его стремление походить на людей, пытались помочь и накладывали свои чары, делая Альгирдаса лишь немногим красивее обычных смертных. Но проходило время, и чары спадали. А фейри удивленно и весело замечали:
– Ты стал еще больше походить на нас, Паук. Это судьба, с судьбой нужно мириться. Ну, зачем тебе смертные?
Вот уж хороший вопрос. Зачем? Чтобы окончательно не превратиться в чудовище.
Он приехал в этот город под защитой заклинаний. Но что-то немного оказалось от них пользы. И в голове не укладывалось, что Орнольф, именно Орнольф придумал воспользоваться пожизненным проклятием Паука. Рассуждая без эмоций, следует признать, что даже проклятие должно быть кому-то полезно. Но без эмоций не получалось. Рыжий видел, как люди сходили с ума, проведя с Альгирдасом достаточно долгое время. Рыжий видел, как женщины и мужчины сводили счеты с жизнью, не вынеся любовной муки. Рыжий знал, что это отвратительно.
И еще знал, что за три-четыре дня ничего с его гостями не сделается.
Рыжий – он умный.
Альгирдасу же оставалось только врать себе, что за прошедшие столетия Орнольф научился считать пустяками то, что было когда-то важно. О многом забыл. О чем-то не вспомнит даже если напомнить. Да и напоминать-то незачем.
Только вот что с ним стряслось? И почему он сам не понимает, что оказался по уши в… неприятностях?
А неприятностей было предостаточно. Хватило работы на всю ночь, и к утру охотники и упыри едва управились. Первые спешили закончить до начала свадебной церемонии, у вторых, ясное дело, с восходом появлялись личные проблемы. И это, еще не считая полисменов, которые до того оказались въедливые, что паутину пришлось набрасывать еще и на них.
У Орнольфа обнаружилось множество врагов. Тихих таких врагов, незаметных – из тех, кто не в силах был повредить самому Касуру, зато старательно и эффективно строил козни его друзьям и деловым партнерам.
Дела, деньги, политика – как все это было по-человечески! Как все это не вязалось в представлении Альгирдаса с Бронзовым Молотом Данов.
Пора забыть старое имя и говорить «мистер Касур» без сарказма и горького привкуса на губах.
Беда была не в том, что у Орнольфа хватало врагов. У кого их нет, в конце концов? Даже христианские ангелы все время воюют с христианскими демонами. Беда была в том, что Орнольф о своих врагах не подозревал. Он успешно расправлялся с конкурентами на поле боя смертных – все эти деловые бумаги, капиталы, предприятия и тресты… ф-фу! —даже вникать не хотелось, и Альгирдас не вникал, отдав эту область на откуп упырям. Но там, где раньше Орнольф мог бы потягаться с самим Пауком, сейчас он казался слепым.
А еще глухим и полоумным.
Город был переполнен призраками. Вполне безобидными, поэтому охотники Паука не трогали их, проводя плановые чистки. Но, пусть и безобидные, призраки не были невидимками. Любой хоть сколько-нибудь сильный чародей знал об их существовании и, набравшись смелости, мог попросить о поддержке в каком-нибудь деле.
Это плохо заканчивалось для чародеев. Поскольку об охотниках-то они не подозревали. Но Орнольф… он не подозревал даже о призраках.
Не увидеть знак у церковной паперти, не услышать его, не почувствовать, и не разобраться, что там такое начерчено, – кем же надо для этого быть?! А знаков иных, – разной степени сложности, разной силы, но заметных, отчетливых, ясных – было более чем достаточно по всему кварталу и по всей протяженности пути, где должна была проследовать свадебная процессия. И множество их нашлось в местах, где мистер Касур регулярно бывал. В его офисе. В клубах. В ресторанах. В его ложе в театре. Были знаки, действующие уже в течение нескольких лет. Были совсем свежие. Были и такие, каким только предстояло сработать.
Разумеется, уничтожить все их за одну ночь, не говоря уж о том, чтобы извести связанных с ними духов, было невозможно. Да Альгирдас и не ставил охотникам такой задачи. У них было четыре ночи и три дня, за это время Паук намеревался вычистить город до блеска, чтобы потом хотя бы десяток лет не беспокоиться за Орнольфа и его супругу. Рыжему-то все как с гуся вода, но смертную женщину может убить то, что Молоту Данов покажется мышиным чихом. А потом еще и дети пойдут… Ох! Нет уж, о детях придется позаботиться отдельно. И провести чистку по всем большим городам.
Тем более что охотники раззадорились, их уже и наставлять не нужно, координировать только, да связь обеспечивать. Они здесь совсем молодые, никогда не работали с Пауком, только слышали о нем, да и то, в основном, сказки. Скажи им сейчас, что придется континент вычистить, рявкнут только: «Да, сэр!» И пойдут вычищать.
Кстати, мысль неплохая. Давно уже не сводил вместе отряды хотя бы десятка городов. Какое уже поколение охотников знает о других таких же только понаслышке? Непорядок, Паук. Думаешь, ты вечен? Хм… м-да. Но если все-таки и на тебя найдется управа, ребят перебьют поодиночке. А от Орнольфа теперь немного проку.
Хельг был великолепен. Все три дня, играя роль князя, он блистал остроумием и изысканными манерами, был утончен, вежлив, язвителен, высокомерен, обаятелен – был таким, каким давно не видел его Орнольф. Был таким, каким Орнольф видел его три века назад. И сейчас непонятно было, почему же решил ты, Касур, что малыш Эйни мог измениться за триста лет? Почему ты решил, что он утратит врожденную безукоризненность манер? Они менялись вместе со сменой нравов и обычаев и оставались идеальными, где бы ни был Хельг – среди африканских дикарей или на приеме королевы Великобритании. Это же Паук! Он всегда лучше всех знает, что и как нужно делать. Это порода! Кровь!
Это же Эйни…
Он сделал все, чего хотел Орнольф. Эдит, до слез боявшаяся свадьбы, боявшаяся людей, злых языков, насмешек и сплетен, была счастлива и чувствовала себя совершенно свободно. Тем более что главное, чего она боялась: излишнее внимание и пристальные взгляды – все это досталось на долю Хельга.
Он притягивал к себе взгляды, был в центре всех событий, поступал так, как от него ожидали, оставаясь непредсказуемым и непостижимым. Князь… Да уж! С этим не поспоришь. Чего стоит хотя бы подарок на свадьбу – огромное поместье на юге Франции. И – специально для Эдит – бриллианты, каких нет и в британской короне. В мире, где живет Хельг, деньги до сих пор решают не все. И подаренные земли, и драгоценности Эдит стоят дороже любых денег. Они полны волшебства – уж в этом-то Орнольф был уверен. Тихого, красивого волшебства, так ценимого Хельгом. Хотя, скажи кому-то, кто знает его, что Паук Гвинн Брэйрэ – мастер по созданию сказок для принцев и золушек, не поверят. Покрутят пальцем у виска. Смертоносный и жестокий Паук лишен даже зачатков человеческой доброты. Зато он большой шутник, и шутки его лучше всего понимали фейри. Те, которые выживали после встречи с Пауком.
Если бы только он понял, что фейри больше нет, и нет зловредных чародеев, вообще никаких чародеев не осталось, кроме тех, которых натаскивает он сам. Охотники больше не нужны. И Паук Гвинн Брэйрэ не нужен больше. Если и существует в мире какое-то зло, кроме обычного, человеческого, то обитает оно в местах настолько отдаленных от людей, что, право же, не стоит внимания. А Хельг никак не может оставить свои игры. Не хочет найти себе место в цивилизованном мире. И ясно уже, что надежды Орнольфа задержать его в Америке подольше не сбудутся. Стоит признать, что место, время и повод были выбраны крайне неудачно.
Орнольф ловил себя на том, что ему тоже хочется все время смотреть на Хельга, что бы тот ни делал: говорил или молчал, хмурился, улыбался, отпускал комплименты дамам, беседовал с джентльменами. Он стал еще красивее? Нет, это пустые слова, не способные выразить правду.
Он тонок первой тонкостью ветвей.
Его глаза – прекрасно-бесполезны! —
Под крыльями распахнутых бровей —
Две бездны… [21]
Дигр говорил, что Хельг совершенен…
Опомнись, Орнольф Касур! Больше никаких стихов, никаких мыслей, больше ни слова о Пауке, или ты сам уподобишься Дигру.
Холодная вода воспоминаний очень к месту, когда теряешь голову. Что сказал Эйни в первый вечер? Назвал себя сидским выродком, от которого никто не может отвести глаз.
Сейчас уже бессмысленно сожалеть о содеянном. Бессмысленно каяться в том, что еще три месяца назад казалось хорошей идеей. Остается только принять с благодарностью подарок Эйни и надеяться на то, что он простит когда-нибудь. Что он поймет: в какой-то момент Орнольф забыл, как это невыносимо тяжело быть звездой среди гальки. Не сейчас. И, наверное, не скоро. Слишком светлые глаза у Паука Гвинн Брэйрэ, почти прозрачные, ему больно и он очень устал, а злопамятный Паук не прощает тех, кто делает ему больно.
Красота, не увянешь за лето!
Не цветок – стебелек из стали ты,
Злее злого, острее острого
Увезенный – с какого острова? … [22]
«Рад оказать тебе услугу…»
«Спасибо, Эйни. Только я уже не рад принять ее».
И наконец все закончилось. Альгирдас чудовищно устал, был страшно зол, но очень доволен. Раньше ему не приходилось вести охоту, занимаясь одновременно тысячей других дел. Временами казалось, что он вот-вот порвется на множество маленьких Пауков, но всякий раз откуда-то брались силы на то, чтобы удерживать и себя, и все нити паутины, и распутывать чары, и блистать в обществе, и все это – одновременно…
Боги создали человека сильным. О, да! А уж для Паука они и вовсе не пожалели ни сил, ни ума. Ни красоты, чтоб ей!..
Правда, все, чего хотелось сейчас, это упасть и лежать, не двигаясь, дня два, а лучше – месяц. Но раб принес ему записку от правителя города с просьбой об аудиенции. От правителя-упыря, естественно. С муниципалитетом Альгирдас дел не имел, если не считать светского общения с представителями властей.
Ну, разве это жизнь?!
В аудиенции можно было отказать. В любом случае, ее нельзя было проводить в доме Орнольфа. Однако надо отдать должное упырю: он предложил несколько мест, где они смогли бы поговорить без помех. А поскольку лишь очень важная причина могла заставить кровососов преодолеть священный ужас перед тем, за кого они приняли Альгирдаса, отказывать в просьбе не следовало.
Задерживаться в городе Паук не собирался, поэтому выбрал для встречи резиденцию самого правителя. Плевать на правило встречаться с врагами только на нейтральной территории. Ничего ему упыри не сделают, а дом, судя по адресу, расположен довольно близко к порту.
Расторопные рабы уже подготовили дорожный костюм. Вот и славно. Переодеться и бежать отсюда. Как можно дальше в глушь. Туда, где на много километров не отыскать ни одного храма. Из-за этих христиан, будь они неладны, не получается даже забрать себе силу чужих чар и знаков, – все уходит, как вода в сухую землю. Что уж говорить о людях? Они здесь пренебрегают наузами, рунами и оберегами, довольствуясь нательными крестиками, да и те носят не все. А силы восстанавливать надо. И лучше делать это там, где проводишь охоту. Через Межу в языческие страны не набегаешься.
Альгирдас уже готов был уходить, когда раб с поклоном преподнес ему две открытых шкатулки. В одной, вцепившись лапами в серебряную паутину, лежал серебряный паук с блестящими бриллиантовыми глазками. В другой светилась бледным голубоватым огнем серьга с неведомым камнем. К шкатулкам прилагалась записка, наспех начерканная на листе из записной книжки:
«У меня тоже есть для тебя подарок, Эйни».
Усталость смыло волной обжигающе-холодной злобы. Такой ярости, такой ненависти ко всему живому и мертвому Альгирдас не испытывал даже в часы рассвета и заката. На мгновение его парализовало от злости, окаменевшие мышцы намертво срослись с костями. Он выдохнул. Взял серебряного паучка и одним движением скатал в неровный шарик. Выпавшие бриллианты упали под ноги и затерялись в ворсе ковра.
Вроде бы, стало полегче.
Альгирдас положил шарик обратно в шкатулку, бросил в горящий камин. Туда же отправил серьгу вместе со смятой запиской. Ухмыльнулся:
– Для тебя, рыжий, все услуги – бесплатно.
Выходя из дома, он оборвал протянутую к Орнольфу нитку паутины.
– Здравый смысл подсказывает мне, что я совершаю смертельную ошибку, попросив вас о встрече, – начал правитель упырей, когда с церемониалом было покончено. – Знаете, Мастер, даже о Патриархах ходят самые неприятные слухи, в частности о том, что они предпочитают нашу кровь человеческой, а что уж говорить о таких как вы? С другой стороны, у нас есть поговорка: пока не попробуешь, не узнаешь. Вы же, Мастер, простите за дерзость, производите впечатление существа, с которым можно говорить, а не только трепетать в ожидании мучительной смерти. Поэтому я взял на себя смелость испросить у вас дозволения и задать несколько вопросов. Если они покажутся вам излишне дерзкими, или, возможно, оскорбят вас, пожалуйста, пусть только я буду наказан за это. Уверяю, мои братья даже не знают об этой затее.
Он врал. Все они знали, его «братья». И уже в том, что кровосос называл братьями других кровососов, видел Альгирдас грязную пародию на истинное братство. За одно это правителя следовало бы убить. Но в том, как он выгораживал подданных, было нечто забавное. При желании, можно было даже вообразить, что у этого упыря есть совесть, а, может, и душа.
Воображение у Альгирдаса было. Желания приписывать кровососу несуществующие достоинства, – нет. Но выслушать его он в любом случае собирался. Итак, что там за вопросы возникли у немертвых?
– История гласит, что подобных вам было трое, – заговорил правитель, получив разрешение спрашивать, – но считалось, что все вы погибли в результате междоусобицы. Однако я вижу вас, Мастер. Значит, история ошибается. И мне хотелось бы узнать, возможно ли, что еще кто-то из ваших… э-э… что еще кто-то равный вам появился среди нас?
– Все возможно, – задумчиво ответил Альгирдас, лихорадочно вспоминая, какую там «историю» они с Касуром придумывали когда-то для упырей. – Почему ты спрашиваешь?
– Потому что в Лондоне убиты все наши братья, – все, кто соблюдал Договор. И ходят слухи, что некто, сродни вам, Мастер, сделал это в наказание за то, что мы заключили перемирие с людьми. Так ли это? И чего ожидать нам? Ведь и вы появились здесь не для того, чтобы защитить какого-то смертного.
Такие перепады настроения были слишком резкими даже для того, кто привык жить среди фейри. Сердце Альгирдаса остановилось. Сделало резкий скачок. И вновь забилось, неровно, больно ударяясь о ребра.
Он был счастлив. Так счастлив, что даже передумал убивать наглого упыря. Сейчас он почти любил этого кровососа.
«Некто сродни вам…»
Некто… Сродни…
Это Сенас! Сенас вернулся в мир. Он на Оловянных остр… бр-р-р, он в Британии! И даже если проклятый упырь не взял с собой Наривиласа, его можно поймать, запытать до смерти и заставить вернуть Альгирдасу сына.
Можно?! Его нужно поймать!
Рано утром, сразу после окончания торжеств по поводу свадьбы Орнольфа Касура, яхта, пришедшая за русским князем, ушла вниз по реке – в океан.
А несколькими часами позже одна из горничных мистера Касура, выгребавшая золу из камина в апартаментах высокого гостя, нашла в совке серебряный слиток и необыкновенной красоты опалесцирующий камень. И то, и другое она немедленно отнесла хозяину. И слегка обиделась, увидев, что мистер Касур огорчен ее находкой. По представлениям горничной найти в золе драгоценность было, несомненно, добрым знаком. Она твердо решила, что если уж выпадет в будущем еще раз такая удача, оставить все себе. Этих господ не поймешь, что им нравится.
Знай горничная, что все время, пока камень был у нее, она, премиленькая девушка, выглядела невзрачной дурнушкой, ее мнение относительно странных находок сильно переменилось бы.
ГЛАВА 2
Радостный азарт, бывший, наверное, сродни возбуждению охотничьей собаки, почуявшей дичь, не помешал Альгирдасу действовать осмотрительно. Хотя бы в том, что касалось чужой безопасности.
Первым делом он приказал всем охотникам на территории островов свернуть дела и приготовиться к обороне. Вдаваться в подробности не было нужды: гибель нескольких десятков лояльных к людям упырей послужила достаточным поводом для командиров групп повысить меры безопасности. Правда, выяснив, что на территории Великобритании появилось существо, сравнимое по силе и возможностям с самим Пауком, охотники изъявили желание немедля найти и уничтожить тварь. Будь на их месте древние братья, Альгирдас даже не колебался бы: ему могла понадобиться поддержка. Но ввязывать в свои личные дела молодежь, вряд ли способную противостоять не то, что Сенасу, а даже и высоким фейри, никогда не входившим в свиту Змея, он, разумеется, не мог. Просто не имел права.
В руках Альгирдаса была вся сила Гвинн Брэйрэ, которую он мог распределять между новыми братьями по своему усмотрению. На практике это выглядело проще, чем в теории, поскольку каждому новому охотнику Паук отдавал столько, сколько тот мог принять, и больше по этому поводу не беспокоился. Раньше, во времена Гвинн Брэйрэ, все делалось примерно также, только сила древних братьев не была сосредоточена в одном человеке. А в остальном – никакой разницы. Когда охотники Паука погибали, сила возвращалась к Альгирдасу. Те, кто прожил больше столетия, могли принять от Паука еще несколько глотков силы. Самого Паука и брата его, Орнольфа, один только возраст делал самыми могущественными чародеями на планете. Даже принимая во внимание то, что Паук давно уже не знался с чародейством. И если бы дело было только в возрасте, может быть, Альгирдас и не сожалел о том, что Гвинн Брэйрэ больше нет.
Оставив в стороне мораль, с точки зрения здравого смысла, новые братья были бы нисколько не хуже старых, проживи они хотя бы по несколько веков.
Если бы дело было только в возрасте!
Увы, для подготовки полноценного Гвинн Брэйрэ требовались наставник, жрец и охотник. Охотник – в последнюю очередь. В распоряжении же Паука уже триста лет был только он сам. Времена, когда Орнольф помогал ему готовить новичков, остались в прошлом. Да и в любом случае, без жрецов говорить о правильной подготовке не приходилось.
И все же его охотники были хороши. И они хорошо делали свою работу. Гвинн Брэйрэ успели перед смертью основательно подготовить планету к приходу нового поколения, не оставив в тварном мире по-настоящему могущественных созданий. Хотя, конечно, их отсутствие полностью компенсировали размножившиеся как черви на трупе твари меньшего размаха, но куда более зловредные.
Времена чудовищ и героев сменились временами грязи и мусорщиков.
Даже Орнольф… тиш-ше… Не надо об этом!
Все меняется. Так устроена жизнь.
Альгирдас прибыл в Лондон уже через несколько дней после того, как яхта забрала его из порта Нового Орлеана. Морской царь, приславший за ним чудесное судно, не отказал себе в удовольствии позлорадствовать над результатами поездки и итогами встречи двух могущественных Гвинн Брэйрэ, но на то, чтобы добраться в Англию самостоятельно, через Межу, пришлось бы потратить слишком много сил. Или времени. Ни то, ни другое Альгирдаса не устраивало. А злорадство фейри, право же, было делом таким привычным, что не стоило внимания.
Зато с него не взяли платы за путешествие – духам, приводящим яхту в движение, вполне достаточно оказалось резких перепадов настроения их пассажира. Правда, задержись Паук на борту чуть дольше, и с морским царем он бы серьезно рассорился, а матросов на яхту пришлось бы набирать новых. Однако фейри все рассчитали точно. И его из себя вывели окончательно. И удовольствие получили. И на место доставили быстро.
В доме на Пикадилли, снятом для него командиром лондонских охотников, Паука уже ожидала подборка новостей, преимущественно вырезки из газет, самая ранняя из которых датировалась восьмым августа. Она сообщала о шхуне «Дмитрий», штормовой ночью вошедшей в гавань городка Уайтби. На борту судна не было никого живого, труп капитана обнаружили привязанным к штурвалу, а в трюме нашли полсотни ящиков с землей.
В следующей статье приведены были записи судового журнала «Дмитрия». Презабавнейшие, надо заметить, записи. Изрядно озадачившие Паука, полагавшего, почему-то, что он знает все о Сенасе и его странных привычках.
Выходило так, что на борту шхуны был тот, кого он разыскивал. Но Сенас способен путешествовать через Межу – зачем бы ему совершать долгий морской переход? Очень долгий – ведь судно находилось в море с начала июля. За каким лешим понадобилось Сенасу два месяца путешествовать в набитом землей ящике?
Ответ на этот вопрос, возможно, отыскался бы вместе с ответом на вопрос: а зачем Сенас вообще вернулся в этот мир? Пока что это оставалось непонятным, так же как и то, для чего нужно было перевозить из Варны в Уайтби какую-то землю.
Ящики были отправлены по железной дороге в Карфакс в Пэрфлите и размещены в разрушенной часовне. Поскольку произошло все это до того, как Паук отдал охотникам приказ свернуть деятельность, они по собственной инициативе осмотрели и дом, и часовню. Нашли в доме множество крыс, а в часовне много пыли и мусора. В ящиках же обнаружили не просто землю, но землю, обильно напитанную кровью, а заодно и упыря. Тот показался довольно старым, однако не представляющим особой опасности. Упырь был уничтожен…
Дочитав до этого места, Альгирдас выругался. Подумал и выругался еще раз, куда более грязно.
Упырь был уничтожен. Это означало, что Сенас наконец-то сумел избавиться от оков плоти. Снова стал духом, полноценным фейри… И где его теперь искать?
Землю охотники даже трогать не стали.
А двадцатого сентября в поместье Хиллингэм вампир насмерть заел девицу Вестенр и, предположительно, ее мать. Насчет последней уверенности не было, поскольку порок сердца так и так должен был свести старушку в могилу. А девица попала в «Вестминстерскую газету» под именем «блуфер-леди», поскольку меньше чем через неделю после похорон отправилась за свежей кровью.
За тысячу лет Альгирдас так и не понял, в чем же преимущества трупоположения перед трупосожжением. И сейчас, просматривая новости, лишний раз убедился, что старик Совий был-таки прав, настаивая на том, чтобы тела умерших предавали огню.
Охотники его по поводу девицы Вестенр почти ничего предпринять не успели. Обычная практика в случаях, когда старший вампир неизвестен, состояла в наблюдении за новообращенными, которые стремились встретиться с хозяином и были связаны с ним кровью. Наблюдение за этой упырицей ничего не дало. Она не интересовала того, кто заел ее. Да и вообще, судя по поведению, была никудышным упырем, даже кормилась исключительно детской кровью. Однако поскольку за четыре дня блуфер-леди никого не заела до смерти, а ее связь с хозяином проследить не удавалось, охотники вплоть до появления Паука, вели за ней наблюдение. В их практике бывшая мисс Вестенр оказалась первым случаем упыря, не связанного ни с кем из старших.
В практике Паука такой случай тоже был первым.
Если, конечно, не считать его самого.
Однако распространяться на эти темы он не собирался. Выяснил, что последние три дня на кладбище возле склепа Вестенр наблюдается странное оживление – странное в том смысле, что там постоянно толкутся смертные, проделывая какие-то шаманские манипуляции со святыми дарами, – и решил, что лучше один раз увидеть, чем сто раз прочитать.
Кем бы ни были эти люди, они знали больше, чем положено обычным смертным конца девятнадцатого столетия. Уж во всяком случае больше, чем положено было бы знать доктору из психиатрической клиники, а один из смертных, некий Джек Сьюард, как раз и был таким доктором. Люди, подобные ему, если только они умудрялись остаться в своем уме, были изрядными скептиками. Сьюард должен был бы не замазывать щели склепа пастой из просфор, а отыскать рациональное объяснение тому, с чем столкнулся. И если он не сделал этого, значит ему предоставили слишком наглядные свидетельства того, что не все в мире поддается объяснению.
Покамест все складывалось наилучшим образом.
Девицу заел, конечно, Сенас. Далеко не дурак, он наверняка помнил опыт тысячелетней давности, когда его связь с обращенными упырями позволила Гвинн Брэйрэ отыскать и воплотить его. Кроме Сенаса никто из вампиров не умеет обрывать такие связи. Но раз уж даже смертные пытаются предпринять что-то, чтобы удержать бывшую мисс Вестенр в ее склепе, значит Сенас выдал себя. И очень может быть, что сведения о нем удастся получить от этих людей, друзей погибшей девушки.
Альгирдас приказал доставить ему по горсти земли из всех ящиков в Карфаксе, и отправился на кладбище в Кингстэд , где обитала упырица…
Отправился… Хотел прямо из дома выйти на Межу, но не смог сделать и шага. В христианских землях, особенно в Европе, выходы на Межу и обратно всегда представляли для него сложность. Но никогда еще Альгирдас не оказывался привязанным к тварному миру.
Подавив приступ паники, он разбросал вокруг жадные нити паутины, отыскивая того, кто… Кто – что? Удерживает его? Мешает уйти? Кого-то достаточно сильного, чтобы проделать с Пауком такой фокус и остаться незамеченным? Если такое существо появилось в мире, то можно больше не трепыхаться. Сложить лапки и позволить противнику вытворять что заблагорассудится.
То есть, Змей, наверное, мог бы. И не в его интересах, чтобы Альгирдас отыскал Сенаса до истечения назначенного срока. Ну, так черта с два Змей помешает Пауку Гвинн Брэйрэ! В современном Лондоне, хвала богам, к услугам людей достаточное количество кэбов.
Иногда, когда появлялось свободное время, – а за тысячу лет случалось и такое, – Альгирдас задумывался о том, что на его месте любой человек, обладающий хоть крупицей здравого смысла, давно уже перестал бы надеяться на лучшее. Единственное, что осталось неизменным за десять веков – это его феноменальная удачливость и способность находить неприятности на совершенно, казалось бы, ровном месте. К счастью или, наоборот, на свою беду, Паук был неисправимым оптимистом. За исключением тех нередких моментов, когда благосклонная судьба напоминала о себе очередной плюхой.
На место он прибыл уже затемно. Здраво рассудив, что человек, пожелавший посетить кладбище в полночь, привлекает излишнее внимание, отпустил кэб за два квартала до ограды. А когда убедился, что нет вокруг любопытных глаз, обернулся летучей мышью и полетел к склепу упырицы. Тот сиял так, что свет резал глаза. Единственный на все кладбище склеп, замазанный пастой из святых даров.
И Паук на подлете чуть не врезался в дерево, когда услышал, что делают с несчастной кровосоской.
Кое-как зацепившись когтями за ветку, он повис вниз головой, одним глазом выглядывая из-за плюшевых крыльев. Мисс Вестенр приходилось плохо: ей вбивали в сердце осиновый кол. Но самому Пауку пришлось еще хуже: он услышал в склепе сразу четверых Сенасов.
Когда первые двое вышли на свежий воздух, один – забрызганный кровью, второй чистый, но белый как рыбье брюхо, Паук уже превратился в соболя. Ему хотелось не только слышать, но и видеть, а в случае чего, убраться подальше, не привлекая к себе внимания хлопаньем крыльев. И сейчас он разглядывал обоих… Сенасов? Да нет же! Что за мороки его одолели? Перед входом в склеп стояли люди, обычные люди, уставшие и изрядно потрясенные тем, что только что сделали. Но Сенас был в каждом из них.
Паук, не шелохнув ни единого листика, подобрался по тонкой ветке как можно ближе к смертным. Похоже на то, что этих двоих ему описывали как близких друзей погибшей девицы: высокий, кудрявый – ее жених, Артур Холмвуд, а второй – скотопромышленник из Нового Света, по имени Моррис. Что-то было с ними не так, что-то помимо присутствия Сенаса… Из склепа вышли еще двое, и Паук черной молнией метнулся обратно к стволу, винтом взвился к самой вершине, затаился там, среди листьев и веток, невидимый, и смотрел теперь во все глаза.
Только глазам не верил.
Четверо смертных внизу, четверо, носящих в себе Сенаса, были связаны паутиной.
Это была странная паутина. Похожая и не похожая на ту, что сплетал он сам, когда хотел связать между собой своих охотников, или подчинить себе людей. А память подсказывала, без скидок на нежелание вспоминать, что почти не отличить эту паутину от той, что связывала когда-то Гвинн Брэйрэ – братьев по крови.
По крови. Да. Связь между этими четырьмя мужчинами… А они уже расходились, причем в разные стороны, и следовало определиться, за кем из них стоит понаблюдать. Или не стоит? Куда они денутся? Их имена известны, известно, где они живут и чем занимаются. Итак, связь между этими четырьмя мужчинами была выстроена на крови. Каким-то образом, с неведомой целью, они смешали свою кровь, стали братьями, и… и что? Нашли себе Паука? Впустили в себя Сенаса?
Эйни, ты тупой! Тебе только по деревьям лазать, больше ни на что не годен. Сенас и есть Паук! Он насосался когда-то твоей крови, отдал тебе свою силу в обмен на часть твоей, необыкновенной, особенной. И отнял у тебя сына, малыша Наривиласа, который – помнишь, Паук? – тоже умел плести тенета.
Альгирдас помнил. И при мысли о том, что Сенас – упырь, мразь! – пил кровь Наривиласа, задохнулся от захлестнувшей с головой брезгливой ярости. Он едва не поддался порыву и уже готов был пустить охотников за каждым из четверых, с тем чтобы получить утром четыре головы и четыре еще бьющихся сердца.
Однако вместо этого спустился на землю. Следовало бы вскрыть склеп и посмотреть, что натворили там эти странные люди, но льющееся от святых даров сияние не позволяло даже подойти к дверям.
Домой Альгирдас вернулся уже под утро, незадолго до рассвета. Едва успел захлопнуть за собой прочную дверь, как немедленно захотелось открыть ее и оторвать голову ближайшему дворнику, а в идеале вообще убить всех людей в округе.
Обычное дело на рассвете. Не убийства, разумеется, – желание убивать.
Заставляя себя успокоиться, Альгирдас тщательно запер двери на все замки. Закрыл глаза и направился в гостиную, приказав домовым духам сварить кофе.
Духи тщательно поддерживали в доме иллюзию запустения, придавали всем помещениям вид нежилой и запущенный. Наверное, если верить глазам, здесь было очень неуютно. Однако кто же доверяет зрению, имея дело с шуточками фейри? Не слепой Гвинн Брэйрэ, это уж точно. Альгирдас иллюзий видеть не желал, вообще любил чистоту и комфорт, но из чистого любопытства – надо же как-то унять клокочущую в горле злобу – прежде, чем упасть в кресло, взглянул на него. Увидел груду пыльной рухляди, с торчащими во все стороны обрывками конского волоса, какими-то обломанными деревяшками и пятнами плесени на обивке.
Нет. Настроение лучше не стало.
Итак, никаких убийств. Пока. Потому что, во-первых, все четверо Сенасов были людьми, а убивать людей – последнее дело… гр-р-р, сейчас, на рассвете, этот довод выглядит недостойным внимания. Нет, убивать нельзя потому, что пока не ясно, кто из этих четверых настоящий упырь. Слишком велик шанс как раз его и прикончить и остаться, таким образом, без информации. Умереть Сенас, конечно, не умрет, но дух его опять сбежит в другой мир, откуда гадину и когтями не выцарапать. Оставалось следить за четырьмя смертными и как можно быстрее разобраться, кто же из них только притворяется человеком.
Итак: Холмвуд, Моррис, Сьюард и Ван-Хелсинг – Жених, Пастух, Лекарь и Ученый. Кто из них? Возможно ли, что Сенас лишь опутал смертных паутиной, смешал их кровь со своей, а сам остался в стороне?
Невозможно. Иначе Паук увидел бы тянущуюся к упырю ниточку.
Малютка брауни подала ему кофе. Тут же на подносе лежала записка. Охотники, отправленные в Пэрфлит за образцами земли из ящиков в Карфаксе, не смогли проникнуть в дом, не привлекая к себе внимания. Один из больных находящейся по соседству психиатрической лечебницы поднимал тревогу немедленно, как только кто-то пытался приблизиться к дому.
Что ж, если Сенасом был Сьюард, он, надо сказать, неплохо устроился. Однако на кой ляд ему эта земля из Румынии?! И куда он дел настоящего Сьюарда? Ну-ну, Паук. Пей кофе и продолжай тупо глядеть прямо перед собой. Куда дел? Это сколько же ума надо, чтобы так вопросы ставить! Чей бы образ ни принял Сенас, судьба оригинала была ясна. И печальна.
Хм-м, человеколюбие возвращается, неужели прошел целый час?
Нужно самому идти в Пэрфлит. То есть, ехать, разумеется. До тех пор пока на Межу не выбраться, придется ездить как люди. Ладно, Эйни, не рассыплешься. Заодно посмотришь поближе на их железную дорогу – когда-то же надо начинать.
Как по заказу, едва прибыв в Пэрфлит, Альгирдас получил сообщение о том, что в лечебницу днем приехали Пастух и Жених. Там они встретились с подругой девицы Вестенр. Позже к ним присоединились Лекарь и некий Харкер, молодой человек, несколько месяцев назад укушенный упырем. Он, правда, не получил даже метки, которая дала бы кровососу власть над ним, но подобные приключения не проходят бесследно. И, конечно же, не случайно несостоявшаяся жертва упырей оказалась в одной компании с Женихом, Пастухом и Лекарем. Чуть позже к ним присоединился еще и Ученый, и таким образом все четверо оказались в сборе, и еще двое сверх того. Определенно, ситуация яснее не становилась.
Карфакс мог и подождать. Ящики с землей никуда не денутся, в отличие от упомянутых смертных, которые проявили кипучую деятельность как терьеры на охоте.
Единственные окна без решеток обнаружились на втором этаже лечебницы. Они ярко светились, и именно там чувствовал Альгирдас присутствие Сенасов.
Здание, погруженное во мрак, будило в его сердце чувство мутного недовольства, подозрительно похожего на страх. Слишком много было за этими стенами людей, чьи души и разум разительно отличались от разумов обычных смертных. Слишком много было в доме тех, кого походя, небрежно одарили своим вниманием фейри. Оставили след, исказили правильное течение жизни, спутали что-то очень важное – что-то, бывшее сложным красивым узором – в безобразный комок: сплошь колтуны и обрывки нитей.
Да, Паук не любил сумасшедших. Вообще не любил все противоестественное…
«Благие боги, да кто бы говорил!» – одернул он себя.
Было уже достаточно темно, чтобы летучая мышь не привлекала к себе внимания, и, выкинув из головы лишние мысли, Альгирдас взлетел к одному из освещенных окон. Нашел за что уцепиться. Сложил крылья и стал слушать.
Говорил Ученый. И до того интересно говорил!
Оказывается, у них были какие-то бумаги – дневники или что-то в этом роде, где, как понял Альгирдас, была изложена история всех… четверых? Шестерых? Как бы там ни было, с бумагами непременно следовало ознакомиться, и чем скорее, тем лучше.
А дальше началось нечто несусветное. И, подслушивая под окном, Альгирдас время от времени боролся с желанием ворваться в комнату и встряхнуть за шиворот первого попавшегося под руку Сенаса. Как следует встряхнуть, чтобы, когда встряска прочистит мозги, спросить: ты что, совсем рехнулся, упырь проклятый?!
Они там собирались охотиться на вампира. То есть, ладно, если бы только собирались. Они были убеждены, что уже охотятся на вампира. Леший его разберет, на которого именно, но, учитывая, что всех кровососов Великобритании, соблюдавших договор, уничтожил Сенас, а всех кто был нелоялен, уничтожали сами упыри, выходило так, что охотиться-то и не на кого.
Из того, что можно было хоть как-то понять, Альгирдас сделал вывод, что упырь, на которого охотятся эти шестеро смертных, довольно стар. По крайней мере его возможности, перечисляемые Ученым, соответствовали приблизительно трехвековому возрасту. Да и то, не каждый упырь, проживи он хоть пятьсот лет, научился бы оборачиваться в животных, управлять стихиями и приказывать людям и зверям. Для всего этого следовало умереть чародеем.
Что замыслил Сенас? Зачем ему это представление? Или он, распределив всего себя между четырьмя смертными, действительно потерял разум? … Ах-ха, двое новичков – муж и жена. То есть, они тоже связаны между собой, пусть и не узами крови.
– На нашей стороне власть единения, – торжественно говорил Ученый, – власть, которой лишена природа вампиров…
В словах его была настолько мрачная ирония, что Альгирдас, наверное, не принял бы ее даже в часы обостренного человеконенавистничества.
«Власть единения!» Бедняга, ты даже не подозреваешь, насколько прав. Насколько вы четверо едины. И подчинены чужой власти… И все же кто? Кто из них? И зачем?! И кого они собрались поймать?
Если слушать и верить тому, что слышишь, люди, собравшиеся в кабинете Лекаря, кажутся во всем подобными своим современникам. Такие же здравомыслящие, как Орнольф, не способные увидеть леса за деревьями, свято верящие в силу науки и закрывающие глаза на ее, науки, слепоту.
Орнольф… проклятье, как тебя не хватает сейчас! Капелька чародейства совсем не помешала бы. Ну да, если только рыжий сам еще верит в чары.
Такое впечатление, что они там убеждают себя в существовании вампиров. По крайней мере, одного. Того самого чародея, или кто он там? …Как-как вы сказали, господин Ученый? «Выродок природы»? Сильно. Эй, Сенас, тебе не икается?..
Демонстрируя слушателям золотое распятие, Ученый высказался в том смысле, что для защиты от вампиров этот священный символ мало пригоден. И был, безусловно, прав. Альгирдас чувствовал себя единственным на всю планету упырем, близко к сердцу принимающим силу христианских святынь…
И вот в этом что-то было… Какая-то мысль. Мелькнула и исчезла, пока он втягивал голову в крылья, защищаясь от света распятия…
Услышанное далее заставило Альгирдаса свеситься над окном во весь мышиный рост и насколько возможно растопырить уши-лопушки. Будь его тело сейчас хоть сколько-нибудь гуманоидным, он, наверное, потер бы руками… лапами? щупальцами? словом, потер бы глаза и потряс головой, чтобы в ней разместилось столько невероятных новостей.
Эти шестеро смертных, четверо из которых сами были упырями, намеревались поймать господаря Дракулу. Влада Третьего! Ай, молодцы!
Глубоко чтимого Альгирдасом владыку Валахии убили четыреста лет назад. Четыреста десять, если уж быть точным.
Он, конечно, еще тот был кровопийца, но это – неотъемлемая черта любого правителя. А после смерти господарь Дракула вел себя вполне пристойно. В смысле, никак он себя не вел. Погиб и погиб. О том, чтобы сей достойный муж упокоился с миром, Альгирдас позаботился лично. И тому было две причины. Первая заключалась в том, что Влад был предпоследним на Земле настоящим Старейшим, хозяином своей земли, плотью от плоти ее и кровью от крови. Последним был сам Альгирдас Паук, посему питал он к господарю вполне объяснимую симпатию. Вторая же причина его личной заинтересованности во Владе Третьем состояла в том, что замок, выстроенный над Арджешем, сцементированный человеческими жизнями, стал своеобразным порталом из этой реальности в ту, где жил… совсем другой Влад Третий.
Ох… Как любит говорить Орнольф: тут выпить надо, чтобы разобраться.
Тот, другой, нездешний, вообще не был человеком. Фейри он был. Причем таким фейри, перед которым снимают шляпы разные там Сенасы. Он прожил свой срок в смертном теле, освободился от плоти и живет теперь, как подобает существу его порядка. А, будучи смертным, успел родить сына. Того, кого Гвинн Брэйрэ долго считали владыкой Тьмы, и который оказался повелителем стихий. Жемчужным Господином, если говорить на языке самих фейри. Змея родил, одним словом.
Какова была природа связи между той, недосягаемой реальностью, и этой, родной, Альгирдас не взялся бы объяснить, даже если бы выпил два раза по столько, сколько мог осилить Орнольф. Но факт оставался фактом: связь эта существовала. И здешнему Дракуле жители здешней Валахии приписывали сверхъестественные возможности, а нездешнего жители той, другой Валахии, считали обычным человеком. И наоборот. И если долго об этом думать, то запросто можно запутаться окончательно и тихонько сойти с ума. Хм! А может, Сенас как раз очень долго об этом думал? Ему-то еще хуже. Он, мразь, сам бродит между реальностями, а не только сказки слушает. Думал-думал Сенас, свихнулся, и теперь Дракулу ловит.
Паук, угомонись. Подумай, зачем Сенасу Дракула? Даже если предположить, что отец Змея за каким-то гадом явился сюда…
Внизу грохнуло. Рядом с ухом что-то свистнуло. Зазвенело разбитое стекло, осыпаясь градом осколков.
Альгирдас, оглушенный, ошеломленный, метнулся от окна. Заполошно хлопая крыльями, сделал круг над человеком с дымящимся пистолетом в руках. Он потерял ориентацию, почти ничего не слышал, поэтому наугад полетел прямо вверх, молясь о том, чтобы ни за что не зацепиться.
Свалившись в колючие кусты за оградой, он обернулся котом. А потом долго еще нервно вздрагивал и тряс головой, чтобы прочистить заложенные от грохота уши.
Стрелял в него Пастух. Умудрился подкрасться незамеченным. Хотя, если ты, Паук, еще разок так же глубоко задумаешься в непосредственной близости от Сенаса, к тебе не то, что Пастух, к тебе отряд конной гвардии незамеченным подберется. С трубами и барабанами. Болван!
Интересно, сколько раз за сегодня довелось награждать себя разными нелестными характеристиками? Раз сто, наверное. Все идет как-то… как-то не так. И, вроде бы, ничего еще не случилось. А чувство такое, будто уже поймали и бьют.
Эти смертные, они слишком много всего напридумывали. Железная дорога позволяет им путешествовать немногим медленнее, чем путешествуют фейри через Межу. Огнестрельное оружие разит на расстоянии не хуже заклинаний. Телеграф успешно заменяет собой паутину. Чародеи растеряли все свои преимущества, маленький народец учится жить по законам смертных, а Паук, – непобедимый и грозный Паук, защитник человечества, – сидит в кустах заброшенного сада и никак не может прийти в себя после грома пистолетного выстрела! Как же Орнольф привык ко всему этому? Как у него получилось?
И как без него тяжело.
Самое время начать жалеть себя, когда еще столько всего нужно сделать.
В голове все еще слегка звенело. Облик летучей мыши привлекателен в первую очередь очень тонким слухом, и надо же было попасться именно на этом. Так что Альгирдас не сразу понял, что к неприятному звону примешивается очень знакомое ощущение, тоже отчасти похожее на шум крови в ушах и означающее, что где-то рядом упырь пьет кровь.
Где-то? … Где?! Да в лечебнице же, будь она неладна!
На то, чтобы перемахнуть через ограду и вернуться к лечебнице потребовалось меньше минуты. Но входная дверь оказалась защищена подвешенным на притолоке распятием, а окна закрывали толстые решетки, и снова пришлось оборачиваться мышью, взлетать… только для того, чтобы убедиться: в этом доме ожидали вампира, причем такого вампира, от которого надежнее всех засовов берегут христианские символы. Там, внутри, под защитой святынь Белого бога, упырь живьем пожирал человека, а Паук безнадежно бил крыльями в стекла, не в силах даже отвлечь внимание нежити.
Жених! Именно он пил кровь подруги погибшей мисс Вестенр. Значит ли это, что и свою невесту он заел сам? И что с ним, будь он проклят, делать сейчас?!
Упырь, тем временем, уронил свою жертву на кровать. Вытер губы и бессмысленно уставился в окно на прижавшуюся к стеклу летучую мышь. Ни тени разума не было в его взгляде. И лицо с расслабленными мышцами выглядело одутловатой маской идиота. Видел он Альгирдаса? Вряд ли. Сенас только что покинул это тело, оставил, удерживаемое только паутиной. Через несколько секунд Жених вновь осознает себя. И он вряд ли вспомнит о том, что делал.
Не тот. Не он. Не Сенас. Который же из них?
Ладно, это потом. Надо как-то спасать эту маленькую женщину и надо как-то назвать ее, но сначала, пока не рассвело, нужно успеть в Карфакс. В конце концов, именно за этим Альгирдас сюда явился.
…Когда пятеро смертных буквально у него под носом проскочили в дверь старого дома, Паук даже не удивился. У него сил не осталось. Определенно, Сенас, единый в четырех лицах, решил доконать его таким вот изощренным способом.
Они вошли в дом, потом туда же промчалась целая стая фокстерьеров, и право же, в Карфаксе стало слишком шумно, чтобы соваться туда еще и непривычному к такой суете древнему чародею. В лечебницу тоже не попасть. К тому же, скоро рассвет. Но что там говорили охотники о сумасшедшем, предупреждающем хозяина о попытках проникнуть в Карфакс?
Кто этот бедолага? Безумец, подчиненный Сенасу? Или безумец, подчиненный просто упырю без имени и без личности?
Вот об этом стоит подумать.
Альгирдас вернулся к лечебнице и, принюхиваясь к наслаивающимся друг на друга запахам безумия, пошел вдоль стены, отыскивая нужное ему окно. Сумасшедший тоже учуял его, и в темноте одной из комнат первого этажа показалось за решеткой бледное лицо. В глазах безумца таился страх: не таким уж сумасшедшим был этот человек, в нем оставалось достаточно разума, чтобы понимать, что он оказался в реальности собственных кошмарных снов. И, однако, Альгирдас льстил себе надеждой, что не Паук – герой этих кошмаров, что в ужасных снах правит бал Сенас, древний упырь и безжалостный людоед.
Как бы там ни было, безумец не делал между ними различия. И убедить его открыть окно, пригласить Альгирдаса в дом, стало делом нескольких минут. Приглашение смягчало обжигающий свет христианских символов. По приглашению Альгирдас мог войти даже в храм. Правда, вряд ли смог бы остаться там надолго.
Он обернулся мангустом, скользнул сквозь решетку, а превращаясь обратно в человека, не сразу отвел сумасшедшему глаза. И на несколько секунд явился во всем сиянии своей нелюдской красоты. Этого оказалось достаточно, чтобы бедняга пал ниц, закрывая руками лицо. Альгирдас таким образом выскользнул из камеры раньше, чем ее обитатель осмелился вновь взглянуть на него.
Женщину он отыскал на третьем этаже лечебницы, в маленькой спальне маленькой квартирки. Укушенная Сенасом, она все еще пребывала во власти чар упыря, не различая яви и фантазии – не бодрствовала, но и не спала, открытые глаза ее видели что-то за пределами реальности. Альгирдас не хотел напугать Даму и постарался быть как можно осторожней. Впрочем, она вряд ли вообще увидела его – отвести глаза человеку в ее состоянии не представляло никакой сложности.
Тщательно обследовав ее разум, ее дух и тело, Альгирдас на самый кончик языка попробовал ее кровь. И остался доволен. Нет, не вкусом – ф-фу! Любая кровь, кроме той, что текла в жилах Орнольфа, вызывала у него отвращение. Он остался доволен тем, что Дама пока служила лишь пищей для Сенаса. В ее крови не было заразы. Дух ее и разум тоже остались не затронутыми. Яд упыря не проник в ее тело. И, может быть, она вообще не нужна была Сенасу в ином качестве? Только как главное блюдо ежедневной трапезы?
Не повод для радости, конечно. Но для нее лучше так, чем стать жертвой, обреченной на долгую смерть и голодное посмертие.
А теперь стоит подумать о том, как это вышло, что в результате набора каких-то случайностей, нелепиц, дурацких совпадений, ты, Паук, не сделал этой ночью ничего из запланированного.
ГЛАВА 3
День он начал с приказа охотникам следить за всеми перемещениями Шестерых. Теперь все они имели прозвища: Пастух, Жених, Лекарь, Ученый, Адвокат и Дама. О, да, фантазия Паука Великолепного во всем блеске. Но не называть же их настоящими именами. Это верный способ влипнуть в еще большие неприятности.
Чтобы не задумываться еще и об этом, Альгирдас поспешил в Карфакс. Надо успевать, пока смертные с собаками не нагрянули туда снова.
Безумец в соседнем доме вел себя тихо, что тоже радовало. Лечебница не так неприступна, как хотелось бы Сенасу, но знает ли об этом упырь? Вряд ли. Приятно думать, что не один Паук способен совершать глупость за глупостью.
Альгирдас еще на рассвете успел вновь обругать себя последними словами и лишний раз попенять себе за непроходимую тупость. И теперь не мог понять: как же сразу не сообразил, что раз уж он – единственный упырь, которого удерживают святые символы христиан, следовательно, от него Сенас и хочет защититься. Ну, какого еще упыря он мечтает поймать, да притом так, чтобы не попасться самому? Все остальные – его дети, его создания в той или иной степени, и Сенасу не нужно их ловить. Ему достаточно пальцами щелкнуть, чтобы они рассыпались в прах, или прибежали лизать ему пятки – это уж на его усмотрение.
Почему Сенас пытается выдать Паука за господаря Дракулу пока неясно. Возможно, это связано с тем, что Адвокат не так давно побывал на бывших землях Влада и именно там был укушен вампиром. Может статься, что Сенас по назначению использовал замок-портал, прибыл через него из той реальности в эту и воспользовался услугами Адвоката… хм, ну, в общем, тоже по назначению. Не в том смысле, что напился его крови, – этого Сенас как раз не делал, – а в том, что приобрел здесь какую-то собственность на вполне законных основаниях.
…А теперь утверждает, что хозяин замка, из которого он сюда явился, прибыл в Великобританию и нуждается в скоропостижной смерти? Бред какой-то!
Нет, без бумаг, о которых шла речь в начале их вчерашнего военного совета, в ситуации не разобраться.
И ведь еще ему зачем-то нужны Шестеро. Еще несколько визитов к Даме, и она тоже станет Сенасом, что сильно осложнит задачу Альгирдаса, и уж точно не облегчит жизнь бедной женщине.
Замок он открыл с помощью паутины. Давно уже научился использовать ее нити как живую отмычку. Это было не так быстро, как выбивать двери, зато привлекало меньше внимания. А с порога в нос шибанула такая густая вонь, что Альгирдас фыркнул, закашлялся и попятился от дверей, чувствуя себя немногим лучше, чем накануне ночью после выстрела. Слишком чуткий слух, слишком тонкий нюх – что еще в нем слишком? Какое из кажущихся достоинств обернется недостатком в следующий раз?
Ф-фу… Но надо же что-то делать.
Запах разложения не претит волкам. Хорошая мысль – первая, за два минувших дня. В волчьем облике Паук и прокрался в старый дом. Пробежал через потоки запахов, выделяя в них запахи людей, что побывали здесь вчера, и людей, что были здесь раньше. Они уносили ящики. Вот уж не было печали! Похоже, пропитанная кровью земля многим не дает покоя. Если только это не очередная странная затея Сенаса. Что же он все-таки придумал? Может быть, стоит попробовать переловить четверку по одиночке и допросить, как следует…
Ох, злые боги!.. Вот это уже никуда не годится…
…Большой черный волк стоял посреди обшарпанной старой часовни, в окружении больших ящиков, полных земли. Опустив голову, вздыбив шерсть на загривке, он низко, страшно рычал, скаля белые, необычно длинные клыки.
А Паук метался в волчьем теле и тоже рычал, только неслышно, и рвался на свободу, пытаясь вернуть себе человеческий облик.
Вырвался. Вздохнул, не обращая внимания на вонь. И сел на грязный пол, обхватив голову руками.
Сенас – хитрый, слабый, злобный упырь – снова обманул Паука Гвинн Брэйрэ. Кто на кого охотился? Кто кого ловил? Альгирдасу хотелось орать на себя, хотелось самому себе надавать пинков. Он попался, как какой-нибудь безмозглый тигр в индийских джунглях, сам влетел в подготовленную ловушку, едва заслышав жалобный визг приманки.
Ящики в часовне Карфакса были набиты землей, взятой в его стране. В его собственной, родной, только ему подвластной стране. А земля была пропитана его кровью. Нет, не той, что текла в его жилах вот уже тысячу лет, а той, с которой он родился. Кровью, выпитой когда-то Сенасом. Ее немного осталось в теле Альгирдаса, но того, что было, хватило с лихвой, чтобы проклятые ящики притянули его к себе как магнит. Чем ближе, тем неодолимей притяжение.
Сенас сделал с кровью что-то еще, наложил чары, но впервые за много веков способность видеть узоры ворожбы вновь изменила Пауку. Он не мог разобраться, как именно заклял Сенас землю и кровь, знал только, что благодаря этому заклятию едва не оказался запертым в волчьем облике. Если бы не вырвался – быть ему волком семь лет.
То еще удовольствие.
Сколько же времени ушло у Сенаса на то, чтобы напитать кровью такое количество земли? Вряд ли все тысячелетие, однако надо отдать должное – упырь хорошо подготовился к встрече со старым врагом.
И что он сделает теперь? Вряд ли осмелится прийти сюда – исход боя один на один, или даже одного против четверых, все равно предрешен. Паук сильнее, Сенас уже дважды проверял это на собственной шкуре. Значит, еще есть время для тихой паники и для того, чтобы собраться с силами и покинуть проклятое место. Уйти. Сейчас это кажется невозможным, но… надо просто встать. И пойти. И выйти на улицу. Закрыть дверь… Да.
Каждый новый шаг давался все легче, и в прихожей Альгирдас уже чувствовал себя почти свободно. Он вывалился на крыльцо. Захлопнул дверь. Сполз спиной по стене и облегченно вздохнул.
Вырвался. Ушел.
Что теперь?
Вызывать сюда охотников и с помощью чародейства обезвредить землю. Ясно уже, что сумасшедший, поставленный охранять подходы к Карфаксу, не делает разницы между двумя вампирами и принимает Паука за Сенаса. Следовательно, все можно будет проделать незаметно.
Так, а что же собирался сделать мерзкий упырь? Вспоминая шаманские манипуляции на кладбище в Кингстэде, можно предположить, что и с этой землей Сенас намеревается проделать нечто подобное. Интересно, Паук, как тебе понравится то, что в твою кровь накрошат просфору?
Альгирдас содрогнулся при одной мысли об этом.
Куда Сенас дел остальные ящики? Их было пятьдесят, осталось двадцать девять, где еще двадцать один? Благие боги, сколько же крови извел на это упырь? Себя не жалел. И наверняка не жалел Наривиласа.
Последняя мысль заставила скрипнуть зубами…
…Альгирдас вновь осознал себя уже у дверей лечебницы, очнулся, ощутив ожог подвешенного наверху креста. Что он тут делает? Зачем?.. Он нащупал языком удлинившиеся клыки и вознес Белому богу искреннюю благодарную молитву. Распятие, каким бы жгучим ни был его свет, только что спасло одного упыря от расправы над людьми, виновными лишь в том, что они стали жертвами упыря другого.
Смешно вспомнить – вчерашний день казался ему на редкость неудачным. Да вчера он и не знал, что это такое – неудачный день!
Ладно, что еще удалось узнать, кроме того, что все плохо, а кое-что отвратительно? Сенас каким-то образом научился перемещаться между имеющимися в его распоряжении телами. И единственный способ поймать его – это убивать четверых одного за другим, пока в последнем теле не окажется заперт, собственно, упырь.
Плохая идея.
Адвокат посвятил весь день визитам к стряпчим и грузчикам, выяснял, кому продан дом на Пикадилли, а также – изумительно! – судьбу ящиков с землей. Тех самых, недостающих. Сенас что же, сам не знает, куда их дел? Или ящики у него украли? Или таким образом он дурит головы Адвокату и Даме? А может быть, власть его над теми четырьмя не безгранична, и Сенас, находясь полностью в одном каком-то теле, вынужден создавать для остальных иллюзию осмысленной деятельности?
Он заставил Жениха пить кровь Дамы, но сам Жених вряд ли вспомнит об этом, даже если спросить его прямо. Он ужаснется подобному предположению, он будет в ярости, будет оскорблен – и он имеет право ужасаться, оскорбляться и впадать в неистовство.
Вот интересно, современные британцы, вообще-то, способны впасть в неистовство? Пока что это вызывало у Паука серьезные сомнения. У него вообще вызывала сомнения Британия конца девятнадцатого века. Подумать только, бедолага Орнольф воображал, будто его невесте сложно будет войти в приличное общество. Да разве у них там, в Америке, знают о настоящих трудностях? Разве у них там знают о настоящем обществе? Следовало бы привезти рыжего сюда и показать ему местную аристократию – вот кто оторван от жизни, вот кто обитает среди фейри, причем фейри, созданных самыми мрачными усилиями человеческого воображения. По сравнению с представителями британского «света», Паук Гвинн Брэйрэ казался существом суетным и полностью погруженным в проблемы современного человечества.
Ну да, научиться только не бояться железной дороги, и не подозревать телеграф в злокозненности!
По поводу последнего Альгирдас знал, что любые сведения, передаваемые на расстояние с помощью телеграфа, можно перехватить с помощью паутины. И терзало его смутное подозрение, что обратный процесс тоже каким-то чудом возможен. Он не смог бы объяснить механизм такого перехвата, не мог даже толком его представить, просто видел в телеграфе нечто сходное с паутиной и ожидал самого худшего.
Если бы Орнольф знал об этом, уж, наверное, посмеялся бы.
А может, хватит уже вспоминать о рыжем к месту и не к месту?
Вместо того чтобы внять последнему призыву, Альгирдас заверил себя, что в его ситуации любые воспоминания об Орнольфе будут к месту. Ему принесли, наконец, образцы земли и достаточно было одного прикосновения к клубку замешанных на крови заклинаний, чтобы понять: без рыжего придется туго.
Когда-то Паук Гвинн Брэйрэ лишил прародителя упырей Сенаса способностей к чародейству. Потом Сенас напился паучьей крови и с лихвой возместил утраченное. А чуть позже чародеем перестал быть сам Паук. На этом они и остановились. Правда, Альгирдас справедливо полагал, что во всем мире ему нет равных в умении плести и расплетать чужие заклинания, но Сенас-то пришел из мира иного. И на магии земли и крови наплел такого, что Альгирдасу даже смотреть на эти кружева не хотелось.
Он, в общем, и не смотрел. Закрыл глаза и зрячими пальцами, нитями паутины вплелся в чужие чары, искал зацепку, узелок в узоре, хвостик цветной нитки, что-нибудь, за что можно взяться и потянуть и распутать сложную вязь. Беда в том, что даже так он почти ничего не видел. Кровь и земля – его кровь и его земля – вместе вытягивали силы, словно душу вынимали. Впервые за много веков Альгирдаса потянуло в сон. Он даже не сразу понял, что это с ним – таким забытым, незнакомым показалось ощущение.
Неудивительно, что снова вспомнился Орнольф, чья помощь в этом деле могла бы оказаться неоценимой.
Если бы Орнольф еще помнил, что такое чары.
И если бы он не женился несколько дней назад.
У Альгирдаса не раз доставало наглости и упрямства прерывать амурные похождения рыжего на самом интересном месте, но, во-первых, есть разница между случайной пассией и женой. А во-вторых, раньше он не сомневался в своей способности обеспечить безопасность Орнольфа.
В общем, что там думать – самому надо разбираться. Разве кто-то обещал, что будет легко?
Он и разобрался. Не сразу конечно. На распутывание заклятий Сенаса ушло куда больше времени, чем на любые другие, с которыми приходилось сталкиваться в долгой жизни. Однако рано или поздно, после бессчетного количества чашек кофе, и – привет Молот Данов! – полулитра крепчайшей настойки, изготовляемой великанами, Альгирдас отыскал основу тонкой чародейской вязи и увидел, как расплести нити заклятья.
С усталым вздохом он вытянулся на кушетке, встряхивая ноющими кистями. Болели все суставы, и казалось, что пальцы стали толщиной с запястья.
Спать, конечно, было рано. То есть, что значит рано – нельзя спать! Паук не нуждается во сне и пище… зато нуждается в табаке, да. Альгирдас закурил и принялся за сложные вычисления: сколько ящиков, если предположить, что количество земли в них более-менее совпадает, потребуется для того, чтоб сжить его со свету.
Одних только ящиков с землей для этого, разумеется, было недостаточно. И не существует еще таких заклинаний, которые свели бы его в могилу. Но вот… Белый бог, будь он неладен, оказался большим фантазером по части ущемления лично Паука и пресечения разнообразных паучьих выходок. Сенас смешал его кровь с освященной землей, и этого оказалось достаточно, чтобы привязать Альгирдаса к тварному миру. Достаточно для того, чтобы он не смог выйти из дома в Карфаксе… сейчас вспомнить, так диву даешься, откуда силы взялись, чтобы выбраться наружу. Если Сенас проделает еще что-нибудь в этом роде, да-да, что-то вроде пасты из просфор в щелях склепа, Альгирдас сгорит заживо. Кровь в жилах точно вскипит, а с этим не живут даже упыри.
Выходило так, что полусотни ящиков хватит с избытком.
Сенас знает, что он рядом? Если, пребывая вчера в теле Жениха, он полностью понимал, что происходит вокруг, то знает, – виделись. Однако, судя по глазам бедного лорда, ничего они не соображали. Оба. Что Сенас, что Жених. Один от крови опьянел. Второй… а что второй? Его там вообще не было. Видимость одна только.
– Ты мог бы быть жрецом, а не охотником, – сказал как-то Орнольф.
Это было еще до того, как Молот Данов всей душой возлюбил Новый Свет и новых смертных. – Для охотника ты слишком близко к сердцу принимаешь жизнь людей. А Син полагал, что излечил тебя от человечности.
– Син никогда не приписывал этой заслуги себе, – напомнил Паук.
– Тоже верно. Но ты не различаешь: смертные перед тобой или чудовища, когда видишь, как обижают ребенка. Или его мамашу. Дай тебе волю, защитил бы всех… от всего.
– Это плохо? – ощетинившись, уточнил Паук.
– Это… нет. Работа для жреца, только и всего. Не плохо и не хорошо. Но во всяком случае, это объяснимо.
Растопыренные колючки немедленно стали ядовитыми. Орнольф коснулся темы, обсуждать которую Паук не желал ни при каких обстоятельствах.
– Я просто хочу сказать, – рыжий немедленно сдал назад, – что при таких условиях, твои попытки быть циником выглядят… несерьезно. Циничный защитник вдов и сирот – это слишком даже для тебя.
– Даже… – с удовольствием повторил Паук.
И Орнольф был прощен. Чего уж там, он всегда умел подольститься.
А циником Альгирдас не был и никогда не пытался выглядеть таковым. Просто частенько называл вещи своими именами. Это Касур – мастер подбирать красивые слова даже там, где и без них звучит неплохо, а Паук, он простой – восемь глаз, восемь ног, да неистощимые запасы яда. И еще Паук, наверное, очень предсказуем. А Сенас далеко не дурак, это еще тысячу лет назад было ясно. И не зря упырь приходил к Даме в теле Жениха. Знал, мразь дохлая, что у Альгирдаса рука не поднимется причинить вред человеку, только что потерявшему любимую женщину. А еще знал, что Паук спятит, если будет просто смотреть, как у него на глазах ломают жизнь еще двоим юным смертным: Адвокату и Даме.
Клички, придуманные, чтобы не видеть за ними людей. Жаль, для того чтобы совсем ослепнуть, недостаточно дать человеку прозвище. Если в самое ближайшее время не предпринять что-нибудь… хоть что-нибудь, если не спугнуть Сенаса, он убьет эту девочку, Вильгельмину. И чем смотреть потом на ее мужа, уж лучше самому залить землю в ящиках святой водой и сдохнуть в корчах. Так оно легче будет. Безболезненней.
И все же, возвращаясь к вопросу о том, знает ли Сенас о появлении на островах Паука, следует признать, что уловка с землей уже сейчас, до применения толченых просфор, работает сразу в двух направлениях. Во-первых, привязывает Альгирдаса к тварному миру и, скорее всего, к острову Британия. Во-вторых, плохо влияет на умственные способности. И то и другое Сенасу только на руку.
Соблазн списать все глупости последних дней на дурное влияние магии земли и крови был велик. Но Альгирдас не поддался. Соверши он за это время хоть одну серьезную ошибку, глядишь, и дал бы себе поблажку, подыскал промаху объяснение, щадящее самолюбие. Но поскольку ничего, кроме великолепного невнимания к очевидному и обычного невезения, он пока за собой не наблюдал, приходилось признать, что все это время чувства его находятся в изрядном смятении. Только и всего. Состояние было сродни долгому голоду от потери крови. Перед первой трапезой разум помрачается, руки дрожат, и обычно это заканчивается смертью жертвы.
С уходом Орнольфа обстоятельства порой складывались так, что Альгирдасу приходилось пить человеческую кровь. И все, кто становился его добычей, умирали.
Всегда. Не потому, что теряли так уж много крови, а потому, что Альгирдас в такие моменты плохо понимал, что делает, хотя самому ему казалось, что он прекрасно отдает себе отчет в происходящем.
В общем, Сенас наверняка уже знает о появлении Паука на островах, но понятия не имеет о том, что его враг поблизости.
Он не разглядел вчера во время трапезы бьющуюся в стекло летучую мышь, но не зря обратил внимание Адвоката на дом у церкви на Пикадилли. Чего ж ты хочешь, Паук? Притащить в город, где обосновался Сенас, своих рабов, вызвать к жизни домовых, расшевелить еще десяток духов, собрать их всех в одном доме и при этом, чтобы такие фокусы прошли незамеченными? Забыл, что Сенас сам когда-то был фейри? И наплевать, что сейчас в тебе больше от дивного народа, чем в нем, фейри по праву крови. Мастерство не пропьешь… Это, опять-таки, мудрость от Орнольфа, а рыжий страшно умный.
И приятно думать, хотя бы предполагать, что многочисленные обитатели того дома отвлекли Сенаса от тихого, незаметного Паука прямо у него под носом.
Вот сюрприз был бы для упыря, прихвати он Альгирдаса в Карфаксе еще вчера. И если бы не собаки, поднявшие ужасный шум из-за крыс, так бы оно и вышло. Спасибо милым фокстерьерам! Никогда Паук не жаловал эту породу, как раз за склочность и способность поднять шум по любому поводу, и вот, пожалуйста, жизнью обязан.
Итак, сегодня, как только Шестеро угомонятся и разойдутся по спальням, следует нанести визит в кабинет Лекаря. Все бумаги были там, хочется верить, что там они и остались. Жаль, не успел проделать все нынче утром. Когда рассвет наступает на пятки, так спешишь убраться подальше от людей, что все остальное кажется неважным. А сейчас… скучная и дурацкая работа. Необходимая. Интересно, бывает так, чтобы необходимая работа не была скучной и дурацкой? У кого-то, наверное, да.
Паук составил для чародеев схему сплетенного Сенасом заклятья. Убедился, что охотники все поняли правильно. Не сказать, чтобы это было просто: объяснить слепым, что такое краски – Альгирдас по себе помнил, что подобные объяснения удавались только Орн…
«Слушай, Паук, или перестань или удавись!»
Он так разозлился на себя, что с ходу растолковал чародеям, отродясь не видавшим разноцветных узоров заклинаний, что такое схема и как с ней работать. Парни направились в Карфакс. Паук остался дома, удерживая охотников на концах чутких нитей, готовый вмешаться, если потребуется его помощь.
Помощи не потребовалось. И хвала богам, что обошлось без нее. Те несколько часов, которые заняло действо, оказались не самыми приятными. А сознание того, что он – единственный на весь мир человек, добровольно согласившийся на ворожбу над собственной кровью, совсем Альгирдаса не утешало. Умные люди, особенно не чуждые чародейства, не позволяют другим чародеям даже близко подойти к своей крови.
Хотя дуракам, конечно, закон не писан.
От этой мысли, как ни странно, стало легче.
$$$Проникнуть в лечебницу ночью не удалось: пятеро мужчин допоздна засиделись в кабинете, а к безумцу… Рэнфилд, его имя – Рэнфилд. К Рэнфилду Лекарь приставил дополнительную охрану. К тому же у больного случилось что-то вроде просветления, и он молился почти до рассвета. В другое время Альгирдас, может быть, порадовался бы за несчастного, но не тогда, когда для осуществления его планов требовался сумасшедший. Правда, был во всем этом и один приятный момент: нынешней ночью Сенас не кормился. Значит, хотя бы о состоянии Дамы можно было пока не беспокоиться.
Днем повторилась малоприятная процедура по распутыванию заклинаний. И, по счастью, на завтра осталось всего пять ящиков. Досадно, конечно, что чародеи не железные, однако Альгирдас признавал, что и Гвинн Брэйрэ не справились бы с задачей лучше его охотников. Работа с кровью требовала не только сил, но и аккуратности, которая, как известно, утомительнее всего. А молодцы Паука работали на совесть, с удивительной педантичностью, отличающей этих, новых бойцов-чародеев от Гвинн Брэйрэ. Последние очень часто полагались на силу и интуицию, пренебрегая тщательно разработанными правилами.
И лучше не вспоминать о прошлом, но сила и интуиция редко подводили.
Нынешние так не умеют.
Зато нынешние живы.
Уже стемнело, когда Альгирдас вышел из дома. Сегодня обязательно нужно было попасть в кабинет Лекаря. Если Адвокат разузнал о местонахождении остальных ящиков, эта информация наверняка внесена в бумаги. Хорошо бы так, в противном случае придется ловить Адвоката и беседовать по душам. А он может начать упорствовать. Может не пойти на контакт. Может просто испугаться… Альгирдас бы на его месте непременно испугался и наделал глупостей.
Непоправимых. Это уж как водится.
Первый сюрприз поджидал его в камере Рэнфилда.
Поначалу все шло гладко. Безумец снова был не в себе, и его даже не пришлось уговаривать приоткрыть окно. Маленьким зверем мангустом Альгирдас просочился сквозь решетку. Однако не успел он вернуть себе человеческий облик, как тяжелое тело навалилось сверху, и руки, мощные, как лапы голема, сжали тело так, что захрустели ребра.
Мангуст – зверушка гибкая, но хрупкая…
Паук изрядно струхнул. И разозлился. Он царапался и кусался, вертелся, пытаясь вырваться. Спасла гладкая шкурка – в какой-то момент, уже успев в красках представить себе глупую и позорную смерть, Паук все же выскользнул из страшных ладоней. Чихнул. Перекинулся.
Озверевший безумец вновь набросился на него, сдавливая в борцовском захвате. Он собирался закричать, поднять тревогу, и Альгирдас, проклиная все на свете, оторвал сумасшедшего от себя, с размаху швырнул на пол.
Не убил?.. – он двумя пальцами прикоснулся к шее жертвы, услышал ток крови и биение пульса. Нет. Хвала богам, не убил. Но шум несчастный псих поднимет не скоро.
Представив себе на секунду, что сказал бы Орнольф, узнав о том, как умер Паук Гвинн Брэйрэ, Альгирдас передернулся. Такого позора он бы не пережил.
Тенью скользил Паук по едва освещенным коридорам лечебницы. Он опасался ночных служителей и не хотел привлечь внимание Сенаса, но весь печальный дом спал. Спал и упырь, единый в четырех лицах… в четырех с половиной. Проклятье! Он трапезничал нынче вечером, и он поставил метку на Даму.
Альгирдас миновал кабинет Лекаря, даже не заглянув туда. Он спешил наверх, на третий этаж. В спальню Дамы и Адвоката. Но как ни торопился, в плотно закрытые двери все равно пришлось проскальзывать тише мыши, чтобы не разбудить, не напугать, не обидеть…
Глупо, конечно.
Адвокат спал в коконе паутины. Спутанный по рукам и ногам, он пребывал в оцепенении, и впрямь похожий на жертву паука, парализованную ядом. Но с ним ничего плохого не случится. Эта паутина не из тех, через которые вытягивают оусэи, силу жизни, – это кокон покоя, когда-то Альгирдас сам любил закутаться в такой, чтобы выспаться без помех. Когда-то, когда ему еще нужен был сон.
Дама сидела на краю кровати, безумными глазами глядя в полуоткрытое окно. И не холодно ей, в одной сорочке?
Девочка… благие боги, она совсем девочка… и она сейчас, конечно, не чувствует холода. А завтра проснется едва живая, но припишет слабость простуде и сквознякам.
На Альгирдаса Дама не обращала ни малейшего внимания, так что он беспрепятственно смог осмотреть ее, проверить, как в прошлый раз, дух и разум и тело, и каплю крови на кончик языка. Чтобы тут же брезгливо вытереть язык платком.
Сенас.
Дал девчонке глотнуть своей отравленной крови.
Она-то ему зачем?! Понятно, почему упырь счел полезным для себя лорда, или богача-техасца, равно как и ученого с мировым именем, но для чего ему маленькая девочка, не имеющая ни денег, ни влияния? Ни даже мужа, располагающего и тем и другим.
И что теперь делать? Убить ее? Боги, боги, ее даже убить нельзя так, чтобы смерть пришла легко и быстро. Яд в крови поднимет тело после смерти. Яд… отравленная кровь. Но ведь она пока что жива и не умрет еще долго, если… если ее кровь станет действительно ядовитой. Если Сенас не посмеет больше прикоснуться к ней. Если…
«Паук, а Паук, – поспешил спросить себя Альгирдас, пока еще окончательно не потерял голову, – ты уверен, что девочке станет лучше, если ты, а не Сенас сделаешь ее упырем?»
Ни в чем он не был уверен. Только в том, что Сенасу нельзя больше прикасаться к ней.
– Ты будешь плотью от моей плоти… – прошептал он полузабытые слова древнего ритуала.
Воспоминания вцепились в душу клыками. Рванули, раздирая на куски.
Ниэв Эйд, обряд баст, шестнадцатилетние парни, будущие охотники, наставники, жрецы, такие гордые, взволнованные, испуганные… Они в первый раз слышат священные для всего братства слова. Они готовы стать Гвинн Брэйрэ…
Альгирдас сдавил памяти горло. И заговорил снова:
– Ты будешь плотью от моей плоти, кровью от моей крови, моей сестрой и помощницей. Ты будешь являться на мой зов. Когда я попрошу: «приди», ты поспешишь через моря и земли. И если ты попадешь в беду, только позови, я приду на помощь…
От его голоса, еле слышного, почти неразличимого, Вильгельмина начала приходить в себя. Но она не стала сопротивляться, когда Альгирдас заставил ее сделать несколько глотков своей волшебной крови.
Далеко-далеко, на грани всех чувств Альгирдас почуял тревогу Орнольфа. Кровь Гвинн Брэйрэ пролилась, и один брат вспомнил о другом, услышал ритуал…
Но вряд ли что-то понял.
Дверь с треском распахнулась, и четверо ворвались в комнату, сбивая друг друга с ног.
Сенас!
Зашипев от ярости, Альгирдас развернулся к смертным, отпустив Вильгельмину. Она беззвучно упала на подушки. А Паук уже разбросал тенета. Кровью пахло в ночи, кровью Гвинн Брэйрэ. Кровью тех, кому позволено убивать, для кого не существует законов, кто выше жалости и не знает сомнений.
Паутина опутала жертв в тот самый миг, когда Ученый поднял перед собой что-то слепяще-белое, обжигающее, страшное… И Альгирдас попятился, не в силах вынести этого огня. Паутина сгорела. Четверо двинулись на Паука со всех сторон, сжимая в руках распятия, нелепые символы жестокого бога. Зажмурившись, чтобы не видеть хотя бы яркого света, Альгирдас невероятным, даже для себя невозможным усилием воли заставил их потерять его из вида. Метнулся было в сторону окна… вспомнил о бумагах и, затаив дыхание, до скрипа стиснув зубы, проскользнул между растерянно переглядывающимися смертными к двери.
Он был зол. Зол? Нет, он был в ярости. Сенаса можно было убить, прямо сейчас, только что, хватило бы сил и на это, и на то, чтобы оправдать себя потом. Почему?! Почему Сенас, упырь, проклятая тварь, мертвяк, бездушное тело, не боится христианских знаков?
Почему Паук, упырь, такой же проклятый, такой же мертвый… сгорает в невидимом для других огне? Неужели дело в душе? Да нет же, нет! Дело в чем-то другом.
…Альгирдас просматривал бумаги, не читая, только сверял числа. Вот последняя запись Адвоката. Письмо из конторы стряпчих о продаже дома на Пикадилли. А дальше? Где вчерашний день? И сегодняшний… то есть, тоже уже вчерашний. Паук спешно принялся обыскивать кабинет. Он прекрасно понимал, что коли уж все бумаги собраны в одном месте, вряд ли кто-то станет прятать недостающие листы. Но надо же было что-то делать…
– Слышь, хозяин, – угрюмо донеслось из шкафа, где, как успел заметить Альгирдас, хранилась лишь устрашающего вида машина, – чего ищешь-то?
– Дневники, – ответил Паук сердито.
По мере придумывания смертными разных технических штучек, в мире появлялась и новая нечисть. Далеко не всегда безобидная. Запомнить их всех казалось порой невозможным.
– Это те, что смертные тут читают вечерами? Так вчера и позавчера только доктор чего-то набубнил. На фонограф.
– Что? – безнадежно спросил Альгирдас.
– Ты шкаф-то открой, – посоветовал голос, из угрюмого становясь ехидным. – Видишь, машина? Это фонограф. Живу я здесь. Ты говоришь, а он запоминает. Хитрая штука. А записи вон они на полочках, хочешь послушать?
– Нет уж.
Право, это было уже чересчур. Это было… со стороны смертных – форменное безобразие. Ни в какие ворота! Для того чтобы прочесть чужой дневник, теперь недостаточно наглости и умения читать? Да где это видано? И что же Сенас, он тоже это умеет?
Не долго думая, Альгирдас сгреб восковые цилиндры и отправил в горящий камин. Туда же полетели все бумаги со стола Лекаря, все, кроме дневников. Нечистик показал из шкафа унылую морду с пастью от уха до уха, и улыбнулся, продемонстрировав впечатляющие желтые зубы:
– Я тоже люблю победокурить, – доверительно признался он.
– Ты кто? – Альгирдас подумывал, чего бы еще поджечь, чтобы полегчало.
– Гремлин, – удивленно ответил нечистый, – ты, прям, не знаешь будто?
– Теперь знаю.
– А я тебя давно знаю, – гремлин раскурил маленькую костяную трубочку, – ты Паук. Говорят, из высоких фейри – самый злой. Расскажу нашим, что своими глазами тебя видел. Как думаешь, поверят?
– А ты среди ваших самый наглый? – Альгирдас рассовывал по карманам бумаги. – Или самый смелый?
– Самый быстрый, – хмыкнул гремлин. – Чего мне бояться? Не будешь же ты на мелочевку размениваться. Тут полон дом упырей… О! Идут. Ладно, хозяин, пора мне. Упыри – это уж твоя забота.
Он исчез в глубине шкафа.
Альгирдас прислушался: так и есть, к дверям кабинета приближался Жених.
Вылетая в окно в образе летучей мыши, Альгирдас успел еще услышать, как Сенас, воплотившись в Пастуха, убил безумца Рэнфилда.
$$$Новый день начался для Паука и его людей задолго до рассвета. Наскоро пролистав записи Шестерых, Альгирдас немедля отправил своих чародеев сразу по трем адресам. Невероятно, но пока он терял время на разведку Карфакса и наблюдение за Дамой, Сенас сумел проникнуть даже в его дом. Если бы у Шестерых не было привычки детально записывать все, что произошло с ними в течение дня, если бы Адвокат не изложил шаг за шагом предпринятое им расследование, Альгирдас вернулся бы в дом на Пикадилли и вновь оказался в непосредственной близости от ящиков с кровью и землей.
Второе такое приключение могло закончиться куда хуже первого.
Пять ящиков в Карфаксе так и остались нетронутыми. Пусть их. Паук не умрет от того, что Сенас проделает над землей свои шаманские штучки. Во всяком случае, сразу не умрет.
Но как быстро он превратился из охотника в дичь! Хватило нескольких дней, и вот уже Паук защищается, а Сенас атакует, и до сих пор непонятно, с кем же сражаться? Где враг? Кого убивать?
– Сделайте, сколько сможете, – приказал он чародеям.
Парни не дураки, они давно поняли, что для Паука речь идет о жизни и смерти, и старались на совесть. Но два десятка ящиков за несколько часов – это для них слишком. Тут хоть на изнанку вывернись – не успеть. И все-таки уже в два часа ночи чародеи прибыли по указанным адресам. Они немедленно приступили к работе. Альгирдасу же оставалось курить и методично надираться крепким тролльим элем. Табак и алкоголь были лучшими болеутоляющими.
Впрочем, еще он мог думать. И читать, хотя последнее было непросто, поскольку в глазах с досадной периодичностью темнело, и Паук Гвинн Брэйрэ скручивался калачиком в кресле, тихо подвывая от боли. Однако даже это не портило настроения… Глупо, но так и есть. Столкнувшись с Сенасом лицом к лицу – или к лицам, большой разницы нет, – Альгирдас вновь убедился, что он сильнее упыря. Сильнее. Могущественнее. Лучше. Доведись им сражаться, и он победит.
Было бы еще с кем драться.
Но последнее соображение блекло перед опасной иллюзией, перед уверенностью в том, что если понадобится, Альгирдас убьет всех четверых. Эта опасная формулировка «если понадобится»! За долгую жизнь так и не научился различать, когда же она бывает оправдана. Дважды за последние дни он подходил к порогу, за которым смертных ожидала смерть, а бессмертных – битва. Дважды не смог заставить себя остановиться, и отступал лишь перед христианскими символами. Возможно, в третий раз, ничто не заставит его отступить.
Самое время взмолиться богам, которых нет: избавьте от такой участи! Не дайте стать убийцей!
И вот ведь какая странность: полагая, будто святыни Белого бога невыносимы для него из-за кровного родства с Сенасом, Паук совершенно упускал из виду, что крови Сенаса в нем нет уже целое тысячелетие. И еще никак не мог собраться и подумать, почему же сам упырь равнодушен к распятиям, просфорам и святой воде, не боится прикасаться к ним, не отворачивается от яркого света. Списывал на то, что Сенас заполучил в свое распоряжение тела сразу четверых христиан. Но в этом ли дело?
Вот же в бумагах черным по белому написано: они все обменялись кровью. Каждый из четверых вливал свою кровь в жилы девицы Вестенр, и, наверняка, каждый из них, одержимый Сенасом, пил из нее по ночам.
Грязная пародия на Гвинн Брэйрэ! Смертные, связанные кровью и паутиной, способные действовать как одно существо. Но в братстве никогда не пили крови…никто, кроме Паука. Гвинн Брэйрэ практиковали другие методы.
И как бы ни было больно, Альгирдас улыбнулся, вспоминая девочку Вильгельмину, над которой прочел сегодня слова обряда. Сейчас он чувствовал ее рядом и знал, что отныне она в безопасности. Сенас не рискнет больше глотнуть крови Гвинн Брэйрэ. Не только потому, что кровь эта с некоторых пор не годится ему в пищу. Но еще и потому, что он боится проклятия, того самого проклятия, которое Альгирдас так долго вменял ему в вину.
Сенас не захочет как Паук бояться Белого бога.
Конечно, хорошо было бы обсудить этот вопрос с тем, кто знает больше. С тем, кто знает не только о христианстве, но и о боге христиан. В первом-то вопросе Альгирдас и сам разбирался досконально. Возможно, из-за этого все его нынешние беды.
Если бы не пошел он на поводу у Сина, если бы не принес «свет веры» множеству народов и не дал им вместо бога пародию на него, может, самому сейчас было бы проще. Змей сказал, что двоеверие – это смешно и страшно. Вольно ему смеяться! Двоеверие – это просто страшно, ничего в нем нет смешного. А Белый бог оказался мстительным, как и положено богу. Ты, Паук, отвратил от него миллионы людей, убежденных в том, что они и есть православные христиане, и ты получил то, чего заслуживаешь.
Кстати, старший наставник Син тоже не дружил с христианством. А сложности у него начались после того, как пророк Мохаммед … тоже понес свет веры. И принес. В общем, наставнику Сину терять было уже нечего. А пророк жил и умер почти человеком, что ему христианские святыни? У него свой бог.
Смешно получается: теперь Сенас будет проклят, если глотнет крови Альгирдаса. И, кстати, не зря ведь вспомнился Змей. Вот кто может помочь. И поможет. Если он еще заинтересован в Пауке.
Часы пробили семь, когда четверо, вооруженные просфорами и святой водой добрались до ящиков в Карфаксе.
Альгирдас многое знал о христианстве, но что такое ад он понял только теперь.
$$$В полпервого от охотников пришли сообщения. К тому времени Паук был едва жив, и все же нашел в себе силы порадоваться, – мальчики справились с работой меньше чем за двенадцать часов. Ну, разве не молодцы?
По обоим адресам уже побывали Пастух и Жених, и засунули в каждый из обезвреженных ящиков по святой облатке.
Узнав об этом, Альгирдас как будто заново пережил последние часы. Хвала богам, все наконец-то закончилось. Почти все… Теперь нужно было узнать, понял ли Сенас, что его обманули? Чувствовал ли он отдачу от своих манипуляций со святыми дарами?
Если чувствовал, то, наверное, немало позабавился. Сначала. И здорово разозлился потом. Не хотелось бы Альгирдасу оказаться на месте упыря и глядеть на пустой крючок, с которого ушлая рыба сдернула наживку.
Вот бедолага! Он ведь понятия не имел, что Гвинн Брэйрэ больше нет. Он так старался, связывая между собой влиятельных смертных, создавая основу собственного братства. Охотников на охотников. Теперь понятно, зачем ему нужна была Дама: только женщина может дать жизнь новым людям, в чьих жилах без всяких обрядов будет течь кровь Сенаса. И ясно, что ему не нужен Адвокат.
Кровь – всегда кровь. Именно так говаривал светлой памяти воевода Валахии. А он знал, о чем говорил.
Оставалось последнее: заглянуть в дом на Пикадилли – там остались кое-какие бумаги, необходимые для того, чтобы и дальше жить среди смертных. Кроме того, нужно было показать Сенасу тот кусочек сыра, который Альгирдас положил в подготовленную для упыря мышеловку. Экзерсисы чародеев и святые дары все-таки изрядно его потрепали, не оставив от прежнего Паука даже тени. Так – полудохлое нечто. Он ослабел. Он вряд ли выдержит хоть сколько-нибудь серьезный бой. Его можно брать голыми руками. Надо только поймать.
И один из ящиков с землей, пропавший неожиданно для самого Сенаса, нужно будет захватить с собой. Альгирдас на месте упыря непременно предположил бы, что именно эту землю охотники не успели обезвредить. И из кожи вон вылез, чтобы проверить, так ли это в действительности.
А еще девочка Вильгельмина, связанная с Пауком узами крови. Она поможет Сенасу, конечно поможет, ведь она искренне и честно стремится поймать немертвую тварь, осквернившую ее тело и душу.
Паук будет убегать. Сенас – ловить. Ну а в землях Влада Третьего, в замке, из которого можно докричаться до Змея, охота закончится. И пусть Сенас не жалуется. Взялся ловить Паука – получи паутину. Упырь.
$$$Орнольф говорил, что некоторые самоуверенные дураки настолько много мнят о себе, что постоянно попадают в неприятности. И вытаскивать упомянутых дураков из этих неприятностей нет никакого смысла, потому что они, дураки, ничему не учатся и снова скребут себе на хребет.
Когда он это говорил, то даже лицо многозначительное не делал, потому что и так понятно было, о ком идет речь.
Весь долгий месяц, пока шла их с Сенасом затянувшаяся игра, Альгирдас с некоторым трепетом ожидал момента, когда слова рыжего снова станут справедливы. Но этот момент все никак не приходил.
Шестеро гнались за ним, как гончие по следу. Надо сказать, что и след Паук старался оставить ясный и четкий. Правда, не настолько, чтобы насторожить Сенаса. Упырь недооценивал врага. Альгирдас надеялся, что он, в свою очередь, здраво оценивает его возможности. И свои собственные.
Паук не был чародеем. Сенас им был, но не мог ворожить открыто.
Паук был ослаблен и не имел возможности восстановить силы. Сенас сил не терял, но ему хотя бы иногда нужна была пища.
Паук убегал и не всегда знал, где его преследователи. Сенас мог установить его местонахождение в любой момент, но боялся лишний раз прибегать к услугам Дамы.
Что ж, почти на равных.
Почти, потому что на стороне Альгирдаса были охотники и паутина. Именно он был Пауком, а Сенас, тот просто научился плести самые простенькие узоры.
Хотя, возможно, во время двух недавних встреч он лишь притворялся неумехой. Но зачем бы? И в первом и во втором случае умей он управляться с паутиной как Альгирдас, их встречи могли закончиться для Паука плачевно.
Всю дорогу до замка в Карпатах Альгирдаса сопровождали рабы, и множество духов толклось вокруг, любопытствуя, напрашиваясь в помощники, иногда злорадствуя. Врагов-то хватало. И почему бы им было не злорадствовать, если Паук изображал испуганную жертву, опасаясь лишний раз показаться на свет, а по пятам за ним гнался самый древний из его недругов? Правда, Сенаса духи тоже недолюбливали. Заточенный когда-то в плоть, он стал среди них парией. Но в целом они были не против, если пария отгрызет голову гордецу Гвинн Брэйрэ. На результаты охоты делали ставки. И Альгирдаса несказанно радовало, что пари заключались лишь по поводу: поймает или не поймает Сенас Паука. О том, чтобы Паук поймал Сенаса, не шло и речи.
И все же момент, когда слова Орнольфа оказались справедливы, настал. Да, он как всегда не ошибся, наставник Касур. Некоторые самоуверенные дураки настолько много мнят о себе… Слишком много для того, чтобы вытаскивать их из неприятностей.
Сенас добрался до замка раньше, чем прибыл туда Паук. Единый в четырех лицах, он успел первым. И перекрыл все входы в замок.
День клонился к вечеру. Дул сильный ветер с севера. Рабы, изо всех сил изображавшие крайнюю спешку, подгоняли повозку с растреклятым ящиком. Альгирдас, отведя глаза возможным наблюдателям, кутался в меха. Сидя рядом с кучером, он терпел немилосердную тряску, уткнувшись носом в воротник. Сегодня он мерз. Это случалось и раньше, – даже такие твари как Паук могут иногда чувствовать холод. Ему хотелось крови. Крови Орнольфа, но если не ее, то хотя бы крови какого-нибудь жреца. Священника. А в округе, конечно же, не было ни единого храма. И до монастыря он сможет добраться только тогда, когда покончит с Сенасом.
Кстати, тот что, совсем спятил, подобравшись так близко? Хочет столкнуться с Пауком на закате?
Эй, Паук, дружище, а ты сам не боишься столкнуться на закате со смертными?
Холод становился невыносимым. Хоть бы снег пошел, право слово! Ну почему он не чародей?! Сейчас вызвал бы снежную бурю и как-нибудь переждал закат, а уж ночью нашел способ пробраться в замок.
Но амсэйр, высокие духи погоды, придерживали своих подданных, не решаясь без дозволения Змея ни помогать Пауку, ни мешать ему. И ветер сдул к югу остатки туч. Алое солнце – пронзительное и яркое, очень красивое солнце – повисло на синем небе.
Вечер…
Альгирдас раскинул паутину, разыскивая своих преследователей. Ага, вот они все. Дама и Ученый на утесе впереди, у самых стен замка. С юга приближаются Пастух и Лекарь. А с севера торопятся Жених с Адвокатом. Ну и компания – для этих диких земель слишком большая честь принимать сразу столько титулованных и образованных персон.
– Стой! – крикнули сразу с двух сторон.
Солнце такое алое, такое великолепное солнце. Горячее, как кровь.
Паук… уймись! Не надо. Не…
Альгирдас приказал рабам остановить лошадей.
Он старался не вмешиваться. Все его силы уходили на то, чтобы не вмешиваться, оставаться невидимым. Не убивать. Самому. Пусть все сделают рабы. Убить четверых. Одного за другим. Пока не останется один. Последний. Сенас!
Я люблю такие игры,
Где надменны все и злы.
Чтоб врагами были тигры
И орлы!
Адвокат и Пастух пробивались сквозь его рабов, сверкали лезвия ножей, и, вцепившись руками в плечи, заставляя себя оставаться на месте, Альгирдас старался не засмеяться. Такие смелые, такие смертные. Кто первый, дети? Кто умрет первым?
Чтобы пел надменный голос:
«Гибель здесь, а там тюрьма!»
Чтобы ночь со мной боролась,
Ночь сама!
Адвокат стащил с повозки ящик с землей. О боги, кто мог подумать, что в этом теле столько сил и упорства?
Я несусь, – за мною пасти,
Я смеюсь, – в руках аркан…
Чтобы рвал меня на части
Ураган!
Голос где-то за гранью понимания, за границей жажды, безумного голода и неукротимой злости, тихий голос умолял, просил набросить на смертных паутину, остановить их, удержать, не позволять им совершить самоубийство. И Альгирдас почти послушался этого шепота, когда кровь, наконец, пролилась.
Снаружи еще происходило что-то… Адвокат сдирал крышку с ящика. Пастух выламывал ее со своей стороны. А из-под прижатого к боку локтя американца сочилось алым, набухало, пропитывая одежду, пахло сладко, страшно, головокружительно. Чужое солнце. Чужая жизнь. Чужая кровь. Которую нужно отнять.
Он же все равно умрет!
Чтобы все враги – герои!
Чтоб войной кончался пир!
Чтобы в мире было двое:
Я и мир![23]
И, не в силах справиться с голодом, Паук сбросил личину, представ перед людьми и нелюдями в облике кошмарной, разъяренной, изголодавшейся твари. Паутина сдавила Пастуха, вытягивая из него жизнь. И – есть, есть в мире справедливость, даже для Паука! – Сенас, пискнув, метнулся из умирающего тела. Он боялся показаться. До последнего оставался внутри. Знал, что когда все кончится, сумеет исцелить и исцелиться…
Не знал только, что такое Паук!
За тысячу лет так и не понял, что же такое Паук Гвинн Брэйрэ.
Сдавленный паутиной, Сенас бился, невидимый для всех, кроме Альгирдаса. На что он надеялся? Вырваться? Паук заточил его когда-то в плоть. И освободил сейчас не для того, чтобы отпустить.
Нож Адвоката полоснул по горлу.
Лезвие Пастуха пронзило сердце.
И, как пойманную арканом лошадь, испуганную, неистово стремящуюся освободиться, Альгирдас, умирая, захлебываясь кровью, потянул к себе Сенаса.
К себе… в себя.
Разве ты не мечтал об этом, проклятый упырь?! Разве не хотел, так же как все, как любой, кто живет или существует в этом мире, заполучить Паука Гвинн Брэйрэ?! Ну, так вот он! Весь твой! Бери!
Альгирдас был счастлив, когда дух его покидал тело. Был счастлив… почти. Он не нашел сына. Но и умирать пока не собирался. Он сумел удержаться от убийства смертных. Справился с собой и со зверем в себе. Ему предстояла не самая приятная вечность, но по крайней мере, он знал, что не испытает мук совести.
Сенасу же предстояло провести свою вечность в земле, в запахе гниющей крови, в полной и ужасающей неподвижности. А предвкушение мучений, которые испытает враг – это достаточный повод для счастья.
ГЛАВА 4
Высокий рыжий человек с рюкзаком за плечами карабкался по обрывистой скале вверх, к запертым воротам старинной крепости. Когда-то здесь была дорога – колеи, продавленные колесами за несколько веков, кое-где угадывались под каменными россыпями, но несколько лет назад с гор сошел обвал, и теперь от дороги остались только воспоминания.
Странно конечно, почему вдруг такие старые горы вздумали баловаться, как молоденькие, с землетрясениями и оползнями. Еще более странно, что, сгладив, сравняв со скальной стеной часть дороги, стихия не тронула замок. Лишь отрезала к нему путь. Разве что на вертолете садиться между высоких стен. Или вот, как рыжий альпинист, на свой страх и риск лезть на скалу. А страха и риска предостаточно – в случае чего, вниз лететь не меньше трехсот метров. А глубоко в ущелье скалятся совсем не гостеприимные камни, и пенится, злобится глубокая река.
Рыжий присел на уступе, не снимая рюкзака. Вздохнул. Сделал глоток из обтянутой кожей фляги и пробурчал, адресуясь к самому себе:
– Да что ж я, по-человечески подняться не могу?
Словно сомневаясь, он бросил взгляд на протертые о камни перчатки. И, сердито сунув флягу в карман, бросил:
– Этейул!
После чего вместе с рюкзаком, не меняя позы, левитирующим йогом воспарил над камнями. Перелетел через стену и приземлился на ноги во дворе замка.
– Так-так-так, – пробормотал он, оглядываясь.
Стояла середина осени, и небо было прозрачно-синим, а воздух дрожал от чистоты. Солнце отражалось от полированных камней, вымостивших просторный двор. А у крепко запертых ворот, сгрудившись, обняв друг друга, перепутавшись конечностями, лежали скелеты.
Много.
Подойдя поближе, рыжий внимательно изучил эсэсовские эмблемы, поблескивавшие среди костей, поворошил останки носком ботинка. И встряхнулся, поудобнее пристраивая рюкзак:
– Мой мальчик, вроде бы, не разменивался на человекоубийство. Неужели и его заело?!..
Не договорив, он резко обернулся. Достаточно быстро, чтобы увидеть призрачный человеческий силуэт, на глазах просачивающийся сквозь закрытую дверь донжона.
Сбросив, наконец, рюкзак, рыжий кинулся вдогонку.
…Гнилое дело преследование призрака. Пропетляв несколько минут по бесконечным темным коридорам, раз десять споткнувшись, чуть не грохнувшись с лестницы, прогнившие ступени которой не удержали его веса, рыжий, остановился в просвеченном солнцем холле. И рявкнул так, что эхо и летучие мыши заметались, разрезая солнечные лучи:
– Не хочешь по-хорошему? Будем по-моему!
Из прилаженных на спине под курткой ножен скользнул в его ладонь тяжелый блестящий меч.
– Анум когр асурли![24] – пропел рыжий, очерчивая вокруг себя шелестящую стальную сферу. – Когр асурли!.. Зар-раза!
Последнее вырвалось само по себе, когда колдун почувствовал, что его заклинание скользит сквозь пальцы, утекает водой, сыплется мелким как тальк песком, не успев соткаться.
– Хельг! – заорал он на весь замок. – Это ты?!
– А ты кого ищешь, Орнольф Гуннарсон? – прошелестело у него под черепом, неприятно покалывая в ушах. – Разве не меня?
– Зараза, – повторил Орнольф, оглядываясь, – тебя, конечно. Тут призрак какой-то, ты в курсе?
– При-израк, – протянул бесплотный голос, – правда? Откуда бы здесь взяться призраку? Я тут один.
И в полуметре от рыжего великана соткался из солнца и пыли полупрозрачный силуэт. Без лица. Только неяркие огоньки мерцали там, где у человека глаза.
– Хельг… – пробормотал Орнольф. Протянул руку и недоверчиво смотрел, как пальцы прошли сквозь бесплотное тело. – Эйни, ты… что это?.. Почему?!
Ответом ему был довольный смешок.
– Странный ты человек, Касур. Почему кто-то становится призраком? Потому что плохо умер или был лишен правильного погребения. Или очень не хотел умирать.
– Я тебя искал…
– Шестьдесят лет? – недоверчиво хмыкнул призрак. – Обыскался, бедняга.
– Шестьдесят?! – изумленно переспросил Орнольф. – Ты прожил здесь так долго?
– Прожил… Хм-м. Ну можно сказать и так.
– Подожди, – рыжий тряхнул головой и огляделся, – тут есть на чем сидеть?
– У тебя, Касур, всегда есть на чем сидеть, – развеселился Паук, – при себе имеется. Хотя, конечно, пол холодный, еще простудишься.
Орнольф сердито рыкнул и уселся на ступеньку лестницы.
– Я правильно понял, что ты здесь не жил, а умер, причем давно?
– Правильно.
– Но пять лет назад…
– Скончалась миссис Харкер, милая восьмидесятилетняя старушка. В ней текла капелька крови Гвинн Брэйрэ, Орнольф. Ты почувствовал ее смерть, да? Удивительное дело. Я думал тебя уже ничем не пронять.
– Я искал…
– Уже было, рыжий. Повторяешься. Ладно, ты искал, ты нашел. Доволен?
– Нет.
– Что опять не так? Паук снова не угодил мистеру Касуру?
– Видишь ли, – Орнольф довольно легко сумел вернуться к правильной манере общения с Хельгом: все его насмешки просто нужно было пропускать мимо ушей. Эйни не угомонится – ему не надоедает изводить собеседника, но нервы целее будут. – Видишь ли, Хельг, по всему выходило, что ты должен быть жив. Я долго не мог тебя найти, зато нашел Хрольфа, и он объяснил мне, где искать тебя. Неприятно, но факт: ты своим проклятием привязал его к себе. Дигр всегда знал, где ты находишься, иначе как бы он смог отчитаться о сделанной работе?
– О какой еще работе? – прошипел Паук, сразу растеряв веселость и язвительность.
– Да в рюкзаке у меня, – Орнольф кивнул в сторону выхода. – Там, во дворе, рюкзак, а в нем плащ. Дигр мне его отдал и скончался от переживаний. А если он умер, значит ты жив. Иначе мой братец не дождался бы смерти.
– Братец? – переспросил Паук брезгливо. – Ты так его называешь?
– Я его называю Жирным Псом, – теперь для Орнольфа настало время улыбнуться, – а ты ревнуешь. Показывай, где тело. Пойдем, Хельг, пойдем, я и сам найду, но на это время уйдет. Лучше уж ты меня проводи.
– Там Сенас, – серьезно предупредил Паук.
– Где?
– В моем теле. Долго объяснять. Выпускать я его не собираюсь, а что делать с ним не знаю. Его в часовне похоронили, мне туда не попасть.
– Слушай, я, конечно, всегда знал, что ты мастер выкидывать всякие фокусы… – Орнольф озадаченно взъерошил короткие волосы, – от тебя всего можно ожидать, но… нет. Не понимаю. Как Сенас оказался в твоем теле? И почему ты бродишь здесь тенью отца Гамлета? И что не так с часовней? Где она?
– Пойдем, – вздохнул Паук, – покажу.
Идти пришлось довольно долго – через весь первый этаж замка, а тот, несмотря на компактность, оказался совсем не маленьким.
– Грязища у тебя тут, – недовольно заметил Орнольф, – пыль вековая. Ты же всегда был чистюлей.
– Дурак.
Волна ностальгических воспоминаний снова заставила улыбнуться. Вот он Эйни, весь как есть, ничего не меняется ни за десятилетия, ни за века. И словно принесенные на гребне этой волны, к вискам щекотно прикоснулись невесомые нити паутины.
– Глаза закрой, – буркнул Паук, – мне так легче.
Орнольф послушался. И встал, споткнувшись. Пыльный коридор с висящими на стенах грязными, ободранными тряпками, преобразился. Засиял полированный камень. Брызнули краски с гобеленов и шелковых знамен. Легкий сквозняк принес откуда-то ароматы незнакомых цветов и трав.
– Все понял, – поспешил заверить Молот Данов, прежде чем Паук выскажет очередное нелестное замечание, – смотрел не под тем углом. Сейчас исправлюсь.
– А ты еще умеешь смотреть правильно? – в призрачном голосе звучал нескрываемый скепсис.
– Я уже умею, – уточнил Орнольф, – долго объяснять. Слишком много всего случилось за время второй мировой.
– Да, – без особого интереса обронил Паук, – смертные опять воевали. Я что-то такое слышал…
Датчанин вспомнил груду скелетов во дворе замка и почел за благо не углубляться в военные темы.
Шелковые ниточки паутины исчезая скользнули по коже. Орнольфу захотелось поймать их, удержать, и вместе с ними удержать теплое чувство. Пусть ненадолго, но между ним и Хельгом снова протянулась волшебная нить.
– Поверить не могу, что ты пришел, – еле слышно проговорил Паук. – Теперь не знаю, что и думать.
– Не думай, – отмахнулся Орнольф. – Это часовня?
Потом до него дошло, и он застыл на пороге:
– Что значит, не знаешь, что думать? Ты не ждал меня?
– Сегодня нет. И вообще не ждал. Вон он гроб, видишь, пылью зарос.
Да уж, внутри просторной часовни было по-настоящему грязно. Хоть как смотри, под любым углом, эти пыль и запустение не были иллюзией.
Что там Хельг сказал? Что не может сюда войти? Грязи боится? Инфекции?
Орнольф хмыкнул и перешагнул порог. Из-под подошв поднялись клубы пыли. Захрустела под ногами каменная крошка.
– Домовина у тебя какая-то… затрапезная, – рыжий разглядывал простой деревянный ящик, намертво забитый гвоздями.
– Это не мое, – Паука было не видно, остался только голос, – это Сенаса. Не трогал бы ты его.
– Почему?
– Он может освободиться.
– Если за столько лет не освободился, – рассудительно заметил Орнольф, – значит и сейчас не вылезет.
Он положил ладонь на крышку и медленно поднял руку. Гвозди со скрипом начали выходить из старого дерева. В нос ударило чудовищной вонью… и такой же чудовищной была вдруг осенившая мысль: «Если изнутри так воняет, что осталось от тела?»
Пробормотав очищающее воздух заклятье, Орнольф сбросил с ящика крышку, и наружу из домовины рванулась густая, тускло блестящая масса черных волос. Слежавшихся, грязных, похожих на огромную нечесаную кудель, до которой добрались кикиморы.
– Рыжий, скажи мне, призраков может тошнить? – бледно поинтересовался Паук.
– Думаю, может. Ты такой впечатлительный, Эйни! – Орнольф не удержался от шпильки, хотя чувствовал себя не лучше. Всякое видал, подумаешь, волосы, но там, под ними должен быть… о, Господи, там должен быть Хельг!
Он едва успел отвернуться от гроба, чтобы не стошнило прямо внутрь.
– Ты такой впечатлительный… – немедленно отыгрался Паук.
Орнольфу показалось, что сказано это было просто по обязанности.
– По крайней мере, – произнес он, стараясь, чтобы голос звучал бодро, – мы знаем, что ты… что оно… кхм… живое. Относительно.
– Что ты собираешься делать?
– Взглянуть.
Прикасаться к «этому» Орнольф точно не собирался. Отошел на пару шагов и действовал теперь только с помощью чар. Морщась, он перебросил основную массу волос через верхний край домовины, так, что стало видно заполняющую ящик землю и тело, лежащее в земле вниз лицом. Одежда за десятилетия не только не истлела, но даже не потеряла вида. Эйни – еще тот щеголь, он даже в гробу оказался в одеяниях фейри. А под левую лопатку был вбит деревянный кол, срезанный так, чтобы за него нельзя было ухватиться. Странно, почему, проделав эту операцию, не сделали всего остального?
– Почему тебя не похоронили как подобает? В смысле, хоть как-нибудь?
– Да не меня! – рявкнул Паук. – Сколько можно тебе повторять – это Сенас! Похорони его, и он тут же освободится. Сбежит – ищи потом.
Орнольф кивнул. Перевернул тело и, издав невольное «ф-фу!», отвернулся от ящика. Ужасно! Хотя, конечно, не сравнить с лезущими через край волосами.
– Хельг, – позвал он, – глянь сюда. Тебе понравится. Страшный стал, как лежалый покойник… ох… прости. В общем, уже не красавчик. Далеко не красавчик. Значит так, – он осмотрел шрам на горле, оценивающе оглядел свитые в причудливые спирали, полуметровые когти, – оставлять все как есть я не собираюсь. Это выглядит безобразно, и это твое тело, поэтому безобразия пора прекращать. Хочешь ты или нет, а кол нужно вынимать и возвращать тебя к жизни.
– В этом?! – ужаснулся Паук. – Ты ведь не всерьез?
– Есть другие предложения? Да не переживай так, отмоем, пострижем, причешем, будешь похож на человека. Лучше расскажи, как вышло, что Сенас оказался в твоем теле? Куда девалось прежнее? То, что ты ему еще давно подыскал?
– Уничтожили его, – буркнул Паук, явно не стремясь вдаваться в подробности. Но Орнольф выжидающе молчал, так что пришлось объясниться: – Местные охотники развоплотили. Приняли за обычного упыря, и… вот. Освободили.
Если рыжий и имел, что сказать по поводу расторопности подчиненных Паука, то деликатно не подал вида. Только уточнил:
– А ты снова его воплотил?
– Как видишь.
– Где два раза, там и три, – заметил Орнольф. – Кто мешает тебе еще раз повторить этот фокус? Во дворе не меньше полусотни скелетов, подойдет любой.
– А, – без интереса вспомнил Паук, – ты об этих. Ладно, тащи гроб на улицу. Попробуем… Только сначала, сделай милость, отмой это как следует.
– «Это», – ухмыльнулся Орнольф. – Ладно, как скажешь.
Дальнейшее заняло довольно много времени. Но даже после трех часов водных процедур, полоскания в семи водах, с щелоком и всевозможными эльфийскими благовониями, Паук брезгливо шипел, не желая приближаться к собственному телу.
В конце концов Орнольф потерял терпение. Он готов был мириться с капризами Хельга, он, безусловно, был перед ним виноват и, разумеется, пошел бы на все, чтобы загладить вину. Но тот, брезгливый как породистый кот, ожидал, кажется, что с его тела сдерут кожу, а то, что останется, выпотрошат, как египетского покойника, и не соглашался возвращаться в тело на других условиях.
А освежеванные и потрошеные тела к жизни не возвращаются.
– Хватит! – сказал Орнольф. – Достаточно. Готовься ловить Сенаса.
Он приволок в просторный холл замка сразу десяток скелетов, чтоб было из чего выбирать. Еще раз придирчиво осмотрел лежащее на каменном полу иссохшее тело. Ну, ей богу, мумия! Если бы не еле заметное биение оусэи: дрожь пробитого сердца, невидимая даже искушенному взгляду, ни за что не подумаешь, что под обтянутыми кожей костями не прах и песок, а душа, полная ненависти и страстного желания освободиться.
– Готов?
– Не знаю, – уныло пробормотал Паук.
– А кто знает?! – не выдержал Орнольф. – Всё. Я вынимаю кол.
Сказал и сделал. Делов-то…
…Альгирдас не успел увидеть Сенаса. Не успел даже испугаться. А разозлился лишь тогда, когда оказался в темноте. В глубокой кромешной тьме, где было страшно холодно и страшно одиноко.
И просто страшно.
Он давно разучился бояться. Но оказалось, что эта способность из тех, которые не забываются.
Когда бесплотный Сенас метнулся мимо, пронесся сквозь перекрытия и исчез где-то за пределами замка, Орнольф быстрее мысли обвел себя и неподвижное тело на полу защитным кругом. Разбросал во все стороны ограждающие чары. Подумал, что Хельг придет в ярость, но, вообще-то, им здорово повезло. Повезло, что Сенас оказался так напуган. Что упырь предпочел бегство сражению. Сам Орнольф никогда не мог сражаться с Сенасом на равных. А Хельг, способный запугать кого угодно, способный победить кого угодно, сейчас не справится и с пиллигвином .
Хельг?
– Эйни… ох, проклятье, малыш…
Орнольф рванул из ремней свернутое в скатку одеяло. Но помедлил секунду…две… пять… помедлил, прежде чем закутать распростертое на камне нагое тело. Не верил глазам, не знал, что так бывает, – тысячу лет прожил на свете и не знал! Успел забыть этот свет, исходящий от безупречно гладкой кожи, успел забыть, как мерцает и переливается шелк нереально черных волос, успел забыть эту красоту, нечеловеческую, ангельскую, сидскую красоту. Совершенство звезды, воплотившейся в бессмертном теле.
И себя успел забыть. На долгие пять секунд словно выпал из реальности. Не нашел себе места в мире, где существует идеал.
Зачем здесь кто-то еще? Зачем все другие там, где уже есть Эйни?
Который сейчас замерзнет до смерти.
Орнольф сноровисто завернул бессильно обмякшего Паука в одеяло, легко поднял на руки и отправился разыскивать ближайшую спальню.
Восхищение и трепетный восторг улетучились, уступив место привычной практичности. Звезда или ангел, как его ни называй, а все равно без присмотра и опеки Эйни мигом попадает в неприятности. Он, конечно, совершенство, он, разумеется, идеален, он неповторим. И он с идеальной, совершенной, неповторимой легкостью наскребает себе на хребет всевозможные беды.
А что делать? Ума-то нет. Один гонор только.
Рано или поздно к нему вернулась способность чувствовать. Холод и тепло, вкус крови, прикосновения… Боль? Нет, боли почти не было. Очень редко она давала о себе знать, когда в теле, в глубине мышц, пробуждалась так долго спавшая сила тэриен. Орнольф поил его кровью. Проливал по капле на губы, так что не нужно было даже глотать: кровь таяла на языке, как изысканнейшее лакомство. А руки рыжего были осторожны и ласковы. С телом, семьдесят лет пролежавшим в пропитанной кровью земле, было довольно много возни. И рано или поздно Альгирдас перестал бояться.
Он все еще напрягался где-то внутри, когда чувствовал, как Орнольф касается его. Это был страх из глубокой древности, страх, о котором нужно было помнить всегда. Но теперь этот страх отступал, едва дав знать о себе. Сжимался в точку и прятался, лишь чуть-чуть холодя сердце.
Орнольф остриг ему волосы, но не коротко, как раньше, оставил длинными, ниже пояса. И не лень ему было промывать и расчесывать их, прогоняя въевшийся запах могилы.
– Не лень, – сказал рыжий. – Ты носил когда-то длинные волосы, я помню. Так ты похож на себя тогдашнего. И вообще… мне нравится. – Он наклонился и поцеловал Альгирдаса в висок. – Эйни, птица-синица, – прошептал, щекоча кожу теплым дыханием, – ты уже не боишься меня. Это же хорошо, малыш. Это значит, что все правильно.
Да. Все было правильно. Кто-то когда-то сказал, что любовь – это желание обладать. Наверное, так оно и есть.
…– Мне тяжело быть рядом с тобой. Дурная кровь, наверное… ты ведь помнишь Дигра? Бороться с демоном в собственной душе все труднее. И я начинаю бояться себя.
– Или меня? – спросил Альгирдас. – Или того, что можешь получить то, чего хочешь? …
Оказалось, что память сохранила каждое слово. Оказалось, что и Орнольф никогда не забывал. Никогда.
Паук не продается. И это не было торгом, это было честным и безжалостным признанием того, что Орнольфу достаточно взглянуть в небо, чтобы звезда сама упала к нему в ладони. Не потому, что Альгирдас хотел этого. А потому лишь, что рыжий, желая обладать, уже владел всем, к чему стремился. Так уж сложилось.
И хвала богам, Орнольф наконец-то понял это. И понимания оказалось достаточно.
А когда Паук наконец-то смог встать с постели, Орнольф бросил на кресло рядом плащ, переливающийся сотнями тысяч крохотных чешуек. Плащ из змеиной кожи.
– Фу! – скривился Альгирдас. – Убери эту гадость!
– Не хочешь примерить? – рыжий радостно скалился.
– Даже смотреть не хочу. Как подумаю, откуда взялись эти змеи… Немедленно убери. Брось в камин!
– Из пупка, – ухмыльнулся Орнольф. – Ты не поверишь, Эйни, но змееныши рождались из пупка. Не кривись, плащик стерильней презерватива. Пусть здесь полежит. Вон какой красивый, переливается, блестит, – ты такое любишь. Посмотришь. Привыкнешь. А там, чем черт не шутит, примеришь. Зря что ли тысячу лет дожидался? Подожди, он тебе еще понравится.
Так оно в конце концов и вышло.
Орнольф, он умный. Он никогда не ошибается.
ЭПИЛОГ
Снаружи шел снег. Воздух был холодным и свежим, показалось даже, что если глубоко вдохнуть – закружится голова. Но конечно этого не могло быть.
Орнольф поддерживал его за локоть, не то, чтобы помогал идти, но готов был поймать, если вдруг подведут ноги. Альгирдас вышел на крыльцо и остановился, глядя вверх, на кружащиеся в темном небе белые крупные хлопья снега. В первый раз за чертову прорву лет он дышал, чувствовал ветер и землю под ногами.
Вытянув руку, Альгирдас поймал на ладонь несколько снежинок, улыбнулся, разглядывая узоры на острых лучах.
Снежинки не таяли на коже.
Не таяли…
Но раньше, чем сердце укололо болью, Орнольф взял его запястье, поднес руку к губам и легко дохнул. Снежные звездочки превратились в прозрачные капли.
– Я же говорил, что буду твоей тенью, – рыжий грел ладони Альгирдаса в своих теплых руках, – снег тает, Эйни. Снег всегда будет таять, пока я с тобой. А я тебя больше не брошу.
Он совершенно не умел стыдиться своих чувств, не считал нужным их скрывать, прятать любовь, живущую в каждом слове, за какой-нибудь дурацкой шуткой. И в подобных ситуациях Пауку всегда приходилось выкручиваться самому, призывая на помощь самые скверные черты своего характера.
Вот и сейчас он… думал, что сказать. Какую гадость брякнуть, чтобы в теплую волну нежности высыпались камни и колючий песок. Орнольф любил его. Он любил Орнольфа. Оба это знали. Но рыжий умел облечь любовь в слова, а Паук умел превратить слова в ледышки.
Нет. Ничего не придумалось. Альгирдас молча ткнулся лбом в плечо Орнольфа, позволяя обнять себя. Он потом что-нибудь скажет. Какую-нибудь пакость – это уж обязательно. Но можно же хоть когда-то промолчать, просто, без слов, раствориться в теплом объятии родного брата. Единственного на весь мир человека, знавшего об одиночестве столько же, сколько знал он сам.
Несколько десятилетий спустя Альгирдаса спросят: «Почему ты его слушаешься? Ты же лучше во всем!»
А он даже не поймет, о чем его спросили. Лучше Орнольфа? Нет. Не хуже, возможно. Да и это потому лишь, что рыжий слишком добр к нему. И конечно ни тогда и никогда раньше Альгирдас не «слушался» Касура. Просто Молот Данов всегда знал, как сделать лучше. И спорить с ним было глупо. А Паук не любил делать глупости.
КНИГА ТРЕТЬЯ
ВОЛК
Асфальтовый омут, бензиновый праздник.
Опять полнолуние – дьявольский май!
Шальное веселье в преддверии счастья.
Дорога на небо! Не медли! Взлетай!
В упряжке движка – 32 жеребенка
Несут тебя вверх сквозь прозрачную ночь
Больная луна – глаз слепого ребенка,
Столбы и деревья уносятся прочь.
Холодным металлом оковано сердце,
Под черною кожей живой механизм.
Дорога на небо. И некуда деться.
Здесь нет поворотов. Не вверх – значит вниз.
Дорога на небо. Конец и начало.
Неясно, что в венах – огонь или кровь.
Полет – это много, а жизнь – слишком мало.
Зачем тебе нежность моя и любовь?
Да, все понимаю, да все принимаю,
Я знаю – я лишняя. Значит – прощай.
Дорога на небо тебя увлекает.
Там нет места мне. И не будет. А жаль…
ПРОЛОГ
Адельберт фон Грюнг отдыхал в своем маленьком саду, на маленькой скамеечке, за большим бокалом пива. Он хорошо поработал сегодня: альпийская горка требовала внимания и ухода, но это был благодарный труд, и Адельберт считал, что заслужил свое пиво и вечер, который можно посвятить только себе.
Из открытого окна кухни слышно было исполняемую по радио веселую песенку. И голос Анны, мелодично подпевавшей приемнику. Она совсем старушкой стала, его Анна, только голос и остался молодым, да еще глаза, как и прежде ясные, насмешливые или строгие, – это зависит от ситуации.
Адельберт знал, что жить его супруге осталось чуть больше года. И знал, что будет сожалеть о ее смерти. Но скорбь пройдет, он уедет из этого города, снимет личину старика и снова станет молодым. Бессмертным. Только, наверное, не женится больше никогда. Двух раз вполне достаточно, чтобы запомнить: терять близких, любимых, слишком больно, чтобы позволять себе радость от их обретения.
Да. Достаточно. Больше он не будет любить. И, видимо, больше не будет работать.
Адельберт фон Грюнг, уже семьдесят лет прожил под этим именем, полученным при рождении. Но в мыслях он продолжал называть себя Кео , это означало «туман». Его настоящее имя, данное Пауком Гвинн Брэйрэ.
«…– Ты тоже так думаешь, рыжий?
– Как именно?
Тихое, злое шипение.
– Не делай вид, что не понимаешь меня. Вы, наставники, считаете с некоторых пор, что молодежь прежде всего должна помнить о своей стране. Вы воспитываете не Гвинн Брэйрэ, а разноплеменных чародеев, каждый из которых, знает только себя и свою родину…
– Не преувеличивай, Хельг. Времена меняются, люди тоже меняются, мы должны считаться с переменами…
Голоса слышны из рабочей комнаты наставника Касура. И шестнадцатилетний Кео прекрасно знает, что ему нельзя слушать. Он не вовремя пришел, так бывает, надо просто уйти и подождать, пока наставник закончит разговор.
Но еще Кео знает, кто это зашипел там, за дверью. Знает, почему тянет по полу холодком. И нет никаких сил удержаться, не подглядеть хоть одним глазком, и очень хочется увидеть.
ЕГО!
Паука Гвинн Брэйрэ, главу братства, живую легенду, зреть которого во плоти удостоены лишь лучшие из тех, над кем провели обряд баст. Говорят, что он не похож на человека. Еще говорят, что он вообще не человек. Ходят слухи, что он – бог, единственный бог, который остался на свете, и что именно он изгнал всех других богов, которые мешали жить смертным.
О чем они говорят?
… – Вижу, я не убедил тебя?
Кео заглядывает в щель неплотно прикрытой двери. Он видит наставника Касура, стоящего рядом с отвернувшимся к окну незнакомцем. Тот сидит в кресле. Худощавый, длинноногий, стройный. С очень короткими черными волосами. Он не производит особого впечатления, и, наверное, именно поэтому Кео смотрит на него, не отрываясь. Смотрит, потому что хочет понять: что же такого в Пауке Гвинн Брэйрэ.
– Трудно сказать… может быть, убедил. Но мне гораздо сложнее будет держать в руках сотни разрозненных групп. Разные страны, разные обычаи, разные интересы. Орнольф, а если они возьмутся воевать между собой?
– О чем ты, Эйни?! – Кео не видит лица наставника, но по голосу слышит, что тот улыбается. – Это смертные воюют, а мы никогда не будем вмешиваться в дела смертных. Уж поверь мне, это правило остается неизменным, что бы ни происходило в мире.
– Дрейри погиб, – невпопад произносит Паук.
Возникшая пауза полна боли и беспросветной тоски. И наставник Касур поднимает руку, как будто хочет погладить собеседника по голове, как будто тот – ребенок. Но этого, конечно же, не может быть. И рука опускается, сжимаясь в кулак.
– Как? – спрашивает наставник.
– Честно, – отвечает Паук. – Дети и молодые братья должны уехать. Будет тризна. Тризна охотников. Я не хочу видеть на ней никого из наставников, и никого из молодежи. Ты понял, Касур?
– Никого – значит, и меня тоже?
– Да.
Что-то меняется… в интонациях? В воздухе вокруг? Или не меняется вовсе, а только кажется, что изменилось. Паук встает, вот сейчас он повернется лицом… и Кео, не задумываясь, тише тени выскальзывает на улицу, бегом бежит подальше от дома наставника. Он не знает, о чем они говорили. Не понимает. Но он уверен в том, что больше не хочет видеть Паука Гвинн Брэйрэ.
Никогда.
Это может быть слишком опасно».
«А если они возьмутся воевать между собой?»
Кео не в чем упрекнуть себя. Да, он воевал. Воевал с другими такими же, с теми, кого считал когда-то братьями. Но в этой войне воевали все. А Паук, он просто исчез, и некому было остановить их, некому было объяснить, почему воевать нельзя. Братство? Да, братство – это святое, но любой человек, если есть в нем хоть капля чести должен сражаться за свою страну. За Родину. И нет ничего важнее.
Паук погиб. Ходили такие слухи, и если пятьдесят лет назад они еще казались нелепыми, то к началу войны уже стало ясно, что это правда. Паук погиб. И на него нашлась управа – на прекрасного, печального бога. По одному его слову Кео и все другие братья немедля вышли бы из проклятой войны. Но Паука не стало. И некому было их остановить.
А теперь и братья погибали, один за другим. Бывшие друзья, бывшие враги, могущественные чародеи, ветераны, герои того фронта, о котором даже не подозревает большинство людей. Кто-то убивал их, охотников, – может быть, тот же, кто убил Паука. Адельберт ничего не желал знать об этом. Он давно оборвал все связи. Он был крайне осторожен. И он не зря носил имя Кео. Растаять, затеряться, стать невидимкой для всех – это талант, отличавший его от других братьев. Адельберт был уверен в своей безопасности.
Вплоть до того момента, когда веселая песенка по радио закончилась, сменившись сигналами точного времени.
Именно тогда двое вошли в его сад. И он узнал обоих. Рыжеволосого, огромного, молодого парня. И прекрасного, бледного мальчика рядом с ним.
Двойники? Тени? Призраки, рожденные усталостью и памятью чародея?
Не все ли равно?
Они вернулись! И это – счастье. Ведь вместе с ними вернулась жизнь – та, прежняя, казавшаяся ушедшей навсегда.
– Кео, – тихо проговорил Паук, – ты нарушил закон.
– Я… – голос сорвался в кашель. Чертова личина старика! Кео сбросил ее, как змея сбрасывает шкуру. Все объяснения с Анной – потом, с соседями – после, все – после. Молодой, могущественный, бессмертный, он встал, глядя на своего командира. Нет, на своего бога, единственного настоящего бога в его долгой жизни. – Я защищал свою страну, Паук. И я готов… понести любое наказание, но не жалею о том что сделал. Я был прав. Мы все были правы.
– Выбирай, – серебристые глаза смотрели прямо в лицо, и Кео видел в них знакомую по прежним векам темную печаль, – что мне отнять у тебя, охотник? Жизнь или талант?
«Жизнь!» – без раздумий выбрало сердце.
Анна на кухне строго прикрикнула на кошку. Кео знал, что через полминуты жена непременно бросит в кошачью миску кусок печенки. Она была никудышным воспитателем, его старушка, зато кошка и внуки, и соседские дети не чаяли в ней души. А ей оставалось жить так недолго.
– Отними мой талант, но забери и молодость тоже, – сказал Кео, – жизнь будет нужна мне еще полтора года, и я хочу прожить ее стариком. И еще, Паук, скажи, это ты убил всех других?
– Я, – прямо в душу скользнула тонкая нить паутины, – все другие выбирали смерть. Наверное, потому что они были моими учениками, а тебя учил Касур. Прощай, Кео. Отныне ты до конца своих дней смертный по имени Адельберт.
ГЛАВА 1
В этом году Вальпургиева ночь совпала с Пасхой . Случай не уникальный, но на памяти Маришки такое случилось впервые. По крайней мере за те несколько лет, что она интересовалась всяким таким… разным.
Определение «всякое такое» лучше всего характеризовало ее отношение к этому самому «разному». Язык не поворачивался называть это оккультизмом, каббалистикой , магией и прочими расхожими, понятными всем словами. Во-первых, потому что всем понятные слова вовсе не означает, что они действительно понятные. Во-вторых, потому что слишком уж громко звучит. А у Маришки хватало совести не зарываться, и не приписывать себе несуществующих достоинств. Да к тому же стоило только взглянуть на пестрящие в газетах рекламы оккультистов и черно-белых магов всех ранжиров, чтобы пропало всякое желание относить себя к этой братии.
Люди фигней страдают – их проблемы. А нам, спасибо, не надо.
И все же, все же, все же… Среди одноклассников и соседей за Маришкой закрепилась стойкая репутация, если не колдуньи, то уж во всяком случае, гадалки. Она легко и доверчиво относилась к таро , карты платили ей взаимностью, предсказания выходили удачными и приносили смешной, но приятный доход. Коробки конфет, деньги на пиво и новые безделушки, маленькие миленькие подарки вроде статуэток нэцке . Легкий, ни к чему не обязывающий заработок.
В какой-то момент, ближе к окончанию школы, Маришка поняла, что попала в зависимость от собственной репутации. И не обратила на это внимания, здраво рассудив, что с нее не убудет.
А начиналось все совсем не так весело.
Маришке было тринадцать, до дня рождения оставалось меньше месяца, перевалил через середину и наконец-то потеплел непредсказуемый уральский май, и на занятия в школу ходили уже только те, кому решительно некуда было податься вместо уроков. Отличное время – самое лучшее в году, лучше, наверное, даже, чем каникулы. На каникулах ты гуляешь, сколько хочешь и совершенно свободно, а в конце мая вольный ветер в голове поет с тревожными нотками боевой трубы: узнают родители о прогулах – крику будет.
Вот в один из таких теплых майских деньков Маришка с подругой Санечкой прогуливали уроки без изысков, незамысловато. Пренебрегли кафе, не пошли в кино, а просто устроились во дворе неподалеку от школы. Рюкзачки бросили на скамейку и качались себе на качелях, болтали ногами, трепались о ерунде и о парнях.
То есть, это Санечка – о парнях. А у Маришки с ними как-то не складывалось. Ухаживать за ней ухаживали, но как-то все не те, и не так, и вообще… фиг знает, чего бы хотелось, но не того, что имелось в ассортименте.
Тем не менее Санечку она слушала с интересом. У той мальчиков был вагон и маленькая тележка – все старшеклассники, а один вообще студент. Со своей машиной, квартирой и папой-юристом «что-то-там-газнефтепрома». Санечка обстоятельно пересказывала все события и разговоры вчерашнего вечера, проведенного в компании студента и вдруг, сбившись на полуслове, спросила:
– Ты чего?
«Что?» – хотела переспросить Маришка, но язык не послушался. Зеленые ветки деревьев черкнули по синему небу.
А потом стало темно.
Из комы она вышла только к середине лета. Врачи разводили руками, каждый из них придумывал свою причину для случившегося, ни одна из них не казалась Маришке хоть сколько-нибудь похожей на правду. В медицине она, конечно, ничего не смыслила, но чуяла безошибочно, что медики сами не верят в то, что говорят. А вообще, вот ведь удивительная штука человеческий характер, не прошло и недели после возвращения к жизни, как Маришка уже нашла в ситуации множество плюсов. Убедила родителей, что в другую школу ей переходить не надо. Позаботилась о том, чтобы всем, кто знал ее или хотя бы о ней слышал, стало известно о том, как она ни с того ни с сего отключилась на два месяца. И бурная ее фантазия заработала на полных оборотах.
А что еще делать-то, если не фантазировать, валяясь летом в больнице? Ну, книжки. Ну, поиграться с ноутбуком. Ну побродить в сети… Ах, все не то, все не так, все мелко и простенько!
К тому дню, когда к ней впустили Санечку, история была готова и почти до блеска отглажена. Оставалось опробовать ее на живом человеке и взглянуть на результат.
Каковой превзошел все ожидания.
Санечка, девчонка не глупая, прагматичная, порой до занудства рациональная, не подавившись, проглотила сказку о том, что в Маришку вселился дух. Ни больше, ни меньше. Дух девушки, их с Санечкой ровесницы, увлекавшейся магией и «всяким таким» – сатанистки, короче. Чтобы не путаться, Маришка сделала ее своей полной тезкой. Мариной Рустамовной Чавдаровой. Так получилось даже эффектнее. В общем, девушка эта игралась-игралась, и доигралась.
– Ее убил ее парень, – рассказывала Маришка, стараясь говорить глухо и отстраненно, как будто вспоминая давние, но ужасные события, – принес в жертву дьяволу. И я все так чувствую, как будто это он меня убил. Потому что она где-то здесь…
Санечка взволнованно обвела глазами потолок и стены маленькой палаты.
– Где? – спросила дрожащим шепотом.
– Внутри, – умирающим голосом ответила Маришка. – Мы в один день родились и во всем совпадаем по Пифагору, и по каббале, и по Папюсу. И по Лобачевскому, – добавила она на всякий случай.
Санечке, впрочем, хватило и Пифагора.
– Как близнецы, – пробормотала она.
– Хуже, – Маришка откинулась на подушки, – близнецов хотя бы зовут по-разному.
Первые месяцы учебного года ей было просто весело. Даже учителя – уж Санечка-то позаботилась о том, чтобы история разошлась по всей школе – смотрели на Маришку скрывая за сочувствием задумчивую настороженность. Ну а кто ее в самом деле знает, эту Чавдарову? Ходит вся такая загадочная, вся такая бледная – Маришка сменила тональный крем, – окликнешь невзначай, вздрагивает и сверкает черными глазищами. Потусторонними. И впрямь какими-то странными.
Коллектив преподавателей в школе был великолепный, только пожилой. Директор, приветствуя новые веяния, опасался все же брать на работу учителей со свежими дипломами, хоть даже и университетскими. О педвузах, разумеется, и речи не шло – кому они нужны, выпускницы «педа» в приличной-то школе? Так что дело свое преподаватели знали. А о новинках в мире косметики даже не догадывались.
К концу второй четверти Маришка уже успела приворожить парней половине девушек своей параллели, погадать на картах самым смелым представителям сильного пола, несколько раз к ней подходили с просьбами старшеклассницы. А на новогоднем вечере «сломалась» русичка по прозвищу Рыба.
После того, как среди учителей прошел слух о том, что Чавдарова из девятого «А» сняла порчу с Инны Григорьевны Рыбиной, авторитет Маришки взлетел к верхней отметке общешкольного рейтинга.
И, кстати, появился отличный отмаз от настойчивых ухажеров. Теперь достаточно было сказать с печальным вздохом:
– Лучше тебе со мной не связываться…
И прилипала отлипал. Пребывая в твердой уверенности, что он бы мог бы, что он-то вполне себе… но на фига девчонку подставлять?
Маришка в собственные сказки никогда не верила – не совсем же дурочка. Родители изредка интересовались, не совестно ли ей обманывать, но ясно было, что делали это только по обязанности – надо же дочь воспитывать. А вообще-то мама с папой дружно полагали, что если уж вольно людям верить во всякие глупости, то незачем им мешать.
И единственное, что иногда тревожило Маришку, так это образ того парня-убийцы. Время шло, а он не гас в воображении, наоборот, обретал краски, четкость и яркость. Становился все более живым и настоящим. «Это бяка-закаляка кусачая. Я сама из головы ее выдумала…» В любой момент можно было прекратить задумываться о нем, но Маришке нравилось фантазировать. Пожалуй, даже слишком нравилось. Она придумала ему имя, внешность и историю. С удовольствием изобретала все новые и новые детали, мелочи, грани характера, благодаря которым ее убийца даже ей казался порой реальным человеком. Но однажды увидала на противоположной стороне улицы высокого пепельноволосого парня и испытала мгновенный прилив ужаса. Такого, что на коже выступила испарина, как от вспышки сильнейшей боли.
«Вот ни фига себе! – строго подумала Маришка. – Пора завязывать с придумками».
И завязала. Хотя это оказалось нелегко.
Образ черноглазого блондина с тонким скуластым лицом нет-нет да тревожил ее сны. В этих снах Маришка всегда видела себя не человеком, а картиной, портретом, который пишет Олег. Одним из множества портретов. Она откуда-то знала, что Олег часто рисует ее. Этот же образ прорывался в рассказы, кропаемые Маришкой для узкого круга почитательниц. Круг, кстати, постепенно расширялся. Дамские рассказики со временем превратились в ужастики унисекс, так что распечатки с Маришкиным творчеством стали почитывать не только девчонки, но и парни. В конце концов литераторша, по совместительству – классная дама, поставила перед выбором: Школа юных в литературном или Школа юных на журфаке, но чтобы никакой М.Чавдаровой на уроках и классных часах.
Маришка не расстроилась, а привычно зацепилась за препятствие, использовав его как опору. Нельзя, значит нельзя. И, слава богу, на самом-то деле. И так уже у девчонок имя Олег вызывает романтические судороги. А в пепельный цвет не попытались выкраситься разве что жгучие брюнетки, каковых на всю школу нашлось две – сама Маришка и Зинка Дюбина из одиннадцатого «Б».
Вот она – великая сила искусства!
Да-да, его Олегом звали. И был он блондин. И был он убийца. И не было его на самом деле.
Никогда.
А слава гадалки последовала за ней и в Школу юных. Маришка выбрала журфак, туда же намеревались поступить еще двое девчонок с их параллели и Федька Горянский, который был на год старше. В ШЮК ходили все вместе – вот и получила Маришка «пиар». Не то, чтобы ей это было нужно, но раз уж так вышло, глупо не пользоваться ситуацией.
Она лишь изредка задумывалась: сколько же времени можно дурить народ, и где пределы человеческой доверчивости? Посвятить благим размышлениям больше времени не получалось катастрофически. Учеба в школе, учеба в ШЮКе, работа на городском телевидении – все это вместе съедало целый день и еще отхватывало немножко ночи. Ладно, хоть выпускники Школы юных поступали на журфак со стопроцентным результатом. Иначе пришлось бы еще выкраивать часы на репетиторов. А это уж совсем – никуда. Жить-то когда?
Редактор, прознав о Маришкиных «увлечениях» – это она так говорила «увлечения», умная баба, ничего всерьез не принимала, – несколько раз подсовывала в разработку темы, так или иначе связанные с экстрасенсами. Ерунда всякая: то, что показывают в новостях рано-рано утром. Один раз дала наводку на молодежную тусовку сатанистов. В сатанистов Маришка не верила и работать по теме отказалась наотрез. А так… ни один из экстрасенсов не заподозрил в ней своего человека. Это должно было бы доказать, что Маришка и всякая там сверхъестественная лабуда абсолютно несовместимы. Но доказало лишь то, что экстрасенсы ни черта не смыслят в настоящем колдовстве. Поклонников только прибавилось, среди будущих абитуриентов поползли слухи о том, что Чавдарова большой спец не только в магии, но и «в астрале». В общем, ничего удивительного, что к концу первого семестра репутация работала на Маришку так, как раньше и не снилось.
На областном ТВ вела свою программу Алла Ефимова – психолог, экстрасенс, гадалка и астролог в одном лице, – человек известный в городе и на журфаке. Пугающей худобы дама, предпочитающая в одежде тона сиреневые и розовые, а в прическе – ядовито рыжие. После третьей сессии она сделала Маришке предложение, от которого было трудно отказаться: предложила работать в ее программе. Там был целый штат соответствующих сотрудников, и хотя на экране традиционно появлялась лишь сама Ефимова, всю предварительную работу, как то: составление гороскопов, психологические консультации, рекомендации на каждый день, делали всем коллективом. Аллочка, вопреки Маришкиным ожиданиям, оказалась бабой не вредной и неожиданно щедрой в отношении собственной славы. Она-то действительно считала себя магом и экстрасенсом, а потому полагала, что хотя бы ее жизнь и отношение к окружающим должны строиться на принципах человеколюбия, незлобивости и милосердия.
Чувствуя себя Мариной Мнишек в Москве, Маришка приняла приглашение… и ничего. За полгода ни разу не попалась на вранье. Хотя, конечно, и не врала, если уж на то пошло. Ведь сама-то она не называла себя даже гадалкой, не говоря уж о всяком таком, типа магии и прочей ерунды.
Словом, жизнь налаживалась, хоть и не совсем та, о которой думалось при поступлении на журфак. Летом Ефимова собиралась в долгий отпуск, и таким образом проблема летней практики решилась для Маришки наилучшим образом. Ей предстояло целых два месяца замещать Аллочку на телеэкране. В мае ее должны были представить зрителям…
– Ты им понравишься, – уверенно заявила редактор, посмотрев пробы, – только стиль надо сменить. Прическа твоя… не так смотрится, как хотелось бы.
Подумаешь, ерунда какая – прическа! Надо так надо.
Вообще-то, Маришка своим вкусом заслуженно гордилась. Что в прическах, что в одежде – без разницы. Она всегда умела объяснить парикмахеру, что именно от него требуется, и шмотки для себя выбирала уверенно, как будто ей кто подсказывал. Эта способность тоже была предметом жгучей зависти девчонок: те могли провести в магазине часа полтора, выбирать до умопомрачения и купить, в конце концов, явное не то.
Про парикмахерские и говорить не приходится – туда каждый раз, как на плаху.
А накануне похода к стилисту Маришке снова приснился Олег. Сон был такой же, как всегда: словно бы Маришка не человек, а портрет, который в ее сне пишет ее убийца.
Нет! Не ее!!! Ее он не убивал! Его вообще нет на свете!
Из сна она вырвалась, вцепившись в панику, как в гриву взбесившейся лошади. А проснувшись, поняла, что прическу поменяет, но не так, как хотелось бы Ефимовой. Ей понравилось то, что было на новом портрете.
Аллочке, кстати, новый стиль тоже пришелся по вкусу.
Ну а незадолго до Вальпургиевой ночи девчонки начали смотреть выжидающе. Явно хотелось им чего-нибудь эдакого. По аудиториям волнами пробегали слухи о сатанистах, намеревающихся взорвать кафедральный собор в самый разгар всенощной; о молодежи из православного братства, планирующей перебить за одну ночь всех, кто в бога не верует; об актах вандализма, ожидающихся на городских кладбищах… о ерунде, в общем. Городские каналы вяло мусолили те же темы, добавляя перчику, насколько хватало фантазии.
Так ни во что и не уверовавшая Маришка полагала, что людям просто делать нечего, вот и заморочиваются на всякую байду. Ефимова это ее мнение полностью разделяла. Будучи дамой религиозной, Аллочка утверждала, что в святую пасхальную ночь ни одна нечистая тварь не посмеет даже носа высунуть из преисподней. Ее как-то совершенно не смущало то, что она сама, профессионально занимаясь астрологией, чем дальше, тем больше сближается с теми самыми нечистыми, – проще говоря, становится настоящей ведьмой.
А кого это в наше время смущает? Да еще в России, где и в прежние-то времена, вроде бы религиозно грамотные, суеверий было больше, чем веры. Значительно больше.
– Значит так, – сказала Маришка, – самых смелых и любопытных я могу взять с собой на шабаш. Посмотреть, ясное дело. И не дай бог на вас там кто-нибудь посмотрит. Живыми, может, и выберетесь, но крыша точно потечет – будете потом до старости жить в комнате с мягкими стенками. На таблетках.
Собравшаяся в общежитской «трешке» стайка одногруппниц привычно заглядывала ей в глаза, впитывая каждое слово. Ну, народ! Взрослые же бабы, а ведутся, как дети малые. Маришка, честно говоря, надеялась, что за два дня, оставшихся до часа «икс» девчонки успеют пораскинуть мозгами, понервничают, напугаются и никуда не поедут.
Ей самой не очень-то хотелось тащиться за город – четыре часа автобусом, а потом еще километров восемь пешком. Ночи весной холодные, значит, придется переть на себе еще и рюкзак с курткой, носками и спальником. Хорошо хоть ночевать в лесу нет необходимости – те же восемь кэмэ обратно, и можно без проблем занять любой из брошенных домов в деревне. А там и печки есть, и посуда какая-никакая.
Маришка знала куда ехать, благодаря опять-таки Аллочке Ефимовой. Та целеустремленно собирала сведения о разнообразных «плохих местах» в пределах города, области и вообще страны, коллекционировала фотографии, делала пометки на карте и, надо отдать ей должное, по мере сил препятствовала сборищам. Мера сил была ничего такая, приличная.
«Плохие места», по мнению Аллочки, располагались преимущественно вдали от людей. Но совсем уж в даль, куда-нибудь на север Уральского хребта полезут разве что оголтелые туристы, у которых мозгов нет, только ноги да романтика. А в дали, достижимой для нормальных людей, непременно обнаруживались какие-нибудь деревеньки и один-два участковых милиционера. Тем, как ни странно, доставляло удовольствие забуриться в указанное время в указанное место, перехватить каких-нибудь больных на голову «паломников» и на пинках гнать к электричке или автобусу. Ну а что? Иногда про них потом по телевизору рассказывали – все людям радость.
В общем, место, куда Маришка, скрепя сердце, готова была отвезти одногруппниц, располагалось, можно сказать, поблизости. Рукой подать, блин! И то, что туда понаедет ближе к ночи достаточное количество полувменяемых сатанистов, а также придурков, причисляющих себя к таковым, Маришка даже не сомневалась.
Она бы точно как раз туда и поехала. Ибо ленива несказанно.
Собственно, она бы вообще никуда не ездила, даже будучи сатанисткой. Но девчонки, вопреки ожиданиям, насели. И вышло так, что ехать все-таки пришлось.
Пятичасовым автобусом, для приличия поругавшись с контролером из-за нелимитированых размеров рюкзаков, покурив перед посадкой… Поехали. Весело так. Под хиханьки-хаханьки большой дружной компании, которые весьма раздражают, когда слышишь их со стороны, но совершенно не смущают в собственном исполнении.
Бабки в автобусе иногда недовольно оглядывались, когда девчоночья болтовня переходила допустимый по их представлениям уровень громкости, но вскоре нашли способ расслабиться и получить удовольствие, перемывая косточки развеселым студенткам. В общем, всем было хорошо. Особенно, когда проехали две трети дороги, и других пассажиров в автобусе не осталось. Вообще непонятно: на фига делать рейсы в такую глушь? Неужели, когда нет таких придурков, как Маришка и согруппницы, автобус порожняком гоняет?
А за четыре часа надоело даже болтать. И на улице стемнело. Загород, это вам не город, да и дорога – не автобан, так, шоссейка какая-то, ни разу не главная. Темнота, голый лес, а водила даже свет в салоне не соизволил включить.
Тоска!
Не так уж это было плохо – Маришку, во всяком случае, вполне устраивало. Самая подходящая атмосфера, чтобы задать девчонкам необходимый настрой. Не куда-нибудь едут, на шабаш, а им, блин, весело.
Она экспромтом выдала несколько баек, сообщив, что это правда от первого до последнего слова. Для пущей достоверности привела источники. Во-первых, не наврала. Во-вторых, проверять все равно никто не будет. Охота была выстаивать очередь в исторической библиотеке только для того, чтобы услышать, что книжка в данный момент на руках. В «историчке» все книжки всегда на руках. Во всяком случае, для журналистов.
Вот за что так не любят акул пера, даже будущих?
За вопиющую необразованность, наверное.
Во всяком случае Маришка ценила в сокурсниках именно это качество. Им что угодно впарить можно. Мало кто верит, но все делают вид, что разбираются в предмете и готовы поддержать беседу с любого места.
На байки очень гармонично легли романтические стихи Гумилева. Они, в общем, в любой ситуации к месту, вот и сейчас как тут и были.
В том лесу белесоватые стволы
Выступали неожиданно из мглы,
Из земли за корнем корень выходил,
Точно руки обитателей могил.
Под покровом ярко-огненной листвы
Великаны жили, карлики и львы,
И следы в песке видали рыбаки
Шестипалой человеческой руки.
Никогда сюда тропа не завела
Пэра Франции иль Круглого Стола,
И разбойник не гнездился здесь в кустах,
И пещерки не выкапывал монах.
Только раз сюда под вечер грозовой
Вышла женщина с кошачьей головой…
Лучи фар высветили впереди женский силуэт. Какая-то тетка в белом пальто и косынке шла по обочине. Она не голосовала, но Маришка все равно ожидала, что водила остановится. Нет. Автобус протрюхал мимо. И когда с теткой поравнялись их два окна, она повернулась, чтобы взглянуть на таращившихся изнутри девчонок.
Лицо у нее было медвежье.
Черное рыло, покрытое грубой густой шерстью.
В приоткрывшейся пасти показались блестящие клыки, длинный язык облизнул косматую морду… И Маришка обнаружила, что взвизгнула вместе с остальными.
Показалось? Просто показалось! Но они, толкаясь в проходе, бросились к широкому заднему окну, и успели снова увидеть кошмарную морду, даже разглядели когти на высунувшейся из рукава пальто костлявой руке. Как будто тетка все же решила застопить автобус.
Какие тут, на фиг, баечки? Какие, блин, стихи?!
Под вопрошающими взглядами сразу со всех сторон Маришка слегка растерялась. Но не настолько, чтобы не выдавить как можно более спокойно:
– Я вас предупреждала.
Аж самой полегчало. Тем более что появился легальный отмаз не шарабохаться по лесу в темнотище, а спокойно переночевать в деревне. Или вовсе этим же автобусом уехать обратно в город. Вряд ли кто-то из подружек захочет сейчас идти смотреть на шабаш.
Но до чего же все-таки гибкая у человека психика. Особенно у человека ленивого. Хомо ленивус… Не-ет, хомо мегаленивус! В любой ситуации умудряется найти хорошую сторону, по принципу – лишь бы не работать.
Анька оказалась сообразительнее всех. Ну, или честнее всех – сообразила-то, может, не она одна.
– Слушайте, водила наверняка не местный, – стоя коленками на подпрыгивающем заднем сиденье, она обвела всех настороженным взглядом, – может он из города? Скажем ему, что нам уже не надо в Поташки. Денег дадим и вернемся. Я сразу в церковь пойду…
– Да ладно тебе, – отмахнулась Ленка Иоффе, – так и будешь, что ли, про вечера для пенсионеров писать? Мы зачем поехали? Уж всяко здесь не страшнее, чем за кулисами, когда «звезды» гастролируют.
Аргумент показался убедительным даже Маришке. Ей однажды пришлось побывать на рок-фестивале, в смысле, не в качестве зрителя – это-то завсегда, а в качестве аккредитованного журналиста. Мама дорогая! До сих пор страшно было вспоминать, что творилось за кулисами, и каково было брать интервью у людей, которых до личной встречи Маришка едва ли не боготворила.
Ну, ладно, положа руку на сердце, далеко не всех после этого она перестала уважать. Но… многих. Да уж!
…А кроме того, ни у кого из них, даже у самых пьяных и развеселых, не было десятисантиметровых когтей. Которыми так удобно хватать и тащить, и раздирать…
Где-то между глазами и внутренней стороной век сверкнула искренняя и даже какая-то трогательная улыбка ее Олега.
Маришка дернулась. Во рту моментально пересохло. Но невысказанную мысль насчет когтей и хватания уловили все. Высказала ее, опять-таки, Анька:
– Ленусь, а что ты будешь делать, если это на тебя в лесу из кустов выскочит?
– Блин, девчонки! – взвилась Ленка. – Нас шесть человек! Что, не отпинаемся, что ли?
– Тебя кошка царапала когда-нибудь? – весело спросила Ася. – Ты видела, как у нее когти устроены? Если она схватила, уже не вырвешься, пока кожу не порвешь.
– Ко-ожу порвешь? – бледно протянула Анька. – Фу-у, Насть, давай без подробностей.
– Да фигня, – Ася пожала плечами, – кожа еще ладно! Но ты прикинь, если эта баба за ногу схватит. Ладно просто до кости продерет и мясо лоскутами спустит, а если у тебя мышцы прочные окажутся, или там сухожилия попадутся? Тогда вообще не вырвешься…
«Вообще-то, – отдавая должное образному Настасьиному мышлению, подумала Маришка, – такие подробности – мой конек. Причем, литературный».
Проняло отчасти даже бесшабашную Ленку.
– Давайте хоть до Поташек доедем, – попросила она, – может, на обратном пути кого-нибудь перехватим. Может, эти сатанисты тоже на автобусе в город поедут?
– Тогда бы они и сейчас с нами ехали, – резонно заметила Анька.
– Утром можно будет на место сходить. Поснимать. Следы же останутся наверняка. Утром-то не страшно.
– Если «оно» тут водится…
– Оно уже в десяти километрах сзади. Или даже больше. Нас по-любому не догонит. Вряд ли в это время здесь легко поймать тачку.
– Особенно с такой рожей, – хихикнула Аська.
Шуточка не ахти, но смеялись до слез. Аж животы заболели.
В общем, пока добрались до Поташек, Маришка уже почти уверилась в том, что страшная тетка на дороге им просто привиделась. То есть не сама тетка, конечно, а то, что у нее морда медвежья. Темно же – вот и померещилось.
Из них шестерых, она единственная напрочь не верила ни во что сверхъестественное. Может, поэтому и снискала себе славу знатока. С репутацией частенько так бывает: чем больше от нее открещиваешься, тем прочнее она становится.
…Автобус, скрипнув нутром, остановился возле гофрированной металлической будки. Открылась передняя дверь.
– Поташки, что ли? – бодро спросила Ленка.
Водитель не ответил. Но в свете фар чуть впереди, за остановкой виден был черно-белый щит с названием. Точно: Поташки. Ну, и дыра, даже автовокзала нет. Значит, автобус сейчас обратно пойдет? Может, Анька права: попросить водилу отвезти их в город? …
Ленка уже подхватила рюкзак и, цепляясь им за спинки сидений, потопала между креслами.
– А здесь нет никого, – сообщила она, дойдя до кабины.
– Быстрый какой, – прокомментировала Анька, в свою очередь навьючивая рюкзак.
– Ну так, – Ася была как обычно рассудительна, – за четыре часа описаться можно.
Да уж, все так, все правильно. Но Маришку неприятно удивило ощущение, что водительское кресло пустовало последние полтора часа. Автобус-призрак, ага. «Летучий Икарус».
Они покурили на улице, осматриваясь, прислушиваясь, любуясь на звезды, которых здесь, вдали от города, было куда больше.
– Холодно, блин, – поежилась Ленка. – Слушай, Мариш, если то вот, Поташки, я бы не сказала, что там осталось пять дедов на десять домов.
Водила, по всему судя, убрел по делам основательно. Может, его понос пробрал за четыре часа поездки? Диарея не шутит… А за взгорком, по которому бежала, отходя от шоссе, грунтовая разбитая дорога, светилось неяркое электрическое зарево. На деревню в десять изб и впрямь не похоже. С другой стороны, написано же «Поташки. 500 м». Стало быть, Поташки и есть. Или у Аллочки неверная информация, или деревня захвачена и обжита сатанистами. В любом случае, там наверняка есть, где переночевать и согреться.
– Айда, – распорядилась Маришка, – что тут мерзнуть?
Ну, и пошли.
Если у кого и возник закономерный вопрос, как первоначально виделся Маришке двухчасовой поход в темноте через незнакомый лес к неведомому «плохому месту», озвучивать его никто не стал. После теплого автобуса свежий ночной ветер выдувал из головы все мысли, кроме как оказаться под крышей.
Выглядела деревня неплохо. Старые фонари под жестяными шапочками светили с деревянных столбов желтым светом, а не мертвенно-синим, как в городе. Уютно светились и щели между ставнями. А тротуары, вопреки ожиданиям, оказались чистыми – сточные воды и грязь текли по сточным же канавам. То есть, сам факт наличия тротуаров говорил в пользу Поташек, как места, затронутого цивилизацией. Другое дело, что это было совсем не то, чего ожидали девчонки, да и сама Маришка.
Ну и ладно. Мало ли… купил деревню какой-нибудь новый русский, перестроил, заселил. В наше время чего только не бывает. Кстати, может быть, здесь и гостиница есть? Или общежитие?
Они еще даже не начали оглядываться в поисках аборигенов, которых можно было бы расспросить на эту тему, как ноги вынесли к двухэтажному каменному дому. При взгляде на него первым приходило на ум слово «казенный». В хорошем смысле. От окон, забранных крупной решеткой, от железной двери, подпертой, чтоб не закрывалась, деревянной колодой, от желтого линолеума на полу за дверью – от всего в совокупности веяло «Администрацией». А провинциальная администрация, несмотря на все перемены в общественной жизни, до сих пор с большим уважением относилась к журналистам.
– Допоздна работают, – с уважением отметила Маришка.
И тут же сообразила, что Аллочка, несмотря на уверенность в том, что нынешней ночью нечистая сила побоится вылезти на волю, вполне могла предупредить здешнее начальство о намечающемся рядом с деревней шабаше. А ну как примут их здесь не за журналистов, а за сатанистов? Деревенские – народ въедливый, от них удостоверениями не отмашешься.
Ладно, если что, можно на Аллочку же и сослаться.
– Мы тут от программы Ефимовой, – предупредила Маришка спутниц, поднимаясь на деревянное крыльцо, – я – журналист, а вы – практикантки. Студики у всех с собой?
Дурацкий вопрос. Они же билеты на автобус покупали. Ну, да ладно.
Продумать план действий досконально они не успели. Трех ступенек крыльца и пары метров выстланного линолеумом коридора для проведения полномасштабного совещания не хватило. Так что действовали экспромтом. То есть Маришка не успела объяснить, что Ефимову нужно упоминать только «если что», а девчонки не успели подумать. Вот Ленка и брякнула с разбегу, едва увидела перед собой живого человека:
– Мы из программы «Тайновидение». Вам насчет нас звонили.
Она не спрашивала, она утверждала. Ленка – еще та пролаза, у нее жизнь тяжелая, она на культуре специализируется.
– Нет, нам не звонили, – ответил полный усатый дядька, подымаясь из-за письменного стола, – погоды сырые стоят, связь никудышная. А вы проходите, садитесь. Меня Виталий Макарович зовут.
– Елена Иоффе, – Ленка первая вошла в кабинет и уселась на жесткий стул, плюхнув на пол рюкзак.
За ней цепочкой вошли остальные. Маришка последней. Так глубоко задумалась о том, как будет объясняться с Аллочкой, что не сразу сообразила, когда ей протянули стакан с горячим чаем.
А Ленка, оказывается, всех уже успела представить. И разговор сам собой завязался. Все-таки, что есть, то есть: до деревни новые веяния в отношении СМИ еще не добрались. Виталий Макарович, оказавшийся председателем, был их визитом польщен и нисколько этого не скрывал. Правда, когда понял, наконец, зачем именно явились в Поташки столичные барышни, он изрядно озадачился. Оказывается, все мысли поташкинцев в конце апреля занимали сельхозработы, уж никак не сатанисты. И в силу общеизвестных свойств человеческой натуры, селяне в глубине души были убеждены, что схожие проблемы решает весной все человечество. Ну, так или иначе. Хотя бы сочувствуя жителям села в их нелегкой доле.
– Сатанисты – это которые? – хрустя сушкой, уточнил председатель. – Патлатые такие, на мотоциклах гоняют? Видел я по телевизору. Они же, однако, в городе все. У нас дороги какие – сами видели, на мотоцикле в такую погоду только безголовый поедет.
«Бросить бы все и уехать в Крыжополь! – с искренней завистью подумала Маришка. – Живут же люди: ничего не знают, ни о чем не волнуются!»
В ее возрасте такие мысли были не совсем уместны, однако с момента высадки на поташкинскую землю что-то постоянно отвлекало внимание, мешало сосредоточиться, воспринимать реальность. Такое состояние бывает спросонья, особенно, если из сна выдергивает телефонный звонок. Ты говоришь с кем-то, кого хорошо знаешь, с подружкой или родителями, но не можешь вспомнить даже как выглядит собеседник, не говоря уже о том, чтобы понимать, о чем разговор. И тем не менее выслушиваешь реплики, отвечаешь и со стороны, наверное, производишь впечатление человека вполне здравомыслящего… Зато потом, выспавшись наконец-то, можешь вовсе не вспомнить о звонке или усомниться: а не был ли он частью сновидения.
Однако пришлось собраться с мыслями и как можно более внятно объяснить Виталию Макаровичу, кто такие сатанисты и что они могут искать в Поташках.
Председатель посерьезнел, потер мощный затылок и отодвинул стакан с недопитым чаем:
– Я-то сам неверующий, – сообщил он почему-то извиняющимся тоном, – но если вы про Игошкин камень, то в Поташках о нем чё только не рассказывают. Все больше бабки болтают – молодым-то не до того. Но на Камень даже ребятишки по ягоды не ходят. Земляничники на горке знатные, да все знают: лучше их стороной обходить. А городские туда, может, и ездят, я точно не скажу. Чё не ездить, если дорога есть? Только не через Поташки. На Игошкин камень надо за три километра до нас сворачивать. Однако надо ж чего придумали – на Пасху безобразить! Говорите, черных петухов режут?
– И кошек, – вставила Ленка. – Собак иногда. Тоже черных.
– Что за народ… – Виталий Макарович тяжело вздохнул. – Ну а вы-то сами как, крещеные? В Бога верите?
Девчонки переглянулись. Ленка с Маришкой только плечами пожали.
– Я нет, – сказала Ася.
– А я крещеная, – призналась Анька, – только в церковь не хожу.
Маришке, уж на что далеко от событий блуждала она мыслями и ощущениями, это показалось забавным, если не сказать, странным. Все они родились во времена повального увлечения христианской культурой, но, как оказалось, их семьи избегли модных веяний. Не то, чтобы некрещеных среди их ровесников не встречалось совсем, однако, чтобы в компании набралось таких трое из шестерых – это неожиданно. Да уж, да уж!
Как и невесть откуда взявшаяся большая деревня Поташки вместо предполагаемой, забытой богом дыры.
Рассеяно обводя глазами залитую электрическим светом комнату, Маришка наконец-то нашла на чем сосредоточить внимание. На торце высокого деревянного шкафа висела какая-то картина, забранная в простую деревянную раму. С того места, откуда смотрела Маришка, не разобрать было, что там нарисовано – бессмысленный набор пятен и потеков, но складывать из них картинку было все-таки лучше, чем пытаться собрать мысли на пустое место. Последнее уже начало вызывать тошноту и головокружение. Казалось, что она и в самом деле спит, никак не может проснуться, а надо бы – дел-то много.
Ленка с Виталием Макаровичем уже обо всем договорились, и сейчас обсуждали детали предстоящей вылазки. Ага, они в самом деле решили съездить на Игошкин камень, поглядеть что там и как, если надо – разогнать городских. От общения с жителями провинции иногда складывается впечатление, что разгонять городских они готовы независимо от того, чем те занимаются. Просто, чтобы «знали наших». Но, конечно, эти развлечения пристали молодым селянам, а Виталий Макарович настроен вполне серьезно.
Еще вот что странно: почему колоколов не слышно? Вроде бы всенощная служба уже должна идти. Может, в Поташках церкви нет? Это, кстати, вполне вероятно. Церковь – в райцентре, туда со всех деревень богомольцы ездят… О! Да это портрет!
И правда, пятна на полотне сложились в осмысленную картину. Да так неожиданно, что Маришка чуть вслух не ахнула.
Из деревянной рамы смотрел обалденно красивый парень. Просто фантастика! Художник, по всему судя, отличался недюжинным талантом… и воображением, поскольку с натуры такое не напишешь – натурщиков таких не бывает. Маришке с ее места показалось, что парень смотрит прямо на нее и очень, очень-очень сердится.
Вряд ли это настоящая картина. Скорее всего, большой постер. Какая-нибудь секретарша – ведь есть же здесь секретарша, – вставила в рамочку и повесила на шкаф, чтобы любоваться. Маришка ее вполне понимала. Таким парнем и она бы любовалась каждый день. С работы бы не уходила, все смотрела и смотрела, и пусть бы он себе сердился…
– Ну ты что, спать здесь будешь? – Ленка тряхнула ее за плечо. – Пойдем уже! Карета подана.
– В зеркало загляделась, – улыбнулся Виталий Макарович. – Вы, девчата, как зеркало увидите, все на свете забываете, а?
– Зеркало?
Маришка вышла из транса, моргнула и поняла, что на шкафу действительно висит длинное, покрытое патиной зеркало в раме. Очень старое, все в пятнах…
Но ведь она же только что видела там… кого-то. Красивого настолько, что списать это на игру воображения было невозможно. У нее фантазии не хватит придумать такое лицо. И глаза. И неподдельную ярость во взгляде.
– Я, кажется, задремать успела, – Маришка изобразила смущенную улыбку, – вы до чего договорились? Мы едем на Игошкин камень?
– Прямо сейчас, – подтвердила Ася, – с Виталием Макаровичем и дружинниками. Похоже, там действительно кто-то есть. В Поташках ничейная собака потерялась, черная…
– Полкан, – вмешался Виталий Макарович, – ничейный-то он, ничейный, а вроде как здешний, при сельсовете. Вы бы про сатанистов не рассказали, мы бы, может, пару дней его и не хватились. А так я чё-то вспомнил: Полкашку-то с утра не видно. Ни под крыльцом, ни у лабаза. Магазин мы здесь так называем, – добавил он, – лабаз. А он же, Полкан, если не там, то здесь. У лабаза христарадничает, под крыльцом спит.
– Где здесь можно умыться? – Маришка потерла глаза. – Ничего не соображаю.
– Рукомойник вон туда, за дверь и по коридору в укуточке.
– Ага, – она зевнула, прикрыв рот ладонью, – вы идите тогда, я умоюсь и догоню.
– Рюкзаки мы здесь оставляем, – сообщила Ленка.
– «Козлик» мой прямо у крыльца, – добавил Виталий Макарович, – там все поместимся.
Словно подтверждая его слова, снаружи несколько раз длинно прогудел автомобиль.
– Ну все, айда, – скомандовал председатель.
Топоча и оживленно переговариваясь, девчонки двинулись к выходу. За ними, бочком, пролез в дверной проем Виталий Макарович. Здоровущий, все-таки, мужик. Не толстый, а могучий. Как тяжелоатлет на пенсии.
Маришка проводила его взглядом и пошла умываться.
Ей не хотелось ехать на Игошкин камень. Ей не хотелось разгонять сатанистов. Ей хотелось остаться одной. И снова заглянуть в старое зеркало. Она пару раз, без энтузиазма толкнула вверх сосочек примитивного рукомойника и заторопилась обратно в кабинет.
Надо же куртку взять – холодно на улице.
С улицы ворвался в коридор ночной ледяной ветер, и дверь в кабинет захлопнуло порывом сквозняка. Сразу стало темно. Оконце за спиной, в конце коридора, давало слабый, серенький свет, и в воцарившихся густых сумерках квадрат двери, очерченный желтым электрическим сиянием, показался готовым открыться порталом.
Ох, какая фигня! И жуть какая. Может, ну ее, куртку?
– Девочка… – услышала Маришка далекий, встревоженный оклик, – девочка, ты слышишь меня?
Мам-ма… Ой, мамочки! Она ускорила шаг, решив, что куртку – на фиг, все на фиг, – скорее отсюда к людям! Но длинный коридор никак не кончался.
– Девочка! – короткая пауза, потом тот же призыв на английском. – Ты слышишь меня?!
И после короткого, похожего на ругательство словечка, снова на русском:
– Рыжий, будь оно все неладно, они нашли живую кровь и идут на прорыв! Я выхожу.
– Не вздумай! – рявкнул другой голос. Насколько первый был нежным и мелодичным, настолько же этот перекатывался близкими раскатами грома. – Кого они нашли?
– Девчонок. Некрещеных. Их сейчас увезут на эйт трэйсе …
– Пусть везут, – перебил второй. – Девчонок не спасти. А этим ты уйти не дашь. Хельг, ты сильнее их всех, даже с учетом кровавой жертвы.
– М-майлухт [25], Орнольф, ты…
Последовавший за этим поток слов был непонятен, но полон экспрессии, позволявшей однозначно определить их как ругательства.
Маришка уже забыла о том, что собиралась бежать. Разговаривали явно люди. И ругался человек. И речь шла о чем-то… блин, Чавдарова, опомнись, дура! Это тебе не шуточки, здесь все по-настоящему.
– Я сказал, не смей! – вновь прогремел второй голос.
– Вэгр булбох [26]… – уже спокойней ответил первый. – Я выхожу. Девчонок отобью, а эти пусть уходят. Потом поймаем…
– Эй, – осторожно подала голос Маришка, даже сейчас опасаясь говорить громко. Мало ли людей слышат голоса – это еще ничего не значит. А вот когда начинаешь с этими голосами разговаривать, появляется повод задуматься о здоровье, – эй, парни, это вы о каких девчонках?
То что услышала она в ответ, было сказано в унисон и квалифицировалось как ругательство в большинстве языков мира.
– Какого ж, брийн асву [27], ты не отвечала, когда я тебя звал, дура?! – этот голос безукоризненно красиво произносил даже явную нецензурщину. – Собирай подружек и бегите к шоссе! Минуете щит с названием, может, и спасетесь. Быстро!
Быстро? За Маришкой, помимо прочих достоинств, водилось одно наиболее полезное: она никогда не боялась показаться дурой. И возможно поэтому не раз попадала в дурацкие ситуации. Однако сейчас… все было серьезно. Ей казалось, что все серьезно, но как объяснить это девчонкам? Что им объяснять?!
Тем не менее она, не задавая лишних вопросов, бросилась к выходу.
– Подожди… – резко бросил все тот же красивый голос. – Возьми это.
Рядом с лицом засветилась тоненькая как нейлон серебряная ниточка. Один ее конец невесомо качнулся к ладони Маришки. Второй терялся в темноте.
– Беги!
И она побежала. Всем телом толкнула железную дверь, не чувствуя холода, выскочила на улицу. Здесь хватало людей, и света, и возбужденных голосов. Все было реально, все по-настоящему, если бы только не ночь, не пар изо рта, не странное для этого времени, для этого места общее оживление.
Девчонки, слава аллаху, в машину еще не сели, курили неподалеку. Только некурящая Анька забралась в теплое нутро «козлика».
– Ленка… – Маришка сделала пару шагов к подружкам, – Ася… девочки… Надо поговорить. С Анюткой тоже.
– О чем еще разговаривать? – весело пробасил Виталий Макарович, незаметно подошедший сзади. – Вроде, все решили.
У Маришки ноги подкосились. Чуть не упала. Дрожащими руками расстегнула чехол фотокамеры:
– Договоримся, как снимать будем. У нас же не мыльницы, не автоматика, все вручную выставлять надо. А на месте не до того будет.
Ленка пожала плечами, однако махнула рукой Аньке, вылезай, мол, и первой пошла к Маришке. Остальные потянулись за ней. И только Анька, дурища криворукая, возилась с дверцей «козлика», никак не могла понять, что там потянуть надо, чтобы открыть.
– Девочки… – снова выдавила Маришка. Виталий Макарович топтался тут же, с интересом поглядывая на ее камеру.
– Интересная техника, – заметил он в ответ на отчаянный Маришкин взгляд, – не наша, поди.
– Ага, – пробормотала она, – тут все на английском. Ленка… – и заговорила на английском же, кое-как, от волнения позабыв грамматику и большую часть словарного запаса: – Ленка, надо бежать. Здесь опасно. Нас хотят убить. Я точно знаю. Надо бежать к шоссе.
Больше всего она боялась, что придется давать объяснения. Прямо сейчас и прямо здесь на это не хватило бы ни сил, ни знания языка. А въедливая Ленка, она ведь непременно…
Въедливая Ленка только и спросила:
– С Анькой как быть?
– Ну ладно, девоньки, – Виталий Макарович сделал жест, как будто обнимая их всех, – время уже, давайте по машинам.
– Тикаем! – завопила Ленка.
Старое словечко, невесть как вынырнувшее из глубин ее памяти, из детства. Оно подействовало, как действует сигнал опасности на птичью стаю. Пятеро девчонок порскнули с места, проскочили под руками председателя и понеслись вдоль по улице, так отчаянно, как будто сдавали «хвосты» по физкультуре.
Позади взревел мотором «козлик».
Нельзя было, но Маришка обернулась. Чтобы увидеть, как машина проседает на оба передних колеса, как Анька вылетает из салона вместе с несчастной дверью. Падает. Катится. Вскакивает на ноги и несется вслед за ними, чудом уворачиваясь от пытающихся ее поймать поташкинцев.
Кино, блин!
Тупое кино! В котором обязательно кто-нибудь умирает.
Улица была не та. Дома – не те. Под ногами вязкая грязь. И дорога какая-то бесконечная.
А кто гонится за ними лучше даже не смотреть. Определенно, лучше не смотреть. Чтобы, не дай бог, увидеть!
Сразу за сельсоветом был поворот к шоссе, а дальше – по прямой. Только по прямой никак не получалось. Улица изгибалась, петляла, выводила в тупики. Поворачивать обратно было нельзя, поэтому летели огородами, оскальзывались, ловили друг друга, не давая упасть. И когда ясно стало, что не уйти, не убежать, не уползти, когда воздух отказался проходить в легкие, застревая в горящем от боли горле, когда Аньку почти схватили за растрепавшиеся волосы… Маришка с Ленкой задыхаясь и хрипя вскарабкались на знакомый пригорок, с которого даже в темноте виден был белый указатель «Поташки».
Ася, вся в слезах, молча проковыляла мимо и, не разбирая дороги, быстро захромала вниз. К шоссе. Остальные неплотной группой штурмовали вершину. Ждать их не имело смысла. Успеют или не успеют – от Маришки не зависит ничего. Самой бы спастись.
– Анька, – тихо сказала Ленка, глядя на светлую тень внизу.
Больше там никого не было видно. Но они обе помнили дикий вскрик:
– Ай, волосы! Пустите, суки!
Совсем недавно. За эти секунды преследователи не могли отстать настолько далеко, чтоб потеряться с глаз. И Анька, вроде бы, еще бежала.
Очень хорошо, что у Маришки с Ленкой получилось сделать это вместе. Одновременно. Синхронно побежать с вершинки вниз.
Нет, не к шоссе.
К Аньке.
А хорошо, потому что ни той ни другой когда-нибудь нечего будет стыдиться, вспоминая эту ночь.
Если придется вспоминать.
Наверное, они обе так и не поверили до конца. Потому что если бы поверили, бежали бы сейчас впереди всех, стремясь как можно быстрее добраться до заветного белого щита, оказаться в безопасности, спастись.
От смерти.
Но в смерть не верилось.
И они вместе схватили за руки задыхающуюся Аньку, вместе потащили ее наверх. Ленка ругалась кошмарным матом, какой услышишь не в каждой редакции. Какое-то время Маришка слышала ее. Потом кровь зашумела в ушах так, что все другие звуки пропали.
И только свалившись в грязь у самого знака, пнув ботинком что-то твердое, может руку, а, может, корень, зацепивший подошву, ползком, в голос рыдая, выбравшись на неровный асфальт шоссе, Маришка поняла, что рядом с ней так же громко ревет Анька.
А Ленки нет.
Полминуты спустя Анька дико завизжала и вскочила на ноги, тряся левой рукой. Что-то небольшое, с ладонь, сорвалось с рукава ее куртки и глухо стукнулось об асфальт.
– Ленка… где… – хрипло выдохнула Маришка, слегка отдышавшись.
Анька глянула на нее дикими глазами, и поползла на четвереньках в сторону, вдоль дороги. Подальше от щита. От Поташек. От поташкинцев. Которых сейчас уже можно было разглядеть.
С полдесятка их собралось у обочины и, нагнувшись лицами к земле, обнюхивало грязь.
Нет, они не вставали для этого на четвереньки. Они просто согнулись. И что-то вынюхивали. Вынюхивали.
Что бы это ни было, они были слишком близко. Недопустимо близко. Всего в паре метров. Остальные толпились за их спинами, вытягивая к дороге длинные руки.
Длинные?! Ногти на белых пальцах царапали щит. Расшатывали его, стремясь выдернуть из земли. Руки длиной в пять метров – это длинные или как?!
Преодолевая тошноту и дрожь в ногах, Маришка встала на ноги и пошла следом за Анькой. Та уже тоже ковыляла на двух конечностях.
Так они и побрели рядом. Где-то впереди были остальные, но в такой темноте много не увидишь, а сомневаться в том, что девчонки успели убежать черт знает куда не приходилось.
Маришка иногда оглядывалась.
Часто оглядывалась.
Просто чтобы убедиться… Тот голос, он сказал: «может и спасетесь». И вот это «может», оно казалось чудовищно несправедливым, но оно было сказано, и все еще имело силу.
Оглянувшись в очередной раз, Маришка увидела, что поташкинцы по одному, не разгибаясь, проходят мимо щита, недоверчиво обнюхивая асфальт.
– Анька! – она дернула подругу за руку, но та, с криком, вырвалась и отскочила в сторону.
– Анька, – терпеливо повторила Маришка, – пойдем быстрее. Они вышли на дорогу.
…Казалось, что этому не будет конца. Преследователи двигались медленно. Похоже, что вслепую. Вынюхивали следы и двигались по ним гуськом, вытянув вперед невероятно длинные руки.
Но Маришка с Анькой шли еще медленнее. То и дело спотыкались почти на ровном месте. У ботинка все-таки оторвалась подошва. И проще, наверное, было бы совсем его снять, но на то, чтобы распутать грязные шнурки требовалось время. А времени-то как раз и не было.
Шоссе уходило в бесконечность.
Нет. Ни фига подобного! Если бы так!
Шоссе поднималось в гору. Склон был так себе, почти незаметный, но сейчас он грозил стать непреодолимым препятствием. От подножия его где-то до середины растянулась короткая цепочка из трех человек. Девчонки просто сидели вдоль обочины и смотрели на Маришку. И на Аньку. И на тех, кто шел позади.
А небо уже чуть-чуть посветлело. Все-таки весна. До рассвета еще несколько часов, но небо уже белеет, обещая ясный и жаркий день.
Первое мая.
Праздник…
Плакать Маришка не смогла бы, даже если б захотела. Это Анька подвывала всю дорогу, не жалея ни сил, ни дыхания. Правильно, фиг ли ей, некурящей? А Маришка и слюну-то глотала с трудом. Тем более что во рту все равно пересохло. Непонятно было, зачем вообще напрягать саднящее горло. Ноги подламывались. Голова болела сильнее, чем легкие. Но прежде чем сесть на дорогу и тихо умереть, Маришка в последний раз оглянулась.
И увидела.
За спинами преследователей, возле слабо белеющего призрака дорожного указателя, на фоне серо-синего неба – черный силуэт.
Он быстро шагал к ним по середине дороги. Развевались полы длинного плаща, узкое лицо казалось белым на фоне черных длинных волос, и глаза светились бледным голубоватым огнем.
Поташкинцы замерли, тяжело покачиваясь. Один за другим они поднимали головы, нюхая уже не асфальт, а воздух.
И вдруг медлительный, неуклюжий строй распался на полтора десятка необыкновенно подвижных длинноруких фигур. Самые ближние прыгнули к Маришке. Оттолкнулись ладонями, взвились в воздух… и разлетелись в стороны ровными, розоватыми кубиками, словно нашинкованные невидимыми острыми нитями.
Или лазерными лучами? Или что там бывает, в кино?!
Маринка, наконец, завизжала. Как будто открыли плотину в легких.
Она визжала не переставая, а твари распадались на куски. И последняя издохла раньше, чем Маришка остановилась набрать воздуха для нового визга.
Из-за деревьев полз слабо светящийся туман.
Потом приехало много людей на трех больших машинах, странной помеси «скорой помощи» и инкассаторских броневиков. Люди разбрелись по дороге, собирали останки поташкинцев, приводили в чувство девчонок. С Маришкой тоже заговорила, было, какая-то женщина, сунула ей в руки стаканчик с горячим кофе, помогла прикурить… Но подошел еще один человек. И женщина отошла, напоследок ободряюще потрепав Маришку по плечу.
Человек присел рядом на корточки. Силясь не расплескать дрожащими руками кофе, Маришка не сразу смогла оторвать взгляд от стаканчика. Обжечься не хотелось. Еще хотелось курить. И требовалось немалое волевое и умственное усилие на то, чтобы все получилось.
Она отпила наконец-то кофе. Затянулась. Посмотрела, кто это здесь. И против воли брякнула:
– Вы крашеный?
Парень был отчаянно рыжий. И здоровенный, надо заметить. По сравнению с ним Виталий Макарович… о-ой, нет только не надо сейчас вспоминать… и все равно, по сравнению с этим, тот – недомерок.
– Слушай, – сказал этот офигенно рыжий, офигенно большой парень, – давай я что-нибудь подержу. Потому что ты или кофе прольешь, или сигарету уронишь.
В предложении был свой резон. Расстаться с сигаретой Маришка не могла, поэтому сунула рыжему кофе. В несколько затяжек вытянула «винстонину» до фильтра. Полезла за новой. И только вновь прикурив, стала адекватно реагировать на раздражители.
– Меня называют Орнольф Гуннарсон, – сказал рыжий. – А тебя как?
– Марина Чавдарова, сотрудник программы «Тайновидение», – отрапортовала Маришка. Привычка представляться полным именем и фамилией въелась в костный мозг еще во времена учебы в ШЮКе, ну а насчет сотрудника – это уже Аллочкина школа.
Как-то он странно разговаривает. Не очень-то по-русски. Его, правда, и зовут не по-русски. Швед, наверное.
– Журналистка, значит?
– Значит журналистка.
А ведь где-то она уже слышала этот голос. Для такого молодого парня слишком низкий, но для парня такого здорового – в самый раз.
В том доме! Бли-ин!
– Это ты сказал, что нас не спасти! – заорала Маришка, изо всех сил треснув по стаканчику с кофе.
Того, что случилось потом, ей не приходилось видеть даже в кино. Не пришлось и наяву, потому что ничего она толком не увидела. Хрустнул тонкий пластик стаканчика. Держащая его рука смазалась, как на нечеткой фотке. И вот уже Орнольф снова сидит рядом и держит в руках чуть помятый стаканчик, по-прежнему полный кофе.
– Я полагал , что вас не спасти, – объяснил он спокойно, – но Хельг, как обычно, поступил по-своему и оказался прав. Хочешь сказать ему спасибо?
– А где он? – Маришка забрала кофе и огляделась. Парня в плаще в округе не наблюдалось. Народ был по преимуществу в куртках. И длинными черными волосами никто здесь похвастаться не мог. Вообще, из длинноволосых был только Орнольф, но он, во-первых, рыжий, во-вторых, тоже в куртке, а в третьих… бр-р-р, опять мысли путаются. Нет уж, своего спасителя, Маришка хоть и видела издалека, но не спутает ни с кем.
– Там, внизу, – Орнольф показал на далекий щит, возле которого стояла сейчас еще одна машина. – Хельг – мизантроп, он в одиночку работает. Ну что, идем?
– Идем.
Одним глотком допив кофе, Маришка поднялась на ноги.
Орнольф переговорил с каким-то дядькой в полковничьих погонах. Тот, в свою очередь, тоже поглядел в сторону щита, покивал.
Козырнул.
Вот ничего себе, рыжий швед, значит, старше по званию? Или как у них тут принято?
Орнольф поманил Маришку, и вдвоем они направились к мизантропу-спасителю. По имени Хельг. Тоже швед? Для иностранцев они совсем неплохо говорят по-русски. Во всяком случае, неплохо говорили там, в доме, когда Маришка умудрилась их подслушать.
Как они это делали, кстати? Прятались там где-то? Наверняка. Дом-то большой, там есть, где спрятаться. На чердаке или в подвале…
Или в зеркале?
Хельг сидел на капоте «мерсовского» внедорожника, сосредоточенно разглядывая что-то в руках, и на Маришку с Орнольфом внимания почти не обратил. Покосился мельком и вернулся к изучению непонятного предмета.
Зато у Маришки перехватило дыхание, как будто снова пришлось с испуганными воплями пробежать от сельсовета до шоссе. Потому что это был Он . Тот самый парень, неописуемо красивый, невообразимо, ненормально, сверхъестественно красивый парень из зеркала. Или с постера? Словом, именно его она увидела, когда задремала в кабинете Виталия Макаровича. И сейчас он был перед ней живой, настоящий, реальный. Его можно было потрогать и убедиться, что это не сон. Все взаправду: переливающийся плащ змеиной кожи, сияющие даже под тусклым утренним небом волосы, матовый свет серьги в правом ухе…
В правом?
Ах, плевать ей в каком ухе у него серьга! Смотреть бы и смотреть в темно-карие с зеленью глаза. Такие внимательные.
Или равнодушные?
– Это Хельг, – сказал Орнольф. – Хельг, это Марина Чавдарова.
Все-таки внимательные. Даже очень. Как будто он слышал ее имя и запомнил.
– Привет! – Маришка первая протянула руку.
– Привет! – он слегка улыбнулся. – Вообще-то, меня зовут Альгирдас. Извини, руки не подам.
И показал ей то, что держал в правой руке. Человеческую кисть. Грязную. Очень грязную. Маленькую, с обломанными, когда-то длинными ногтями.
– Не уверен, что это гигиенично, – как сквозь вату донеслось до Маришки.
Она узнала колечко на среднем пальце. Ленкино золотое колечко с розочкой из золотой проволоки. Ленка его не снимала, даже когда ходила в душ. И когда ездила в лес. Вообще никогда не снимала.
Орнольф не дал ей упасть. А окончательно Маришка пришла в себя уже в салоне машины, полулежа на удобном кресле. Снаружи слышалось недовольное рокотание рыжего шведа:
– Ты бы хоть иногда думал, что делаешь!
– Я забыл, – оправдывался Хельг. – Ну, правда, забыл. Рука и рука, подумаешь, что особенного-то?! Ну, грязная. Я не обязан все время помнить, как они реагируют на свои оторванные конечности.
– Они! – с невыразимым сарказмом повторил Орнольф.
Заглянул в машину, встретил взгляд Маришки и попросил:
– Извини его, ладно? Он не со зла, исключительно по рассеянности. Выпить хочешь?
– Хочу, – вяло ответила Маришка.
– Куда тебя отвезти? – Орнольф протянул ей фляжку.
– И где тебя искать, если что? – подал голос Хельг.
Визитница осталась в рюкзаке. Рюкзак – в Поташкинском сельсовете. И никакие силы не заставили бы Маришку вернуться туда. Она осторожно глотнула из фляжки. Там оказался коньяк – хороший, ароматный, мягкий коньяк. И когда Орнольф посоветовал:
– Ты пей, пей, хотя бы грамм сто пятьдесят прими.
Маришка с удовольствием последовала рекомендации. Хотя, надо сказать, что сто пятьдесят на голодный желудок, да поверх стресса оказались убийственно сонной дозой. Как и когда «мерседес» тронулся с места, Маришка даже не заметила. Спала. Сквозь сон слыша, но не понимая, тихий красивый голос:
– Руку оторвали, а кисть зацепилась за что-то. Там все кровью залило до самого шоссе. Вот они по крови границу и перешли.
– Как и собирались, – сдержанно басил Орнольф.
– Ну… – нагоняющая сладкий сон пауза, и снова голос, ласкающий слух, – этих-то я уничтожил. А остальные утащили девчонку на эйт трэйсе и ушли оттуда. Их мы не скоро поймаем. Что они с ней сделали… им теперь надолго кровищи хватит.
Они были дома, на Меже – отдыхали от трудов праведных. Альгирдас пытался медитировать. Орнольф скучно обыгрывал компьютер в преферанс и целеустремленно отвлекал от медитации.
– Меня до сих пор зло берет, Хельг. Столько времени ухлопать на подготовку, соткать охрененную «вершу», выманить их к месту силы. И упустить! Из-за каких-то соплюх и дурацкого гуманизма! Ты можешь внятно объяснить, на кой черт ты пустил эльфам под хвост такую прорву работы?
– Могу, – прикрыв глаза, пробормотал Альгирдас, – если с этого дня мы считаем год подготовки – солидным сроком, то конечно могу. А если нет, то и объяснять ничего не надо.
– Ах ты, засранец!
– Как скажешь, любовь моя, – промурлыкал Альгирдас. – Как скажешь…
Орнольф оставил компьютер в покое и уселся на пол позади Паука, обняв того за плечи:
– Но ты хотя бы понимаешь, что бывают ситуации, когда смертными нужно жертвовать? Ты спас пятерых, но под угрозой теперь жизнь многих других, в том числе и таких же девчонок.
– Не-а, – Альгирдас немедленно воспользовался датчанином, как спинкой кресла, и завозился, устраиваясь поудобнее, – не понимаю, рыжий. Я импульсивен, горяч, несдержан и не умею считать. Тебе, кстати, говорит о чем-нибудь ее имя?
– Марина Чавдарова?
– Да. Сразу вспомнил. Значит, говорит.
– Так звали девушку твоего тезки, которую он убил. И что?
– Во-первых, он не мой тезка, – рассудительно уточнил Паук, – Ольгерд и Олег – это разные имена. Во-вторых, я бросил к ней ниточку, чтобы ей проще было убедить других девочек убежать оттуда. И знаешь, что увидел, когда заглянул подальше?
– Что ты увидел? – Орнольфу очень трудно было сохранять суровый тон, (хотя бы тон!) когда подбородок и шею щекочут черные, шелковые волосы. Когда в такт сердцу, совсем рядом бьется сердце Эйни. Маленькая, злая, теплая птица… – Только не говори, что эта Марина связана со своей погибшей тезкой.
– Не-ет, – протянул Альгирдас, – ни хрена ты не понимаешь, рыжий. Смотри.
И Орнольф увидел.
Отстраненно-задумчивые черные глаза под длинными густыми ресницами. Сначала – глаза. Первое, что видит взгляд на узком, скуластом лице. Бездонные, холодные колодцы, в глубине которых тлеют, светятся алым почти невидимые факела.
Потом он воспринял картинку целиком. Худой и хрупкий сероволосый парнишка в незнакомой военной форме сидел, скрестив ноги, на двухъярусной койке, и смотрел в экран ноутбука.
Тонкие руки, длинные пальцы, узкие плечи. Если забыть о холодном, бесчувственном взгляде, ни за что не подумаешь, что это – он.
– Это он? – шепотом уточнил Орнольф, опасаясь нарушить непрочную паутинную связь. – Сын Змея?
– Изощренный садист и убийца, вечно голодное чудовище, потенциальный владыка ужаса, и все, что ты еще придумаешь плохого, – охотно откликнулся Паук.
Тут парень поднял глаза от ноутбука и взглянул прямо в лицо Орнольфа. А миг спустя Альгирдас дернул головой и схватился за виски, шипя от боли.
– Видел, да? – он тихо выругался. – Он чует паутину, даже не зная, что это такое. Это его я должен был найти, рыжий. Считай, нашел. На четыре года раньше, чем мы ожидали. Теперь главное не упустить из виду. В какой-то момент он уйдет из той реальности, никто не знает куда, и мы… я должен быть с ним рядом в это время. Думаю, с помощью девочки все пройдет гораздо легче.
– То есть, они все-таки связаны, – уточнил Орнольф, – магия имен иногда работает, так?
– Не так. Это она и есть. Та самая Марина Чавдарова. Мертвая девушка, связанная со своим убийцей даже не паутиной, рыжий. Пуповиной. Он придумал ее. Создал из ничего. Со-тво-рил. Ты представляешь, кого я должен найти? Я вот нет, – Альгирдас вздохнул. – Тем интереснее, да?
– Н-да, – Орнольф подумал, что бы сказать такого, ободряющего. – У девчонки есть талант. Думаю, ее и без нашей помощи пригласят на работу в ИПЭ.
– Пусть попробуют не пригласить, – хмыкнул Паук. И подсветил уходящую в тварный мир связку полупрозрачных нитей. – Я их второй день обрабатываю.
ГЛАВА 2
Про Очкарика Вадику рассказали в классе. Он спросил у мамы, и мама вспомнила, что когда она была маленькой, в их школе тоже рассказывали такие истории. И папа сказал, что слышал про Очкарика. А еще сказал, что никогда не прогуливал. А Нина Аркадьевна, учительница, сказала, что в другой школе Очкарик утащил одного мальчика, который прогуливал продленку, и нашли только сумку со сменкой. Всю в крови.
Поэтому Вадик сидел в физкультурной раздевалке и боялся пойти в библиотеку. Там можно было посмотреть мультики, но сначала пришлось бы пройти через весь подвал, а потом еще целый второй этаж. Пустой. Ведь все на уроках, а у него Освобождение. Но если Очкарик подумает, что Вадик прогуливает, он ведь все равно может его утащить. А Освобождение было ненастоящее. Это мама договорилась с тетей Лизой, которая работает в больнице, чтобы Вадик не ходил на физкультуру зимой.
Чтобы не думать об Очкарике, Вадик стал перелистывать учебник по истории. Но все равно думалось о страшном. О том, что мальчики и девочки, – даже те, которые уже большие, пятиклассники, и даже десятиклассники, – прогуливают уроки и пропадают. И никто их больше никогда не находит. А от одной девочки, говорят, остался только клок волос, вырванных прямо с кожей. И еще от одного мальчика прямо внутренности, размазанные по всему коридору.
А Очкарик тоже похож на мальчика. Он одет в серый пиджак и в серые брюки, так что издалека можно подумать, будто это обычный школьник. А если близко, тогда видно, что у него стекла очков вставлены прямо в глаза. Нету ни ресниц, ни век – глаза, как шарики, а снаружи стекла. Это как раньше были монокли, только у Очкарика их два. И еще у него зубы желтые, как будто он курит. Хотя на самом деле Очкарик не курит. И тех, кого на территории школы с сигаретой застукает, он тоже может утащить.
Зачем только мама сделала это Освобождение?! Все ушли в парк ДК кататься на лыжах, а Вадик сидит один в подвале, в раздевалке. И боится.
Между прочим, Очкарик ведь наверняка живет в подвале. Куда еще он утаскивает прогульщиков? Не в библиотеку же.
От этой мысли Вадик даже замерз.
И понял, что из раздевалки надо уходить. Прямо сейчас. Очень быстро!
Стараясь не шуметь, он убрал в сумку учебник. Встал со скамейки и вдоль стены, стараясь не поворачиваться спиной к пустой раздевалке, стал красться к выходу.
Вокруг было тихо. Только где-то в трубах шумела вода. И Вадик ступал как можно тише. Если бы мама разрешала ему носить на сменку кроссовки, он смог бы идти вообще бесшумно, как индеец. А туфли, как ни старайся, поскрипывали.
И все же раздевалка осталась за спиной, а на Вадика никто так и не набросился. Покрепче сжав ремень сумки, Вадик пошел по подвалу. До лестницы было не так уж далеко. Только чем дальше он уходил от раздевалки, тем страшнее становилось. Там, сзади, в пустоте, мог красться Очкарик.
Или нет. Он всегда впереди. Он ждет в конце пустых коридоров, когда идут уроки. Стоит спиной. А когда подходишь ближе, оборачивается и смотрит своими глазами в очках…
Вадик резко обернулся.
За спиной никого не было. Только открытая дверь раздевалки.
Облегченно выдохнув, Вадик вновь посмотрел вперед. Перед выходом на лестницу стоял мальчик в сером костюме. Вадик увидел прозрачные линзы, за которыми болтались, как желтки в сыром яйце, мутные шарики глаз, и страшно закричал. Так громко, что сразу оглох и ничего больше не слышал.
– Вот так, – сказал Сергей Иванович, выключив «видик». – Это дикая удача для всех нас и, разумеется, для мальчика, что в школе в этот момент оказался сотрудник ИПЭ. Причем, заметьте, в схватке с Очкариком пострадали и Вадик, и наш сотрудник, а существо исчезло неповрежденным. Я бы сказал, что его просто спугнули. Оно не ожидало отпора. В противном случае, утащило бы обоих, и дело с концом.
На Маришку запись интервью с мальчиком произвела отвратительное впечатление. За полгода работы… то есть службы в ИПЭ, она на многое успела насмотреться. И все равно так и не привыкла к тому, что разнообразные нетварные создания вредят людям без разбора возраста и пола. Ну, как можно было напасть на второклассника?! Напугать до полусмерти. А ведь Очкарик собирался не пугать. Он со школьниками поступает куда хуже.
Вадику повезло.
А остальным?..
Вообще, на совещании она чувствовала себя не в своей тарелке. Потому что не ей, с ее курсантскими нашивками, сидеть за одним столом с майорами и полковниками. Скажи Маришке кто-нибудь полгода назад, что она начнет всерьез воспринимать погоны и звания, посмеялась бы, как и положено настоящему журналисту. Но за полгода ситуация коренным образом изменилась. И теперь курсант Чавдарова была уверена, что по крайней мере те, кто собрался здесь, получили звания не за красивые глаза и не за выслугу лет, а за работу в таких «горячих точках», какие нормальным людям и в кошмарах не привидятся.
А еще у нее было стойкое ощущение, что Макс с Дюхой чувствуют себя немногим лучше. Хотя Макс был лейтенантом, а Дюха и вовсе старлеем. В сравнении с полковниками, их погоны значили немногим больше курсантских нашивок.
– Марина Рустамовна, у вас есть вопросы? – Сергей Иванович смотрел прямо на нее. Он был, помимо всего прочего, эмпатом. И обращаться к нему вообще-то следовало «товарищ полковник», но принято было по имени-отчеству.
– Я… кхм… – Маришка встала.
Под обращенными на нее взглядами старших по званию она едва не стушевалась, однако полковник Котлярчук – вызывающе блондинистая блондинка – очертила рукой замысловатую фигуру, и сразу стало спокойно и легко.
Цыгане такими знаками лошадей успокаивают. Но вот ведь – и для Маришки сгодилось.
– Я хочу уточнить кое-что. Этот Очкарик – он ведь просто материализовавшийся плод коллективного воображения? Так почему же с ним не справились экзорцисты? Что с ним не так?
– Что с ним не так, – хмыкнул Сергей Иванович, – это нам как раз и предстоит выяснить. На практике. Когда фантазия начинает убивать отнюдь не фантомными методами, усилия экзорцистов оказываются бесполезны. Да, вы правы, Марина Рустамовна, Очкарика придумала пятнадцать лет назад не очень умная учительница начальных классов. А еще более неразумные родители ее учеников, вместо того чтобы объяснить чадам, что не бывает чудовищ, убивающих прогульщиков, и вместо того чтобы объяснить учительнице, какая она… неумная, нашли затею удачной. Понять их, наверное, можно. О том, какую силу имеют детские фантазии, они вряд ли задумались. А вот о том, что нет других способов воздействовать на детишек, чтобы те посещали школу, подумали наверняка. Ну а за пятнадцать лет выдумка превратилась в реальное чудовище. И на данный момент мы имеем пять случаев исчезновения школьников только за последние два года. Цифра, скажу без преувеличения, ужасающая. Да вы садитесь, Марина Рустамовна. Вопрос был интересный. По существу. Но обсуждать-то его можно и сидя, верно?
Маришка послушно плюхнулась на удобный стул.
Дюха хмыкнул и налил ей минералки:
– Страшно? – спросил одними губами.
– Очень! – так же беззвучно ответила Маришка.
Боялись они не Очкарика. Боялись Сергея Ивановича и остальных. Никогда раньше не приходилось видеть так близко спецов такого высокого класса. Только на лекциях. Но там – совсем другое дело.
– Будем ловить Фредди Крюгера. В детстве, – тихонько подал голос Макс.
Похихикать над шуточкой они не успели, потому что Сергей Иванович внимательно поглядел в их сторону:
– Интересное замечание, лейтенант. Сходство действительно есть. Не припомните, этого Крюгера в конце концов уничтожили, или сериал бесконечный?
– Новая серия вышла… – пробормотал Макс, вставая.
– Спасибо, – кивнул Сергей Иванович, – это очень обнадеживает.
Уже пять месяцев, как Маришка была курсантом уральского отделения института прикладной этнографии. УрИПЭ – аббревиатура дурацкая, и вообще звучит идиотски. Исследования, правда, вполне серьезные. Более серьезные, чем хотелось бы человеку, никогда в жизни не верившему ни во что, кроме того, что можно потрогать руками. Ну, в алгебру еще.
Ей предложили начать учебу прошлой весной, спустя где-то неделю после кошмарной ночи в Поташках. И поступило предложение от – кто бы мог подумать! – Аллы Ефимовой. Ведущая «Тайновидения» уже пятнадцать лет была сотрудником ИПЭ, дослужилась до майора и, оказывается, способна была не только составлять гороскопы и заговаривать фотографии по телевизору.
Что тут скажешь? Они повсюду.
Стипендию, кстати, обещали приличную. Не только в сравнении с университетской, а вообще – приличную. И, кроме того… то есть, в смысле, это было главной причиной Маришкиного согласия, ИПЭ имел какое-то отношение к Хельгу. Или Хельг – к ИПЭ. В этом Маришка так за полгода и не разобралась.
В прошлом мае она думала, что больше не захочет даже слышать о красивом черноволосом парне, который о людях говорит «они» и вообще как-то связан с тем, что случилось в Поташках. Но мыслей этих хватило ровно на день. После чего Маришка не то, чтобы потеряла сон и аппетит, но начала испытывать некое томительное волнение, снова и снова вспоминая подробности их короткой встречи и еще более короткого разговора.
И страшно сердилась на себя за то, что проспала всю дорогу до дома. Нет, чтобы воспользоваться моментом и познакомиться ближе!
А ведь ему, Хельгу-Альгирдасу, зачем-то нужно было знать, как ее найти, если что.
Если – что?
Видимо, под этим «если» подразумевалось – если Маришкой заинтересуется ИПЭ. Вот только сама Маришка, уже оказавшись в институте, сколько ни интересовалась Альгирдасом и Орнольфом, так ничего вразумительного и не узнала. О да, эти двое были здесь на слуху. В смысле, слухов хватало. Только вот какие из них заслуживали доверия? И были ли таковые вообще?
Правду знали разве что где-нибудь на самом верху. Причем дирекция уральского отделения ИПЭ к самым верхам не относилась. Да и в целом, не научную деятельность вели в институте. Хотя, конечно, исследований тоже хватало. Возможно даже, сотрудники научного отдела полагали, что они здесь самые главные. Однако мало ли, кто и что предполагает.
Насколько удалось выяснить Маришке, директор УрИПЭ, Сергей Иванович Корнев, время от времени имел какие-то контакты с господином Касуром. Это у Орнольфа фамилия такая была, оказывается. А у Хельга фамилия была Паук. Альгирдас Паук. Звучало это, мягко говоря, странно, но уж чем-чем, а странностями в институте можно было удивить разве что курсантскую зелень. И кстати, с Хельгом не контактировал даже Сергей Иванович. Вообще никто из тех, с кем прямо или косвенно успела познакомиться Маришка, не мог похвастаться тем, что перебросился с Альгирдасом хотя бы парой слов.
Мизантроп. Вот уж верно сказано.
По большей части их взаимодействие с ИПЭ заключалось в том, что Касур звонил директору и предлагал приехать в определенное место. С врачами, психологами и контейнерами для сбора образцов. Врачи – для оказания помощи гражданским лицам. Психологи – для их же, гражданских лиц, реабилитации. Ну а контейнеры – для останков негражданских, и далеко не всегда лиц.
Примерно так же получилось в Поташках. Только там история была еще более темная, чем обычно. Подробности выяснить Маришке не удалось – все-таки не было у нее такой всепролазности, как у погибшей Ленки. А о том, что в Поташках Альгирдас сделал совсем не то, что намеревался, и спас их пятерых, провалив при этом запланированную операцию, Маришка и так знала.
В общем, впечатление о Хельге и Орнольфе складывалось не самое лучшее. Жиденький ореол романтизма и загадочности плохо скрывал неприглядные образы, а иных в условиях института сложиться не могло. Слишком непонятные. Слишком высокомерные. Слишком опасные. Не слишком общительные. И лучше бы их вообще не было, но раз уж есть, надо с ними как-то уживаться.
Надо, значит надо. Курсантов эта проблема, по идее, вообще не должна была трогать, если бы домыслы по поводу двух магов не были любимым занятием всего института. И Маришка легко поддалась бы общему мнению, тем более что сама она, удостоившись личного общения с неуловимым Пауком, могла сказать ровно то же самое: высокомерный, непонятный, опасный, необщительный… если бы не одно «но». Серьезное такое. Правда, почему-то никем не принятое в расчет.
В институте, где активно обсуждались любые действия Орнольфа и Хельга, об операции в Поташках отзывались, как о бездарно проваленной. Очень возможно, что у профессионалов были на это все основания. Однако Маришка, хоть убей, не могла счесть бездарным провалом загадочной парочки то, что лично она и еще четверо девчонок остались живы. И даже, кстати, сохранили психическое здоровье.
Девчонки особенно. Они вообще обо всем забыли.
Поневоле вспоминалось, как она предупреждала всех перед той злосчастной поездкой: «Живыми, может, и выберетесь, но крыша точно потечет».
Крыша не потекла. Обошлось без таблеток и комнаты с мягкими стенами. И всякий раз, когда слышала Маришка, особенно от своего же брата-курсанта, глубокомысленные рассуждения о «провале в Поташках», она стервенела от злости: «Ты был там? Не был? Так какого… треплешься?!»
Хельг выбирал между ними и удержанием расставленной ловушки. Западни, которую готовил несколько месяцев. Жизнь шестерых девчонок против возможности поймать и уничтожить почти тысячу смертельно опасных существ, которые – теперь-то Маришка это знала – прорвавшись в мир с помощью «места Силы», да еще и подкрепленные кровью, натворят бед, несравнимых с убийством нескольких студенток.
Казалось бы, чего там выбирать?
Но Маришка-то смотрела на этот выбор изнутри. Это ею могли пожертвовать. Ее жизнью могли пренебречь ради спасения многих других. Она этих других не знала. И не знала, какой выбор сделала бы сама на месте Хельга. В одном была уверена точно: никто здесь не имеет права называть его выбор ошибкой. Тем более – «провалом».
Короче, злилась она. И злилась сильно. И считала, что все, кто работает и учится в ИПЭ, очень заблуждаются насчет того, что в действительности случилось в Поташках. А люди, которые не правы в одном, могут ли быть правы в другом? И так ли верно их мнение относительно Касура? И могут ли они судить Паука?
А вообще, рассказывали разное. Однако здравомыслящая часть сотрудников и курсантов придерживалась версии о том, что Орнольф и Альгирдас – два могущественных мага. Старцы или что-то в этом роде. Они обитают на глухой сибирской заимке, в самом центре тайги, а для контактов с внешним миром – в частности, с институтом – посылают астральные проекции. Поэтому и выглядят так хорошо. На самом же деле оба давно уже перешагнули рубеж физической целостности, если можно так выразиться. Иссохли и мумифицировались – они же йоги, ни в пище, ни в воде не нуждаются, сидят себе, погруженные в вечную медитацию, и присматривают за делами в суетном мире за пределами вековой тайги…
… – К сожалению, Очкарика невозможно локализовать. Он обитает, насколько применимо к нему это определение, в области чистого вымысла. Сразу во множестве разумов, в бессчетном количестве страхов и фантазий. Словом – везде и нигде.
Ах, да! Совещание же идет. Сергей Иванович все еще рассказывает про школьного монстра. Хм, его, похоже, уже успели обсудить, вон и на мониторе какие-то формулы… как же она так задумалась, что все пропустила? Не локализуется? А как его тогда… ну, ловить, или что с ним делать?
Примерно тот же вопрос, только в более четкой форме задала Ада Мартиновна Котлярчук.
– И опять таки, – мягко ответил Сергей Иванович, – нам повезло. Нам согласились помочь. Я думаю, все понимают, о ком я говорю.
Сергей Иванович обвел собравшихся взглядом. Посмотрел на разом помертвевшую Маришку, – она боялась загадывать, и не загадывать не могла, поэтому съежилась на стуле, скрестив сразу все пальцы; на Дюху, на удивленного Макса – и, видимо специально для Макса, объяснил:
– Я говорю о Касуре. Мне удалось связаться с ним и изложить проблему. Господин Касур согласился помочь. При одном условии, которое, признаюсь, показалось мне странным. Касур и Паук пожелали, чтобы Марина Рустамовна была подключена к операции.
Позабыв, где он находится, Макс громко присвистнул.
Ему даже замечания не сделали. Наоборот, столь искренняя реакция на заявление Сергея Ивановича как будто бы послужила сигналом к началу бурной дискуссии.
Никто из собравшихся здесь не собирался рисковать Маришкой. А в том, что сотрудничество с таинственными магами приведет к неизбежному риску, сомневаться не приходилось. Ни Касур, ни тем более Паук, не вызывали ни малейшего доверия у руководства ИПЭ. Еще Маришку приятно удивило то, что Дюха, когда спросили его мнение, тоже высказался против ее участия в операции.
Макса не спрашивали. Он был приглашен в кабинет Сергея Ивановича только потому, что входил в одну группу с Маришкой и Дюхой. О праве голоса, хотя бы и совещательном, речи не шло.
Мнением Маришки, что характерно, тоже никто пока не поинтересовался. Она извелась, пытаясь вставить хоть словечко, но ее поднятой руки и отчаянного взгляда, словно бы, не замечали. А ей ведь было, что сказать. На любой довод «против», Маришка нашла бы два довода «за».
Вот только… кто бы принял их во внимание? Уж во всяком случае не эти люди, привыкшие, и не без оснований, считать опасным все, чему они не могли найти объяснения. А заодно, кстати, большую часть объяснимых явлений. Их, оказывается, вполне устраивала существовавшая до сегодняшнего дня политика минимальных контактов с Касуром. О нем и о Пауке, разумеется, пытались узнать как можно больше, но – на расстоянии. Причем на очень приличном расстоянии. Если бы эти двое высказали пожелание поработать вместе с кем-нибудь из старших, опытных, закаленных оперативников, Сергей Иванович без раздумий дал бы свое согласие. Но речь-то шла о курсанте. Более того, о самом молодом из курсантов. За всю историю института Маришка была первой, кто начал учиться в девятнадцать лет. Среди ее сокурсников не было никого моложе двадцати трех, а преимущественно на первом курсе их факультета учились двадцатипятилетние.
Паранормальные способности, будь-то талант псионика , ясновидение или, как в случае с Маришкой, магия, очень редко проявляются у людей до определенного момента. До «инициации», как говорили преподаватели, разумея под этим разнообразные стрессовые ситуации.
У Маришки стресс случился известно когда – в тринадцать лет. За месяц до четырнадцатого дня рождения. Вообще странно, что на нее не обратили внимания раньше.
А еще странно то, что она, похоже, была единственным на весь институт человеком, лично общавшимся с Пауком. Единственной, кто хотя бы видел его близко. Но за месяцы учебы, за месяцы безуспешных и нескрываемых попыток разузнать о Хельге хоть что-нибудь похожее на правду, ей самой никто не задал на эту тему ни одного вопроса.
Она немногое могла бы рассказать, но все же больше, чем они здесь знали. Да к тому же на ней ведь не написано, что ей в действительности известно.
Нельзя сказать, чтобы эти или подобные мысли не приходили в голову раньше. Приходили. И не раз. Однако только сейчас, на фоне серьезного и вдумчивого решения ее судьбы, обсуждения ее безопасности, равнодушия к ее мнению, слух, как будто бы обострившийся, стал улавливать в происходящем едва заметную фальшивую ноту.
Касур впервые проявил заинтересованность в ИПЭ. Впервые им с Пауком нужно было что-то от института, а не институту от них. Другого такого шанса могло не представиться. И сейчас люди, которых Маришка очно и заочно уважала со всей искренностью неофита, ломали головы, как бы продать ее подороже.
Как бы подороже продаться самим.
У них ведь не было выбора. Они не могли самостоятельно справиться с чудовищем из детских фантазий – с этим Очкариком, который вроде бы и вовсе не существовал. Но главное даже не это, главное, что они просто не имели права упустить представившуюся возможность. Обязаны были узнать хоть что-нибудь о таинственных магах.
Хоть что-нибудь!
Для начала.
– …Марина Рустамовна, вы согласны?
– Да! Так точно! – Маришка вскочила и преданно уставилась на Сергея Ивановича.
Тот улыбнулся:
– Вот решительность, достойная подражания.
Полковник Котлярчук хмыкнула и побарабанила по столешнице ярко-алыми длиннющими ногтями. Маришке показалось, что таким образом Ада Мартиновна выражает ей свое одобрение. И на душе потеплело, словно она действительно была героиней, этакой партизанкой во вражеском тылу, парашютисткой… блин, фигня какая! Как она это делает?
«А может, она и есть цыганка? – сообразила Маришка. – Это же все-таки этническая магия – ей просто так не научишься».
Здорово! Стоило почти полгода слушать разнообразные байки о Котлярчук, чтобы только сейчас задуматься. Это при том, что в Аду Мартиновну влюблены все курсанты мужеского пола и значительная часть сотрудников института, и косточки ей перемывают почти также интенсивно, как Орнольфу с Пауком. Мужики, они сплетничают куда изобретательней, чем женщины.
И журналисты из них лучше получаются. Да.
А косточки перемывали Орнольфу. Почти всегда – Орнольфу. Существование Хельга подтверждалось лишь тем, что его иногда, издалека, удавалось увидеть. Как тогда в Поташках.
Касур, оказывается, уже ждал их. В маленькой зоне отдыха, расположенной за экзотарием . Маришка понятия не имела, что в музее института есть, кроме залов, открытых для всех сотрудников, еще и залы закрытые, требующие особого допуска, и превосходящие по площади весь музей, включая лекционные помещения. В общем, идти пришлось долго. Времени как раз хватило, чтобы подумать о том, в какой роли предстоит ей сотрудничать с двумя магами, оценить эту роль, примерить к себе и убедиться, что принять ее ничто не мешает.
Шпионаж – дело, конечно, не очень почетное, и Матой Хари Маришка себя ни в коей мере не ощущала… С Маты Хари мысли как-то сами собой переключились на шпионские фильмы и на то, что Джеймс Бонд, скажем, постоянно укладывает в свою постель красивых женщин – тоже, между прочим, шпионок. А, следовательно, можно говорить о том, что красивые шпионки заполучают в свою постель красивого Джеймса Бонда. Почему-то никто еще не рассматривал тему с этой стороны. А стоило бы.
Сообразив, что думает она не о шпионах, а о красивом и загадочном Пауке, Маришка мысленно настучала себе по голове.
Нет ничего плохого в том, что она постарается как можно больше разузнать об этих двоих и рассказать обо всем, что узнала. Это исключительно для пользы дела. Это, возможно, облегчит работу всему институту. Это действительно очень важно. И может оказаться опасным.
Почему нет? Только потому, что Паук предпочел их спасение реализации собственных планов? Ну и что? Кто знает, что они сделают, если выяснится, что Маришка за ними шпионит?
«А ты думаешь, они этого не знают?» – насмешливо поинтересовалась она сама у себя.
Вот уж, правда. Если даже ей сразу пришло в голову, какого рода деятельность нужна от нее начальству, то мудрые старцы, или кто там на самом деле Касур и Паук, наверняка подумали об этом в первую очередь.
Хотя, может быть, они так давно оторваны от реальности, что стали наивными и начали верить в людей? Маловероятно, но нельзя исключать и такой вариант.
На этом месте размышлений Сергей Иванович открыл выкрашенную в цвет стены дверь и вошел, приглашающе кивнув им троим, мол, заходите и вы, никаких секретов.
Первое, что бросилось в глаза в маленькой комнате, это огненное сияние рыжей шевелюры. Орнольф оживленно беседовал о чем-то с девушкой в мини-юбке, присевшей на край стола. Девушка была из персонала музея, и вряд ли в ее обязанности, кроме подношения кофе, входили демонстрация ног и глупое хихиканье. Во всяком случае, завидев начальство, она перестала смеяться, спорхнула со стола и исчезла за дверью раньше, чем Сергей Иванович успел произнести хоть слово.
Орнольф, все еще улыбаясь, проводил ее взглядом, затем кивнул Маришке и лишь потом встал из кресла. Нет, не встал – воздвигся, этакая башня головой под потолок, с плечами шире, чем размах рук того же Дюхи.
Только выглядит он все равно моложе Дюхи, и моложе Макса.
Это если не смотреть в глаза.
И у Маришки потеплело на сердце, когда она вновь услышала почти забытый за полгода, низкий голос.
– Добрый день, господин Корнев.
Потом Сергей Иванович представлял Орнольфу Дюху и Макса, в смысле, старшего лейтенанта Панкрашина, и младшего лейтенанта Адасова. Потом попросил по интеркому кофе на всех, подумал и затребовал еще и коньяк… а потом Орнольф, видимо, устав от церемоний, без какого бы то ни было вступления поинтересовался:
– Господин Корнев, нам нужна была только Марина Чавдарова. Коль скоро она здесь, значит, институт принял наши условия. Зачем же вы привели с собой всю опергруппу?
– Затем, что курсант – не оперативный работник и, строго говоря, даже не сотрудник ИПЭ, поэтому мы не имеем права отправлять Чавдарову на операцию без контроля с нашей стороны.
– Надеюсь, вы не сомневаетесь в том, что мы позаботимся о безопасности вашего курсанта?
– Ни в коем случае, но поймите правильно…
И понеслась.
Маришка начала скучать где-то на десятой минуте. Макс – чуть раньше. Дюха – с небольшим запозданием. Они потягивали коньяк и тем скрашивали тоску, но поговорить о чем-нибудь между собой не решались, а скучные торги нагоняли зевоту. Сергея Ивановича было жалко. Он сейчас занимался не тем, чем ему хотелось, однако, будучи человеком ответственным, обязан был давить до последнего.
Вряд ли он всерьез рассчитывал на то, что Касур согласиться взять в придачу к Маришке еще двоих оперативников. Вряд ли он действительно полагал, что рыжий маг не понимает, какую ответственность берут на себя они с Пауком. Вряд ли он так уж беспокоился о Маришкиной безопасности… стоп-стоп, это уж перебор! Беспокоился, конечно.
– …Мы всего лишь хотим, подобно вам, господин Касур, выдвинуть ряд условий и со своей стороны. Условий, согласитесь, приемлемых и ничуть не обременительных для вас. Как равноправные договаривающиеся стороны…
– Ак' рои сад деир се? [28]
Услышав этот голос – этот голос!!! – Маришка подпрыгнула, вместе с прыгнувшим в груди сердцем.
Шелест и металлическое сверкание змеиной кожи, проблески серебра, матовое сияние светлого камня в серьге и такое же матовое свечение дивных, нечеловеческих глаз. Как раскрывается цветок, как восходит луна, как блестит роса на темной зелени листьев, так же он явился их изумленным взглядам – прекрасный, как солнце, и как солнце равнодушный к собственной красоте.
Они встали. Все четверо. Потому что невозможно было усидеть на месте.
– Бог ты мой! – вырвалось у Сергея Ивановича.
– Ни …себе! – булькнул кто-то – то ли Дюха, то ли Макс, то ли оба сразу.
А он, значит, все время был здесь. Сидел вон там, на диванчике у стены, невидимый, неслышный. Это называется «отводить глаза», это не сложно, если только не пытаешься проделать такое со спецами уровня Сергея Ивановича. Но это невозможно здесь – в здании Ящика, напичканном всевозможными электронными и магическими системами защиты и слежения, это… невозможно.
И он сам тоже невозможен.
Его не может быть. Но вот же он, настоящий, подходит к Орнольфу и останавливается рядом. И теперь видно, что он всего на полголовы ниже рыжего великана. И что он выше всех остальных. И что, несмотря на рост, несмотря на ослепляющую красоту, ему нет и двадцати, и этот безумно красивый мальчишка очень недоволен.
Недоволен тем, что не может сразу получить то, чего хочет.
Он не привык к такому. Он не привык к возражениям. Спорить с ним – преступление, и наказание последует немедленно. Прямо сейчас.
– Хельг, – мягко выдохнул Орнольф, – не надо. Господин Корнев выполняет свою работу и старается делать ее как можно лучше. Только и всего.
– Асх дуирт се…
– По-русски, Хельг, ладно? Пожалуйста.
Ох, как он осторожен – большой, рыжий парень. Как будто рядом с ним мина, способная взорваться от малейшего шороха.
– О каком равноправии он говорит? – темно-синие, серьезные глаза мазнули по лицу Сергея Ивановича. – Он сумасшедший? Что за работу он выполняет, равняя себя с тобой? И почему ты не поставишь его на место?
– Ну… – Орнольф чуть улыбнулся, – потому что я – не ты.
– Мне не нужны эти дети, – Паук вновь взглянул на Сергея Ивановича. – Я говорю это тебе, смертный, а ты скажи тем, кто послал тебя разговаривать с Касуром.
– Эти «дети»… – хрипло начал полковник Корнев.
– Я не разрешал тебе говорить, – казалось, нежный голос способен заморозить до смерти. – Мне нужна девочка. Взамен я убью ваше чудовище. Это все.
– Послушайте, – Сергей Иванович откашлялся, – господин Паук, я элементарно не имею права…
На лице Паука мелькнуло удивление пополам с брезгливостью.
– Тогда почему ты здесь? Молчи! – он поморщился. – Этот вопрос не требует ответа. Слушай меня, смертный, не имеющий прав. Я могу забрать девочку и просто уйти. Могу забрать ее и убить тебя. Могу забрать ее и сделать то, в чем вы так нуждаетесь. Ты можешь только выбирать из этих трех вариантов. Мне нет дела до того, скольких еще детей сожрет чудовище. Мне вообще нет дела до ваших детей. Мне есть дело только до ваших взрослых, смертный, – Паук понизил голос, – прими это во внимание, когда будешь выбирать. Итак? Что ты решил?
Поймав отчаянный взгляд Сергея Ивановича, Орнольф развел руками:
– Давние счеты с Московским княжеством. Предпоследний большой переворот в вашей стране Хельг пропустил и по-прежнему считает ее чем-то вроде Российской Империи… хм… в общем, он почитает за благо убивать «московитов» и «азиатов». Я его в меру скромных сил разубеждаю, но… м-да… господин Корнев, лучше бы вам выбрать. И поскорее.
– Но если Чавдарова нужна вам не для того, чтобы уничтожить Очкарика, тогда зачем?
– Хельг! – Орнольф успел поймать руки Паука. – Это случайность, он не хотел оскорбить тебя, он еще не привык к своему месту, он вовсе не требует от тебя отчета, просто беспокоится о девочке. Его ответственность выше, чем инстинкт самосохранения – это хорошо, это достойное качество…
– Я убил лучших, – пробормотал Паук, – потому что полагал, будто от них больше вреда, чем пользы. Но то, что осталось… оно бесполезно, рыжий.
– И поэтому им надо помогать, пока не вырастет новая достойная смена, – Орнольф разжал пальцы, выпуская запястья Паука. – Господин Корнев, думаю, мы обо всем договорились?
– Иди сюда, – Паук смотрел на Маришку, – не бойся.
– Легко сказать!
Она брякнула, не подумав, и сразу перепугалась, а ну как сейчас он сочтет это за попытку поспорить?!
– Я не ем детей, – Хельг улыбнулся.
И эти слова о детях в устах мальчишки, ровесника, рассеяли страх и недоверие. Маришке стало смешно.
«А ты взрослый!» – хмыкнула она про себя, подходя ближе. Инстинкт самосохранения подсказывал, что не стоит произносить этого вслух.
Если ей и было неудобно перед Сергеем Ивановичем, то очень недолго.
Надо было узнать их поближе, чтобы понять, что все случившееся в комнатке за музеем было представлением, игрой в доброго и злого полицейского.
Сообразив это, Маришка изрядно развеселилась.
Надо было узнать их еще чуть лучше, чтобы понять – это была не игра.
И поняв это, Маришка задумалась.
– Перед тобой лучший в мире срыватель переговоров! – сообщил Орнольф, до странности напомнив при этом Карлсона. Только Карлсон слова «лучший в мире» всегда относил к себе, а Орнольф говорил о Хельге.
К тому же невозможно представить Карлсона таких размеров…
– Это дивное создание всю жизнь придерживается принципа: кто сильней, тот и прав. И попытки договориться воспринимает как личное оскорбление. Знала бы ты, сколько раз он срывал мне уже почти подписанные соглашения! И сколько лет назад я запретил ему появляться там, где хотелось бы решить дело миром.
Последние слова адресовались уже не Маришке, а Хельгу, но эффекта не возымели.
Паук их проигнорировал.
Это у него хорошо получалось – в упор не видеть, не слышать и не воспринимать то, что ему не нравилось. Опять-таки, если то, что не нравилось, исходило от Орнольфа. Общение Паука с обычными людьми Маришке довелось наблюдать один-единственный раз, но на основании своих наблюдений и того, что рассказывал Орнольф, она усвоила: злить его чревато серьезными опасностями, а разозлиться он может по любому поводу.
Такой милый! Умереть – не встать!
Казалось бы, сбылась мечта или что-то на мечту похожее. Ведь хотелось же снова встретиться с таинственным красавцем, со своим загадочным спасителем. Правда, о том, чтобы сделать встречи регулярными даже мечтать не приходилось – так, увидеться бы еще разок, посмотреть, чтобы убедиться, не подводит ли память, и дальше уже жить воспоминаниями. Внукам потом рассказывать: вот, внуки, видела ваша бабушка в своей жизни одного потрясного парня…
Нет, став бабушкой, Маришка, наверное, будет говорить более литературно. Иначе дети к ней внуков возить перестанут.
…Следовало выехать за город по Сибирскому тракту, сойти на первой, после ментовского КПП, остановке и углубиться в лес. Недалеко. Просто, чтобы людям в глаза не бросаться. А там открыть замочек дешевенького – серебрение и стекляшка – медальона.
И тут же оказаться совсем в другом месте.
Там всегда было тепло, всегда лето, или конец весны. Там воздух был чище, чем в лесу. Там стояла башня из старого камня, с узкими бойницами и маленькой крепкой дверью, в которую Орнольф входил нагнувшись и бочком, а Хельг проскальзывал как вода. И там Маришку ждали. Каждый день. Без выходных и без поблажек.
Сбывшаяся мечта стала суровой действительностью, такой суровой, что иногда казалось, было бы лучше, останься мечта мечтой.
Да, Альгирдаса она могла видеть каждый день. Более того, она обязана была видеть его каждый день. И, в общем, нисколько против этого не возражала, потому что даже просто смотреть на него было невыразимым удовольствием, если бы не одна закавыка: Паук тоже был обязан каждый день уделять ей время.
Кроме этого, Орнольф учил ее кое-каким приемам, которые могли пригодиться в предстоящей охоте на Очкарика. Датчанин изволил выражать недовольство подготовкой курсанта Чавдаровой: он считал, что за пять месяцев человека можно научить куда большему и с большей отдачей.
Паук однажды не выдержал и посоветовал Орнольфу предложить руководству ИПЭ свои услуги.
– Наставник Касур снова в деле! – сказал он тогда язвительно и почему-то грустно. – Только сначала тебе придется переучить командиров, потом учителей, а к тому времени, как дойдет до курсантов, снова потребуется вмешательство Паука.
– Им нужно лишь немного подкорректировать учебные программы, – примирительно заметил Орнольф.
– Им не нужно! – отрезал Альгирдас. – А вот мне нужно, чтобы ты сделал из Маринки наживку для Очкарика, причем чем скорее, тем лучше. Так что забудь о смертных. Наставник…
Орнольф походя смазал его ладонью по лбу. Видимо больно. Потому что Альгирдас замолчал и какое-то время тихо сидел в углу, демонстративно уткнувшись в книгу.
Все-таки странные у них были взаимоотношения. За две недели Маришка так и не разобралась: кто же главный, кто кого слушается, кто кому приказывает.
Две недели – это был срок, необходимый для того, чтобы сформировалась привычка. Чтобы Маришка начала воспринимать Паука как человека, а не как сверхъестественное диво, при виде которого наступает паралич дыхательных путей. Она и начала. Научилась улыбаться, слушая, как посмеивается над Пауком Орнольф; научилась не спорить, когда, не смущаясь присутствием Паука, датчанин перечислял его многочисленные недостатки; научилась не впадать в транс, слыша нежный, певучий голос. Но в жизни не смогла бы сама придумать какую-нибудь, хоть самую невинную шуточку. И недостатки считала вымышленными. А от голоса Хельга по коже бегали мурашки, и ничего с этим невозможно было поделать.
– Привыкнешь, – пообещал Орнольф. – Должна привыкнуть. Чары работают именно так.
– Только мы их еще ни на ком не пробовали, – Альгирдас был сама невинность, – даже на крысах.
– Какие чары? – на крыс Маришка обиделась, но не настолько, чтобы возражать.
– Мои чары, – ответил вместо Альгирдаса Орнольф. – Этот парень сейчас и вполовину не так красив, как на самом деле. Кроме того, с каждой новой встречей, ты видишь то, что ожидаешь увидеть, поэтому постепенно привыкаешь. Раньше, помню, на него всякий раз реагировали, как впервые. Эффект накапливался, клеммы грелись, мозги плавились. Никакие предохранители не спасали.
Вот и пойми их!
Поразмыслить над этим как следует Орнольф ей не позволял. Большая часть дня уходила на учебу и на попытки забыть все, чему учили в институте.
Не то, чтобы она зря училась целый семестр: кое-какие практические занятия все же пошли на пользу. Маришка умела концентрироваться, могла худо-бедно поверить в себя перед началом обряда, умела нагнетать в себе эмоции – во всяком случае, на «лабах» у нее это получалось не хуже, чем у других курсантов. Но то, что видела она здесь, лишило бы сна и покоя самых лучших ее преподавателей.
Магу для успешной работы необходимы три точки опоры: воля, эмоции, вера.
На занятиях говорили, что воля мага во время обряда похожа на сгусток энергии – чем он плотнее, тем лучше результат. Что ж, в случае Орнольфа можно было говорить не о «сгустке», а о «черной дыре» воли. Доведись ему поиграть в «гляделки» с Медузой Горгоной, и та, пожалуй, превратилась бы в камень за какие-нибудь полминуты.
Этого было вполне достаточно, чтобы состояние эмоционального подъема и веру в себя оставлять без внимания. Маришка считала, что Орнольф именно так и поступает, однако, занимаясь с ней, он всегда держал под рукой неисчерпаемый источник сильных эмоций. Какой? Разумеется, Паука с его неизменно раздражающими комментариями.
Уже на третий день занятий Маришка обнаружила, что ей самой, чтобы взвинтить себя, достаточно вспомнить улыбку Альгирдаса. Очаровательную улыбку. При одной мысли о ней Маришку с головой заливала ярость.
Ну а что касается веры в себя… на фоне, опять-таки, Паука, кто угодно показался бы закомплексованным ничтожеством, обреченным на неудачи от рождения и до смерти. Мания величия, эгоцентризм, неукротимая наглость василиска, одним взглядом парализующего любое сопротивление – вот он Паук, вот его вера, в себя и только в себя, ни во что другое он не верил, потому что презирал… И вот он, Паук, под внимательным взглядом Орнольфа сливающийся с тенью и находящий в себе смелость лишь на пренебрежительное шипение издалека:
– Пф-ф… подумаешь…
Был Паук. И нет Паука.
Итак – воля, эмоции, вера. Есть к чему стремиться.
Но и это было еще не все. Магия требовала обращения к Сущностям . В зависимости от ритуала следовало взывать к стихиям, к элементалям человеческой психики, к благим духам и – но этому на первом курсе не учили даже теоретически – к духам злым. Лишь установив контакт с чем-то высшим, можно было приступать к собственно заклинанию, используя заимствованную у Сущности силу, и с помощью пресловутой воли удерживая связь неразрывной.
Выслушав все это, Орнольф удивленно и уважительно поднял брови и спросил:
– А эмоции в таком случае зачем?
Если это был экзамен, то странный. Теоретическая магия – предмет чрезвычайно сложный, но основы ее понятны и первокласснику, а что понято, то, считай, усвоено. В своих знаниях Маришка не сомневалась и без заминки отрапортовала, что эмоции – третья точка опоры, без которой заклинание неустойчиво. Практически же, эмоциональный всплеск позволяет проникнуть в те слои бытия, где, собственно, и обитают духи и элементали.
В истолковании выражения лица Орнольфа она тоже не усомнилась. Но Орнольф – он хотя бы деликатный, терпеливый. И, вообще, хороший.
– Какой умилительный ребенок! – умирающим голосом сообщил Альгирдас. – Дитя мое, а где ты, по-твоему, сейчас находишься?
– Любовь моя, почему бы тебе не заткнуться? – тон в тон прервал его Орнольф. И пожал плечами, взглянув на Маришку: – Вообще-то, да. Мы сейчас как раз в этих самых слоях бытия, и материальны здесь только мы трое… А если кто-то продолжит комментарии, он тоже станет бесплотным духом, и нас останется двое.
В который уже раз Маришка подумала, что объектом восхищения и любви ей следовало бы выбрать именно Орнольфа – спокойного, доброго и тоже, по-своему, красивого. Одни только волосы чего стоят! Уж во всяком случае вздыхать по нему было бы проще, чем по Альгирдасу, за чьей ангельской внешностью скрывался злобный, пакостный демон.
– Нет никакой нужды ловить и насиловать духов, – продолжал ее наставник, – оставь этот путь для тех, кто лишен даже зачатков таланта. Ты – прирожденный маг, ты можешь стать чародейкой, и у тебя есть все, что требуется для заклинаний. Есть твоя собственная Сила, она называется цуу, и пользоваться ею куда удобнее, чем заимствованной, хотя бы потому, что не приходится каждый раз перебирать каталоги Сущностей, выискивая нужные тебе характеристики. Некоторые, особо могущественные чародеи, только цуу, бывало, и обходились, – он снова посмотрел на Альгирдаса и улыбнулся. – К счастью для нас с тобой, Марина, эти чародеи давно предпочли теорию практике. Нормальные же люди, черпая могущество в себе, не пренебрегают все же той самой, третьей точкой опоры. И падают гораздо реже.
– Пфф, – по-кошачьи донеслось со стороны Хельга.
– Но эта точка, – невозмутимо говорил Орнольф, – не эмоциональное состояние чародея. Эмоции нужны лишь для того, чтобы выпустить воображение из устоявшихся рамок. А опираться нужно на поддержку своего покровителя. Я помню, было время, когда покровителями выбирали богов. Потом боги стали демонами, и по недоразумению в покровители чародеев попали христианские ангелы и разные мелкие духи. Со временем имена и образы тех, к кому взывали во время плетения чар, превратились в полную бессмыслицу, а там и чародеи повывелись. Но если выбрать правильно, если чувствовать за собой реально существующую силу, ты получишь не только опору, но и помощь, в случае необходимости. Взывать, кстати, можно, к кому угодно. Хоть к любимому актеру, хоть к фикусу в кадке, при условии, что ты питаешь к нему сильные чувства. Лучше любовь, но и ненависть тоже подойдет.
Маришка моментально перебрала в памяти все комнатные цветы, в изобилии разводимые матушкой, и ненавидимые всеми остальными членами семьи. Потом переключилась на музыкантов. С музыки съехала в кино. Задумалась о политике… Глава МЧС, ей-богу, показался подходящей фигурой. В конце концов, ИПЭ – структура МЧС: на кого и молиться, как не на собственного министра?
– И кто твой покровитель? – на ответ Маришка не рассчитывала – дело-то, по сути, довольно интимное, но нужно же было отвлечься от министра. Невозможно ведь даже представить, как это она будет проводить ритуал, мысленно обращаясь за поддержкой к легендарному генерал-полковнику.
– А разве это не очевидно? – удивился Орнольф. – Мой могущественный покровитель сейчас прожжет глазами дырку в книге. Хельг, ты действительно читаешь «Библию юниксоида» или просто держишь ее вверх ногами?
– Кто-о?! – Маришка уставилась на Альгирдаса. – Правда, что ли?
– А я знаю? – тот захлопнул толстенную книгу. – Если рыжий на меня и молится, мне-то он об этом не докладывает.
Не стоило его злить. Это Маришка уже знала. Но тут не удержалась от вопроса, причем вполне искреннего, нисколько не имея в виду глупо пошутить или сказать гадость:
– Орнольф, ты поэтому сказал, что фикус тоже сойдет?
Издав странный звук, Альгирдас выронил справочник. В огромных глазах его изумление мешалось с сомнением. Он перевел беспомощный взгляд с Маришки на Орнольфа и тихо, жалобно спросил:
– Я все правильно понял?
Орнольф, сжав губы, сверлил взглядом пол, стараясь дышать глубоко и ровно. Он силился заговорить, но что-то мешало ему выдавить хотя бы слово.
– Рыжий… – неуверенно позвал Альгирдас.
И это стало последней каплей.
Маришка впервые увидела, как Орнольф смеется. Хохочет. Плачет от смеха. Громыхает, как сходящая с гор лавина.
Ой, мамочки! Ей захотелось спрятаться, чтобы волна заразительного, огненно-рыжего веселья не смела ее вместе со стеной.
– Никогда еще… – великан задохнулся и замотал головой, силясь справиться с приступами смеха, – никто… не сравнивал Хельга с фикусом… Эйни…
– Заткнись!
– Никто и никогда еще не терял голову от любви к фикусам. Я же говорил тебе, она привыкнет.
– Заткнись! Тин асву! [29]
Нерешительно, опасаясь привлечь к себе лишнее внимание, Маришка покосилась на Альгирдаса. Он уже злится? Орнольф успеет, если что, остановить…
Паук свернулся в своем кресле, кусая нижнюю губу и изо всех сил обхватив руками колени. Поймав взгляд Маришки, он слабо застонал и ткнулся в колени лбом, вздрагивая от смеха.
– Рыжий… сделай что-нибудь… с этим. Я же… злой. Я…
– Страшный! – грохотал Орнольф. – Свирепый и беспощадный! Ты непременно сотрешь нахалку в порошок. Непременно. Только попозже, да?
– У-у-у… Ненавижу!
– Моя мама, – пробормотала Маришка, не зная, что сказать и как его утешить, – моя мама вполне способна потерять голову из-за фикуса.
Альгирдас всхлипнул и исчез. Вместе с креслом.
Адаптационный период закончился.
ГЛАВА 3
В охоте на Очкарика Маришка, как ей и было обещано с самого начала, выступила в качестве приманки.
Она поняла, насколько важными были те две недели, когда Альгирдас готовил ее к первому выходу «на сцену». Поняла и разглядела, что пряталось за снисходительными шуточками Орнольфа, за беспомощной злобой Паука, за декорациями дурацких ситуаций, в которых он оказывался так часто. Развенчание идеала произошло стремительно и неотвратимо прямо у нее на глазах. И это тоже не было игрой. Это было одной из граней их жизни – гранью, которую Маришке разрешили увидеть и понять, в меру малого ее разумения.
Ее научили защищаться. От Альгирдаса. От Паука. И только потом позволили его увидеть.
Больше не было места дурашливости, злым и язвительным замечаниям, шутовским выходкам. Этот парень, этот Паук, серьезный и внимательный, казался старше, чем выглядел, и терпеливо, – так же терпеливо, как Орнольф, – объяснял Маришке, что она должна делать.
И ничуть не сердился, когда у нее получалось с первого раза. И когда не получалось с десятого, не сердился тоже.
За то время, пока Маришка привыкала, пока Орнольф учил ее сосуществовать с ними, Альгирдас проделал всю подготовительную часть работы. Как он это сделал, когда успел – он не рассказывал. Но теперь Маришка часами просиживала между двух зеркал, глядя, как ее отражение сменяется все новыми и новыми лицами.
Девчонка. Школьница. Выпускной одиннадцатый класс. Несколько минут глядя на каждую из них, Маришка вслушивалась в их мысли, узнавала о проблемах, пыталась всей душой понять их переживания – такие детские, нелепые, порой, раздражающие. Она не знала, где взял их всех Альгирдас. Знала лишь, что эти девочки существуют в реальности, ходят в школу, учатся – кто лучше, кто хуже, – и почти все, разумеется, прогуливают уроки. Ну а кто, скажите, в одиннадцатом классе, посещает все без исключения занятия?
Паук хотел, чтобы она хоть на несколько секунд становилась каждой из этих девочек. Входила в образ, как актриса, или хотя бы пыталась это сделать. Но поначалу было страшно тяжело. Маришка была безудержной фантазеркой, играть умела, но только и исключительно свое, в собственной голове рожденное. А девочки эти, обычные школьницы, они были ей настолько неинтересны и непонятны, что отождествить себя хотя бы с одной из них казалось невозможным.
Тем более что в глубине души Маришке совсем не хотелось возвращаться в школу, пусть даже в воображении. Давно забытое ощущение зависимости, тягостной и неподъемной зависимости от всех – учителей, завучей, родителей, вообще взрослых, – вспоминалось раньше, чем приходило на ум что-нибудь хорошее. Эти бедные девочки, потенциальные жертвы Очкарика, таскали на себе колодки, которые Маришка с радостью сбросила два года назад. И снова совать шею в ярмо – увольте! Даже ради спасения невинных жизней.
Разумеется, она никогда бы не сказала этого вслух. Она, в общем, даже думала иначе. И чтобы спасти этих девчонок, – ну, или ради того, чтобы поймать Очкарика, – готова была на многое. Просто… не получалось. Никак. Ладно еще хоть Альгирдас, тасовавший образы в зеркалах, не торопил ее и не упрекал, и даже почти ничего не советовал.
Пока однажды, поглядев в веселые глаза худенькой блондинки, Маришка вдруг не улыбнулась ей в ответ. Девчонка только что вдрызг разругалась с директором, но была по этому поводу абсолютно и полностью счастлива. Школа ее не беспокоила. Гнев родителей не беспокоил. Оценки – вообще не трогали. На все это были свои причины, но в них Маришка не вникала, а просто обрадовалась, потому что веселые бубенцы в душе незнакомой пока блондинки вызванивали такой знакомый гимн безбашенности!
И тут же – она даже вздрогнула от неожиданности – как будто холодные руки легли на плечи, и холодом объяло сердце, и Альгирдас, искоса взглянув на нее, улыбнулся:
– Не бойся.
На миг, короче вдоха, он оказался рядом, очень близко – ближе, чем воздух, чем собственная кожа… как будто Маришку окружила его душа, прохладный ветер, гаснущая искра улыбки.
Наваждение прошло раньше, чем Маришка успела прислушаться к себе. Мгновенно сменилось печалью и глубоким, темным одиночеством. Тем более тяжким, что оно оказалось привычным – страшное, безысходное одиночество любого человека от рождения до смерти.
Невольно съежившись, она потянулась рукой к Альгирдасу, больше всего на свете желая прикоснуться к нему, снова оказаться в центре холодного вихря его души. Но Паук мягко отстранился, качнул головой:
– Продолжай, Маринка, дальше будет легче.
Он знал, о чем говорил.
Это была странная работа, и чувства странные. Образ за образом оставляли оттиски в памяти Маришки, смешивались с ее чувствами. И всякий раз, как сживалась она с очередной картинкой в зеркале, холодный ласковый ветер окружал ее все ощутимей, бился в сердце, наполнял легкие, проникал в нее. В тело, в мысли, в душу. Холодный, он согревал, был теплее солнца и нежнее шепота, и очень скоро сама мысль о том, что это может закончиться вызывала приступ неподдельного, смертного ужаса.
– Молодец, девочка…
Слова им были не нужны, Маришка уже и так знала, что она должна делать дальше, чего ждет от нее Альгирдас, и как поступит он сам. Но его похвала и его голос, волшебный, певучий голос, добавили в прозрачный холод каплю яркого тепла. И это было прекрасно!
Пока не началась лепка образа.
Кто придумал слова, Маришка не могла бы сказать. Может быть, она перевела в них свои ощущения. Может быть, приняла название Альгирдаса. Да, пожалуй. Сама бы она назвала это иначе: прокрустовым ложем, или еще как-нибудь. Как-нибудь так, чтоб ясно было, что же делал с ней Паук, что делали они вдвоем… Не с ней. Друг с другом. С теми бесчисленными слепками чужих душ, что комком разноцветной мастики упали им в руки. Горячие… Раскаленные! И если бы не холод – искристый, пронизанный солнцем холод вокруг, Маришка сгорела бы, когда мастика превратилась в кипящую лаву.
Из множества образов нужно было слепить один – один, который включал бы в себя все и был при этом живым, естественным, настоящим, как созданная богом душа. Альгирдас делал это. Горел в живом пламени, усмирял его, заставлял покориться, вылиться в готовую форму, в сосуд, которым и была Маришка. Ей нужно было просто ждать, терпеть, сжав зубы, пока лился в нее жидкий огонь, пока кровь вскипала, а легкие покрывались раскаленной шершавой коркой. Просто ждать. Просто потерпеть немного. Пауку стократ труднее, чем ей – и больнее, и хуже. Да. Это и есть настоящая магия. Чары… Орнольф называет это чарами. Вера – тиски, воля – тигель в тисках, и образы льются в него расплавленным золотом.
Обжигают. Господи, нет больше сил терпеть! Невозможно больше терпеть!!! И к Богу взывать бессмысленно… К Богу – бессмысленно.
Третья точка опоры в основании чар – Покровитель. Не только поддержка, но и помощь. Ну, так помоги же, помоги, если можешь!
Маришка уверена была, что взывает к божеству. Имени его она не знала, даже не представляла, что это может быть за бог, и бог ли он вообще. Меньше всего задумывалась об этом, когда по жилам ее растекался раскаленный металл. Но прозрачно-бесцветные глаза она запомнила. Огромные, страшные белесые глаза совсем рядом, так близко, что ресницы щекочут кожу. И запомнила, как холодные пальцы тисками сжали ее ладони. Сразу стало легче. Намного легче. Уже не больно – можно дышать. И она даже смогла заплакать.
«Девочка, – почти неслышно шептал Паук, прижимая ее к себе, – хорошая, смелая девочка, сильная. Ты справилась. Ты молодец, Маринка! Теперь тебе нужно отдохнуть. Хочешь остаться здесь и отдохнуть?»
Где это «здесь»? Она не знала. Но там было хорошо, спокойно, безопасно. И там она не была одна. Альгирдас был рядом, близко-близко, он был с ней.
– Хочу, – пробормотала Маришка.
Словами сказать не получилось – губы не слушались, и голоса не было. Но Альгирдас понял и без слов.
«Отдыхай», – улыбнулся он.
И Маришка растаяла в его улыбке, как тает на губах маленькая снежинка.
Единственное, что успокаивало – уверенность в том, что Эйни никогда не поставил бы под угрозу жизнь этой девочки, или любого другого смертного. В этом смысле он был осторожен, даже, пожалуй, нерешителен настолько, насколько понятие «нерешительность» вообще применимо к Пауку Гвинн Брэйрэ. Впрочем, Орнольф совсем не был уверен в том, что безопасность Марины означает безопасность Хельга. На это он мог только надеяться.
Идея принадлежала Пауку. Реализацию он тоже взял на себя и был убежден в том, что все пройдет как надо. Но ведь это же Эйни! Он всегда убежден в своей правоте, он иначе просто не умеет. А потом, когда жизнь в очередной раз доказывает, что и Паук может ошибаться, он разводит руками и говорит:
– Да, рыжий, надо было тебя послушаться.
Это если он вообще может шевелиться и говорить. А то ведь по-разному бывает.
Времена изменились, люди изменились, изменились чудовища, и они с Хельгом тоже менялись. Наверное, к лучшему. Однако Молот Данов и Паук по-прежнему были смертельным тандемом. Каждый из них убивал по-своему, и нечасто бывало так, чтобы Орнольф вообще ничем не мог помочь. Только стоять в стороне и смотреть, как Паук готовится к очередной охоте.
Первый этап прошел достаточно легко. Настолько легко, что Орнольфу неловко было, когда Хельг благодарил его за помощь. На основании статистики создать модель идеальной жертвы Очкарика – это трудно назвать весомым вкладом в общее дело. Если бы не врожденное недоверие Паука к компьютерам, а заодно и к математике, он вполне мог бы все сделать сам.
Непонятно, правда, можно ли говорить о врожденном недоверии к компьютерам, учитывая, что Паук родился больше чем за тысячу лет до создания первой ЭВМ?
Ну а потом, пока Орнольф помогал Марине привыкнуть к ним, привыкнуть к Хельгу, последний проделал неподъемную работу. За две недели пропустил через свои сети бесчисленное множество шестнадцатилетних девчонок… – впрочем, спроси у него, и он точно скажет, сколько их было. А еще скажет, что он нисколько не против и дальше заниматься тем же самым. И что шестнадцать лет – лучший возраст для женщины. Он все еще мыслит мерками тех далеких времен, когда таких девчонок действительно считали взрослыми.
Он все еще помнит свою Эльне.
И ему совсем не доставляет удовольствия возиться со смертными, ни одна из которых, конечно же, не стоит и мизинца его маленькой Ланьки. Погибшей тысячу лет назад. Из-за него. Из-за Хельга. И попробуй докажи ему, что винить себя не в чем и незачем.
Орнольф не смог бы сказать, сколько Паука оставалось в башенке на Меже, пока тот раскидывал свои сети в тварном мире. Оставалось, однако, достаточно, чтобы делать то, что получалось у Хельга лучше всего на свете: изводить, выводить из себя, доводить до белого каления – он мастер был во всем этом. Мог давать уроки. Правда, вряд ли нашел бы таких же талантливых учеников. Хельг уникален. И отнюдь не только из-за своей паутины.
Рассветов и закатов на Меже не случалось. Так повелось со времен последней войны благих и неблагих фейри, когда победитель навсегда изгнал с небес Межи огненные краски. Это он хорошо сделал. Орнольф любил когда-то смотреть, как солнце пишет кровью на облаках, но это было давно – еще в те времена, когда Хельг не сходил с ума при виде алого солнца. Однако за прошедшие дни Орнольф не раз пожалел о том, что не увидит на небе хотя бы завалящий рассвет или плохонький закат. Потому что без них Паук от работы не отрывался и в себя не приходил, только притворялся живым и дееспособным.
Он сам великолепно – как всегда, впрочем, – испортил отношения с русскими охотниками, которые могли бы проделать за него предварительную работу. И теперь скорее вывернулся бы наизнанку, чем обратился к ним за помощью. Хотя бы через Орнольфа. Даже зная, что никто не потребует от него извинений.
Ну, что сказать – это Хельг. Его не назовешь образцом сдержанности.
И ведь в конце концов он же справился. За две недели нашел все, что искал. И главное, отыскал Марину – идеальную форму для отливки нужного образа. Нашел тело и душу, в которые мог войти почти без сопротивления. Не то, чтобы паутине кто-то мог противиться, но Марина сама была образом. Не рожденная, но сотворенная, она могла выдержать задуманное Хельгом без вреда для себя.
Для себя – да. Однако Орнольф чуть не поседел за те минуты, пока Паук формировал новую личность из великого множества оттисков. Хельг не хотел повредить девочке, он не мог ей повредить. И за себя, конечно, не боялся. Еще бы! Он не знает, что это такое – страх за себя. И все же поделиться с малышкой силой – это было чересчур даже для всемогущего и непобедимого Паука. Даже для самоуверенного и нахального Паука, лишенного инстинкта самосохранения. Он слишком долго был богом, он привык отвечать на призыв, привык помогать – помог и в этот раз. А ведь Марина звала не его. Не у него просила поддержки. Испугавшись, разуверившись в себе, она обратилась к своему создателю, к тому, кого лучше не вспоминать даже в мыслях… И не хочется думать о том, что было бы, услышь он свое творение. Что было бы, вообрази он , будто ей грозит опасность.
– Но услышал-то я, – возразил Альгирдас. – И ответил я. И в любом случае, рыжий, он не мог вмешаться, потому что мы уже знаем, что он не вмешивался. Этого не было, значит, этого не будет. То есть… этого не будет, значит, не будет. В смысле… ох, рыжий, у меня голова болит объяснять. Ты же и так все понимаешь.
– Голова у тебя болит, потому что надорвался, – без всякого сочувствия сообщил Орнольф, – переоценил себя. Как обычно.
– Как обычно, – покорно согласился Альгирдас.
Такая его покладистость настораживала Орнольфа еще в те времена, когда они учились в Ниэв Эйд.
– Понимаю я далеко не все, – он положил пальцы на виски Хельга. Поморщился – болело действительно сильно. – Птица-синица, у тебя пульса нет.
– Кошмар, – тут же отреагировал Альгирдас, – мы теряем меня… Как ты меня назвал?!
Что ж, вот это было намного лучше. С Эйни случается: он забывает о том, что сердце должно биться, и о том, что температура тела должна быть выше комнатной. Нечасто, но бывает, что Паука не отличить от обычного покойника. То есть, если бы существовали покойники такие красивые и с таким скверным нравом, Паука от них было бы не отличить. Но вот он взъярился и – пожалуйста, почти как живой.
Вообще, конечно, шутка так себе. Эйни за это «почти» убить может, если не вовремя брякнуть. Болезненная тема, он ведь так и не знает, жив он или все-таки мертв. И никто не знает. Вроде бы, умер еще тогда, в кургане. Вроде бы, умер сто лет назад, в старом замке. Вроде бы, шесть десятилетий был бесплотным духом. Но ведь живехонек!
Вроде бы…
– Чего ты не понимаешь? – как всегда ласковые прикосновения Орнольфа действовали успокаивающе. На то, чтобы рыкнуть грозно сил еще хватало, однако лень было даже пошевелиться. Пусть его… Тем более голова болеть почти перестала, а с болью уходила и злость. – Я же говорил тебе, что Змей существует вне времени. Он не делает разницы между прошлым и будущим, а я из-за этого путаюсь в словах.
– Да боги с ним, со Змеем. Я не понимаю, где и как ты раскидываешь свою паутину. Эти области недоступны никому из людей, смертных или бессмертных – все равно. Разве возможно улавливать в тенета человеческие души, не будучи демоном или богом? Однако ты умудряешься делать это. А я даже представить не могу, что именно ты творишь. Где сейчас эта девочка?
– Маринка? Или та, которую мы с ней создали?
– Обе, – вздохнул Орнольф. – Любимый мой, может мне тебя убить, пока ты не заигрался?
– Я давно заигрался, – взгляд сияющих светло-желтых глаз был прозрачен и чист, – не убивай меня, рыжий. Ты без меня пропадешь. Маринка там, – Альгирдас возвел глаза горе, имея в виду верхний этаж башни. В маленькой комнатке наверху он проводил ритуал, и там же, на кушетке, они оставили заснувшую девушку. – А еще она здесь, – тонкие пальцы с накрашенными ногтями коснулись виска. Альгирдас нашел ладонь Орнольфа, прижался к ней лицом. – Девочка во мне, она спит и не проснется, пока я ей не позволю. Ей сейчас хорошо… Так же, как мне бывает хорошо с тобой.
Неодолимой магии полон был его голос, полон нежности и любви, а в кротости его слышался вызов. Но прежде, чем Орнольф поддался этой магии, Альгирдас добавил с усмешкой:
– И даже лучше. Потому что я ей слова худого не говорю… Бумаги для школы готовы?
– Готовы, – датчанин удержался от желания отвесить подзатыльник бедовой головушке. – Марина в тебе. Ты, я так понимаю, наоборот – в ней. В ее теле, под прикрытием псевдоличности, и в таком виде собираешься работать в тварном мире? Бедный Очкарик…
Сочтя последние слова комплиментом, Альгирдас самодовольно ухмыльнулся.
Наутро Орнольф проснулся даже раньше, чем обычно. Нужно было проследить, чтобы Хельг устроился достаточно удобно. Нужно было попросить маленький гарнизон башни охранять его. И нужно было вернуться в тварный мир прежде, чем доберется туда Паук в своем новом теле. Оставлять его один на один с чудовищем Орнольф не собирался, а значит, следовало прийти в выбранную школу пораньше, чтобы не наткнуться потом на сигнальные нити паутины.
Хельг сидел, скрестив ноги, рядом с пустой кушеткой в комнате для ритуалов. Он уже застыл, сложенные на коленях руки истончились так, что кожа обтянула каждую косточку, а глаза на белом лице были прозрачными, как чистая вода. В чистоте этой страшно чернели зрачки, но к такому зрелищу Орнольф привык. Он только снял с Паука зачарованную серьгу. Когда Эйни впадает в подобный транс, его смертельная красота слегка смягчается, и можно полюбоваться на него без вреда для психики.
– Ты такой милый, Орнольф! – прокомментировал от дверей язвительный девичий голос. – Я тебя тоже люблю. Закрой ему глаза, а? Жуть какая…
Она стояла, сунув руки в карманы узких брючек, покачивалась с пятки на носок и улыбалась незнакомой – не Марининой и не Паучьей – улыбкой. Девчонка как девчонка – лет пятнадцати, может быть, чуть старше. Значит, Хельг успел уже побывать у фей и вытребовал соответствующие чары. Девятнадцатилетней Марине, при всей ее юной свежести, дать шестнадцать лет было никак невозможно.
– Всех остальных девушек ты по-прежнему держишь на привязи? – Орнольф положил серьгу на стол рядом с зеркалом. – Или воплощение отнимает столько сил?
– Всех держу, – девчонка посерьезнела, – нет никакой гарантии, что чудище вылезет именно на меня. Рыжий, отойди от трупа. Мне начинает казаться, что он тебе нужнее, чем я.
– Ты же знаешь, что нет. Но это красивый труп. Что теперь?
– Теперь я прячусь поглубже, и на сцену выходит образ. Слушай, меня все время, пока я этим занимаюсь, бесит мысль о том, что я вот так же мог найти Сенаса, когда он прятался в смертных. Скажи что-нибудь утешительное, а?
– Запросто, – Орнольф пожал плечами: – ты не мог научиться делать это, пока не стал призраком. А призраком ты стал именно потому, что не мог вычислить Сенаса.
– Что бы я без тебя делал? Поцелуешь меня на прощанье?
Усмехнувшись, датчанин встал на колени рядом с телом Паука и поцеловал ледяные губы.
Девчонка фыркнула, отступила на шаг. Исчезла.
Да уж, для Хельга переходы с Межи в тварный мир и обратно – дело привычное. Глупо было надеяться опередить его. Теперь и в школу лучше не соваться. Заметит – взбесится. А кому это надо?
Сколько прошло времени? Сколько дней или недель? Альгирдас не смог бы ответить с ходу: для него, привязанного паутиной к нескольким часовым поясам, к смертным существам, живущим каждое в своем ритме, время не шло и не текло, и вообще вело себя ненормально.
Альгирдас ждал.
Ничего больше делать было нельзя. Только ждать и наблюдать. В теле Маринки, под слоями искусственной души, распятый на собственной паутине, он даже думать опасался, чтобы не нарушить маскировку. Единственное, против чего был бессилен, так это против непреходящего изумления: чем занимаются нынешние люди! На что тратят жизнь! И как тратят – это ж посмотришь на них и спасать не хочется.
Зато он понял, почему они в свои годы до сих пор считаются детьми. И в очередной раз убедился, что Орнольф прав, всеми силами ограждая его от контактов со смертными. Он регулярно в этом убеждался, начиная со времен истребления Гвинн Брэйрэ. И уже столько раз успел пожалеть о том, чего наговорил господину Корневу, что порой готов был, когда все закончится, пойти и извиниться. Люди делают нужную работу. Опасную, между прочим. И не боятся ведь. Себя не жалеют. Других – тоже не очень. С Орнольфом этот Корнев вел себя вежливо. И вообще, не надо было туда идти…
Сейчас Альгирдас все равно никак не мог исправить ситуацию и от этого только злился все больше. А проклятое чудище все не показывалось, как будто чуяло что-то… Нет, ничего оно почуять не могло. Во-первых, потому что было голодно – последнюю жертву буквально из горла вынули, – а голод не располагает к осторожности, во-вторых, потому что было придуманным. И те, в чьих фантазиях оно обитало, о том, что их страхам может что-то угрожать, не задумывались.
На то и страхи, чтобы ничего не бояться.
Это потом Альгирдас узнал, что прошло всего два дня. На третий, ближе к полудню, по времени того часового пояса, где он пребывал физически, Очкарик встретил одну из опутанных паутиной девушек.
Она заметила его издалека – у окна, в конце длинного, пустого коридора. И сначала конечно просто не поняла, что видит не обычного мальчишку из младших классов, а страшную сказку. Тем более что в ее возрасте в сказки уже не верят.
А когда подошла ближе, когда разглядела жуткие глаза за вросшими в плоть стеклами «очков», инстинкт самосохранения дал сбой, вступив в конфликт со здравым смыслом.
Чудовищ не бывает – в шестнадцать лет это считается установленным фактом. Тем более не встретишь чудовище среди бела дня, когда кругом, за тонкими дверями, за стенами классов полно людей, слышны голоса учителей, а на улице шумят машины. К тому же глупо бежать от ребенка. Даже если он… если у него глаза… и эти стекла…
Дальше девушка додумать не успела. Она перестала быть собой. А Паук, успевший освоиться в теле Маринки, в этой девочке чувствовал себя вполне комфортно, и уж он-то, конечно, вообще ни о чем не думал.
Они поймали друг друга одновременно. Очкарик – школьницу, Паук – Очкарика. Но тот и не заметил невесомой, липкой сети. Он тянул к себе девчонку, ее дух и ее тело. И не догадался о подмене, пока Паук не обрубил цепкие когти. Девочка грохнулась на пол в коридоре, чтобы спустя несколько секунд завопить благим матом. А Паук, вцепившись в Очкарика, ухнул вместе с ним в темноту.
То, что было потом… Сказать, что Альгирдас смаковал каждый миг этого боя – значит не сказать ничего. Как давно не было у него такого противника! Тварь, которую нельзя уничтожить, потому что нельзя уничтожить то, чего нет. Полная боли и ужаса пустота. И десятки, сотни, тысячи теней – осколки образов, на которые распалось чудовище. Оно… они, несуществующие, пытались сожрать Паука. Забрать его жизнь. Но даже то, чего не существует, не способно взять то, чего нет. Призраки пытались отнять жизнь у мертвеца, более призрачного, чем они сами.
Где-то рядом, но невозможно далеко, заснула прямо на уроке девочка, чья душа была создана из множества других, слеплена, сложена, как складывают мозаику. И когда Очкарик, оставив бессмысленно атаковать пустоту, начал развоплощаться, эта искусственная душа взорвалась, разлетевшись в Нигде, как только что разлетелось чудовище. И так же, как оно было в каждом из собственных образов, в каждом из кусочков мозаики был Паук.
Паук Гвинн Брэйрэ. Охотник.
Он гнал свою добычу по фантасмагорической бездне, по жутким тайникам детских фантазий, по Зазеркалью смерти, по черной, кровавой Стране Чудес. Он, человек, но в большей степени фейри, чем самые безумные из них, только смеялся, над попытками жертвы, найти убежище в изнанке Невер-невер-Лэнда. Бедное чудище, обреченное существовать в фантазиях смертных, разве знало оно, что такое настоящее безумие, что такое настоящий страх, настоящая смерть – безумие, страх и смерть бессмертных.
И Паук поймал его – тысячи Пауков, поймали тысячу чудовищ, тысячей коконов свернулись нити паутины.
Под крышей сторожевой башни Альгирдас вздохнул и открыл глаза, дивные глаза цвета густеющей, темной крови. Он улыбался. И Орнольф отвернулся, чтобы не видеть этой улыбки.
Паук ел. Он поймал добычу и теперь поедал ее со свойственной паукам жестокой неторопливостью.
Орнольф даже наедине с собой не назвал бы любимого нелюдем. Но все же… все же каждый раз, когда приходилось ему видеть, что делает с жертвами его Эйни, его черноголовая злая птаха, датчанин спрашивал себя: не лучше ли было подарить ему смерть тысячу лет назад? Настоящую, окончательную смерть, о которой Хельг так просил тогда.
Маришке, надо сказать, стоило некоторого усилия, осознать, где она находится и что происходит. Не так это просто, как кажется: проснуться от школьного звонка, увидеть вокруг целую толпу одноклассников, неожиданно знакомых, хотя, вроде бы, никогда в жизни не приходилось с ними встречаться, и вспомнить, кто эти детишки, и почему она здесь.
Складывая книги и тетрадки, Маришка оценивала ситуацию. То, как на нее смотрели, как с ней разговаривали, тот факт, наконец, что за одной партой с ней сидел симпатичный и хорошо одетый парень – все говорило о том, что образ они с Альгирдасом создали удачный. Уж конечно популярность лучше, чем положение отщепенца. Особенно в школе. Угу… только есть очень хочется. А впереди еще три урока. И главное, дальше-то что?
А дальше был школьный коридор, залитая светом рекреация, и красивый, вызывающе-яркий, рыжеволосый великан, на которого, позабыв дышать, глазели все девчонки и случившиеся поблизости учительницы.
– Привет! – пророкотал Орнольф, подходя к Маришке и забирая у нее сумку с учебниками. – Пойдем.
Маришка взглянула на них с Орнольфом сквозь призму уходящих шестнадцати лет и несказанно загордилась. Собой. Взглядами со всех сторон. Тихим шепотом за спиной.
Впрочем, она и в свои девятнадцать с большим удовольствием прогулялась бы под ручку с таким потрясающим парнем, и немало радости доставили бы ей косые взгляды завистниц.
А вот представить себя под руку с Альгирдасом почему-то не получилось. Хотя Маришка попробовала. Да. Но тут воображение отказывало.
– Голодная? – поинтересовался Орнольф.
– Ужас! – призналась Маришка. – Слона бы съела.
– Ну, слон – не лучший вариант.
Он забрал в раздевалке ее дубленку, помог одеться. А Маришка только головой изумленно встряхивала – никак не могла совместить в одной реальности Орнольфа: рыжего, большого, красивого, волшебного, – и обычную школу: грязный пол, никогда не мытые окна, гардеробщицу в спортивном костюме, глазевшую на датчанина с нескрываемым изумлением и почти детским восторгом. Наверное, войди в школьные двери настоящий африканский лев, он и то смотрелся бы здесь более естественно.
– Что-то я недодумал, – пробормотал Орнольф, машинально поправляя Маришке воротник.
Она почувствовала себя маленькой. Пятилетней. Как будто старший брат помогает ей одеться, чтобы отвести в детсад. И вдруг, неожиданно для себя, разревелась, уткнувшись лицом ему в грудь.
– Маленькая, – Орнольф нисколько не растерялся, не удивился, просто обнял ее и погладил по голове. – Маринка, девочка моя хорошая…
Заливаясь слезами, чувствуя себя так, как будто в слезы превратилась даже ее душа, Маришка только сильнее вцепилась пальцами в мягкую кожу его куртки. Ей хотелось, чтобы ее утешали, чтобы о ней заботились, чтобы… волшебство осталось навсегда. Она боялась открыть глаза и снова увидеть грязь и людей, и этот ужасный спортивный костюм на тетке в раздевалке, и мертвый свет люминесцентных ламп, и заплеванные зеркала…
Она хотела снова стать маленькой.
А Орнольф взял ее на руки и унес.
Он, наверное, был единственным в мире мужчиной, не теряющимся при виде неожиданных женских слез.
– Тебе только кажется, что ты снова осталась одна, – сказал он позже, в машине, когда Маришка перестала плакать и только всхлипывала и сморкалась иногда. – Если прислушаешься к ощущениям, ты почувствуешь ниточку, паутинку у своего сердца. Мы оба теперь связаны с тобой, – Орнольф достал платок, и стер с ее лица остатки слез. – Что с твоим братом?
– Он военный, – тихо ответила Маришка, – мы даже не знаем, где он служит. Столько секретов… мама с папой вообще ничего не знают ни про Сашку, ни про меня. Мы их обманываем, обманываем – и так всю жизнь. Они думают, что я – обычная студентка… так ругались, когда я сказала, что перевожусь в ИПЭ. Как же, стоило поступать в университет, чтобы закончить не пойми что. Орнольф, зачем я вам?
– Помимо того, что ты прирожденный маг?
– Да. Я же не одна такая…
– Такая – одна, – серьезно ответил Орнольф.
Машина бесшумно тронулась с места, выруливая со стоянки у школы.
– У тебя очень необычная судьба, – мягко продолжил датчанин, – и тебе многое предстоит сделать. Хельг объяснит лучше, чем я, он во всем этом живет, а мне ближе смерт… люди.
– Не надо про Хельга, – попросила Маришка, съеживаясь в кресле.
Почему-то напоминание об Альгирдасе – о Пауке – вызвало в памяти образ холодной серебряной статуи. Неживой. Равнодушной. Слишком красивой, чтобы быть настоящей. Слишком красивой, чтобы иметь сердце. Сейчас, рядом с Орнольфом, спокойным и заботливым, понимающим даже то, что не было сказано, невозможно оказалось подумать о холодном, безжизненном серебре.
– Он такой же человек, как ты или я, – серо-зеленые глаза смотрели с сочувствием, – в это трудно поверить, но это правда.
– Сколько тебе лет? – вырвалось вдруг у Маришки.
– Тысяча сто тридцать четыре.
Это было сказано спокойно, легко, так говорят «тридцать» или «сорок». Даже «сорок пять» уже произносят с другой интонацией. Это было сказано спокойно и легко, но свалилось на Маришку как тяжелая пуховая перина. Стало нечем дышать и от тяжести понимания, понимания того, что это – правда, зазвенело в ушах, как перед обмороком.
– А-а… – она потерла руками виски, поморгала, несколько раз глубоко вздохнув. Вроде бы стало легче. Орнольф смотрел вперед, на дорогу, где почему-то не было ни одной машины. – А Альгирдасу? – вяло спросила Маришка.
Датчанин покосился на нее и улыбнулся незнакомой, какой-то печальной улыбкой:
– Двадцать, – ответил он тихо, – Хельгу навсегда двадцать.
Дальше ехали молча. Город был незнакомый, но почти сразу Маришка припомнила, что так и есть – она не дома, и вообще не на Урале. А Орнольф очень скоро вырулил на бездорожье и понесся, как по ровному, там, где не то, что на легковушке – на танке не проедешь. Как в рекламе, честное слово! Ну, в той, где парень везет девушку из Москвы в Питер чуть не за полчаса. Не в том смысле, что он ее везет по буеракам и через лес, а в том, что тоже быстро.
И еще Маришку наконец-то накормили. В каком-то поселке, невесть откуда взявшемся среди пустынной, заснеженной равнины. Людей там почти не было, зато был ресторан… ну, или как сказать? Трактир? Да, пожалуй, последнее определение вернее.
– Так и пойдешь? – поинтересовался Орнольф, когда Маришка, подпрыгивая от нетерпения, завозилась, расстегивая ремень безопасности. И повернул зеркальце заднего вида.
Зареванная физиономия с опухшими глазами-щелочками определенно не подходила для выхода на люди. Пусть даже и в забытой богом деревне. И хотя Маришка успела уже до деталей понять смысл выражения: «кишка кишке бьет по башке», ей пришлось запомнить еще один урок «быстрого» волшебства. Впрочем, это было даже интересно. Как обычно, с Орнольфом.
– Дай волю воображению, – посоветовал он, рассеянно наматывая на палец длинную рыжую прядь. Маришка невольно загляделась, как неяркое солнце играет с огненными волосами. – Дай волю желанию, – мурлыкнул Орнольф, – улыбнись и вложи в улыбку капельку тэриен… Это так же как вкладывать цуу в жест. Воображение, желание, вера… Мм? – и он сам улыбнулся так, что воображение и желание даже не стали спрашивать Маришкиного согласия на то, чтобы освободиться.
Она, правда, не зря называла себя практикующей ведьмой и успела направить поток силы в нужное русло. Улыбнулась и почувствовала, как лицо преображается. И не только лицо. Из машины Маришка выплыла королевой. Осанка, походка, взгляд… Магия, блин! А может, не в магии дело? Олег… он всегда говорил ей:
– Просто выпрямись и подними голову, смотри на всех сверху вниз, остальное приложится.
Тьфу ты! Не говорил он такого. Но мог бы сказать, если бы Маришка его не придумала.
А навстречу им с Орнольфом вышел сам владелец, «хозяин» – с датчанином поздоровался за руку, Маришке поклонился. И забегали вокруг, засуетились, потащили блюда одно за другим, одно другого вкуснее, причем о большинстве из них приходилось раньше только слышать или читать.
– Слона будешь? – с усмешкой поинтересовался Орнольф.
– Иди ты!
– Как хочешь. Но вообще-то, для друзей Паука здесь не то, что слона – игуанодона приготовят.
– Он так популярен?
– Игуанодон? Не очень. Хранить эту гору мяса негде, а спрос невелик…
– Паук! – резче, чем хотела, уточнила Маришка.
– А-а. Разумеется. Звезда первой величины. Он, видишь ли, даже для фейри уже ненормально красивый парень, а этот народец тяготеет ко всему красивому. Ты же не об этом хотела спросить?
– Об этом тоже.
– Ну-ну, – Орнольф потягивал сок.
– Он ведь убил Очкарика, да?
– Убил, – кивнул датчанин. – И съел. Ты еще и поэтому такая голодная – ваша с Хельгом связь окончательно разорвалась, как раз когда он… проголодался. Сильно. Ладно, дальше можешь не спрашивать, – рыжий усмехнулся, – говорить за едой, вообще, моветон. Дальше я сам расскажу. Во-первых, Очкарика больше нет, и те люди, чья фантазия позволяла ему быть, начисто о нем забыли. Во-вторых, если вдруг заведется в чьих-то головушках мысль еще о каком-нибудь чудище, вместе с этой мыслью заведется и уверенность в том, что на всякое чудище есть герой. Где одно, там и другое – теперь только так.
– Спайдермен? – пробубнила Маришка с набитым ртом.
– Спайдербой… Да нет, скорее уж, Баффи Истребительница Вампиров, – сообщил Орнольф, демонстрируя познания в неожиданных для Маришки областях. – Вы ведь вдвоем охотились на Очкарика, и Хельг вплоть до последней секунды пребывал в женском теле, сначала – твоем, потом той девочки, – рыжая голова неопределенно качнулась, словно «та девочка» сидела здесь же, в зале. – Без тебя все было бы куда сложнее.
– Я все равно так ничего и не поняла.
– Поймешь еще. Не спеши, ты с нами надолго.
Орнольф призадумался, как будто прислушался к себе, взгляд стал рассеянным. Минуту спустя он медленно кивнул.
– Хельг говорит, что тебе следует появиться в институте и доложить о проделанной работе. Пусть тебе оформят бессрочную командировку. Нам предстоит большое путешествие, понадобится множество документов и будет проще, если их оформлением займется твое начальство. Если они не пожелают, я, конечно, сделаю все сам, но Хельг настаивает на добровольном сотрудничестве. На добровольном сотрудничестве института с нами, – Орнольф криво усмехнулся. – Он такой милый, когда решает побыть лояльным к людям. Что ты рассказывала о нас?
Маришка чуть не подавилась.
Потом подумала, что никогда и не надеялась скрыть свою шпионскую деятельность, и пожала плечами:
– Все рассказывала. Меня спрашивали, я отвечала. Интересовались в основном твоей магией.
– Чародейством, – поправил Орнольф, – твоим, в том числе.
– Ну… да. А еще: куда я исчезаю каждый день. Но чародейством больше. Даже диктофон зачаровали – то, что ты объясняешь, записывать. Только все равно ничего не получилось.
– Это я знаю, – кивнул датчанин, – Хельг новую магию увидел и очень заинтересовался. Расплел заклинание раньше, чем я его за руку поймал. Он вообще любопытен сверх всякой меры. Ладно, значит, твои командиры знают, что ты уходила в преддверие Лаэра? Волшебной страны, – перевел он в ответ на красноречивый Маришкин взгляд. – Лаэр – середина, центр, основа…
– Вообще-то, мне казалось, что я ухожу в астрал в физическом теле, – вежливо сообщила Маришка.
– Ага, – странным тоном произнес Орнольф. – Ясно. Понятно. Астрал. Ну… а что? Тоже вариант.
ГЛАВА 4
Представления Хельга о добровольном сотрудничестве со смертными как всегда были довольно расплывчатыми. «Они не должны мешать нам, а мы – им». Чем-чем, а сотрудничеством такое положение дел можно назвать в последнюю очередь. Орнольф, впрочем, уже привык правильно толковать распоряжения Паука. Тот, в конце концов, обычно знал, что делал. Точнее, знал, чего хочет, оставляя реализацию на усмотрение датчанина. И конечно Хельг был прав, утверждая, что для блага Марины, лучше будет сохранить добрые отношения с российскими охотниками. И был не прав, когда полагал себя виноватым в том, что отношения эти стали несколько напряженными. Не понимает Паук и никогда не поймет, что нынешние смертные – из тех, кто хоть сколько-то причастен к тайнам – не держат на него зла. Потому что не считают человеком.
Разве можно обидеться на дождь, на грозу, на наводнение?
Разве можно обидеться на Паука Гвинн Брэйрэ?
Отвратительно! Но в конце концов Хельг сам когда-то позволил людям возвести себя в ранг божества. И людей тех давно нет, и памяти о них не осталось, а прежнее отношение сохранилось, и тут уж ничего не поделаешь.
Паук хандрил.
Пока Орнольф следил за тем, чтобы Марину никто не обидел, чтобы никто ее не обманул, не задурил девочке голову больше, чем можно позволить, Хельг предавался одному из самых мрачных своих пороков: сидел в одной из гостиных Воратинклис , с ногами забившись в кресло, и тупо смотрел в окно.
Не потому, что отключился, разбросав над миром безразмерную паутину – хотя без паутины, конечно, не обошлось, – а потому что трусил отчаянно.
– Я побоюсь немножко, – почти просительно сказал он Орнольфу, – а потом все сделаю.
Ну, как ему отказать?
Бояться-то Хельг боялся, однако свою часть работы выполнял не хуже, чем всегда. Вычислял места предполагаемых прорывов. Собирал бесчисленные слухи, бродящие среди фейри. Делал все, чтобы они с Орнольфом – и, естественно, его охотники – оставались хоть на полшага впереди потерявших всякий страх монстров. А также присматривал за змеевым сыном, безуспешно пытаясь предугадать его действия.
Таких серьезных дел, как то : , что планировалось в Поташках, пока не предполагалось. И слава богам, потому что стоит вспомнить, как позорно упустили целую стаю инфернальных созданий, чтобы пропало всякое желание затевать еще одну большую охоту. Ну, ладно… нет большого позора в том, чтобы поддаться эмоциям и спасти нескольких смертных ценой проваленной операции. Для Хельга – нет. А Орнольфу впредь наука: крепче надо держать Паука за лапы, когда он рвется донкихотствовать.
Удержишь его, как же!
В таком ракурсе мысль о том, что вот прямо сейчас Хельг, съежившись от страха, тихий-тихий, сидит дома, даже как-то грела. По крайней мере в таком состоянии он не натворит ничего… непоправимого.
Ага! Если не считать его последней стычки по дороге в Поместье . В одиночку против пятерки демонов. Мальчик пытается лечить раненое самолюбие – это вполне понятно, но почему за счет нервных клеток Орнольфа?! И главное, каким образом убийство демонов поможет ему адаптироваться среди людей?
Но конечно логику Паук оставляет на откуп Молоту Данов.
Он боится жить среди смертных. Боится мира, о котором ничего не знает; людей, которых представляет себе только по книгам; техники, с которой почти не приходилось сталкиваться. Непостижимой для него паутины правил, документов, обязательств, запретов и моральных норм. Доброе дело, ничего не скажешь, пленить в Волшебной стране беззаботного и гордого фейри и вышвырнуть, как есть, на улицы мегаполиса.
Сколько он там протянет? Две минуты? Пять? Может быть, четверть часа?
На этом месте размышлений Орнольф обычно обрывал себя и сам себе делал выговор. Потому что, во-первых, кое-что о мире людей Хельг все-таки знал. В чем-то разбирался получше самого Орнольфа: машину, например, водил как бог и даже, кажется, получал удовольствие от процесса. Во-вторых, не настолько уж он был беспомощен. Просто Орнольф так свыкся со своей ролью опекуна, что перестал разделять мнимые и реальные слабости Паука Гвинн Брэйрэ. И вообще, если уж на то пошло, начинать следует с того, что они не виделись уже целый месяц. Просто – не виделись. Это, не говоря о том, что предыдущий месяц тоже не располагал к общению. Хельг был далеко, был очень занят, а та часть его души, которая оставалась в теле, она частью и была. Тень. Эхо. Не человек – заводная кукла, запрограммированная на выполнение ряда действий, создающих видимость живого, разумного существа.
Казалось бы, велик ли срок в восемь недель для тех, у кого впереди вечность? Но вкусить вечности им еще не довелось. А за полсотни лет, прошедших с того дня, как Орнольф отыскал Паука в замке в Карпатах, они не успели даже привыкнуть к тому, что снова вместе. Да что там – привыкнуть, если одна мысль о том, что столетия одиночества остались в прошлом, заставляла глупо и счастливо улыбаться.
Случалось, что Орнольф просыпался и обнаруживал Хельга в своей спальне. Тот всегда сидел в одном и том же кресле, не двигался и смотрел не мигая. А встретив взгляд датчанина, тихо вздыхал:
– Я тут подумал, а вдруг тебя нет… пришел проверить.
Смешно сказать, но за все эти годы, за полстолетия, они ни разу не расставались дольше, чем на несколько часов. Потому что Орнольф тоже боялся. Это Хельг никогда не скажет: «мне было страшно», он говорит: «я подумал, а вдруг…» Орнольф боялся и признаваться в этом не считал зазорным. И после его «мне страшно» следовало то же самое: «а вдруг тебя нет».
Что ж, мысли, может быть, и не самые достойные – такие мысли пристали скорее женщинам, нежели мужчинам и бойцам, – однако нужно мириться с ними. Этот страх, холодные всплески воспоминаний, леденящее «а вдруг» – суть неизбежная плата. Орнольф платит за предательство и за то, что не считал себя предателем. А Хельг – за гордость, переросшую в гордыню.
И теперь уже восемь недель не кажутся смешным сроком. Право же, этот срок ровно на семь недель и шесть дней длиннее, чем хотелось бы.
Отсюда и беспокойство обо всем, вообще обо всем, что может случиться с неугомонным Пауком. А между тем по здравому размышлению становится ясно, что не грозит ему ничего страшнее легких недоразумений с полицией. И то, что Хельг позволяет опекать себя – удобная иллюзия, полностью устраивающая их обоих. Практика же показала, что с большинством своих проблем Паук способен справиться самостоятельно. А когда не способен – вспоминает о праве сильного и опять-таки справляется.
М-да. Только в тварный мир он предпочел бы все-таки не ходить.
Однако деваться некуда. Хельгу нужна Марина, нужен ее создатель, нужно поддерживать с девочкой постоянный контакт, для чего желательно быть с ней рядом. А смертной не место на Меже. Даже если она очень необычная смертная. Люди, повадившиеся забредать на границу Волшебной страны, не живут долго. В лучшем случае они умирают, в худшем – сходят с ума. Вот и получается, что раз уж Марине нельзя уйти к Пауку, Пауку следует уйти к Марине.
«…я побоюсь немножко, а потом все сделаю…»
Он сделает. В этом Орнольф не сомневался. Но сама мысль о том, что Хельг, его бесстрашный и раздражающе гордый Хельг, признается в том, что боится, заставляла усомниться в правильности их затеи.
А выправление необходимых бумаг для Маринки, как выяснилось, могло растянуться чуть не на полгода. Непонятно, почему так долго, но вникать еще и в это Орнольф не собирался. Скрепя сердце, он прибегнул где к чарам, где – к принуждению, а где к подкупу, чтобы как можно скорее завершить бесчисленные бюрократические процедуры. В итоге все решилось за месяц. Орнольф немедленно связался с Хельгом, чтобы доложить о готовности, а заодно со всей возможной мягкостью и настойчивостью вывести Паука из хандры, а Хельг ответил весело и нагло. Как всегда. Как будто не прятался неделю от всего неволшебного мира.
– У Олега Змеевича бо-ольшие проблемы, – сообщил он, закуривая, – больше, чем у меня. А вообще-то, знаешь, рыжий, смертные куда забавней демонов. Скучно нам с тобой не будет.
И от многообещающей паучьей ухмылки у Орнольфа заныло под ложечкой.
Маришка об этом заявлении Альгирдаса не знала. А если бы знала, – подписалась под последней частью, не задумываясь. Для нее со сдачи сразу двух сессий началась новая жизнь. Снова. Второй раз за полгода. И определенно это была еще одна ступенька вверх. Хотя когда ей предложили учиться в ИПЭ, казалось, что ничего более фантастического просто не может случиться.
Сейчас же в ее сумочке лежал новенький загранпаспорт и визы на длительное проживание во всех странах мира… о многих из них, надо сказать, Маришка даже не слышала никогда. А сама она походкой королевы шествовала через просторный зал аэропорта под руку с парнем, на которого оглядывались все без исключения. Женщины смотрели с восхищением, мужчины – с легкой завистью, а он и внимания ни на кого не обращал. Ну, и Маришка тоже. Не обращала. Однако все подмечала: каждый взгляд, каждый вздох, чуть ли не каждую мысль – благо, понять, о чем думают люди, глядя на Орнольфа было не так уж трудно.
А когда-то ей казалось, что слова насчет того, что при чьем-то появлении наступает мертвая тишина – поэтическое преувеличение.
Как же! Сейчас они с Орнольфом оказались именно в такой ситуации, и Маришка наслаждалась всеобщим вниманием. Пусть даже ей его почти и не досталось – все пришлось на долю рыжего датчанина, такого красивого, стильного, такого… нездешнего, что казалось, даже Альгирдас потерялся бы рядом с ним.
Но это, конечно, только казалось.
Орнольф был красивым и стильным, Паук – прекрасным и безупречным. Орнольф был нездешним, Паук – потусторонним, Орнольф… он был. Вот под пальцами рукав его куртки, а если протянуть руку, можно дотронуться до волос, собранных в рыжий как у лисицы хвост, и еще Маришка знает, что на ладонях его жесткие мозоли.
А Паук – Паука не было. Только образ, игра света и тени, узоры мороза на стекле, солнечный зайчик, снежинка на горячей ладони. Нечто неощутимое, неуловимое, невозможное.
Жаль, конечно.
Но никто ведь не сказал, что чудеса закончились, правда?
Чудеса и впрямь не закончились. Они продолжились в виде личного самолета, обставленного так, как, наверное, обставляются гостиные в пресловутых «лучших домах». Не то, чтобы у Маришки был большой опыт по части этих самых гостиных, она просто не представляла, что бы такое нафантазировать, чего не хватает в салоне. Там обнаружилась даже серебряная посуда, тисненая кожа на стенах и креслах и мебель с инкрустациями. Коренная уральская жительница во всяких там яшмах-агатах и прочих змеевиках не разбиралась совершенно, зато опознала слоновую кость. Даже успела погордиться собой, прежде чем Орнольф сообщил, что, вообще-то, это не кость, а обработанные перья какой-то там волшебной птицы. То есть Орнольф-то сказал, какой именно, но Маришка все равно не взялась бы повторить. Прежде чем такое выговаривать, следовало научиться завязывать языком вишневые черешки.
Орнольф, когда она эту мысль озвучила, похмыкал и сообщил, что – таки да, он умеет. И не только вишневые, черешневые тоже.
Бог знает отчего, Маришка смутилась и уставилась в иллюминатор.
А там ничего интересного не было. Беспросветные облака. И не понять: летит самолет или в воздухе завис.
Заскучать она не успела. Если честно, даже не заметила, как пролетели часы. Разговаривали с Орнольфом – вроде бы ни о чем, но было интересно. О самолетах, о том, что даже самым могущественным магам приходится использовать человеческие изобретения. О Меже. И о том, что Паук – ужасный ретроград.
Межа – это и было преддверие Лаэра. Граница между былью и сказкой. Никакой не астрал, но все равно место странное. А башенка, в которой проходили занятия, оказалась вроде как арендованной и принадлежала какому-то духу или колдуну – в этом Маришка не разобралась. Поняла только, что это было самое близкое обжитое место, куда она могла попасть прямо из города. Надо же, как оно! А ей-то казалось, что в астрале… ну, ладно, не в астрале, просто в волшебных краях расстояния, а уж тем более привязка к реальной местности, не имеют значения.
Орнольф сказал, что когда-то давно, путешествуя по Меже, можно было очень быстро попасть из одной страны в другую. Еще он сказал, что тогда и стран-то еще по большому счету не было, но дело не в этом, а в том, что из неоткрытой людьми Америки в сердце Европы маги добирались за две-три недели. А сам Орнольф однажды за пять часов преодолел расстояние от Кайласы до Гродно. Но это, как он сам сказал, была стрессовая ситуация. Из тех, в каких девяностолетние бабушки таскают на себе рояли.
В общем ясно, что в нынешние времена убить три недели на то, чтобы добраться из Филадельфии в Упсалу не могут позволить себе даже маги. И если когда-то для того чтобы поскорее попасть из пункта А в пункт Б принято было уходить на Межу, то теперь даже фейри выходят с Межи в тварный мир, чтобы воспользоваться услугами авиалиний.
Мысль о фейри, летающих самолетами Аэрофлота Маришке понравилась. Но Орнольф слегка охладил ее веселье, сообщив, что самолеты, автомобили и поезда – это подспорье для низших фейри, тех, что пребывают во плоти. А в них нет ничего особо интересного. Во всяком случае не должно быть, поскольку не пристало магу проявлять повышенный интерес к подобным тварям.
– А Паук? – спросила Маришка.
И выяснила, что в рабах у Паука есть и ездовые демоны, так что он вполне способен в мгновение ока переместиться на любое расстояние – безразлично, в тварном мире или на Меже. Другое дело, что, скажем, сам Орнольф не рискнул бы прибегнуть к услугам демонов, пусть даже и рабов. И на будущее он посоветовал Маришке тоже держаться от них подальше.
Она кое-что знала о демонах – не ездовых, а вообще. Например, что они ничего и никогда не делают просто так. И непонятно было, какими такими чарами сумел подчинить их Альгирдас. Уж, наверное, не красой неземной. Хотя, кто его знает? В любом случае, Орнольф прав – самолеты лучше.
Тут они во мнении сошлись безоговорочно. Однако на резонный вопрос о том, почему бы фейри, – ну, тем, которые низшие и во плоти, – не завести у себя на Меже собственные аэродромы и другого всякого полезного, Орнольф только руками развел.
На границе с Волшебной страной действуют свои законы. Сказка есть сказка: в ней нет места ничему, кроме магии. Те же области Межи, где этот закон не действует, давно заселены людьми. Зачастую вовсе и не магами, а просто смертными с несколько необычными способностями и абсолютно сумасшедшими. Безумие – обязательная плата за жизнь на грани были и небыли. А фейри, особенно низшие, слишком горды и самолюбивы, чтобы заимствовать у смертных хоть что-нибудь полезное. Да и благородные фейри в этом смысле от низших не слишком отличаются. Вот гадостей всяких набраться – это пожалуйста. Дурному и выучиться легче. А ведь, между тем, достаточно малой толики фантазии и кое-каких практических навыков, чтобы решить проблему раз и навсегда. Нет, не проблему с психами, этим уже ничем не поможешь. Проблему с техническим обеспечением дивных народов…
Они приземлились недалеко от Упсалы, на каком-то небольшом аэродроме, где всего-то и было, что будочка диспетчера да маленький зал с кафе и туалетами. Везде очень чисто и почти безлюдно. На стоянке дожидалась очередная красивая «тачка», и Маришка подумала, что начинает привыкать. Ко всему вот этому. К красивым мужчинам, красивым машинам, красивой жизни, в которой не было места обычным человеческим проблемам. Других, наверное, хватало, но столкнуться с ними пока не довелось. Не считать же проблемой Очкарика – ему, бедняжке, наоборот спасибо стоит сказать за то, что свел с Пауком. И с Орнольфом.
И не стоит думать сейчас о том, как-то будет дальше, когда все закончится и придется возвращаться к жизни штатного боевого мага.
Странное дело, но и дорога тоже оказалась пустынной. Ни одной машины, ни даже полицейских, а из фильмов про заграницу у Маринки сложилось устойчивое впечатление, что автомобили тут ходят косяками, как рыбы на нерест. Днем и ночью. Если, конечно, фильм не о Техасе. Там как раз наоборот. В смысле, как раз как здесь. Только леса вокруг нет.
– Мы уже в Поместье, – улыбнулся Орнольф, как будто прочитав ее мысли, – вышли на Межу сразу, как выехали со стоянки. А вон там, видишь, впереди… Это Хельг.
Маришка долго всматривалась, прежде чем разглядела на фоне темного леса темное же, двигающееся пятнышко. И как, интересно, Орнольф определил, что это Альгирдас? Разве что никого другого не ожидал здесь увидеть.
А спустя полминуты она уже и сама не сомневалась. Это Паук. Точно!
Черный всадник на вороном, огромном коне несся им навстречу. Грохотали по дороге тяжелые копыта. Развевалась на ветру конская грива. Бились, хлопая по лоснящемуся крупу полы длинного плаща.
Они едва не столкнулись: разгоряченный скачкой конь и тяжелый автомобиль. Орнольф нажал на тормоза за миг до столкновения. И Альгирдас осадил скакуна так резко, что тот вздыбился, мелькнули над капотом неподкованные копыта, брызнуло грязью на лобовое стекло.
– Привет! – почти равнодушно обронил Паук, наклоняясь и заглядывая в приоткрытое окно.
Он странно выглядел. Непривычно. Очень правильно… ну, или точнее, очень для себя естественно. Роскошные волосы, которые Маришка привыкла видеть распущенными, оказались собраны и заколоты двумя длинными шпильками, а одежда, за исключением неизменного плаща, уместна была бы, пожалуй, только на съемках фэнтезюшного фильма. Или на эльфах, ага?
Додумать про эльфов и Паука Маришка не успела.
Мягко щелкнула дверца, выпуская Орнольфа. И рыжий великан поймал Альгирдаса, соскользнувшего к нему с коня. Со своего места Маришка видела, как одна рука Орнольфа обвилась вокруг талии Паука, прижала так, что почудился хруст костей. Вторая скользнула вверх… Стукнули, падая на капот, острые шпильки с головками из какого-то прозрачного камня.
Выждав для приличия несколько ударов слишком уж ретиво забившегося сердца, Маришка открыла дверцу со своей стороны, вылезла.
И обалдела.
Они целовались! Ей богу, целовались. Ну, или нет. То есть, не совсем. То есть… Орнольф зарылся пальцами в густые черные волосы Паука, заставив его поднять голову, а тот, в свою очередь, впился в губы датчанина. Именно впился, прокусил зубами, так, что потекла кровь.
Это не поцелуй…
Но если это не поцелуй, то что же тогда называть поцелуем? И… э-э… как же теперь называть этих двоих?
Маришка первый раз в жизни видела, как целуются парни. Ну, еще в кино, но в кино как-то не так. Совсем не так. И, мама дорогая, как же это было красиво! Даже сумятица в душе не могла заставить Маришку отвести взгляд.
«Я – вуайеристка! – запаниковала она, силясь закрыть приоткрывшийся рот. – Я – извращенка! Что теперь делать?! Жить-то как?!»
Ну, надо же! А ведь всегда считала себя человеком продвинутым и не слишком закомплексованным. Современным, короче.
Маришка поймала взгляд Паука. Сейчас глаза его были нереального, фиолетового оттенка – темные и очень яркие. Продолжая глядеть на нее, Альгирдас повел головой, освобождая волосы из ладони Орнольфа и негромко, с легкой улыбкой произнес:
– Рыжий, у нас проблема.
«Это у меня проблема!» – едва не выкрикнула Маришка. Сдержалась однако. Только проблеяла, почему-то надеясь, что ее не услышат:
– Ребята, вы что… э-э… геи?
Паук вскинул на Орнольфа вопросительный взгляд.
– Все думали, что они братья, – объяснил ему датчанин, – а они просто любили друг друга.
– О! – красивые черные брови чуть приподнялись. – Интересная мысль. Дигр был бы доволен…
Ответом на непонятное замечание был легкий подзатыльник.
Который Маришка немедленно истолковала с точки зрения последних открытий в области психологии. А заодно уж туда же, до кучи, спихнула все предыдущие тычки, удары, такие же вот подзатыльники, щелбаны и все прочее, чем награждал Паука Орнольф в течение всего месяца.
Определенно, у нее была проблема. И серьезная.
Орнольф открыл заднюю дверцу, вопросительно глянул на Паука, но тот лишь фыркнул. Ухватил своего скакуна за гриву и словно взлетел на лоснящуюся спину. Маришка только сейчас поняла, что конь-то был без седла и без уздечки. Вот почему ей сразу вспомнились эльфы. Все эти шелка, в которые разодет Альгирдас, переливающийся плащ, драгоценные камни в прическе, да еще и неоседланный скакун, вроде того, на каком ездил Гэндальф в буржуйском кино. Или тот белый был? А, не важно!
Конь сорвался с места крупной рысью, почти сразу же перешедшей в галоп. Орнольф взял с капота забытые Пауком шпильки, улыбнулся уголками губ и протянул украшение Маришке:
– Держи. Отрастишь волосы – пригодится.
– С ума сошел?! – ахнула она, сразу позабыв о чем только что думала. – Да меня за эти камешки зарежут в первой подворотне.
– Не ходи по подворотням, – легкомысленно посоветовал Орнольф. – Поехали, а то Хельг вообразит, что лошадь лучше автомобиля. На его родине, – продолжил он, когда машина тронулась с места, медленно, но неуклонно догоняя умчавшегося далеко вперед всадника, – коней почитали как священных животных. Такие, знаешь, северные кентавры, они ездили по своим непроходимым чащобам на зверовидных лошадках вот точно как сейчас Хельг. Без седел, часто – без уздечек. И наводили ужас на соседей, когда ходили в набег. Лошади дрались наравне с людьми, как собаки. Это давно было. Сейчас Хельг, наверное, один такой остался, кто еще помнит…
Поравнявшись с Пауком, Орнольф чуть сбавил скорость, и теперь скакун и автомобиль шли рядом. Что называется «ноздря в ноздрю». Маришка бросила взгляд на спидометр – стрелка подрагивала, подбираясь к сотне. Однако!
Странно было сидеть в салоне, не чувствуя даже тряски, неизбежной, казалось бы, на неровной грунтовой дороге, и видеть как рядом летит, склонившись к конской шее дикий и прекрасный всадник. Как ветер и грива хлещут по бледному лицу.
Альгирдас наклонился еще ниже, заглянул ей в глаза, подмигнул и ударил своего скакуна пятками. Мелькнул рядом с окном блестящий вороной круп. Расстелился по ветру конский хвост. И вот уже снова Паук впереди. Оборачивается, весело скалясь. Бьются за спиной блестящие черные волосы.
– Ну не зараза? – сердито поинтересовался Орнольф. – Обгонит он нас на короткой-то дистанции. Смотри-смотри – редкое зрелище, больше такого нигде не увидишь. Хельг сейчас выжмет из лошадки самолетную скорость. А то, что долго такой скачки ни одна лошадь не выдержит, это для него, понимаешь ли, не аргумент. Доберется до дома раньше нас и весь день счастлив будет.
– А тебе жалко, что ли? – удивилась Маришка. – Хорошо же, когда кто-то счастлив.
– Колдовство и мракобесие! – отрезал Орнольф, выжимая акселератор до упора.
Отращивать волосы Маришка все равно не собиралась. А в голове ее воцарились сумбур и беспорядок – такая ужасная каша, что даже думать ни о чем не хотелось, а просто открыть глаза и впитывать новые впечатления.
Какой уж там поцелуй на дороге! До того ли?
Шпильки оказались тяжелыми, – платиновыми, что ли? – к тому же покрытыми резьбой. Это логично, будь они гладкими – не удержались бы в волосах. А камешки Маришка, конечно, не опознала. Ну, не разбирается она в камнях, что тут поделать?
Похоже, придется начинать. Надо же узнать, в конце концов, за что именно ее зарежут, если занесет нелегкая в подворотню.
Здравый смысл подсказывал, что тут и подворотни не понадобится. Сияющие многогранники на концах шпилек были явно не из стекла. «Может, хрусталь?» – без особой надежды подумала Маришка. Ведь чтобы попадать на Межу ей выдали медальон из простого стекла с серебрением, так почему бы…
Почему бы Альгирдасу не закалывать волосы посеребренной дешевкой с хрустальным набалдашником? Отличная мысль, курсант Чавдарова! Пять баллов за свежесть идеи!
А дом их нисколько не походил на ту башенку, успевшую за месяц стать почти родной. Он походил бы на замок или на дворец с фантастической картинки, если бы дворцы и замки строили из золотистого дерева. Он был красивый. И он был большой. Очень. Как Эрмитаж. Ну, может, чуток поменьше.
Нет, на Эрмитаж этот дом тоже ни капельки не походил.
Вообще ни на что он не был похож… Сплошные галереи, подвесные мосты, крытые воздушные переходы – все легкое, прозрачное, сияющее на солнце. И как будто подвешенное высоко над землей почти без опоры.
– Это Воратинклис, – Альгирдас распахнул перед ней высокие резные двери. – Переводить на московитский не буду, даже не надейся. Подсказать могу: здесь Паук живет. Что чаще всего считают паучьим домом?
Добросовестно вспомнив все, начиная с подземных норок и заканчивая лазами в древесной коре, до паутины Маришка так и не додумалась.
– Хельг, у ребенка голова сейчас не тем занята, – прогудел Орнольф. – Чем у тебя голова занята?
Он строго взглянул на Маришку, и она совершенно не вовремя вернулась мыслями к медальону. Спросила себя: а с чего она взяла, что он стеклянный и посеребренный? Потому что пробы нет? Мило оказалось бы обнаружить пробу на волшебной вещице.
Узор на паркете в холле очень точно воспроизводил огромную, разбегающуюся из центра паутину. И от этого мысли снова сбились. А потом опять и опять. Орнольф говорил, что фейри брезгуют человеческими технологиями, но этот дом был буквально напичкан техникой. И волшебством. И драгоценностями. И чудесами. С каждым новым открытием что-то в голове прыгало, причем куда-то не туда. В конце концов Маришка сама себе стала напоминать «Тетрис», ту стадию игры, когда никаких рук уже не хватает, и фигурки громоздятся одна на другую без всякого порядка, где-то сбиваясь в кучку, где-то оставляя лакуны, и от этого хаоса голова идет кругом.
Может, это и имел в виду Орнольф, когда рассказывал, что люди на Меже сходят с ума? И, кстати, как же тогда быть с ним? Он сумасшедший или… Или что? Как по-твоему, курсант Чавдарова, это нормально целоваться посреди дороги с красивым парнем?
Дурацкий вопрос. Маришка готова была целоваться с Альгирдасом посреди автобана, не то что на каком-то проселке.
В таком вот, мягко говоря, неуверенном состоянии и застало ее появление новых людей.
…– Зал для высоких гостей
Тушью благоухает
Белые сливы в цвету,[30] – послышался рядом насмешливый голос. – Не заблудилась еще?
– А я знаю? – Маришка обернулась, но никого не увидела. Странное было ощущение: она в первый раз почувствовала, как натянулась и завибрировала ниточка, протянутая к ее сердцу. Чем-то похоже на «телефон» из веревки и майонезных баночек. Даже смешно отчего-то.
– В холл выбраться сможешь? – уточнил Альгирдас.
– Нет.
– Значит заблудилась. Сейчас я к тебе рыжего отправлю. Он выведет.
Справедливо рассудив, что уж Орнольф-то ее отыщет в любом закоулке этого бесконечного дома, Маришка только кивнула и двинулась дальше, осматриваться и удивляться. Чего уж теперь-то? Все равно крышу снесло – хуже уже не будет.
Орнольфа она увидела в следующей же зале, такой же светлой и воздушной, как все помещения Воратинклис. Датчанин смотрел поверх ее головы, Маришка невольно обернулась… и увидела Орнольфа. Помотала головой.
– Это портрет, – объяснил Орнольф, – я сам иногда пугаюсь. Не привык еще – он здесь недавно висит.
– Ничего себе, портрет! – Маришка подошла ближе, но пока не дотронулась до шершавого холста, иллюзия того, что перед ней живой человек, не рассеялась. – Это кто рисовал?
– Художник, – весело ответил датчанин, – не местный. Его-то мы в гости и ждем. В смысле, дождались. Ты вот на это взгляни!
Он взмахнул рукой, словно сдергивая со стены невидимое покрывало, и Маришка увидела. Альгирдаса. И он тоже был как живой, не отличить. Дух захватывало от такой красоты. И чудилось, он вот-вот шагнет вперед, пройдет через залу, чтобы оказаться рядом с Орнольфом – с тем, на портрете. Ведь никто, кроме Орнольфа, не в силах прогнать бесконечную, безмолвную печаль из светлых как небо глаз.
– Как грустно, – тихо сказала Маришка. Ей хотелось одновременно плакать и счастливо улыбаться. – Он не такой.
– Не такой. Потому, наверное, и велел портрет завесить. Не помню, чтобы он на него хоть раз с тех пор посмотрел. Только других-то нет. Не родился еще художник, способный Хельга изобразить и не спятить при этом.
– Один родился, – в ответ на улыбку Орнольфа просто необходимо было пошутить, хотя бы через силу, – кто-то же это нарисовал.
– Нордан? [31] – Орнольф состроил неописуемую гримасу. – Он не рождался. Он просто нашелся однажды. Привыкай, Марина, привыкай, у нас, чародеев, вся жизнь такая – все не как у людей.
Артур Нордан и брат его Альберт и впрямь не рождались, и в этом они были похожи на фейри. Целевой продукт. Но Хельга Артур сумел нарисовать, сохранив при этом рассудок, не потому, что походил на фейри, а потому что ему достаточно было один раз взглянуть на оригинал, чтобы написать портрет. Такой вот художник.
Познакомились они недавно, и Орнольф помнил их первую встречу. Хельг тоже помнил – такое не забывается. Тогда довелось «чистить» сразу два небоскреба – роскошные здания, напичканные офисами, полные живых людей, среди которых так непросто было отыскать фейри.
Что-то готовилось. Что-то чудовищное, но имеющее отношение только и исключительно к человеческим делам, поэтому вмешиваться, разбираться и пытаться предотвратить катастрофу ни Орнольф, ни Хельг не имели права. Они просто постарались сделать что могли, уничтожив как можно больше куиддих-корп , труподелов, и сохранив таким образом как можно больше человеческих жизней. Предчувствие скорой беды давило на виски, и глаза у Хельга были совершенно прозрачными, а от обыденной беззаботности смертных – глупых мотыльков, занятых своими бессмысленными делами, – хотелось кричать. Чтобы хоть криком заполнить пустоту перед скорой и страшной смертью.
Именно в тот день, именно в те два часа в небоскребах столкнулись друг с другом четверо охотников. А сами небоскребы столкнулись с пассажирскими самолетами.
То есть это, наверное, неправильно – так говорить. Следует сказать: самолеты столкнулись со зданиями. Да один черт, ничего доброго из этого не вышло. Ладно хоть куиддих-корп осталось не так много, и людей погибло меньше, чем мечталось голодным фейри.
А буквально через час, когда наконец-то разобрались между собой – кто есть кто, – и поняли, что встретились с союзниками, а не с врагами, Артур без обиняков попросил… нет, потребовал у Хельга:
– Сними серьгу.
Надо знать, как реагирует Паук на приказной тон, чтобы понять изумление Орнольфа, услышавшего неожиданно растерянное:
– Это неразумно, Нордан.
То есть, вот так вот! Не «пошел бы ты, Нордан», не «отвали, придурок», даже не коронное хельгово: «Что ты себе позволяешь?» «Неразумно» – всего-то лишь.
Хотя конечно с Артуром трудно было спорить. Харизматичный парень. А глаза безумные – куда там Пауку! Паук, он по природе своей сумасшедший, так сказать, сумасшедший естественным образом, а у Нордана безумие привнесенное, запредельное какое-то, лучше даже не думать о том, откуда оно взялось. Есть опасность убрести в размышления слишком уж далеко.
В общем, серьгу Хельг снял.
– Хм, – сказал Нордан и покачал головой, – бывает же.
А спустя пару месяцев прислал в Воратинклис портрет Орнольфа и письмо, в котором просил приехать, чтобы взглянуть еще на одну его работу.
Он действительно был «не таким» на этом портрете. Его Эйни, птица-синица, способная заклевать до смерти любого орла.
Нордан объяснил, им обоим объяснил, в свойственной ему безапелляционной манере, которая тогда еще заставляла Хельга тихо шипеть от злости:
– Ты проклят, Паук. Ты живой, и душа у тебя есть, но ты упырь. Это накладывает отпечаток. Касур, ты можешь сказать, в чем разница между портретом и оригиналом?
Называется – встретились Наставник с Пророком. Что тот, что другой предпочитают, чтобы человек своим умом доходил. Хотя бы до того, что кажется очевидным.
– Порочность, – тяжело выговорил Орнольф.
Ох, непросто оказалось это произнести! Вслух. При Хельге. Врагу не пожелаешь так встрять.
– Именно, – без тени смущения подтвердил Нордан. – Порочность. Печать демона. Паук красив, как лучшее творение Божье, печален как ангел, но у него взгляд инкуба. Или суккуба. Зависит от того, кто и как смотрит.
Если бы он позволил себе хоть тень улыбки после этого, с точки зрения Орнольфа, совершенно лишнего уточнения, лежать бы ему в уголке с выбитыми зубами. Но Нордан оставался серьезен. И задумчив.
– Именно поэтому, – продолжил он спокойно, – Паук вызывает у всех, кто видит его, не восхищение и трепетный восторг, как должно бы быть по замыслу Творца, а – вожделение и похоть.
– Меня творил не твой бог, – напомнил Хельг.
Он сказал только то, что хотел сказать. И имел в виду только это. Но Орнольф ясно прочел в медовой глубине его глаз вопрос, насмешку, приглашение, адресованное Нордану: «У всех, кто видит? А как насчет тебя? Ты тоже хочешь меня, живописец?»
Это было… страшно. И это было впервые. За тысячу лет – в первый раз Орнольф сумел разглядеть во взгляде Хельга то, что не было Хельгом. Адову печать на его душе. Достаточно оказалось однажды увидеть, каким он мог быть, если бы не стал упырем, чтобы заполучить собственное проклятие: способность различать Хельга и его демона, различать, не умея отделить одного от другого.
– Есть только один Творец, – пожал плечами Нордан. – А тебе могло бы помочь крещение.
– Благодарствую, – насмешливо протянул Паук, – этот обряд меня прикончит.
– Не тебя, а твое тело. Впрочем, как пожелаешь, – Нордан поморщился, из синих глаз его вновь глянуло безумие: – Все равно у меня рука не поднимется убить такую красоту.
– Могу поспорить, – заметил Хельг, уже по дороге домой, – что у него-то рука на кого угодно поднимется. Нордан не сумасшедший, сумасшедший кто-то другой.
– Кто-то в нем ? – уточнил Орнольф, просто чтобы проверить собственные подозрения.
Хельг молча кивнул.
Им обоим очень не хотелось встретиться когда-нибудь с этим неведомым ценителем прекрасного.
Определенно, красивые парни пошли косяком. Может, для магов это нормально?
«Для чародеев», – поправила себя Маришка.
И зря поправила, потому что один из двоих гостей назвал себя именно магом. Надо будет спросить потом у Орнольфа в чем все-таки разница.
Как он сказал? Привыкай?.. Привыкнешь тут, пожалуй. А если привыкнешь, как отвыкать потом?
С Альгирдасом, конечно, никто сравниться не мог. Но вот с красавцем Орнольфом гости вполне способны были потягаться. Артур и Альберт Норданы. Типа, братья… Ну да! Двоих таких братьев Маришка не далее как час назад имела удовольствие лицезреть в поцелуе, даже отдаленно не похожем на братский.
Блин! А ведь действительно имела удовольствие. Извращенка!
Вновь прибывших она немедленно заподозрила. В чем? Да в том же самом. Называть вещи своими именами Маришка не решалась даже в мыслях. Какие, на фиг, братья, когда один маленький и черный, а второй – выше Орнольфа (да-да, и так, оказывается, бывает), и масти необыкновенной. Волосы, как солнце на белом снегу. Светлое-светлое золото.
– Братья они, братья, – ухмылка Хельга была откровенно издевательской, – не возводи на людей напраслину.
– В мыслях не было, – отрезала Маришка.
Но на душе полегчало.
Вообще, ей после созерцания портрета было как-то не по себе. Как будто заглянула в чужую тайну, влезла руками в чужую душу. И сейчас она время от времени косилась на Альгирдаса, сравнивая его с портретом. То есть, честно сказать, она почти все время только на него и смотрела, но это скорее по привычке – выработалась у курсанта Чавдаровой такая привычка: смотреть на парня, от которого все равно глаз не отвести – а сейчас, в гостиной, посматривала еще и целенаправленно. И в конце концов разглядела то, что искала: неизбывную тоску в глазах, тяжелую темную печаль. Как у врубелевского демона.
Скорбь о потерянном рае?
И где же твои Небеса, Альгирдас? Ты оставил там кого-то? Тебя там ждут? Или уже даже не помнят?
А Артур Нордан, к слову сказать, совсем не походил на художника. Уж тем более – на художника, которого можно назвать гениальным. Походил он на военного и повадками отчасти напоминал Маришке ее старшего брата. Только взгляд у него был неприятный. Глаза синие, пронзительно синие – аж зубы ломит, до того синие. А взгляд… бр-р-р! Куда он смотрит? Что он там видит?
Нет уж, лучше не знать.
На художника походил Альберт. Не то чтобы при первой встрече Маришка заподозрила бы в нем живописца, просто, предложи ей выбрать между Альбертом и Артуром, она выбрала бы первого. Альберт не походил на военного и вообще выглядел как интеллигент, не чурающийся богемы, кроме того, он был хрупким и невысоким, если не сказать маленьким, и носил длинные волосы. Не такие длинные, как у Паука – просто черные вьющиеся локоны до плеч, как раз такие пристали бы художнику. Равно как и красно-черная гамма одежды, слишком яркая для любого, кроме этого смуглого брюнета.
Они вообще оказались похожи. Все на всех. Пара на пару, если можно так выразиться.
Память Маришки, однако, немедленно потащила из себя такие ассоциации, что о парах, любых, о самом этом слове пришлось позабыть.
Только сходство от этого никуда не делось. И поневоле первые несколько минут, пока гостей знакомили с ней, пока шел обмен приветствиями, пока Альберт, раскрыв тонюсенький ноутбук (движение было отработано до автоматизма: достал-открыл-включил, он сделал это раньше, чем уселся в кресло), что-то горячо рассказывал Орнольфу, а Артур с Альгирдасом синхронно закуривали, Маришка сравнивала. Одинаковые, блин! Блондин и брюнет. Один большой, второй – маленький. Конечно, Паука даже Орнольф не назвал бы маленьким, Альберт же был ниже его на полторы головы, однако это смотря с кем сравнивать. И сразу видно, кто тут старший и главный, а кто младший и рулит главным как хочет. Вот только Альгирдас, несмотря на нечеловеческую грацию и почти женственную утонченность казался… как бы это сказать без лишнего пафоса? Бойцом он казался. Двигался и смотрел как страшный, хищный зверь. В Альберте же хрупкость и некоторая болезненность были, вроде бы, настоящими. Ну, или он здорово умеет притворяться.
После главного открытия сегодняшнего дня… да чего там, после Самого-Шокирующего-В-Жизни-Поцелуя, Маришка ни за что не смогла бы поручиться.
В Альберте кстати, как только засветился экран ноутбука, не осталось ни малейшего сходства с человеком искусства. Такие мальчики пару раз попадались Маришке на матмехе, но даже там они считались редким видом. Этот с легкостью поверит алгеброй гармонию, причем не для того чтобы разъять музыку как труп, а просто от нечего делать. Какой уж там художник – типичный программист в худшем смысле этого слова.
Правда, никогда не доводилось встречать на матмехе студентов с пистолетами в наплечной кобуре. И конечно ни один из матмеховцев не оказывался при ближайшем рассмотрении сгустком цуу – магической силы. Цуу чистой, такой чистой, что на ум приходило неприятное слово «первозданная».
«Не человек, – изумленно и с некоторым сомнением поняла Маришка. – Из них четверых именно Альберт, а не Паук – настоящий фейри. Вот, значит, какие они…»
– Ну, и? – нетерпеливо бросил маг, едва закончив спорить с Орнольфом. – Что стряслось?
– Он умирает, – коротко ответил Альгирдас.
– Да и хрен бы с ним, – Альберт пожал плечами, – кому от этого плохо? Все равно ведь не умрет.
Альгирдас молча кивнул на Артура. Альберт поджал губы и неприязненно уставился на брата. Орнольф тоже смотрел на художника. Выжидающе.
Что-то тут происходило, прямо у нее на глазах, но смысла происходящего Маришка не понимала. И не понимала, зачем здесь она. От этого стало не по себе. Потом – попросту страшно. От страха даже слегка затошнило.
«Все в порядке, – завибрировала, натянувшись, невидимая нить между ней и Альгирдасом, – так всегда бывает, когда Артур думает…»
Он улыбнулся ей, на сей раз ободряюще. Маришка пока еще не умела так же молча разговаривать, поэтому лишь хмыкнула про себя. Похоже было, что думал Артур нечасто.
Зато основательно.
– Плохо будет всем, – изрек, наконец, Нордан. – Он, конечно, не умрет, но после смерти ему прямая дорога в преисподнюю… В Ифэрэнн, если по-вашему, так?
Только сейчас Маришка сообразила, что с момента прибытия гостей ни слова не было сказано по-английски. Она уже успела привыкнуть к тому, что и Паук, и Орнольф говорят с ней, мешая сразу два, а то и три языка. Русский, английский и изредка, забываясь – язык Ниэв Эйд, которого Маришка не понимала. Сейчас говорили по-русски. Причем гости куда свободнее хозяев, но при этом с напевным, незнакомым акцентом.
– По-нашему, так, – подтвердил Паук. – Он там и останется?
Артур покачал головой.
– Он возродится, как это свойственно их породе, войдет в силу и исполнит свой долг. Но душа его сгорит в огне. Рогатый просто не выпустит ее из Ифэрэнн.
Альгирдас замер, сверля Нордана взглядом.
– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – вновь подал голос Альберт, – но душа ему вроде бы ни к чему. Арчи, что там за условия? Я их все время путаю.
– Душа должна погибнуть, – вместо Артура ответил Паук, – но не в огне же! В его случае, это вопрос принципиальный.
– Об этом ты знаешь больше, – негромко произнес Артур. – Я могу сказать, что если будет так, место Черного Владыки займет безумец, одержимый жаждой мести. Мечтающий умереть. И уничтожить все, до чего дотянется.
– А дотянуться он сможет до всего.
– Что не так с огнем? – поинтересовался Артур.
– Огня он боится.
Нордан молча кивнул. Надо думать, за простым «боится» разглядел очень непростые эмоции.
Милый такой диалог.
Обстановку слегка разрядил Орнольф, во-первых, приказав духам подавать на стол, а во-вторых, небрежно бросив Альберту:
– Тебя не удивляет, как это мы с тобой всякий раз оказываемся на заднем плане, когда эти двое сливаются в экстазе взаимопонимания?
– Может, сегодня мы их числом задавим, – проворчал маг, бросая взгляд на Маришку, – ты ведь тоже ни черта не понимаешь, да?
– Не чертыхайся, – немедленно рыкнул Артур.
– Должно быть наоборот, – Альберт брата проигнорировал, – мы с Орнольфом, понимаешь ли, маги. Орнольф – чародей, но тут разница в источниках, только и всего. Ты, кстати, тоже ведьма. Наш человек. А эти двое, – он покосился на Паука с Артуром, которые вновь закурили и отошли подальше от некурящих собеседников, – эти двое – бойцы. Кому, спрашивается, положено вникать в устройство мироздания и разгадывать великие тайны?
– Философам? – неуверенно предположила Маришка.
Альберт так скривился, как будто вместо вина глотнул уксуса.
– Нам, – произнес он наставительно. – Ученым. Магам. Чародеям. Ведьмам… ну, хотя бы ведьмам. А что получается?
– Что? – Маришка тоже глянула на Альгирдаса… то есть, Маришка снова глянула на Альгирдаса. Вообще-то, она согласилась бы задохнуться в табачном дыму, лишь бы только он оставался там, где сидел, и где им можно было любоваться незаметно для окружающих. И, кстати, давно ли она сама стала некурящей? Еще вчера пачка в день была нормой!
– А получается, что нас, – Орнольф аккуратно, пальчиком за подбородок, повернул ее голову обратно, – людей, противно сказать, интеллигентных бросают на передовую, даже не объясняя толком, что и почему мы должны делать.
– Так что готовься, – поддержал его Альберт, – привыкай быть на подхвате.
Орнольф не походил на человека интеллигентного. Особенно с учетом «противно сказать». Паук тоже не походил, Паук походил на сумасшедшего эльфа, но как бы там ни было, для Маришки стало открытием то, что в этой… (нет-нет, ни слова о парах!!!) в этой двойке именно он считается бойцом.
Кто бы мог подумать? По всем правилам большой и могучий викинг должен быть героем и защитником, а красивый и нежный эльф – плести чары и показывать врагам неприличные жесты у него из-за спины.
«По каким, на фиг, правилам?!»
Вот уж точно. Чем-чем, а правилами или хоть каким-нибудь доступным осмыслению порядком здесь и не пахло.
– Я, конечно, не против, – пробормотала Маришка, – могу быть и на подхвате, только все равно не понимаю, зачем я здесь?
– А ты не знаешь?! – изумился Альберт. – Как же так? Касур, ты думаешь, если девочка – ведьма, мой братец позволит вам использовать ее вслепую?
– Есть у тебя удивительное свойство, Альберт Нордан, – флегматично заметил Орнольф, – ожидать от людей самого плохого. Хельг просто не успел ничего объяснить. Мы не были готовы к тому, что неуязвимый и непогрешимый Змеевич окажется в такой неприятной ситуации. Объясни сам, если хочешь.
– Да легко! – совершенно по-мальчишески отреагировал красавец-маг. – Смотри сюда! – это он бросил уже Маришке. И на полу в центре гостиной появился стеклянный желоб, в центре которого лежал стеклянный же …глобус. Даже на вид хрупкий, как елочная игрушка.
– Красивый шарик, – похвалил Альберт. – Но суть не в нем, а в желобе, видишь, он стоит на двух ногах?
У желоба и впрямь были «ноги» – две фигурки резного камня, белая и черная, похожие на атлантов у входа в Эрмитаж.
– Это – столпы мироздания, – голос Альберта Нордана стал значительным, – свет и тьма, добро и зло, горячее-холодное, горькое-сладкое… ну, ты знаешь, наверное. Книжки читаешь?
– Такие – нет, – повинилась Маришка, никогда не любившая фэнтези.
– Правильно делаешь, – последовал неожиданный ответ. – Глобус – это мироздание и есть. Модель. Очень грубая. Я для наглядности сделал вашу планету, это ничего?
Теперь он смотрел на Орнольфа, и датчанин в ответ только усмехнулся:
– Суеверия?
– Разве что ваши, – парировал Альберт. – Смотри внимательно.
Черная фигурка исчезла, желоб, утратив опору, стукнулся краем об пол и разбился вдребезги вместе с прозрачным глобусом. Осколки смешались – только тихий звон еще несколько мгновений висел в воздухе.
– Конец света! – прокомментировал Альберт. – Доступно?
– Обычный дуализм, – Маришка не успела проникнуться осознанием того, что ей показали предполагаемую гибель родной планеты. – Вполне доступно.
– Может быть, тебе покажется необычным известие, что одной из подпорок уже нет? – насмешливо поинтересовался маг.
Осколки взлетели в воздух, вновь складываясь в «модель мироздания».
– Сейчас, прямо сейчас, с нашим миром происходит вот что…
И снова Маришка увидела, как исчезает черная фигурка. Но теперь все происходило медленно. Вот кренится желоб, начинает свое движение потерявший равновесие глобус, сейчас снова брызнет тонкое стекло… Миниатюрный полупрозрачный дракон спикировал откуда-то сверху, на лету превратился в хрустального крылатого человечка и подхватил падающий край.
Удержал.
Маришке показалось, что она различает, как напряглись под прозрачной кожей прозрачные мышцы, когда неподъемная для такого малыша тяжесть легла на хрупкие плечи.
– Держит, – одними губами проговорил Орнольф, – уже тысячу лет…
– Или меньше, – мурлыкнул незаметно подошедший Альгирдас.
– Или больше, – подал голос Артур.
– Никто не знает, – подтвердил Альберт, – время даже для нас течет по-разному, а для них и подавно.
Смотреть, как невыносимый груз пригибает к полу крылатую фигурку, было тяжело, у Маришки даже спина заболела и трудно стало дышать.
– И что же делать? – нетерпеливо спросила она. – Что можно сделать? Как ему помочь?
– Да понятно как, – рассеянно пробормотал Альберт, почему-то пристально глядя на брата, – вернуть вторую опору.
– Не ему, – вновь обронил Артур, – вам.
– Арчи имеет в виду, что помощь нужна нам, а не Крылатому, – перевел маг. – Мы пришли в ваш мир следом за тварью, которая вполне способна заменить собой уничтоженный столп. Будет так…
Новая фигура, на сей раз в длиннополом, шитом золотом одеянии жреца или даже христианского священника появилась рядом с тем, кого Альберт назвал Крылатым. Легко, на одну руку, приняла всю тяжесть мира. И тут же Артур бесшумной тенью скользнул вперед. Стекло со звоном разлетелось под ударом тяжелого армейского ботинка, с тихим стоном вспыхнула серебряным огнем и растаяла крылатая фигурка, раскололась даже белая каменная подпорка. И только «жрец» остался корчиться на полу, полураздавленный, но каким-то чудом оставшийся в живых.
Артур помедлил и наступил на него с брезгливой гримасой.
Противно хрустнуло.
– Мило, – констатировал Альберт бесцветным голосом. – Всем сестрам по серьгам. Братец, это была просто модель.
Артур молча кивнул. Над головой его, отчетливо видимый даже в ярком электрическом свете, сиял золотой нимб.
«Ох, ни фига себе, художник!» – Маришка наконец-то поняла, что здесь все всерьез. Эта странная, дикая выходка Нордана – живого человека (человека?) – не «модели» не фантомной игрушки, стала лучшим доказательством того, что Альберт не теоретизировал.
Того, что… конец света – не сказки?!
Того, что Бог – есть ?!
Этот нимб. И неподдельная, обреченная уверенность, с которой синеглазый парень разбил хрупкое стекло. И собственная вера в то, что именно так все и будет, что именно он , вот этот самый человек одним ударом уничтожит все – небо и землю, и законы физики, и людей, и книги, и города, даже космос – в сравнении с этим померкли все события прошедших месяцев.
Чудеса? Сказка? Новая фантастическая жизнь? Господи, какая ерунда! Пена на воде и только.
Маришка глянула на Орнольфа, но не смогла привычно опереться на его всегдашнюю уверенность в себе. Ее не хватило на двоих – этой спокойной, заботливой силы.
– Артур сделает это, как только Тварь проявит себя, – прозвучал нежный голос Альгирдаса, – потому что мир станет слишком грязным. Омерзительно грязным. И заразным. Однако есть человек…
– Ангел, – тихо поправил Артур.
– Есть ангел, считающий себя человеком, – Альгирдас принял поправку, – который для того и был создан, чтобы стать второй опорой. Его время еще не пришло. А когда придет, он, может быть, не успеет вмешаться. Но в любом случае сейчас ему нужна наша помощь. Твоя помощь, Маринка.
Маришка обернулась к нему, только сейчас, в первый раз за полтора месяца отметив, что никто, кроме Альгирдаса не называет ее Маринкой.
– Но ты же… – она запнулась, не понимая толком, что, собственно, хочет сказать, а потом слова пришли сами, – ты останешься. Даже когда все разобьется. Ты – останешься.
– О, да, – со странной, почти благоговейной интонацией произнес Артур, и удивительным показалось то, что он может так говорить, – такая красота больше чем мир. Она вечна. Это мечта, девочка, прекрасная мечта, а мечтают не только в этом мире, и не только люди.
– И за одно то, как люди способны свою мечту исковеркать, их следовало бы поубивать к чертовой матери, – буркнул Альберт.
Маришке показалось, что в воздухе вновь повис хрустальный звон.
Как будто что-то разбилось.
Ветер осенний
Гонит облака в вышине.
Сквозь летучие клочья
Так ярок, так чист прольется
Ослепительный лунный луч. [32]
ГЛАВА 5
О чем думает человек, отправляясь на встречу с убийцей? И ладно бы просто с убийцей, то есть с тем, кто по неким этическим правилам должен вызывать страх и отвращение, но именно что должен, а вызовет или нет – это уж как сложится. Совсем другое дело, когда отправляешься на встречу с убийцей собственным. С тем, кто однажды сделал с тобой это . У него был нож, чтобы резать и рвать живую плоть, а у тебя только голос, чтобы кричать от боли.
О чем нужно думать? О чем получится думать? Что чувствовать? Кроме бесконечного удивления: почему я делаю это? Кроме тягучего недоверия: неужели это по правде?
«Какой он… маленький», – подумала Маришка.
Вот именно это. Вместо бури эмоций, вместо урагана мыслей, вместо сомнений и страхов, к которым готовилась, с которыми собиралась сражаться – одна мысль, одна легкая, недоверчивая улыбка.
Когда-то он казался ей высоким. Он вроде бы и был выше всех остальных. А может, вел себя так, что казался выше. Но это было шесть лет назад. И там был другой человек. Мальчик, волшебный и странный, и Маришка считала его красивым, с его светлыми волосами и черными глазами, узкими и длинными, как на японских картинах. Что ж, нужно было увидеть Альгирдаса, чтобы понять, какова настоящая красота.
Альгирдас. Он был сейчас с ней, на другом конце паутины. Никто не отпустил бы ее одну сюда, в логово людоеда. Достаточно было прислушаться, чтобы различить в тихом звоне натянутой нити спокойную улыбку Паука. Но Маришка не прислушивалась. Ей не было страшно. Человек, вытянувшийся поверх одеял на узкой откидной койке, не пугал и не походил на убийцу. Он и правда был маленьким и очень худым, и совсем не страшным. Маришка с некоторой оторопью поняла, что жалеет его. Это, определенно, было не то, что от нее требовалось. Но ничего другого, никаких больше чувств отыскать в себе не могла.
Однако надо было спасать его… надо было, потому что сам он уже не мог себе помочь. Смирился с тем, что умрет. Вот прямо сейчас – Маришка даже вздрогнула, когда в нее волной толкнулись чужие чувства. Безнадежность и страх.
Страх.
И безнадежность.
– Я не знала, что ты так легко сдаешься, – произнесла она, по-прежнему не испытывая ничего, кроме тихой жалости, изо всех сил заставляя себя улыбнуться.
И различила на худом лице ответную улыбку.
Маришка думала, что Альгирдас помог вспомнить все. Все, что было. А оказалось, что они оба забыли, не знали, не подумали, не поняли… вот этой улыбки. Одной из тысячи, или из миллиона, или сколько там было масок у ее убийцы. Одной – настоящей.
«Олег, – проговорила Маришка про себя, по-новому (по-старому?) принимая его имя, – Олежка…»
Как бусина по ниточке, она скользнула к койке, села на край. Захотелось, как когда-то давно, коснуться его лица. Тогда у него была гладкая кожа и нежные, чуткие губы, а глаза улыбались, даже если он был серьезным. Сейчас на запавших щеках поблескивала светлая щетина, и коросточка крови запеклась на губах.
Он открыл глаза.
И Маришка соскользнула туда – в пустоту, в бездну.
В огонь.
В тепло. В солнечный свет. В летнюю ночь. Под чужие звезды, под ласковое небо… и как будто – домой, домой, в настоящий дом, далекий, неведомый, но желанный.
В горькую нежность, которую он, – Олег, Олежка, Зверь, ее Зверь – называл любовью. Он не умел любить по-другому. Ну и что? Зато другие не умели любить так, как он.
И он называл ее Маринкой. Всегда. Точно так же называл ее Паук. Хотел, чтобы она помнила, вспоминала, не забывала. Тоже – навсегда.
«Жертва должна быть добровольной», – сказал Артур.
Кто-нибудь понял, что он имел в виду? Вряд ли.
«Не пытайся обмануть его, – предупредил Орнольф, – он читает души, видит насквозь».
«Не пугайте ребенка, – холодно протянул Паук. – То, что он не такой как вы, еще не значит, что у него нет сердца».
Восприимчивость Маришки к эмоциям к тому моменту обострилась уже донельзя, и она кожей ощутила неловкость, возникшую после этих слов.
«Извини», – попросил Орнольф.
«М-да…», – пробормотал Артур.
А Альберт лишь пожал плечами и сердито спросил: «Ну что, мы делаем пробой, или рефлексируем?»
Конечно, все выбрали пробой.
Почему она думала, что влюбилась в Паука? Потому что Паук красив? Потому что Паук желанен, и невозможно не любить его, невозможно его… не хотеть? Но его совершенная, ледяная красота погасла, как гаснет звездный свет, когда восходит солнце. Огромное, яркое и теплое солнце. Ее маленькое и хрупкое, умирающее солнце. Ее любовь, с серебряными волосами, с глазами цвета крепкого кофе, с искусанными губами и трехдневной колючей щетиной.
Ей бы плакать от жалости, уже не к нему – к себе. А она улыбалась. Потому что Олег улыбался. Она смеялась, потому что он смеялся сам над собой. Она говорила ему, что он – человек, человек, а не зверь, что у него есть сердце, есть душа, что он может любить. А он не верил – он не умел верить.
Разучился.
А Маришке хотелось остаться здесь навсегда. В чужой реальности, которая на самом деле была для нее родной. На чужой планете, которая тоже могла бы стать родной, потому что самый близкий, самый нужный ей человек был здесь. Остаться с чудовищем, с людоедом, с убийцей ее брата, с тем, кто отнял жизнь у всей ее семьи, отнял и подарил новую. Другую. С самого начала, и уже без него. В безопасности.
Без любви.
Без его искаженной, неправильной, опасной любви.
«Он преступник, Маринка, – услышала она издалека, с другого конца нити-паутинки, – он убил множество людей, его ищут, его не оставят в покое, его найдут рано или поздно. И тогда ты ничем не сможешь помочь ему. Только помешаешь. Если ты будешь рядом, он не сможет защитить себя».
«Ненавижу!!! – крикнула она беззвучно, но так громко, что паутина зазвенела гитарной струной. – Ненавижу тебя!»
«Редкий случай, – мягко ответил Паук. – Ладно, я увидел все, что нужно. В нем еще достаточно силы, чтобы выжить сейчас, а дальше – посмотрим. Теперь пусти-ка меня за руль. Надо научить его как пользоваться тем, что осталось».
И все закончилось.
Маришка едва успела в последний раз заглянуть в мерцающие черные глаза. Чтобы увидеть, как когда-то давно, как раньше, неяркую, диковатую усмешку. В самой глубине вертикальных зрачков.
К большому облегчению Орнольфа по возвращении у Марины случилась истерика. Полноценная, громкая, яростная, со слезами и дикими криками, нелепыми обвинениями, безудержной ненавистью.
Как гроза. Налетела, прошла, а потом тихо, и кажется, можно начинать жить заново.
Оставлять девушку в Воратинклис было опасно, и так уже на границе Поместья собрались любопытствующие духи, жадные до человеческих страстей. Защита им была не по зубам, благо, ставил еще Син, а Альгирдас за тысячу лет укрепил незримые стены так, что и высочайшие фейри поломали бы голову над тем, как проникнуть к людям. Однако раз уж все равно решили уезжать, лучше не тянуть с отъездом.
– Куда вас отправить? – поинтересовался Альберт, пробежавшись пальцами по кнопкам своей магической книги. – Ткни пальцем, Касур.
Орнольф ткнул. Не в книгу, естественно – в точку на глобусе. Альберт похмыкал, снова пощелкал кнопками и выдал Орнольфу три стеклянных, посеребренных трубочки.
– Если б не ваша идиосинкразия [33] на золото, давно бы уже могли жить как нормальные.
Орнольф только вздохнул. «Как нормальные» они с Хельгом не смогли бы жить, даже творя магию на золоте. Задумался, не в первый раз уже, почему Альберт Нордан с необыкновенной легкостью освоил здешнюю систему творения заклятий, а он, Орнольф Касур, так и не может понять, как ворожит этот маленький маг. Неужели все дело в про клятом металле?
Телепортация – слово из книжек. Причем фантастических, такие даже Хельг не читает. Однако срабатывает ведь. Без осечек.
Удобная штука, хоть и страшновато.
Артур был задумчив, от чего всем остальным делалось нехорошо. И был он молчалив, но это-то для него – обычное дело.
Когда проводили гостей и домашние духи засуетились, готовясь к переезду, Орнольф отправился в большой зал – самый центр гигантской паутины. Тот самый, где висели их портреты. И не удивился, обнаружив там Хельга. Паук по своему дому перемещался быстрее, чем братья Норданы телепортировали. Воратинклис, что тут еще сказать?
– Не курил бы ты здесь, – привычно сказал Орнольф.
– Отстань, – так же привычно ответил Хельг.
– Целая жизнь на кончике кисти, – Орнольф не смотрел на портреты, и на Хельга не смотрел, просто думал вслух.
– Четыре жизни, – поправил Паук. – Малышка, ее брат и мать с отцом.
– Но рисует он только ее.
– А держит всех.
– Почему-то мне это кажется… красивым.
– Какая пауза, – насмешливо протянул Хельг, – ты выбирал между «красиво» и «отвратительно»? Это близкие понятия, рыжий.
– Я выбрал «красиво». Это действительно так, не находишь?
– Я нахожу… – Паук резко и сильно затянулся, – что меня изумляет мир, нуждающийся в чудовищах. Мир, которому чтобы выжить, нужен ангел-людоед. В котором девочка, убитая с жестокостью, даже для меня непостижимой, влюблена в своего убийцу. И в котором монстр способен любить так, что превращается в Творца, оставаясь монстром. Это красиво, Орнольф?
Датчанин машинально тронул языком рубчик на губе. Сегодня на дороге Хельг укусил его достаточно сильно, чтобы шрам не рассосался даже за несколько часов. Но недостаточно для того, чтобы понять, что творится на душе у Паука.
Тысячу с лишним лет Хельг ждал, просто ждал, жил ожиданием. Сегодня он, наконец, сделал первый шаг к возвращению своего сына. Ему бы радоваться или хотя бы не злиться на весь мир. Что же не так? То, что в паутину запуталась девочка, которой лучше бы держаться подальше от Паука?
Разумеется, трудно ожидать от Хельга, что он будет воспринимать Марину просто как инструмент в достижении своей цели. На это и Орнольф-то не способен, несмотря на хладнокровие и здравый смысл. Но ведь ясно же, что они не допустят, чтобы девочке угрожала хоть малейшая опасность. И Орнольф не преувеличивал, когда говорил, что может научить и научит Марину всему, что знает сам. Следовательно, оказаться в паутине ей только на пользу. Так в чем же дело?
Не в Марине.
Тогда не в Змеевом ли сыне?
– Зверь, – зло бросил Паук, – его зовут Зверь, или Олег, а еще Волк… Волчонок. Так они его называют.
– Кто?
– Высочайшие фейри. Мне не нравится все это, Орнольф. Но я же не Артур, я не умею предвидеть. И спросить у Артура не могу, потому что не представляю, о чем спрашивать. Нам не понять их, – голос его упал, – нам это и не нужно. Артур сказал, что жертва должна быть добровольной. Что он имел в виду?
– Это же Артур, – Орнольф слегка удивился вопросу, – он сам далеко не всегда понимает, о чем говорит.
– Но никогда не ошибается.
– Может быть… – датчанин помедлил, прикидывая, как сформулировать вопрос и не разозлить при этом Хельга, – может быть, ты расскажешь мне все. Чего ты боишься? Расскажи, пусть даже это просто неясные подозрения. Знаешь же, вдвоем разобраться проще.
– Я не голоден, – отрезал Паук.
Все-таки разозлился.
– Ну, пойдем, раз не голоден, – не дожидаясь ответа, Орнольф вышел из зала, – телепорты в гостиной.
…И как всегда, никаких ощущений, кроме вибрации могучих чар. А вокруг уже все иное. Ярко светит солнце – утро на дворе. Громко шумит океан – берег скальный. Слепит глаза гравий на подъездной дорожке. И дом ждет хозяев. Маленький такой трехэтажный домишко, в неудобном месте, в такой глуши, куда даже сумасшедший турист не заберется, и не так уж далеко, на самом деле, от цивилизации.
Хельгу здесь будет относительно уютно.
Марине – не скучно.
А о себе Орнольф не беспокоился. Эйни здесь, под присмотром – ну и чего еще надо?
…– Ну вот, – констатировал Альгирдас, бледно улыбаясь, – тварный мир. Пока что ничего страшного.
Иногда Орнольфу казалось, что Альгирдас намеренно испытывает его терпение. Иногда он был в этом уверен.
Ладно, многое можно понять. Характер у Хельга взрывной, он вспыльчив, резок, горяч на руку, с ним можно уживаться только игнорируя его выходки. И тщательно следя за собственным поведением. С ним можно уживаться, только если настроишься заранее и навсегда прощать ему все. Вообще все.
Орнольф прощал. Но когда Хельг вот так, как сегодня, из-за неведомых собственных страхов, крысился на него ни за что ни про что, напоминать себе, мол, это же Эйни, становилось непросто.
Еще и Марина… вот кому сейчас непросто. Вот кому сейчас нужно внимание.
Девочка даже в свои комнаты не заглянула, окинула взглядом холл и заявила:
– Мне нужны сигареты. Я с собой не взяла.
– Возьми мои, – тут же предложил Хельг.
И уже портсигар достал, когда к онемевшему от такого предложения Орнольфу, вернулся голос.
– Ополоумел?! – зарычал Орнольф. – Твою отраву живым даже нюхать нельзя!
Ну, и огреб, естественно, сразу от обоих. Хельг, услышав про «живых», зашипел и нервно оскалился. Марина от Хельга шарахнулась и, как ей в девятнадцать лет и положено, тоже зашипела. В том смысле, что это ее право решать, что ей курить. Захочет, будет курить отраву. Она уже сто раз траву курила. И вообще, не маленькая уже. И Орнольф ей не указ. И никто не указ!
В общем, Орнольф махнул на них рукой и ушел присмотреть за духами. Даже не очень удивился, когда услышал, как на улице взревел мотор. Паук в своем репертуаре – рассвирепел и ушился подальше. Маленький засранец…
Нет, не такой виделась Орнольфу демонстрация нового байка. Это должно было быть сюрпризом, и Орнольф заранее радовался, представляя себе радость Хельга. Тот влюблен в своего «Черного ястреба», однако эта новая модель, ничего не потеряв, только выиграла от доработки. И, благие боги, Эйни обожает все новое! …
Что ж, вышло не так, как мечталось. Бывает. С учетом Хельга – обычное дело.
Орнольф обеспокоился лишь когда обнаружил, что вместе с Пауком исчезла и Марина. Разозленный Хельг – не тот человек, с кем ей стоит сейчас иметь дело. Он же без тормозов. Он и в добром-то настроении не пригоден для общения с людьми, особенно с детишками, а уж такой, как сейчас, и вовсе может быть опасен.
Сделать, однако, ничего было нельзя. Кроме как связаться с Хельгом и попросить привезти девочку обратно. Орнольф отчетливо представил себе, что ответит Паук, и решил, что, может, так оно даже и лучше. Дальний Восток, конечно, это не ее родной Урал, но все-таки Марина сумеет здесь сориентироваться лучше дикого фейри. По крайней мере можно не волноваться о том, что тот наскребет себе на хребет неприятностей.
Заодно и сигарет купят.
Маришка злилась. Злилась на Орнольфа, и сигареты с травкой были тут ни при чем, ну, или почти ни при чем. Она злилась бы и на Альгирдаса, однако на него злиться оказалось невозможно.
Гадство!
Тем более что Орнольф обругал их обоих, а это сближало.
И еще Альгирдас тоже злился. И это тоже сближало. А как же?
Злилась Маришка из-за Олега, из-за того, что его называли Зверем, не потому что фамилия такая, а потому что они все так о нем думали.
Объяснила, называется… Да ну их к черту!
Как это можно объяснить? Было что-то хорошее, что-то настоящее , забылось, вспомнилось, оказалось реальностью… а они говорят как… как о машине, или еще хуже. Вот сейчас ему умирать нельзя, сколько еще протянет, вот столько протянет, ну и нормально, а там пусть помирает.
Его все равно убьют! Его убьют, а им это и нужно. Нужно, чтобы он умер, только не сейчас, потому что сейчас еще рано, а умереть он должен позже – тогда, когда это будет удобно и принесет пользу.
Гады! Гады, гады, гады!
И все равно, Маришка не могла злиться на Альгирдаса. Как будто он тоже был в этой истории всего лишь частью механизма и ничего не решал, и ничего от него не зависело. Может, так и есть? Он Паук, он плетет свою паутину, а те, кому надо, пользуются этим. Пауком пользуются…
«О-ой, – она почувствовала, что куда-то не туда забрела в своих мыслях, – о чем это я?»
Во дворе басовито взревел двигатель. Так неожиданно и резко, что Маришка даже подпрыгнула. Любопытствуя, она высунулась в приоткрытую дверь. Черно-серый байк вылетел из-за угла, взметнув из-под колес тучу гравия, затормозил перед крыльцом.
– Едешь? – мрачно спросил Альгирдас.
– Еду!
– Держи!
Он бросил ей шлем – такой же черно-серый, как байк. И пока Маришка разбиралась, что и как тут застегивать, ждал, отвернувшись, нетерпеливо постукивая кулаком по колену.
Сам Альгирдас шлемом пренебрег. Ну, разумеется! Добро хоть плащ сменил на короткую куртку.
Маришка с легкой оторопью увидела на ногах Паука тяжелые ботинки, из тех, что называются «берцами», окинула его уже более вдумчивым взглядом и заморгала от избытка впечатлений.
Он сменил не только плащ… Он сменил стиль. Вообще. Весь. От прически до… этих самых ботинок.
Где томный мальчик, нежный эльф, изысканная серебряная статуэтка? Этот парень всем своим видом олицетворял Неприятности. Именно так – с большой буквы. Причем у всех, кто покажется ему недостаточно симпатичным.
Что там говорил Орнольф? Что Паук – ретроград? Это Паук-то?! Вот этот самый, или Орнольф говорил о каком-то другом Пауке? Наверное, о том, который носится верхом на неоседланных лошадях и одевается в эльфийские шелка, а волосы закалывает платиновыми шпильками?
И до чего же ему, оказывается, к лицу этот новый прикид. И эти две косы, переплетенные серебряной цепочкой. И этот байк…
– Круто выглядишь, – сообщила Маришка.
– Это не новость, – он даже не улыбнулся. – Готова? Поехали.
Она с некоторой опаской перекинула ногу через седло… Сообразила, что ей же придется обнять Альгирдаса, чтобы не свалиться. От этой мысли бросило в жар. Тут же подумалось, что раньше никогда не приходилось… нет, не Альгирдаса обнимать, это как раз было – там, в башенке, когда создавали образ школьницы, там он сам ее обнял. Ей было плохо, а он ее обнял и сказал, что она молодец, что она справилась…
Тихий, почти неслышный голос: «Девочка… хорошая, смелая девочка, сильная…» и объятия, в которых безопасно и почему-то прохладно…
Маришка без колебаний обхватила Альгирдаса за талию. Вот уж нашла кого смущаться, дурочка. Он же ее видел снаружи и изнутри, он к ней относится, как к ребенку и вообще он – гей.
Ну, или что-то вроде того.
Раньше никогда не приходилось ездить на мотоцикле. Ни разу. У Сашки есть мотоцикл, но с мамой плохо будет, если Маришка к нему хотя бы близко подойдет. К мотоциклу, а не к Сашке. Это же опасно!
…"Да не было никакого «раньше»! – успела напомнить себе Маришка, когда тяжелая машина рванула с места.
Сердце Альгирдаса билось ровно и сильно. Даже сквозь толстую кожу куртки слышно это биение. Так… здорово.
Так здорово все!
Ветер. Скорость. Дорога в полуметре от ног. Страшно. Весело. Хочется кричать. Хочется разжать руки и взлететь, как воздушный змей. Хочется еще крепче прижаться к худому, гибкому парню впереди. Его серые волосы блестят на солнце серебром. И он улыбается, наверняка улыбается, так как умеет улыбаться только он один.
– Было! – закричала Маришка вслух, и ветер подхватил ее слова, спеша разнести над дорогой, над океаном, над всей землей. – Было! Было, было, было!!!
Сейчас она помнила. Ясный, веселый взгляд. Глаза черные-черные – такие черные, что не видно зрачков. И голос, в котором радость мешается с восхищением:
– Красивый, правда?
За огромным – во всю стену – стеклом автосалона стоит серебряно-алый байк. Он так близко. И он недосягаем. И так красив, что даже Маришка, чуждая романтике мотора и бензина и что там еще сопутствует любимым мужским игрушкам, даже Маришка вздыхает. Да. Правда. Очень красивый, и очень дорогой. Вообще непонятно, кто может купить такую машину.
– Литровый, – ласково и почти нежно произносит Олег. Не отрывая взгляда от байка, чует недоумение Маринки и объясняет: – Литровый спортбайк, объем двигателя в районе тысячи кубиков. Это «Туйгын»… В Казахстане делают лучшие болиды и лучшие байки. Чтобы пилотировать такой, нужно быть настоящим мастером. Хочешь прокатиться?
– То есть?
Что-то не замечала она за ним раньше привычки странно шутить.
– Пойдем, – Олег берет ее под локоть и ведет за собой к раздвижным дверям салона.
– С ума сошел? – ахает Маринка. – Да нас туда даже не впустят.
Конец сентября. Им обоим по тринадцать лет. И Маринка сегодня впервые в жизни по-настоящему накрасилась. Олег ее накрасил, он как раз недавно задумался о профессии визажиста и нашел себе объект для экспериментов. Получилось здорово. Даже, наверное, слишком здорово. Потому что, окинув Маринку критическим взглядом, Олег глянул в зеркало на себя и проворчал что-то вроде: «помоечный»… В общем, да. Здравая оценка. Он, конечно, умудрялся с некоторым даже шиком носить убогую детдомовскую форму, но, блин, все равно выглядел как принц в роли нищего.
Он всегда выглядел как принц. Только король с королевой никогда не отыщут своего потерявшегося сына. Нет их. Ни королевы, ни короля.
Прозрачные двери раздвинулись перед ними – фотоэлементам-то без разницы, им про фейсконтроль не объяснишь. Маринка, внутренне сжимаясь от неловкости, увидела, как расширились глаза ближайшего консультанта. Тот направился к ним с таким лицом, как будто не мог поверить в то, что видит. А Олег, оставив Маринку, встретил дядечку на полдороги, что-то ему сказал, и сейф в костюме моментально превратился обратно в консультанта.
Заулыбался. Обрадовался. Поклонился даже. Два раза. Один раз – Олегу, второй – Маринке.
Десять минут спустя серебряно-алая птица унесла их обоих от этого странного человека.
…Чтобы пилотировать такой байк, нужно быть настоящим мастером…
Настоящим мастером.
Но Олегу это, кажется, не составило ни малейшего труда. Он со всем справлялся легко, за что ни брался – все у него получалось.
Так будет и дальше, ведь правда? Правда? Он выкрутится?
«Я надеюсь на это», – ответил Паук.
– Но вы же хотите… – говорить вслух здесь было бесполезно. Только кричать. А кричать о таком Маришке совсем не хотелось. Пришлось отчетливо думать. Членораздельно, почти по слогам думать о страшном:
«Вы же хотите, чтобы он умер».
«Мы – нет. Его отец… он предпочел бы получить Волка мертвым. Так удобнее».
– Его отец, – повторила Маришка. – Король?
«Да если бы, – Паук как-то все же услышал ее, несмотря на рев ветра, – если бы король…».
Как в кино, ГАИ остановила их посреди пустынной дороги. Настолько пустынной, что Маришка готова была предположить, будто они снова на Меже. Вот только вряд ли там есть милиция.
И как в кино, она занервничала. Потому что у Альгирдаса при себе наверняка его сигареты с травкой. А в законах он ни в зуб ногой. Ни в каких, кроме собственных. Он бы и не останавливался, если б Маришка не объяснила, что так положено, и что с милицией лучше не ссориться.
Тут же вспомнила, какой он бывает, когда злится. Особенно, когда злится на смертных. И подумала, что только столкновения с ментами не хватало ко всем неприятностям сегодняшнего дня. Что они сделали не так? Превысили скорость? Едут не по той стороне дороги? Свернули не под тем знаком? Господи, да кто бы еще разбирался в этих правилах!
Гаишник приближался, и Маришка, ставшая вдруг очень внимательной, заметила, что кобура у него расстегнута. И пистолет там наверняка настоящий, не бутерброд с колбасой, как в каком-то дурацком кино. И кобура расстегнута. И пистолет…. Почему кобура расстегнута? Альгирдас знает, что такое пистолеты?
– Что не так, патрульный? – почти нежно поинтересовался Паук и склонил голову, разглядывая милиционера.
А тот приоткрыл рот, разглядывая Паука.
Пауза затягивалась. Маришка сидела, вцепившись в пояс Альгирдаса, лица его не видела, но могла поклясться, что он улыбается.
Из машины впереди выглянул второй милиционер. Громко спросил, все ли в порядке. И первый, заглядевшийся, вышел из ступора. Ответил, мол, да, все в порядке. Неуверенно спросил у Альгирдаса документы. Тот, как будто всю жизнь имел дело с милицией, неспешно протянул водительское удостоверение.
Для Маришки наличие такового стало открытием.
– Гражданин Швеции?.. – патрульный просто для приличия взглянул на документ и вновь перевел взгляд на Альгирдаса. – Можете ехать. Но имейте в виду, нам, в Прибрежном, не нужны неприятности. И если я увижу вас там сегодня вечером, ночевать вы будете в участке. К тебе, парень, это относится в первую очередь.
Маришка посильней сжала пальцы на жесткой куртке. Но Паук лишь тихо рассмеялся, забрал удостоверение и рванул с места, не удостоив стража порядка ни единым словом.
«Что это значит „как в кино?“…» – спросил он чуть погодя.
«То есть?»
«Ты все время думала: „как в кино“. Что это значит?»
– Э-э… ну, это и значит. Я раньше с милицией как-то не сталкивалась, а тут, блин, тормозят, не пойми за что, и все как в кино, ну, там, «предъявите удостоверение», «мне не нужны неприятности в моем городе», «будете ночевать в тюрьме», а потом он возьмет дробовик и всех перестреляет.
Тормоза у этого байка обладали бульдожьей хваткой. Маришка едва не вылетела из седла. А Паук уже стоял, глядя на нее огромными изумленными глазами:
– О чем ты говоришь?
– О милиционере… – испугалась Маришка.
– Он собирается убивать людей?
– Что?!
– Ты перечислила цепочку событий, ведущую к убийствам…
– Я рассказала, как это бывает в кино! – Маришка помотала головой. – В кино, понимаешь? В боевиках. Они все одинаковые. Не в жизни. Альгирдас, все менты проверяют документы, никому из них не нужны в городе типы вроде тебя, но только в кино они берут дробовик и стреляют.
– Эти ваши живые картинки… – в голосе Паука слышалась досада, а на белой коже проступил едва заметный нежный румянец. – Я никак не запомню все, что вы напридумывали.
Маришка одновременно умилилась и залюбовалась. Какой же он все-таки дикий! И как ему идет смущение.
– Орнольфу не рассказывай, – приказал Паук, снова садясь в седло.
– Ладно.
Она удержалась и не хихикнула, но спина Альгирдаса все равно напряглась. Ему уж точно было не весело.
Такой забавный. Такой пугающе забавный – обхохочешься.
– А куда мы едем-то? – спросила Маришка, прежде чем тронулись с места.
– За сигаретами.
Город начался как-то сразу. Без перехода.
Только мелькнул по левую руку щит с надписью: «Добро пожаловать в Прибрежный!» и сразу шоссе ворвалось на центральную улицу.
Альгирдас сбросил скорость. Надо же! Маришка завертела головой, разглядывая яркие газоны, уже покрытые молодой травкой, сосенки и тополя вперемешку вдоль дороги.
Неудивительно, что здесь не хотят неприятностей. Такой миленький, маленький городок.
– Альгирдас, – позвала Маришка, уже привыкнув к тому, что слышать ее Пауку не мешает никакой шум, – слушай, здесь что, уже лето?
«Весна здесь. Холодно же!»
У Маришки мелькнула мысль напомнить, что не далее как сегодня утром она еще была на Урале, а там плюс двадцать считаются погодой теплой. Летней погодой. Но стоило задуматься об этом, как голова слегка закружилась. Из Воратинклиса они ушли в час ночи. Причем буквально только что. А часы в холле их нового дома показывали восемь утра. Куда делось семь часов?
«Назад в будущее», – хмыкнула Маришка. Озвучивать мысль не стала. Морочить Пауку голову еще и этим – нет уж, увольте.
Она не удержалась и все-таки хихикнула. К счастью, Альгирдас не обратил на это внимания.
В магазинчике, чистом, ярком, но каком-то тесном, Маришка почувствовала себя крайне неуютно. На них смотрели. Все. Начиная с девчонки у кассы и заканчивая несколькими тетками-покупательницами. И – да, это совсем не походило на то, как таращились в аэропорту на Орнольфа. Ничего общего.
Девчонка, приоткрыв рот, почти как давешний милиционер, расстегивала и застегивала две верхние пуговки на блузке. Расстегивала и застегивала. И снова. И снова. И облизывала без того блестящие губы.
Тетки, те просто глазели, позабыв, зачем сюда пришли. Остановились и вылупились. Отчего стали какими-то одинаковыми, похожими на крайне удивленных толстых рыбин.
Может, Пауку лучше было остаться снаружи?
Тут же Маришка вспомнила, что командировочные оставила в сумке. А сумку – в холле. Заподозрить Альгирдаса в том, что у него есть бумажные деньги, тем более рубли, было невозможно. Золотых монет у него полные карманы – это наверняка… то есть не золотых, конечно, – не любит он золота. Серебряных, или, там, платиновых.
И что делать?
– Ты чего ждешь? – поинтересовался Альгирдас.
От его голоса девчонка вздрогнула, что-то там случайно нажала на кассе, и та протестующе запищала. Тетки синхронно шагнули вперед. Альгирдас подался назад, отступил за полку с чипсами… И исчез.
Тетки очнулись, нервно покосились друг на друга и заторопились в другую сторону.
«Некоторые люди, – прошипел Паук, – не забывают про отвод глаз, когда приходят в лавку. А некоторые – придурки. И рыжего нет. Даже обругать некого».
– За что?
«За то, что не напомнил. Ты чего ждешь, я спрашиваю?»
– У меня денег нет, – шепотом сказала Маришка.
Паук вздохнул:
«У чародеев всегда есть деньги. И кредитные карточки. Держи».
Он появился из пустоты, сунул Маришке туго набитый бумажник и направился к выходу.
Расплачиваясь, она краем глаза наблюдала, как Альгирдас подходит к байку, оставленному тут же, у края тротуара. Кассирша следила за Пауком в оба глаза, совершенно машинально пересчитывая деньги.
– Красивый у тебя парень, – холодно заметила она.
– Он не мой парень.
– Да?
– Ага. Он гей, – сообщила Маришка со всем возможным сочувствием. И задумалась, действительно ли она оказывает сейчас Альгирдасу услугу.
– Что, настоящий?! – изумилась девчонка.
– Да, вроде, настоящий.
Атмосфера потеплела сразу на десяток градусов.
– Никогда их не видела! – касса звякнула. – Вы откуда?
Под «вы» настолько явственно подразумевалось «он», что Маришка ответила:
– Из Упсалы.
– Это где?
– В Швеции.
– А-а, – протянула кассирша, – тогда ясно. О!
Глаза ее округлились так же, как губы. И Маришка, всем телом развернувшись к дверям, увидела, как к Пауку лихо подлетел яркий сине-зеленый байк, похожий на экзотического кузнечика. А спустя еще секунду, Альгирдаса окружила целая стая мотоциклистов. Все в одинаковых куртках и в одинаковых шлемах.
– Ольга Бекешева, – шепнули из-за кассы так, как будто это имя все объясняло.
Ах-ха! Оно действительно многое объясняло. Потому что первый байкер стянул с головы шлем, и холодный ветер красиво взметнул длинные русые волосы.
Хозяйкой «кузнечика» оказалась типичная блондинка.
Наверное, она что-то сказала Альгирдасу. А он, наверное, ответил. Маришке с ее места видно было не очень хорошо, но вряд ли эти двое просто смотрели друг на друга, верно?
А разговор продолжался недолго. Альгирдас покачал головой, обошел «кузнечика», направляясь к своему байку. Блондинка же нахлобучила шлем, не озаботившись тем, чтобы убрать под него волосы, и вся компания снялась с места под громкий стрекот моторов.
«Пойдем, – завибрировала паутинка, – или ты жить там останешься?»
Прихватив пакет, Маришка заторопилась на улицу. Едва не забыла бросить дружелюбное «бай-бай» в сторону кассирши.
– Пока… – неуверенно донеслось вслед.
В полдень стало совсем тепло. Даже для здешней весны ненормально. Орнольф засел в библиотеке, среди книг Альгирдаса, перед монитором библиотечного компьютера, намереваясь почитать скопившуюся несрочную почту. А вместо этого смотрел в высокое окно. За окном вяло ворочалось море, на горизонте в него лениво опустило серое пузо небо, и было бы, в общем, совсем неплохо самому вот так же разлениться и расслабиться.
Расслабиться не получалось. Хотя Орнольф прекрасно знал, что с Пауком все в порядке. И с Мариной все в порядке. А то, что их нет уже несколько часов, так это вполне понятно – знакомятся с окрестностями. Что им дома делать? Здесь Орнольф злой, ругаться будет, опять обидит ни за что.
Он не слышал, как они вернулись.
И дверь в библиотеке не скрипнула. Хорошая дверь. А домовые духи – старательные. Они Паука пуще смерти боятся. Стоит ему нахмуриться, как вся мелкота в панике: чем не угодили господину?!
Орнольфа они тоже опасаются, но так, по инерции. Чуют, паршивцы, кто в доме главный. Вот и сейчас не предупредили, что хозяин вернулся.
Паук бесшумно проскользнул в приоткрывшуюся дверь. Вопросительный взгляд выдержал с обычной своей невозмутимой наглостью. Подошел и сел на пол у ног Орнольфа, спрятав лицо у него в коленях.
Молот Данов вздохнул, положил ладонь на черноволосый затылок, перебирая теплые, шелковые пряди.
– Мир?
Паук не ответил – он редко отвечал на дурацкие вопросы. Только пробормотал что-то невнятное, из чего Орнольф разобрал лишь слово «байк». Для одного раза даже слишком много получилось: Паук извиняется и Паук благодарит за подарок. По отдельности-то хорошо, если раз год такое случится. А тут – подряд!
– Наказание мое, – с нежностью сказал Орнольф.
На какое-то время в библиотеке воцарилось молчание. А потом датчанин усмехнулся:
– Сегодня праздник какой-то или просто день чудес?
– Мм? – не понял угревшийся под его лаской Паук.
– Ты уже целую минуту сидишь спокойно, не плюешься ядом и не споришь с очевидным.
Альгирдас поднял голову и оперся о колено Орнольфа острым подбородком.
– Почему ты такой гад, а, рыжий?
– Наверное, потому что ты – воплощение всех добродетелей.
– А-а, – удовлетворенный кивок, – это да!
И снова тишина. Прикрыв глаза, Альгирдас позволил пальцам Орнольфа скользить по его лицу. Потом поймал за руку, нерешительно взглянул снизу вверх.
Датчанин молча наклонился и поцеловал его в лоб. К боли он был готов, поэтому даже не вздрогнул, когда в вену на сгибе локтя впились острые клыки. Наконец-то! С той злосчастной охоты в Поташках Паук лишь однажды глотнул его крови. Сегодня, при встрече в Поместье. И было это так быстро, так коротко, что, право же, могло расцениваться просто как случайный порыв.
Давние-давние дни… годы… десятилетия.
Века.
Одиночества.
Было. Прошло. Навсегда осталось в прошлом. Но последние шестьдесят лет, проведенных в Карпатах, оказались слишком тяжелым испытанием даже для него. Для Паука Гвинн Брэйрэ.
Он так устал быть один, что в конце концов даже рабов начал считать обществом. Стал разговаривать с ними. Как с людьми. Ну, или во всяком случае так, как ему казалось принято говорить с людьми. Большого опыта в таких делах у Альгирдаса не было.
Он очень устал. До такой степени, что, казалось, верхний предел этой усталости перейден, и она стала чем-то привычным. Может быть, даже необходимым. И Альгирдас говорил себе, что так, наверное, и должно быть. Что одиночество – лучший выбор для него, пусть даже выбирал он не сам. Пусть даже выбора ему не оставили.
Пусть…
Если бы он не был сумасшедшим, он сошел бы с ума.
А потом появился Орнольф. После трех веков отсутствия. После нелепой истории в Нью-Орлеане. Через шестьдесят бесконечных лет… бесконечных. Он пришел. Чтобы остаться. Благие боги, ну неужели же за тысячу лет нельзя было научиться не верить? Никаким обещаниям. Никаким, самым убедительным словам. Ничему не верить. Никогда.
Альгирдас честно пытался убить собственную веру, ведь в конце концов рыжий дал ему достаточно поводов для скепсиса и сомнений. Альгирдас старался сохранять независимость, старательно язвил, добросовестно пренебрегал, правдоподобно шипел и выпускал колючки… на каждое доброе слово. На каждый понимающий взгляд.
На каждое прикосновение.
Но когда наступала ночь, и Орнольф уходил к себе, одиночество… возвращалось? А может, оно и не девалось никуда. Обосновалось в душе так по-хозяйски, что избавиться от него можно было лишь вырвав вместе с сердцем. Одиночество становилось невыносимым – Паук, привыкший бороться с ним и побеждать, с возвращением Орнольфа перестал быть победителем.
А рыжий никогда не закрывал дверь.
Он уходил, и спустя пару часов Альгирдас тенью проскальзывал в его спальню. Позабыв о гордости, о собственном твердом решении никому и ничему больше не верить, обо всем позабыв, кроме страха.
Нет… не всегда. Редко. Обычно ему удавалось справиться и с собой, и с демонами вокруг. Но бывало по-разному. А демоны отступали, стоило пересечь порог темной спальни. И Паук забивался в большое кресло у окна, обхватывал колени руками и неотрывно следил за Орнольфом, слушал его дыхание, угадывал, какие сны видит рыжий. Видел себя в этих снах и улыбался в ответ на улыбку Орнольфа. И верил, верил, верил, что все правда, что это – навсегда, что больше он не останется один.
А Орнольф почти всегда просыпался. Иногда раньше, иногда позже, но просыпался, почувствовав его присутствие в спальне. Он не сердился и не насмешничал, хотя мог бы – имел полное право. Он молча вставал, вынимал Альгирдаса из кресла и укладывал в свою постель. Притягивал к себе, шепча с нежностью:
– Синица моя…
И целовал глаза и губы, прижимал к груди, убаюкивая в объятиях. Он был любовью и богом и самым сильным, самым… был всем.
До утра. До рассвета. До приступа бешеной паучьей ярости, которая угасала, едва вспыхнув, смиряясь в кольце теплых, заботливых рук. Нередко так они и проводили этот страшный час, обняв друг друга, – два человека, как один. И почти никогда, но все же… все же случалось и такое, Альгирдас, вслушиваясь в живую кровь, что бежала по венам Орнольфа совсем рядом, под тонкой кожей, не мог удержаться от соблазна. И впивался зубами в руку, что хранила от страхов все утро, или в доверчиво открытую шею. Он каждый раз ожидал, что Орнольф оттолкнет его брезгливо и зло, как пинают вдруг укусившую собаку. И каждый раз рыжий лишь чуть морщился от боли, и только крепче прижимал его к себе.
А потом целовал в губы, словно пробовал на вкус собственную кровь. И улыбался, лаская пальцами длинные черные волосы:
– Твой способ признаваться в любви убедительней всех прочих.
Откуда он знал? Каким чудом, каким шестым, восьмым, десятым чувством понимал, что значат для Альгирдаса эти несколько глотков горячей солнечной крови? Что чувствовал сам? Неужели переживал то же ощущение абсолютной, пьянящей, безусловной близости, сравниться с которой не могло никакое из человеческих проявлений любви?
Похоже, что да.
И даже Альгирдас вынужден был признать, что не будь он упырем, рано или поздно не Орнольф, а он сам позволил бы их любви найти себя. Да, все выглядело бы так, словно он выполняет данное когда-то обещание. Все выглядело бы так, словно он подчиняется зову чужой, не своей, души. Все выглядело бы… но они-то двое знали, кто из них лишь мечтал, с любовью и тоской глядя в небеса, а кто сошел с небес и обжег встретившие его руки, и сказал: «Вот я».
Это так похоже на Эйни, слишком близко к сердцу принимать гибель смертных. Она давно уже ни при чем, та девочка, погибшая во время майской охоты, не она – причина нынешних тяжелых раздумий, но именно из-за нее, не спасенной, Хельг не пил крови. Не хотел, чтобы Орнольф знал. Не хотел, чтобы Орнольф подумал, что Хельг винит его в гибели студентки. Да и не винит он, если разобраться, просто помнит, что не задержи его Орнольф, еще надеявшийся на проведение охоты как планировали, и он успел бы спасти всех.
Нет. Не в этом дело. Сейчас – не в этом.
Любовь бежит по жилам вместе с кровью. То, о чем говорят поэты, для них двоих – прекрасная, но совсем не поэтическая реальность.
…И незачем ему, чтоб с сердцем говорить,
Бесцельные слова слагать в пустые фразы… [34]
Слова не нужны – достаточно одного болезненного и острого поцелуя, вскрывающего вены.
Достаточно, чтобы понять и принять, утонуть в чужой душе, открыть свою душу, услышать все, что не сказано, и сказать все, чему не можешь подобрать слов. Страшное это искусство – чары крови, и, наверное, страшно, когда на этих чарах выстроена вся жизнь, но так уж сложилось.
– Змей хочет смерти своему сыну.
– Такова их природа, – напоминает Орнольф, – они начинают жить лишь после того, как умирают.
Альгирдас только молча качает головой.
Но теперь Орнольф знает, что скрыто за его молчанием. И знает, что своими словами просто попытался успокоить. Утешить? Да, наверное, так. А с Пауком не проходят такие вещи, Паук не нуждается в утешении. Никогда. И еще Паук знает правду, а когда знаешь правду, утешения бесполезны.
Змей вовсе не хочет, чтобы его сын погиб. Он всего лишь предпочел бы получить сына обратно без души. Без чувств и воспоминаний, без личности. Пустым. Пустоту проще заполнить. Это не так больно, как убивать живую душу, чтобы вложить вместо нее всемогущество и способность им пользоваться.
Жестокость и расчетливость, хладнокровие и высокомерие, кровожадность и мстительность – это вкладывать не придется. Это – суть ангелов. И всего этого полной мерой, а то и вдвойне, будет дано Волку, если он погибнет, как хочет его отец, если душа его окажется в неугасимом пламени Ифэрэнн.
Понимает это Змей? Нет. Он же не слышал слов Артура.
Это тревожит Альгирдаса? Нет. Ему наплевать, что за тварь будет править миром.
Паук боится, что знает, чего боится Змей. А Змей боится, что сын не простит.
Не простит смерти приемных родителей; не простит восьми лет сиротского приюта; не простит первого убийства, которое его заставили совершить. Не простит всей своей жизни – жизни хищника в человеческой стае, вечного одиночества и вечного страха, и неизвестно еще, что хуже… Его столько лет ломали, обтачивали, переделывали, дрессировали и пытались приучить есть с руки. Его сделали калекой – крылатого, лишили крыльев, – и когда он поймет это, Змей потеряет его. Теперь уже окончательно.
Лучше, действительно лучше для них обоих, чтобы тот, кто называет себя Зверем, погиб и сгорел в аду. Чтобы ангел, освободившийся от всего человеческого, начал сначала. Совсем иную жизнь.
Что ж, с ним, возможно, так и получится.
А с сыном Альгирдаса? С человеческим ребенком, доставшимся упырю, выросшим вместе с тварью, ненавидящей его отца, воспитанным фейри – худшими из них – знающим, что во всех его бедах, даже в смерти матери, виноват Паук Гвинн Брэйрэ. Как получится с ним? Он не ангел. Отними у него душу – и не останется ничего.
От этого знания Орнольф попытался бы уберечь даже врага. От этого знания старался уберечь его Альгирдас. С непростительной нежностью оба хранили друг друга от этих мыслей, от близкого осознания того, что жить, в действительности, незачем. Хранили только для того, чтобы сейчас, придя извне, знание это обрушилось на головы, как лавина.
Спрятаться негде. Негде укрыться.
«Да перестань! – боль в заживающей ранке на локтевом сгибе, тягучая, как голос Альгирдаса, сладкая, как его дразнящая улыбка. – Жить стоит ради меня. Скажешь, нет?»
И это тоже умеет только он – неукротимый, неугомонный, непобедимый Паук. Смеяться, когда совсем не смешно. Орнольф не может так, но в ответ на насмешку и вызов в темно-серых глазах поневоле улыбается сам. Подумать только, и он еще воображает, будто его дело – заботиться об этом вечном мальчишке! О беззащитном и уязвимом Пауке…
До сих пор Паук куда лучше справлялся с тем, чтобы защищать Орнольфа.
От всего. От самого себя, если нужно.
– Наказание мое, – второй раз за последние полчаса говорит Орнольф.
– Счастье, – возражает Альгирдас.
И разве можно не согласиться с ним?
Марина заглянула в библиотеку, сказала «ой…» и быстро прикрыла дверь.
– Заходи! – позвал Орнольф, улыбнувшись.
Почувствовал, как Хельг, словно большая змея, заскользил из-под руки и прижал его к себе покрепче. Поймав вопросительный взгляд: «уверен?» , только кивнул: «не дергайся» .
Им жить с Мариной в одном доме, и чем скорее она перестанет смущаться того, чего все равно не понимает, тем лучше для всех. К тому же Хельг так славно устроился на массивном подлокотнике кресла, так уютно свернулся, склонив голову Орнольфу на плечо, что отпускать его совсем не хотелось.
Только сердце опять не бьется. Ох, птаха-птаха…
– Я не помешаю? – осторожно уточнила Марина.
Забавная девчонка.
– Чем, по-твоему, мы тут занимаемся? – насмешливо поинтересовался Хельг. – Это библиотека. Кладбище знаний.
– Хранилище, – поправил Орнольф, стараясь не думать о том, чем они тут буквально только что «занимались». – Ты не помешаешь. Осмотрелась в доме?
– Ну.
– В твоих покоях все есть, что нужно?
– В смысле, у меня в комнатах? Там в десять раз больше, чем мне нужно. Классно!
Она оглянулась, явно соображая, куда бы ей сесть. Кресел и кушеток в библиотеке хватало, но не так близко, чтобы можно было спокойно разговаривать. Интересно, когда девочка сообразит прибегнуть к чарам?
В Ниэв Эйд любимым развлечением были «дни без рук». Когда и ученики, и наставники обходились только и исключительно заклинаниями, даже пальцем не прикасаясь ни к одному предмету. До таких занятий Марина еще не доросла, но кресло-то подвинуть она уже может. Другое дело, что ей это в голову не приходит. Не умеют нынешние люди обыденно относиться к чародейству.
Орнольф иногда посмеивался над Хельгом: бесстрашный Паук откровенно побаивался бытовой техники. Беззлобно посмеивался, просто чтобы полюбоваться, как вспыхивают от злости дивные глаза. А если разобраться, велика ли разница между ним, стороной обходящим пылесосы и миксеры, и современным магом, не решающимся лишний раз сотворить заклинание? В обоих случаях опасения совершенно беспочвенны. И забавны.
Хельг, кстати, хоть и не чародей, а уже обмотал ближайшее кресло паутиной, поднял и тянет к девчонке.
– Паук! – рявкнул Орнольф. – Поставь обратно!
Тот подпрыгнул от неожиданности, кресло, уже почти долетевшее до Марины, грохнулось на пол.
– Дурак! – обозлился Хельг.
– Ты меня убить хотел? – изумилась Марина.
– В нем галантность проснулась, – Орнольф сам себе казался воплощенным терпением, – а тебе пора бы уже пользоваться тем, что умеешь. И, кстати, об учебе, что там с твоей курсовой?
Какое у нее стало лицо! Как у школьницы, которой сказали, что каникул не будет. Ну, невозможно не пожалеть девчонку. Орнольф и пожалел. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что причина его мягкосердечия – присутствие рядом уже злого, но пока что не окончательно разозлившегося Хельга. Это все равно, что гладить дикого кота – одно неверное движение, и зверь вцепится когтями, но пока все делаешь правильно, не дергаешься лишний раз, он будет терпелив, возможно, даже благосклонно помурлычет.
Впрочем, свою долю мурлыканья Орнольф уже получил. На сегодня, или на месяц вперед – это как получится.
ГЛАВА 6
Дом был большой. Еще позавчера Маришка назвала бы его огромным, но она видела Воратинклис и теперь знала, что такое по-настоящему огромные дома. Этот был просто большим. Достаточно большим, чтобы у Маришки впервые в жизни появилась собственная квартира из четырех комнат. У нее был даже собственный рабочий кабинет, который Орнольф, правда, называл учебной комнатой, что лишало кабинет изрядной доли очарования, но все же это было куда лучше, чем учиться прямо в спальне, как привыкла дома. И в Интернете можно было лазать, сколько захочешь. И никто не заставлял вовремя ложиться спать. Да и какое может быть «вовремя» пока организм не свыкся с другим часовым поясом?
Все это было, конечно, не очень правильно. Или очень несправедливо. Когда Маришка бродила по коридорам и залам этого дома, в голову закрадывались какие-то подозрительные мыслишки. Почему у одних все, а у других – ничего? Почему у кого-то дома и драгоценности, а кто-то считает каждую копейку и ютится вчетвером в двухкомнатной квартире? Почему, в конце концов, на кредитке, которую отдал ей Паук, денег больше, чем в ином банке, а маги, работающие в ИПЭ, вынуждены чуть не со слезами вымогать средства на исследования? В общем, хотелось громко петь «Интернационал» и стрелять буржуев. Но текста «Интернационала» Маришка не помнила, только первый куплет, а буржуев поблизости не наблюдалось.
Орнольф с Альгирдасом не считаются, они не буржуи, а аристократы – совсем другое дело.
Четырехугольный внутренний двор был накрыт прозрачной крышей и почти весь засажен уже зазеленевшими яблонями, а из-под самого большого дерева бил родник, и по усыпанному цветными камешками ложу бежал холодный ручей. Вот же, блин, живут люди! Всего второй день, как они сюда приехали, а Маришка уже успела наслушаться паучьего нытья о том, как здесь тесно, неуютно, холодно и противно. Он еще недоволен! А Орнольф, – нет, ей-богу, удивительный человек! – вместо того чтобы возмутиться такой неблагодарностью и послать Альгирдаса в пешее эротическое путешествие, только вздыхает и высказывается в том смысле, что да, тесно, да, неуютно, да, это не Воратинклис, но что же делать, любовь моя, если бы дом был больше, мы рисковали бы нарушить маскировку.
Он святой! Нет, правда.
А от этого «любовь моя» Маришка каждый раз чудовищно смущалась. И как по заказу в памяти всплывала сцена в библиотеке…
Если так дальше пойдет, у Маришки появится целый набор: «сцена на дороге», «сцена в библиотеке», еще была «сцена у родника»… Господи помилуй, услышишь такое и можно предполагать все что угодно.
В общем, «что угодно» там и творилось. Но это было настоящее волшебство.
И не в том даже дело, что от прикосновений Орнольфа на ветках яблони один за другим пробуждались и раскрывали лепестки бело-розовые цветки. Это было чудо, конечно, наверняка, потому что чары Орнольфа не спорили с природой. Но… куда большим чудом было то, как смотрел на это Альгирдас. Как он улыбался. И как рассмеялся, когда Орнольф осыпал его целым облаком невесомых цветков. Белые цветы в черных волосах – это было так… Так, словно Альгирдас – бог. Казалось, невозможно сделать его красивее, чем есть, но Орнольф сделал. И это тоже было чудом. А потом он поцеловал каждый цветок, и в волосах Альгирдаса как будто засветились звезды.
Маришка смотрела на них из окна, – знала, что ее не видно, знала, что нехорошо подглядывать, – но не смотреть все равно не могла. И у нее сердце щемило. Так они были красивы, что сердце щемило. От красоты и еще от непонятной жалости, или сожаления. Хотя кого она жалела и о чем сожалела, Маришка не знала.
Подумаешь, невидаль – два красивых, влюбленных парня! Ну и что, что влюбленных друг в друга? Разве возможно увидеть Альгирдаса и не полюбить его? Разве есть на свете хоть одна женщина, которая сможет сравниться с ним? Давно ли Маришка сама была влюблена в него? Если бы не Олег, – ее неправильный ангел, чья любовь убивает, – она сейчас, наверное, страдала бы от ревности и мучительно завидовала Орнольфу.
Которому можно… все.
Господи, да о чем она только думает? Учиться надо. Курсовую дописывать. В заклинаниях тренироваться. Но вот нет же, думалось и думалось, и все не о том.
Тесно ему здесь! Ничего себе запросы!
Тесно…
Он был бы рад не думать об этом и не мог. Не хотел говорить, но становилось невмоготу и вырывалось против воли:
– Здесь так тесно, Орнольф… так мало места…
И Орнольф терпеливо, снова и снова повторял то, что и так было ясно: нельзя строить дом просторней, потому что тогда его невозможно будет спрятать от смертных. И извинялся. Снова и снова. Как будто он не сделал все, что можно. Как будто он был в чем-то виноват.
Орнольф мог бы не говорить ничего, уж во всяком случае не по десять раз на дню, но от его слов становилось легче, как будто повторение очевидного каким-то образом меняло реальность.
Ненадолго.
Потом все начиналось снова.
Тесно, плохо, холодно, страшно, тесно…
Это Волк – падший ангел, змеиный сын – метался в поисках выхода, заживо погребенный в жилище, которое вот-вот должно было стать склепом. Ему предстояло умереть. Маринка зря спасала своего создателя. Или не зря? Или так и должно было быть: они спасли Волка, и они же погубили его, и очень скоро случится то, чего с равным нетерпением ожидали Змей и Альгирдас. Спасаясь от смерти, Волк уйдет за пределы мира, и оттуда его можно будет забрать. Забрать. Отдать Змею – выполнить свою часть сделки…
А дальше?
Не важно, что дальше. Не сейчас. Сейчас – теснота и тьма, мерзкий, как трупные черви страх, и очень хочется оборвать паутину, инстинкты подсказывают оборвать паутину, потому что слишком тесной стала связь между Пауком и мечущимся в клетке зверем. Тесной и опасной. Для зверя не составит труда сожрать Паука и самому стать Пауком, он уже делает это, уже начал теснить паучью душу, просто пока не понимает, что происходит.
Надо оборвать паутину…
Нельзя ее обрывать.
Большой удачей было то, что к Волку удалось перебросить эту, одну-единственную нить. Второго такого случая не представится. А счет пошел уже на дни, если не на часы, и Паук обязательно должен видеть, куда именно уйдет сын Змея, куда потянется ниточка… скорей бы уже! Ведь невозможно выдерживать этот страх, и, боги, как мало места здесь… там, на том конце нити… Орнольф, да когда же тебе надоест? Когда ты велишь заткнуться и больше не мучить тебя?
В поисках свободы, в неведомой ранее жажде видеть небо, – всегда видеть небо, дышать им, пить сухой холод, – Альгирдас сбежал из дома. Он почти весь день носился по окрестным дорогам на своем «сузуки», и ледяной ветер пробирал до костей, а сердце начало биться, и, замерзая, Альгирдас показался себе живым. А холод, вот этот холод ранней весны, пахнущий морем и небом, почему-то небом, почти согревал, в сравнении с холодом волчьей клетки. Где на самом деле, – и это Альгирдас знал точно, – стояла мертвая духота.
Скорей бы уже! Сделайте что-нибудь, смертные! Убейте Волка, не заставляйте его ждать так долго!
А Орнольф вновь сотворил чудо, специальное чудо для Паука. Светлое, красивое и доброе, как все, что делает рыжий. И стало легко.
Яблоневые цветы с розовыми прожилками на лепестках.
Запах, как дома, в саду Поместья. Тамошние яблони еще помнят наставника Сина…
Альгирдас вспомнил и увидел, что ему всегда нравились эти места. Сопки, заросшие лесом, скалы и болота, и серое море, звуки, запахи, краски – все было таким же, как столетия назад. И дом был большим, просторным и светлым, как он любил, чтобы солнце сквозь окна – насквозь, и можно пальцами коснуться золотых, прозрачных солнечных полотен, а полы и стены деревянные и пахнут деревом, и так приятны на ощупь, потому что живые. Много места, много света, много тепла.
Он не сразу понял, что Волк сбежал, вырвался из клетки в небо. Живой, даже почти не поврежденный, очень голодный, но настолько счастливый, что голода не чувствовал. Волк все еще пребывал в своем мире. Он в очередной раз избежал смерти. И он поделился с Пауком своим беспредельным счастьем так же щедро, как делился страхом и отчаяньем.
Ему тоже не место было среди смертных. И у него не было Орнольфа.
Защищать Волка от людей было некому.
А Малышка за полтора дня не успела приспособиться к местному времени. Жила вне дня и ночи – засыпала и просыпалась на свое усмотрение. Она, впрочем, в отличие от Паука, от восходов и закатов не зависела, так что могла просто не обращать внимания на движение солнца. Как бы там ни было, Альгирдас был совсем не против того, что девчонка составила ему компанию в библиотеке, после того как Орнольф отправился спать.
Он растянулся на диване, выбрав книжку. Она уселась за компьютер. Сказала, что будет учиться, но, уж на что Альгирдас не знал людей, однако в это поверил слабо.
Подумалось, что вот и завелся у них с рыжим кто-то, кроме домашних духов. Человечек, который не раздражает, не злит и даже забавляет иногда. Еще полгода назад представить себе не мог, что сможет делить кров со смертной. Привыкнув к фейри, очень тяжело выносить общество людей. Слишком много замечаешь плохого и сравниваешь, сравниваешь – поневоле: это свойство фейри, некоторых демонов, и Паука. Не привычка сравнивать, а принуждение к сравнениям. Кто хоть раз видел благородную фейри или суккуба, или, вот, Паука Гвинн Брэйрэ – инкуба и суккуба в одном смазливом личике, – тот всегда будет сравнивать с ними смертных. Или, если вдруг очень не повезет – других фейри, суккубов… Пауков.
А уж на благородных фейри всех рангов и видов Альгирдас насмотрелся. Чего там, людей меньше встречал, чем этих… О суккубах и говорить нечего. С инкубами он не связывался, просто убивал. В конце концов, что бы там ни думала Малышка, они с Орнольфом не… хм-м м-да… во всяком случае, ни один инкуб или фейри в мужском облике интереса для них не представляют.
Ох, сложно все это! Ну, их к эльфам, такие размышления. Пусть рыжий думает – у него получается.
Малышку вот ни с кем сравнивать не хочется. А все почему? Потому что она – не человек. Не фейри, конечно, но и не человек. Она – идеальный образ, созданный воображением ангела, и хотя в ней наверняка масса изъянов, в глаза они не бросаются. И раздражения не вызывают. Даже дурацкие вопросы не злят. Даже глупости, которые она делает.
– А ты почему спишь в библиотеке? – поинтересовалась Маринка, доказывая свое умение задавать дурацкие вопросы.
– Я не сплю, – откликнулся Альгирдас, не открывая глаз.
– Просто медленно моргаешь? – уточнила ехидная девчонка.
– Я читаю.
Ох, лучше бы он сказал, что спит. Отвечать на последовавший за последним заявлением шквал вопросов Альгирдас с радостью предоставил бы Орнольфу. Кто, в конце концов, наставник?
Орнольф, однако, спал. И пришлось самому, не вдаваясь в подробности, объяснять, что паутина – это не только способ связи и не только подспорье в бою. Что с ее помощью можно, например, читать книги, не снимая их с полки. И еще много чего делать. И что глаза для чтения нужны далеко не всем: кое-кто умеет читать наощупь. И на целую кучу сопутствующих вопросов. И так почти до рассвета, который Альгирдас не пропустил только потому, что за века научился чувствовать солнце загодя.
Ну, и еще потому, что в библиотеку ввалился не выспавшийся Орнольф, уволок его за шкирку и запер в личных покоях. В личных покоях Альгирдаса, что было верным признаком немилости. Орнольф ничего не сказал – и так ясно было, что Паук не оправдал доверия и очевидно не способен сам позаботиться о Маринкиной безопасности. Еще бы! Через каких-нибудь четверть часа от девчонки мог остаться лишь обескровленный, расчлененный труп.
«Дурак, свинья и скотина», – сказал себе Альгирдас, имея в виду отнюдь не Орнольфа, – «тупая скотина», – уточнил он, подумав.
Часок поразмышлял на эту тему, сломал от злости стол и разодрал на куски кожаное кресло. А когда перестал психовать, вылез в окно и поехал развеяться.
«Можно с тобой?» – подергав за ниточку, спросила Маринка.
Что ж, до заката ей ничего не угрожало.
– Куда поедем? – сегодня Маринка быстрее разобралась с застежками шлема.
«А куда бы хотелось?»
– Мне без разницы. А ты почему сегодня в шлеме?
«Ты всегда так много говоришь?»
Они выехали из ворот, и Альгирдас сразу выжал из байка все, на что тот был способен. На такой скорости, да по здешним «с горки на горку» дорогам – тут уж не до отвода глаз, потому и в шлеме. Не то чтобы шлем выручал, Орнольф как-то обмолвился, что Паука, наверное, даже в космический скафандр упаковывать бесполезно, все равно впечатление он будет производить сногсшибательное. В общем, толку от шлема немного, но иллюзию защиты он создает. Если знаешь, что твоего лица не видно, начинаешь воображать, будто на тебя и внимания особого не обратят.
Далеко, в своем мире, Волк убивал людей. Он был доволен. Он был растерян. Мечтал о чем-то и понимал, что мечта его смешна и несбыточна. Был счастлив. И сердце его кровоточило. А сюда – эхом, отблесками, далекими зарницами – доносилось то, что Альгирдас мог принять и понять, и чему не хотелось сопротивляться.
Есть машина, есть дорога, есть небо над дорогой. Ну, так лети, пока можешь летать! Быстрее! Еще быстрее! Подойди к пределу и перешагни его – вперед, в пропасть, в полет, на камни внизу или в небо над головой, – только быстрее! Давай же!
И Маринка вскрикивала от страха и восторга. Альгирдас слышал ее голос, чувствовал биение крови, казалось, еще чуть-чуть и он сможет увидеть ее мысли. Это было опасно, как было опасно все, что связывало с Волком. И не всегда он различал, кто летит по дороге, в чьих руках бьется уходящая жизнь, для кого ветер поет в унисон с ревущим двигателем, на кого волна за волной накатываются кровь, ужас и сладкая чужая боль. Кто из них где? И чья женщина прижалась к спине – такая близкая и живая, такая далекая, погибшая десять лет назад.
Если Волк сейчас уходит, то куда он уйдет? В другой мир? Или в другое тело?
– Мас эйнли мэй?! – рассмеялся Альгирдас, – Торру! [35]
Это был не бой. Это было… как танец вслепую. Жестокий и чувственный танец с партнером, знающим тебя как себя самого. С противником, которого ты знаешь лучше, чем знаешь себя.
И Альгирдас знал, что победит. И Волк знал, что победит. И тварный мир все больше походил на Межу – такой же реальный и такой же необязательный, – только скорость, машина и небо были сейчас важны. И еще девочка за спиной – близкая, живая, ненастоящая…
Когда понеслась за ними сине-белая машина с мигалками, призывая остановиться и выехать на обочину, Альгирдас уже знал, что он победил. Волк признал поражение и сейчас открывал себе путь сквозь межмирье.
В этот раз встреча с ГАИ пошла как-то не так. Начать с того, что патрульных смутили Маришкины документы. Да, ей выдали те самые «корки», на которые граждане России и стран ближнего зарубежья с некоторых пор реагировали… адекватно. То есть чувствовали некоторую напряженность в районе диафрагмы. Так бывает, когда волнуешься или боишься.
Сейчас Маришка была полноправным сотрудником МЧС, и то, что ей всего девятнадцать значения, не имело. Другое дело, что она не представляла, как извлечь пользу из документов и своего звания. А ведь лейтенант МЧС – это куда круче, чем сержант патрульно-постовой службы.
Ее документы посмотрели и вернули. А вот водительское удостоверение Альгирдаса возвращать не спешили. Поглядывали странно. В смысле, совершенно нормально, с учетом того, что это ж Альгирдас. Смотрели, не отрываясь. Как-то неуверенно попросили подождать. И ждать пришлось недолго, почти сразу подъехал дядька с майорскими звездочками и очень вежливо попросил проехать с ним «до выяснения».
Нет, определенно, все шло как-то не так. И Альгирдас это тоже понял. Но прежде чем он успел сделать что-нибудь ужасное, Маришка бодро согласилась ехать куда угодно и что угодно выяснять. Она, если честно, здорово испугалась. За этих гаишников, и отдельно – за майора. Потому что тот Альгирдаса взглядом просто-таки сожрал. Целиком.
А в волосах Паука, в черных, оплетенных серебряными цепочками косах, так и не погасшие со вчерашнего вечера, мерцали и переливались неяркие огоньки. Ох, зря его попросили снять шлем!
…Ну, и что? И ничего. Под конвоем двух машин, одной – патрульной, и одной – майорской, они доехали до ближайшего поста. Около двухэтажной будочки – стеклянный верх на бетонном основании – стояла черная, с тонированными стеклами иномарка, выглядевшая очень официально и совершенно неуместно на фоне заросших диким лесом сопок и серо-синего бурного моря. Возле машины топтались два молодых мужика в одинаковых кожанках. Оба курили. И оба без всякого интереса проводили Маришку с Альгирдасом взглядами…
Стоп.
Прежде чем войти в дверь Маришка задержалась и внимательно посмотрела на этих двоих. Что-то с ними было… не то что-то. Маришка сейчас чувствовала себя так, словно держит на поводке дракона или еще что-нибудь в этом роде. Как в том мультике, в «Шреке»: «У меня здесь дракон и боюсь, что мне придется его применить». Она знала, что Альгирдас ждет только разрешения действовать по своему усмотрению. Странное такое, довольно приятное чувство – быть хозяйкой ситуации, удерживать Паука от неосмотрительных поступков, как будто она и впрямь что-то решает. Интересно, Орнольф так же себя чувствует?
Ах, вот оно что!..
И прежде, чем пауза стала неприличной, Маришка вошла в будочку. Там внутри было накурено и холодно, ужасно неуютно – ну, да фиг бы с ним.
Эти двое мужиков возле иномарки, они посмотрели на Альгирдаса… никак. То есть, как если бы он был обычным человеком. Как если бы в нем не было ничего особенного.
Интересные дела!
– У меня такое впечатление, что вы чего-то не договариваете, – с невыносимой улыбкой мурлыкнул Альгирдас, забирая свои документы. – Не желаете облегчить душу чистосердечным признанием?
Маришка задумалась, а не работал ли Паук в незапамятные времена каким-нибудь там инквизитором? Уж очень пакостно он это сказал. Так, как будто без чистосердечного признания гореть гаишникам на костре на мокрых дровах. Ну, чего наглеет, спрашивается? Ясно же, что ничего не ясно! Привезли сюда неизвестно зачем, оштрафовали за превышение скорости и отпустили. Что к чему? Почему? Однако это же не повод выпендриваться.
– Да мы-то что? – пробормотал сержант. – Нам приказано, мы делаем. Извините.
Было как-то липко.
Когда Альгирдас приобнял ее за плечи и вывел на улицу, неприятное ощущение прошло. Но память осталась.
– Это всегда так? – спросила Маришка, усаживаясь в седло.
Альгирдас понял. Щелкнул ее по шлему.
– Все-таки ты слишком много болтаешь. Да, так почти всегда.
«Так» – это липкие взгляды, и липкое дыхание, и липкие дрожащие руки, от чьих «случайных» прикосновений Паук ускользал с легкостью рыбки в прозрачной воде. Это судорожные, жалкие попытки сказать хоть что-нибудь, задержать еще хоть на минуту, услышать его голос, еще разок заглянуть в глаза – беспомощно, по-собачьи.
– Чего они хотели?
– Я понятия не имею, – ответила Маришка. – Они могли бы оштрафовать нас прямо там, где остановили. И к чему там этот майор? … А тех мужиков ты видел? Вон там стояли.
– Видел, – Альгирдас пожал плечами, – они-то при чем?
– Не знаю. Слушай, давай покурим, а? Не знаю, при чем, но они какие-то странные. Мне не понравились.
Альгирдас только ухмыльнулся, доставая свой портсигар.
А когда докурили, он надел шлем и с нехорошим весельем глянул на Маришку.
– За что они хотели денег? За превышение скорости?
И опустил затененный щиток, как рыцарское забрало.
«Сузуки» рванул с места в карьер, оставив на асфальте черные, дымящиеся полосы. За три секунды разогнался до двухсот километров и исчез за поворотом.
Люди на посту обалдело переглянулись.
– Задержать? – с надеждой спросил сержант.
– Я т-тебе задержу, – рявкнул майор. – Я тебе…
А Орнольф – он умный. Он, наверное, умнее всех.
Малышка все новости выложила с порога. Попыталась выложить, но рыжий велел сначала переодеться, потом умыться, потом – в столовую, и до конца обеда ничего не желал слушать.
Альгирдас в столовую, естественно, не пошел. Сидел в курительной, пил коньяк с кофе и ожидал живых. Волка он проводил в последний путь еще по дороге домой. Пора было призывать Змея и докладывать об успехах.
Все ограничения сняты. В чужом мире Волк не сможет защищаться, там ему некуда прятаться, и главное, уйдя туда, он выпал из здешней запутанной цепочки причин и следствий. На него больше не распространяются никакие законы. Беззащитный, он из хищника стал добычей.
Отлично!
Это именно то, чего хотел Змей. За исключением того, что Змей предпочел бы получить сына мертвым. Но хватит уже думать об этом. Мало ли, кто что предпочитает.
Злой насмешкой судьбы, той самой, что, формально подчинена Змею, а реально – никому, было то, что уйти Волка вынудил очень необычный смертный. Мальчик из семьи, которую связывает со Змеем довольно близкая дружба. Да-да, и так бывает! Пасынок Змея был с этим парнем чуть не в побратимах. Сам Змей, в человеческом облике и под человеческим именем, разумеется, держит мальчика за племянника. И вот, извольте, такой поворот событий, аж смешно.
Было бы смешно. Если б не было грустно.
Они могли бы стать друзьями – тот парень и Волк. Могли, должны были, а вместо этого один из них убивал другого. И уверен, что убил. И считает, что сделал как должно.
Впрочем, так оно, наверное, и есть.
Теплые пальцы скользнули по лицу, и Альгирдас улыбнулся, прижавшись губами к ладони Орнольфа.
– О чем задумался? – датчанин вынул у него из рук почти дотлевшую сигарету с длинным столбиком пепла. – Обожжешься.
– Волк ушел.
– Живой?
– Относительно.
– Ну, хвала богам. Ты связался со Змеем?
– Нет.
Орнольф понимающе кивнул.
А Малышка уже рассказывала о сегодняшних событиях, подпрыгивала от нетерпения, щелкая зажигалкой и все забывая прикурить. Пришлось забрать у нее сигарету, прикурить и вернуть обратно. Наглая девчонка даже не поблагодарила. Только кивнула и затянулась, продолжая рассказ.
Умный Орнольф выслушал все до конца. Все, вплоть до вороха дурацких вопросов. Под некоторыми из них, по правде говоря, Альгирдас готов был подписаться, так что не такие уж они были дурацкие. Выслушал, посмотрел на Маринку, посмотрел на Альгирдаса. Покачал головой:
– Удивляюсь я на вас иногда. Ну, ладно – Паук у нас волшебное дитя, далекое от мирской суетности, но ты-то, Мариша, неужели два и два сложить не можешь?
Альгирдас подумал, не обидеться ли. Решил, что стоит. Подумал еще. Решил, что это будет действительно по-детски. Подумал еще…
– Не обижайся, – попросил Орнольф.
– На тебя что ли? Помечтай!
Решил не обижаться.
– Позавчера в Прибрежном тебя настойчиво зазывали в гости. Припоминаешь?
– Та девочка… Ольга Бекешева. И что?
– А ты, Мариша, помнится, нелицеприятно ее охарактеризовала и тоже назвала по имени.
– Мне кассирша сказала, – буркнула Маринка, – не люблю я блондинок.
– Зря, – заметил Альгирдас.
Орнольф поглядел на них обоих и вздохнул.
– Бекешев – здешний царь и немножко бог. Нет, Хельг, не в том смысле, в каком ты привык. Просто мужик оказался в нужном месте в нужное время и сумел не сглупить. Ольга – его дочь. Единственная. Наследница и любимица. Эти сведения ты, Мариша, могла получить, в буквальном смысле, не отходя от кассы. Дальше объяснять или сами поймете?
– Принцесса захотела красивую куклу, – хмыкнул Альгирдас.
– Не в первый раз.
– А ГАИ при чем? – удивилась Маринка. И хлопнула себя по лбу: – Всё! Поняла! Это их мое звание с толку сбило, да? Поэтому и майор. А те ребята, они нас дожидались, но им из-за меня дали отбой. И что теперь?
– Это зависит от того, насколько сильное впечатление Хельг произвел на принцессу. Может статься, тебе в ближайшее время позвонит какой-нибудь старший по званию и прикажет явиться в Прибрежный. Просто в гости. Вместе с Пауком. А может, так обойдется. Зря ли Хельг серьгу носит?
– Да, кстати, о серьге! А ведь те парни – им по фиг было. Альгирдас, ты заметил?
– На серьгу? – уточнил Орнольф.
– На Паука.
– Это как так?! – рыжие брови поползли вверх. – Ты уверена?
Маринка в ответ только фыркнула.
– Интересно, – протянул Орнольф, покусывая губу, – оч-чень интересно! Если, конечно, ты не ошиблась. Хельг, такая реакция на тебя не кажется мне нормальной.
Альгирдас со времен истребления Гвинн Брэйрэ не мог припомнить, чтобы на него реагировали нормально. За тысячу лет – ни разу. Исключая Орнольфа, разумеется.
А тот продолжал невозмутимо:
– Все остальные, кто имел с вами дело, вели себя так, как должно. Теряли дар речи и способность соображать, а потом думали только о том, как заполучить тебя, Хельг, в свое распоряжение хотя бы на пару часов.
Маринка покраснела, и это оказалось неожиданно неприятным.
Чего ты смущаешься, девочка? Рыжий говорит чистую правду, будь она трижды неладна. Все хотят Паука. Это, в общем, и есть то, что Орнольф называет «нормальной реакцией». Давно ли только он стал считать ее нормальной? А черт его поймет! Они как-то не касались этой скользкой темы. С фейри проблем никогда не возникало, а общение со смертными для Альгирдаса сводилось к тому, что он наблюдал их издалека во время охоты.
– Таковы смертные, – вслед за его мыслями произнес Орнольф.
И возникшая пауза показалась очень неприятной. Рыжий собирался сказать гадость, совершенно точно – гадость, и думал сейчас, как бы ее преподнести помягче. Он умеет выбирать слова, только если уж доходит до неприятных тем, слова становятся не важны. А с другой стороны, все, что говорит и делает рыжий, говорится и делается во благо и на пользу – во благо тебя и на пользу тебе, Паук, и иногда ничего не остается, кроме как напоминать себе об этом…
Чтобы не убить, разозлившись.
Чтобы не звереть от боли и отвращения к себе.
Чтобы не начать себя жалеть.
Хм… выглядит так, словно убийство – не худшее, что есть в списке.
– Вот уж кому не хотелось объяснять очевидного, так это тебе, – Орнольф глядел на Маринку, – пришлось, однако. Ладно… Мариша, ты уверена, что они вообще не проявляли интереса? Потому что, если, скажем, у них было желание убить или побить Хельга – это, в общем, тоже вполне естественно.
– Мило с твоей стороны! – не выдержал Альгирдас.
Ну а как еще прикажете реагировать на такое заявление? И девчонка хихикает, как будто рыжий сказал что-то смешное.
– Хельг, – в голосе Орнольфа терпение, круто замешанное на чувстве вины, – я хочу сказать, что это тоже нормальная реакция на твою внешность и поведение.
Вот теперь Альгирдас начал злиться. И от этого «тоже», и оттого, что сам виноват в том, что даже рыжий считает нормальными ситуации совершенно неприемлемые, и оттого, что ничего, ровным счетом ничего не может сделать, чтобы как-то все исправить.
А еще – оттого, что не сразу нашел в себе силы вывернуться из-под защиты теплых рук.
Да что с ним происходит сегодня?! Истеричная барышня, так перетак, а не предпоследний Гвинн Брэйрэ. Самому себя стыдно!
…Выскользнул, протек сквозь пальцы, стряхнул руку, что пыталась удержать. Снова злится, снова сказано не то и сделано не то, но как по-другому, Эйни?
Маленький, злой – красивый.
Он бесится из-за своего прозвища, уже целую вечность бесится, но ни разу не взял на себя труд задуматься: а почему, собственно, Орнольф зовет его так? Почему сравнивает с маленькой птицей? Почему защищает даже тогда, когда уверен, что Паук не нуждается в защите? Почему к самым диким выходкам относится со снисходительным терпением, которое, надо сказать, бесит Хельга даже больше, чем попытки помешать ему делать глупости?
Все ведь очень просто, только Хельг никак не может этого понять.
Его красота пробуждает в людях все самое… лучшее, худшее, прекрасное, отвратительное, чистое, грязное… Все самое.
Рядом с ним можно возвыситься и подняться над собой, в несколько шагов пройти путь к совершенству, на который боги отводят человеку всю жизнь и на котором далеко не каждый способен добраться до цели.
Рядом с ним можно почувствовать свою низость и опуститься еще ниже под тяжестью собственного уродства, и сказать себе: мне можно все, такой жалкой твари как я позволена любая мерзость.
Его можно полюбить. И сойти с ума от этой любви.
Его можно возненавидеть. И сойти с ума от ненависти. Потому что в случае с Хельгом ненависть – это тоже любовь.
О нем можно грезить.
И можно пытаться уничтожить его. Как Дигр когда-то. Как многие за эти века. Есть люди, которым хочется разрушать. Просто оттого, что совершенство существует и уязвимо. Благие боги, как он уязвим! Но этого Хельг тоже не понимает.
Его длинные пальцы созданы для того, чтобы их сломали. Тонкие руки как будто умоляют об оковах. А белая кожа такая гладкая и нежная, что просто необходимо изуродовать ее рубцами и ранами.
Только вот Хельг не видит себя со стороны. А свое дивное тело и свет души, отмеченной адской печатью, он осознает совсем не так, как окружающие. Какая уж там хрупкость, откуда уязвимость, если даже среди высоких фейри немногие отважатся в одиночку выйти против Паука Гвинн Брэйрэ.
Его длинные пальцы пробивают насквозь стальные листы. Тонкие руки разорвут любые оковы. А белую, гладкую, такую нежную с виду кожу не берут ни ножи, ни когти. И даже пуля – не всякая.
Он создан, чтобы править и сражаться. С правлением давным-давно покончено, но со сражениями – никогда.
Боец. Охотник. Упырь. Победитель.
Эйни. Птица-синица. Хищная, и такая любимая птаха…
– Похоже, что эти ребята действительно не испытывали в отношении тебя ровно никаких эмоций. Примерно так люди и реагируют на людей. На обычных людей, Хельг.
– В кои-то веки!
Голос, конечно же, сочится ядом. Но он доволен. И не хочется злить его еще больше, но придется:
– Ты же сам понимаешь, что это неправильно. Кто реагирует на тебя подобным образом?
– Фейри. И ты, когда бьешь ни за что.
Напомнить ему, что в последний раз «ни за что» он получил во времена монгольского нашествия, когда нарушил правило невмешательства и защитил свою землю? Нет, пожалуй, не стоит.
– Еще мертвецы. Но эти-то были живые.
– Уверен?
В ответ лишь презрительный взгляд.
– Значит, это фейри, – подвел итог Орнольф.
– Это не фейри. И не мертвецы.
– Но и не люди. Хельг, так не бывает.
– Гррр, – ответил Паук, демонстрируя лучшие черты своей упырьей натуры, а именно: рык, тихий, но неприятно низкий, клыки в полпальца длиной, и неприязненное выражение лица.
– Не бойся, – сказал Орнольф Марине. – С ним случается. Это не опасно.
– Мне не нравится, – Хельг вновь заговорил по-человечески, правда, не заботясь о согласовании слов. – Что-то случилось. Здесь не должно быть колдунов. Не было.
– Когда ты проверял в последний раз?
– Пять лет назад.
Глаза его нехорошо посветлели. Орнольф почти увидел, как расползаются из дома нити паутины. Паук искал двоих смертных, которых видел лишь мельком. Хотел взглянуть на них еще разок, на сей раз не глазами. Тактильным ощущениям он до сих пор доверяет больше, чем зрению и правильно делает, надо заметить.
Но прежде чем Орнольф успел начать объяснения для Марины, которая – беда с этими детьми! – уже опять ничего не понимала, Хельг вскочил на ноги, судорожно сжав кулаки. Это значит, кончики пальцев его больно ударило отдачей. И это означало, что он никого не нашел. А такого быть не могло, если только парней не убили.
Ох, злые боги, сумасшедший Паук вообразит сейчас…
– Ты их не убивал! – как можно жестче напомнил Орнольф. – Ты. Никого. Не убил. Лучше подумай, может, они – одержимые?
– Нет.
– Лишенные душ?
– Нет.
– А зомби? – подала голос Марина. – Может, они зомби?
Альгирдас хотел было сказать… и передумал. Орнольф соображал не так быстро, но он тоже успел закрыть рот раньше, чем возразил. Дикое предположение Малышки, наслушавшейся страшных историй и лишь поверхностно знакомой с тонкой наукой чародейства, при внимательном рассмотрении показалось не таким уж диким.
Люди без души не способны чувствовать. Неважно, о каких чувствах речь. Они ведь живые, так что лишены даже обычной для мертвецов ненависти ко всем, кто еще не умер. И точно так же недоступны им и похоть, и любовь, и злоба, и зависть – и все, что еще можно вспомнить. Но прикажи зомби вести себя по-человечески, и они будут делать все, чтобы казаться людьми.
Все так, но здесь не Гаити, не Майами и не Луизиана, и местные духи вряд ли достаточно гостеприимны, чтобы принять на своей земле чужаков. А без помощи Барона Самеди человеческую душу не заточишь в бутыль – это вам не джинн из сказки.
– Здешние духи давно сбежали отсюда, Хельг. Еще в прошлом веке. Я же рассказывал тебе о «борьбе с суевериями».
Да… рыжий рассказывал. И направляли эту борьбу охотники, выпестованные когда-то самим Пауком. Они отлично справились, они действительно сделали много полезного. И они зарвались, за что и поплатились…
Нет. Не надо об этом. Это не важно.
Важно то, что теперь здесь некому встретить незваных гостей, особенно, если эти гости пришли совсем недавно.
Но кто их позвал? И зачем? Зачем кому-то делать зомби из молодых парней?
– Забыл о Дювалье? – поинтересовался Орнольф.
Да нет, конечно, не забыл. Умный был мужик, Папаша Дювалье, и маги у него на службе состояли – как на подбор. Другое дело, что использование дешевой рабочей силы выгодно где-нибудь на плантациях, а здесь какие плантации?
– Зомби много чего могут. Не только тростник рубить.
Тоже верно.
– Но я слежу за унганами… – Альгирдас решил наконец озвучить размышления. Маринка-то не понимает его с одного только взгляда, – и за мамба, и за бокорами тоже. Их немного – настоящих, тех, кто способен делать зомби. И уж точно ни одного такого нет здесь.
– Если я спрошу, уверен ли ты в этом…
– Побью.
– Люблю тебя за постоянство, – хмыкнул Орнольф. – Просто хотелось убедиться, что ты не забыл о современных скоростях распространения информации. Особенно вредной информации.
– Я не забыл.
– Я понял.
– А вам не кажется подозрительным, – вновь заговорила Малышка, – то, что Альгирдасом заинтересовались почти сразу, как только мы здесь появились? Сразу после… – она помялась, – после того, как он помог… Волку.
– После того, как мы помогли Волку. Без тебя ничего бы не вышло.
– Ну… да. Нет. То есть, я просто хочу сказать, мы же ведь перешли дорогу тому человеку, за которым охотятся Норданы. Помешали ему.
– Это день здравых мыслей в устах младенца, – как-то даже мрачно сказал Орнольф. – Мне гордиться тобой, ребенок, или уже начинать бояться?
– Да иди ты… – буркнула Малышка, чем вызвала полное одобрение Альгирдаса. И правильно! С рыжим иначе нельзя – зазнается.
Все, что Маришка знала о зомби, исчерпывалось упоминанием о них во вводных лекциях по ритуальной магии. Оттуда и запало в память, что для создания зомби нужно пленить душу человека. Запало – и всплыло. Да как вовремя!
Было очень приятно, что и Орнольф, и даже Альгирдас, взглянули на нее, ну, пусть не с уважением, но уж точно с удивлением.
И очень обидно, что ее не захотели взять с собой. Альгирдас сказал, что ей нужно отдохнуть, что пора браться за учебу, что уже час дня, а она еще ничего не сделала. Последнее было совсем уж глупо. И главное, ну ладно бы Орнольф говорил ей, что делать, а то ведь Альгирдас – почти союзник! Как на байке гонять по мокрой дороге, так он не беспокоится, а как ехать на поиски унгана, так она – ребенок, и ей надо учиться.
– Лучше бы вам меня взять, – позаимствованным у Олега специальным голосом сказала Маришка.
Это был очень убедительный голос, и у Олега он срабатывал безотказно. Правда, эти двое, услышав Маришку, почему-то развеселились. Однако, посмеявшись, Орнольф изрек:
– Нечего тебе там делать, но ладно, поехали, – и объяснил, обращаясь к Альгирдасу: – Надо же девочке тренироваться.
Тренировка началась, пока машина выруливала на шоссе, с объяснения того, что к голосу прилагается еще и взгляд, и странно было ей после двух месяцев учебы у лучшего наставника, какого только можно придумать, позабыть об этом. Объяснял Альгирдас. Он же упомянутый взгляд продемонстрировал, и – вот гадство! – Маришке немедленно захотелось остаться дома.
То есть, Альгирдас сказал:
– Лучше бы тебе не ездить с нами.
И – да, он был прав: ей, конечно, лучше было бы с ними не ездить.
– Теперь – сама, – велел Орнольф, не оборачиваясь, – давай, убеди Паука в том, что это ему лучше дома сидеть.
Маришка повелась как маленькая и вплоть до знакомого поста ГАИ честно пыталась выполнить задание. Пока Орнольф не велел им с Альгирдасом отвести глаза милиции и не объяснил, что убедить Паука не лезть, куда не надо – задача непосильная даже для него.
А отводить глаза в такой спешке оказалось почему-то проще, чем на занятиях. Хотя Маришка ужасно волновалась, что у нее ничего не выйдет.
Тот же самый сержант заглянул в окошко, проверил у Орнольфа документы (почему-то оказавшиеся российскими), поинтересовался, за какой надобностью тот едет в Прибрежный, и отпустил, не найдя к чему прицепиться. Может, он и не собирался цепляться?
И снова они ехали по центральной улице. Медленно ехали. И так же медленно, чтобы Маришка как следует запомнила формулу, Орнольф творил заклинание, скрывающее от чужих взглядов их машину.
Альгирдас откровенно скучал. Потом потерял терпение, и в полутьме салона засветилось то самое заклинание, только не в виде формулы, а в виде разноцветного узора.
– Вот, – сказал Паук, подсвечивая каждый виток заклятия, – и вот, и вот. Все очень просто. Забудь дурацкие числа и запоминай так.
Никогда раньше Маришка не слышала о том, чтобы магию изображали как картинку. Магия – это вибрации, а не цвет и не узор. Это было все равно, что умножать погонные метры на землекопов. Но это было действительно очень просто. Куда понятнее формулы.
И сразу запомнилось.
Пока она воспроизводила заклинание, Орнольф с Альгирдасом немного поспорили о том, насколько это неправильно – показывать «ребенку» чары в том виде, в каком она все равно никогда не сможет их воспринимать. На удивленный вопрос Альгирдаса, давно ли Орнольф воспринимает чары как набор циферок, датчанин ответа не нашел, и спор угас.
В общем, ничего страшного пока что не случилось, а наоборот было весело и интересно. Чистый, ухоженный городок – как за границей. Хорошая дорога, много деревьев, дома как новые, причем не только со стороны фасадов. И даже рамы в окнах – все у всех одного цвета.
Они проехали по центральной улице и по двум, идущим параллельно с ней, попетляли по дворам. Орнольф что-то искал, но что именно – Маришка не спрашивала. Ее просто нравилось сидеть у приоткрытого окна и курить, глядя на улицу. У другого окна, тоже с сигаретой, устроился Альгирдас. В салоне сладковато и приятно пахло травкой. Когда-то, еще на журфаке, Маришку вставляло от одного только запаха, достаточно было посидеть в комнате, где компанией курят травку, чтобы беспричинно развеселиться и начать бедокурить, а сейчас – никакого эффекта.
– Чисто в городе, – сообщил Орнольф, – что и следовало ожидать. Глянем на комбинат, а там решим, что делать.
– Ты за рулем, – протянул Альгирдас, ухмыляясь.
– Спасибо, что напомнил.
Интересно, они что, не могут не собачиться?
– Есть! – напряженно произнес Альгирдас. – Рыжий, очень медленно вон за тем парнем в сером.
Парень, одетый в камуфляж с какой-то пестрой нашивкой на рукаве, прогулочным шагом шел по тротуару, отделенному от проезжей части аллеей невысоких сосенок. Городок остался позади, прямая ухоженная дорога вела, по-видимому, к комбинату.
Проникнувшись разом изменившейся атмосферой в салоне, Маришка тоже стала пристально смотреть на предполагаемого зомби. Альгирдас же зомби собирался искать?
Паук издал звук, ужасно похожий на змеиное шипение – впервые довелось услышать такое позавчера утром… вечером?.. в общем, здесь, когда они с Орнольфом поругались из-за сигарет. Но там это было в большом холле, а здесь – в полуметре от Маришки. И прозвучало пугающе.
– Не смотри туда, – перевел Орнольф, не оборачиваясь, – вообще лучше не думай о нем.
– Это внутри, – пробормотал Альгирдас, – за воротами, на воротах жжется… – он снова зашипел, и Маришка поежилась, – рыжий, карту!
Карта развернулась прямо перед спинками передних сидений. Как в компьютере – трехмерная, полупрозрачная, Маришка успела рассмотреть на ней несколько больших зданий, прежде чем Паук ткнул пальцем в одно из них, и карта погасла. Только в глазах еще какое-то время плавали цветные точечки.
– Это глубоко на территории, – Орнольф остановил машину, – предлагаю отвезти девочку домой и вернуться.
Парень в форме, тем временем, развернулся и так же неспешно побрел обратно. На их машину он не обратил никакого внимания. Ах, да – отвод глаз!
– Он что, зомби? – не выдержала Маришка.
– Его душа находится под контролем, в полукилометре отсюда, – как-то нервно ответил Альгирдас, – таких людей принято называть «зомби». Маринка, давай все вопросы потом, ладно? Орнольф, их там тысячи! Ты до сих пор ничего не видишь?
– Абсолютно, – Орнольф во все глаза всматривался куда-то вперед и вверх, – обычный фон – где-то посильнее, где-то послабее. Хранилище даже с десятком контейнеров должно гудеть, как улей. Кроме того, малыш, тысячи – это… нереально. Да и зачем их столько?
– Ты у меня спрашиваешь? – голос Альгирдаса был совсем нехорошим. – Это же твои разлюбезные смертные. Я понятия не имею, чем они занимаются в своих городах. Поехали отсюда!
И они поехали. Маришке даже в голову не пришло воспротивиться возвращению домой. Честно сказать, показалось, что сейчас самое время поработать над курсовой.
ГЛАВА 7
Плечом к плечу они шагали по чистым, прямым коридорам. Слишком низкие потолки, слишком яркий свет ламп, слишком блестящие стены. Все здесь было плохо, все выхолощено и высушено до неприятного покалывания на языке, и оба непроизвольно ускоряли шаги, спешили добраться до места, сделать свою работу и уйти отсюда.
Орнольф, правда, надеялся, что им не придется выполнять работу так, как понимает это Хельг. А тот, по всему судя, шел убивать. Нет, не зомби – они как раз были жертвами, которых предстояло спасти. Их души и тела нуждались в освобождении.
Хельг понимает это? Да, это он понимает. О душах Паук знает больше, чем Орнольф, может быть, даже больше, чем Артур. Хельг не понимает, что за мразь посмела такое с людьми проделать.
Смертным, наверное, трудно было бы понять логику Паука, когда-то одобрительно отзывавшегося о Дювалье, а сейчас намеренного покарать другого смертного за те же деяния. Орнольф, хоть и не был смертным, тоже не очень понимал побратима, но он давно уже и не пытался понять. Подданные Дювалье могли защищаться, а значит, правитель был вправе покушаться на их свободу. Подданные Бекешева защищаться не могут – они даже не знают, с чем имеют дело – значит, здешний правитель должен был найти другой способ подчинить себе их души. Честный способ. Не нашел? Жаль.
Вот и все рассуждения. Пойди объясни Пауку, что это называется двойными стандартами. В лучшем случае он пожмет плечами. В худшем – рыкнет и предложит идти к черту.
Может быть, не стоило сравнивать Бекешева с королем? Хельг порой понимает сравнения слишком буквально, а в его представлении король, да и любой правитель, отвечает за все, что происходит в его владениях. Так что, отыскав унгана, надо будет как-то исхитриться и удержать Хельга от поисков его хозяина. Оно, конечно, семь бед – один ответ: тихо взять колдуна все равно ведь не получится, а на фоне штурма комбината смерть Бекешева, пожалуй, не так и бросится в глаза. Но будет лучше, если кто-нибудь другой призовет «короля» к ответу. Не Хельг. И не Орнольф. Не их это дело, чтобы там ни думал Паук. Хотя, конечно, он прав. Бекешев, сотрудничая с колдуном, добровольно отказался от статуса «смертного», и принцип невмешательства больше на него не распространяется.
В коридорах было пусто. Только охранники. Стоят так, чтобы видеть друг друга. С виду – обычные парни, а что стоят неподвижно, так это выучка хорошая. Почему не быть хорошей выучке у внутренней охраны? Ведь берут сюда преимущественно тех, кто отслужил в армии. А что смотрят мимо, так какой же чародей позволит себя увидеть, если хочет без лишнего шума куда-то пролезть? Да и не виноваты эти люди в том, что с ними случилось.
На территорию комбината попасть удалось без проблем. Чего там – перелететь через двойной забор, сбить с толку собак да пересечь широкий двор, полный людей. Орнольф мало разбирался в рыбообрабатывающей промышленности, однако на первый взгляд казалось, что именно рыбой здесь и занимаются. А уж запах не оставлял места для сомнений.
Им, однако, нужно было дальше – через административный корпус и вниз. Под землю. Считается, что никто не способен «отводить глаза» электронным системам наблюдения, но Паук плетет из заготовок Орнольфа такие заклятия, какие и не снились даже лучшим чародеям Гвинн Брэйрэ… впрочем, что там Гвинн Брэйрэ! Они же понятия не имели о видеокамерах и датчиках объема. А у дверей, конечно, охрана.
Хельг перехватил чары клох[36], каким-то чудом превратив их из смертельного заклятья в тяжелые путы майли . И Орнольф поморщился от острого укола совести: он едва не убил людей. Не отреагируй Паук так вовремя, у дверей остались бы вместо двух смертных – две каменные статуи. Но зомби нельзя ни оглушить, ни усыпить – в сущности, они и так все время спят, и первое, что приходит в голову – это разить насмерть.
Паук щелкнул пальцами, вызывая ближайшего гремлина, и тот мигом убедил тонкую электронику замка в том, что введен нужный код.
Теперь вниз – до упора. На лестнице, разумеется, тоже есть охрана, но пройти мимо них не сложно. Вот двери – это проблема. Их незаметно не откроешь. И снова сплетаются цуу и тэриен, снова сковывают зомби неодолимые путы, но действие замедляющих чар рано или поздно закончится, и тогда все враги, оставшиеся позади, ударят в спину.
Хельг думает об этом? Разумеется. Он полностью полагается на Орнольфа. Задача Молота Данов – защищать Паука. От всего, от чего сам он не сможет себя защитить. И не важно, что вся защита – это вовремя предупредить об опасности, да прикрыть чарами сках . Хельг ценит любую помощь. Он слишком долго сражался один.
А какая дикая мешанина символов на стенах и на дверях, и на ступенях. Зато теперь можно с уверенностью сказать, что здесь используется магия одун, или вуду, как ее еще называют.
Орнольф узнавал, среди абсолютно бессмысленных рисунков, символы множества эшу: Одара и Опии, Элекуна, Эмалона и Элебара. Эшу Окобуру . В знаках не было силы. И это казалось странным, потому что уж кто-кто, а эти духи честны в сделках и не уходят, пока получают плату за то, что делятся силой.
Или здесь их не кормят? Тогда какой смысл в символике? И, бога ради, зачем здесь столько распятий во всех видах? Ведь не для того же, чтобы донимать Паука, который болезненно кривится, проходя каждую новую линию защиты.
Орнольф почувствовал впереди и внизу такую концентрацию оусэи, что воздух казался жидким. Для Хельга это выглядело иначе: для него там мешанина красок, в том виде, в каком он понимает краски.
– Сейчас… – пробормотал Паук.
И точно. Началось. Взвыли сирены и замигали тревожные лампы. Вторжение в подземелья наконец-то было обнаружено.
Орнольф с самого начала готовился к бою. Его целью были маги и духи, целью Паука – маги, духи и люди. В том числе зомби. Но того, что началось после тревожного сигнала, не ожидали ни тот, ни другой. Никаких магов. Всего десяток духов – сильных, но почти неразумных. И довольно много зомби, которые ни Орнольфа, ни Паука просто не видели.
Это было плохо. Это означало, что Пауку не из кого будет высасывать силы. А защиты Орнольфа не долго продержатся под пулями, если Альгирдасу нечем будет с ним поделиться.
Коридоры моментально оказались перекрыты постами и наглухо закрылись все двери, но теперь можно было обойтись без помощи гремлинов. Тончайшие и очень прочные нити паутины резали сталь, как мягкий сыр.
Хуже нет, чем воевать с людьми! Воевать с теми, кого нельзя убивать.
Зомби или те, кто командовал ими, сориентировались в ситуации довольно быстро. Когда Паук взрезал третью дверь, несколько автоматных очередей всадили прямо в образовавшуюся дыру.
Орнольф только тихо выругался, когда дрогнули силовые завесы. А зомби густо заливали коридор свинцом. От грохота ломило в ушах. И, кажется, слышно было, как свистят нити паутины, у самых пальцев срезая стволы. Обман слуха, разумеется, – паутину нельзя услышать. А вот звон пуль, остановленных полями и просыпавшихся на бетонный пол – это не иллюзия. И самое время пожалеть о том, что нет защиты, способной выдержать несколько подобных атак. Разве что в кино. Чары – они всегда против чар. А свинец – против свинца. И не дело чародеям лезть в дела людей. А куда деваться? Вот сейчас – некуда.
«Хельг, хоть один источник!»
«Нет источников, – и улыбка почему-то кажется виноватой. Но он же просто не умеет так улыбаться. – Только духи».
Духи. Да, те самые, что вылетели им навстречу и сразу попали в жадные паучьи лапы. Орнольф торопливо перестраивал защиты, черпая у Паука цуу – десяток духов, не так уж плохо, но очень может быть, что их окажется недостаточно. И ничего живого кругом! Бетон и сталь, Хельг не умеет забирать силу у неживого. Да еще кресты эти, будь они неладны.
Несколько раз удалось воспользоваться обманками и проскочить до следующей баррикады, пока зомби расстреливали человекообразных призраков. А потом завеса пришла в негодность. И, прикрывая Орнольфа, Паук выпал из невидимости. Кувыркнулся под градом пуль, полоснул вокруг себя смертельными нитями, все еще щадя противников, все еще стараясь обезоружить…
Не так это просто, когда твое тело терзают сталь и свинец.
Отброшенный выстрелами к стене, Паук судорожно пытался удержать паутину, но за несколько мгновений, на которые тело вышло из-под контроля, обезумевшие нити успели дважды пронестись по коридору, пластая живую плоть.
Злые боги… нельзя так с людьми.
Орнольф вцепился в эту мысль, удерживаясь на самом краю, на полшага не дойдя до черной слепой ярости. Сумел остановиться. Не вложить все силы в один страшный удар, в огненный вал, который пронесся бы по подземельям, оставив за собой только жирный горячий пепел.
Нельзя! Это – люди.
Они стреляли в Хельга, они…
Люди.
Тонкий ручеек силы иссякал. Все, на двоих уже не хватит.
Паук унесся вперед, едва не обогнав очередную обманку. И Орнольф прикрыл его, насколько мог. Чары – против чар. Но против свинца они тоже помогают.
А перед дверью хранилища был уже не просто заслон – настоящий дот. Бетонная коробка с бойницами. И из чего там стреляли, Орнольф даже не разобрался. Завеса удержала огонь, приняла град из тысячи гранатных осколков, очередной дождь свинца. Разлетелась в клочья. И бетон рассыпался белой крошкой, оставив скелет арматуры.
– Когда ж я сдохну-то? – прохрипел Паук, сползая по стенке. – Рыжий, сейчас сзади набегут.
И хотя богов, конечно, нет – ни добрых, ни злых – никаких, но когда за открывшейся дверью хранилища обнаружились настоящие, живые люди, Орнольф возблагодарил всех несуществующих богов сразу. Кучно. Чтоб никому обидно не было.
А сзади набежали. Еще как набежали!
Эти, живые, они тоже стреляли. Но с ними Паук не церемонился. Нити паутины жадно запульсировали, вытягивая тэриен. Еще! Еще! Орнольф сам едва успел увернуться. Спустя мгновение Хельг разом отдал ему все, что сумел забрать. И этого хватило, чтобы встретить зомби. Чтобы смести их назад по коридору. И наглухо запечатать, сплавить со стеной, только что срезанную дверь.
Правда, магов и здесь не обнаружилось.
– Как думаешь, не помрут? – поинтересовался Хельг, разглядывая упавшие, где стояли, обессиленные тела. Набор был забавный: солдаты в камуфляже, с нашивками, вроде тех, что были у зомби, и штатские в лабораторных халатах. Как они друг друга не съели в одном-то, не сказать, чтоб очень просторном зале?
– А и помрут – не жалко, – буркнул Орнольф.
– Зря ты так.
Выглядел он… как упырь. Ненормально красивый и основательно мертвый. Плащ, разодранный выстрелами чуть не в лапшу, потихоньку восстанавливался, чего нельзя было сказать о самом Хельге. Хотелось верить, что кровь на нем по большей части чужая. И что раны затянулись, хотя бы самые опасные. Спрашивать бесполезно. Сейчас – бесполезно, он только взбесится.
– Сколько их здесь! Это невероятно, – прошелестел Паук, ковыляя вдоль стеллажей. От пола до потолка, от стены до стены – бессчетное количество ящичков. По-прежнему рябит в глазах от символов эшу, и по-прежнему не ощущается в них ни капли силы. Зато уж изнутри, из контейнеров, веет такой мощью, какая таится только в бессмертных душах смертных существ. Наверное, велик соблазн – зачерпнуть горстями и пить, не отрываясь. Судя по Хельгу, так оно и есть. Вон как смотрит. Из-под верхней губы влажно поблескивают острия клыков. Ох, малыш…
А предложи ему взять хоть каплю этой силы, и малыш на пинках прогонит тебя через все хранилище.
– Я только не понял, – Хельг тронул когтем изображение креста и брезгливо поморщился, – а где унган-то? Тут ни одного мага нет.
Унган все же нашелся. Когда Альгирдас справился с искушением и проследил, куда сходятся ниточки от контейнеров с душами, среди тех, кто был в халатах, обнаружился один человек без таблички на груди. В разбитых очках и с разбитым носом выглядел он довольно жалко. И главное, цуу в нем даже не пахло. Только когда Орнольф, не слишком церемонясь, привел колдуна в чувство, Альгирдас смог уловить в том бледные краски служения. Кому? Вот так сразу и не сказать. В общем, жрец, но плохонький. Настолько плохонький, что даже не разобрал, кто перед ним. Увидев Альгирдаса дернулся было осенить себя крестом, а Орнольфу провякал что-то, то ли угрожая пожаловаться, то ли просто угрожая.
На этом, впрочем, и иссяк. Видимо, вспомнил, как оказался в столь бедственном положении, и что-то там в его мозгах правильно щелкнуло.
– Ну, – сказал Орнольф, и Альгирдас им даже залюбовался, такой он стал пугающий, – рассказывай, мразь!
– Что рассказывать? – жалобно спросил унган.
– Все, – отрезал Орнольф.
Фамилия его была Лизютин, и был он мэнээс. Вечный. Это хуже, чем вечный жид, потому что к последнему хотя бы относятся с пиететом. А быть младшим научным сотрудником и в тридцать лет, и в сорок, и в сорок с хорошим хвостиком – это лишает самоуважения, да и просто уважения. Окружающих. Не говоря уже о близких.
Да, а звали его Григорий Гаврилович.
Но до сорока шести лет оставался он на родной кафедре Гришей, или Гришенькой. И коллеги его не уважали. И студенты не уважали. И сам он себя – не очень. Давно разочаровавшись в науке этнографии, Григорий Гаврилович именно по причине низкого самоуважения не попытался искать счастья на иной какой-нибудь стезе. Так и прозябал в университете, говорил себе, что двигает науку, сам не верил в это, и никто не верил. И черт его разберет, в какой такой прекрасный момент пришло ему в голову, что наука наукой, но ведь не на пустом же месте люди все это придумывали.
Это, говорят, случается во время переходного возраста – начинаешь верить во всякую чушь. А сорок шесть – возраст самый, что ни на есть, переходный.
Началось с безобидного. Экстрасенсы с аурами и прилипающими к животам утюгами. Астрологи, гипнотизеры, таро и Папюс в комплекте. Странное дело: казалось бы, получив высшее образование, должен был Григорий Гаврилович научиться хотя бы систематизировать информацию, отделять, если не зерна от плевел, так хотя бы белое от коричневого. Но на первом этапе своего погружения в мир неведомого был он всеяден, как домохозяйка, стремящаяся похудеть любой ценой, на двадцать килограммов за две недели, с помощью таблеток и чая, но чтобы, пожалуйста, без физических нагрузок и кушать сколько захочется.
И надо ж было случиться такому, что Грише все-таки повезло. Мыкаясь по экстрасенсовским и прочим «магическим» тусовкам, наткнулся Лизютин на человека, кажущегося в этой среде вызывающе чужим. Как будто пришедшим из другого мира. Из мира больших денег и больших дел, настолько же далеких от магии, насколько сам Григорий Гаврилович был далек от большого бизнеса. И именно этот человек оказался настоящим магом.
– Они такие, – рассказывал унган, а Альгирдаса кривило от отвращения, – настоящие – они не похожи на других. Они на людей похожи. Успешных, знаете, как сейчас принято говорить. Успешных, да! Потому что ты, если маг, ты себя чувствуешь… и все соответствует.
И день, когда Лизютин попал на собрание настоящих магов, показался ему лучшим днем в жизни. Он и сейчас вспоминал его с мечтательной улыбкой, как, наверное, вспоминает светская львица свой первый взрослый бал. А уж тогда, тогда чуть не пел от восторга, оказавшись среди людей, не нуждавшихся для подтверждения своей силы ни в нелепых костюмах, ни в громких словах, ни в титулах и званиях, которые так любили в других компаниях.
Просто люди. Хорошо одетые, хорошо выглядящие, в хорошем настроении. Держащиеся свободно и друг с другом, и с ним, новичком – приблудным псом с ближайшей помойки.
А еще там был Владыка. Его называли так за глаза – Владыка. А вообще-то звали его господин Элиато, и сам он просил называть себя именно так. Господин Элиато, а для друзей просто – Адам. Говорили, что он бывший священник. Расстрига. И «Владыка» – это потому, что занимал он в церкви очень большой пост. Говорили, что он знается с силами, которые не снисходят до обычных, пусть даже и настоящих магов. Говорили, что он не человек. Было ли все это правдой – трудно сказать. Лизютин мог поручиться только за то, что Владыка мог выполнить любое желание.
Любое.
Достаточно попросить.
И Григорий Гаврилович попросил. Попросил могущества. Волшебной силы. Он очень хотел стать магом, но только таким, чтобы самому верить в свою силу. Он очень хотел походить на этих людей. Он готов был платить любую цену – действительно любую, хотя бы даже и душу отдать. Вот на душе и сошлись.
– Бред! – фыркнул Орнольф.
«Нет, – хотел сказать Альгирдас, уже протянувший ниточку от унгана к Владыке, – это не бред, он действительно отдал душу…»
Хотел сказать. Но устал так, что даже подумать толком не смог. По натянутой паутине скользнул прямо в сердце заряд иссушающей боли. Последнее, что сумел Альгирдас, прежде, чем свалиться на пол, это запомнить – запомнить существо, попытавшееся убить его.
Орнольф успел его поймать… Он всегда успевает, Молот Данов, он не позволит Пауку упасть… Злые боги, как есть-то хочется, а?
– Так я научился повелевать различными духами, – продолжал Лизютин.
И Орнольфу совсем не понравилось то, как изменился взгляд унгана, когда Эйни сломанной куклой повалился на пол. Кого-то искал Паук – кого-то далекого, уж не Владыку ли, скупщика душ? Да нет, при всей своей наглости, малыш все-таки не сумасшедший. Не настолько сумасшедший, чтобы тянуть паутину к таким существам. Ему бы крови сейчас, но… вот уж чего точно не стоит делать, так это демонстрировать свои отношения под этим жадным, испуганным взглядом. Испуганным. Жадным. И – да, на дне зрачков в блеклых глазах плесенью проступает похотливая зависть. Ну не дерьмо? И этот туда же!
– Что ты устроил здесь? – резко спросил Орнольф, возвращая унгана к реальности. – Зачем? Кто все эти зомби?
Что ж, вполне понятно, зачем. Новая сила требовала применения. Не сразу, конечно, но довольно скоро родился у Григория Гавриловича дерзкий и красивый план. Вообще, надо сказать, что с обретением силы и голова начала работать как-то иначе. Как будто в череп вложили другие мозги. Идеи так и брызгали, так и лезли, теснились, рвались быть реализованными.
А фабрика по производству зомби просто показалась из всех самой глобальной. Если уж браться за что-то, так пусть это будет большое дело.
Самым сложным оказался первый этап: объяснить Бекешеву… Почему именно Бекешеву? Да просто повезло ему. Их, таких, некоронованных королей, в этих диких землях предостаточно. Но вот выбрал Григорий Гаврилович именно его – хваткого, хотя и несколько простоватого мужика. К тому времени он сам уже научился правильно держаться и правильно подавать себя, умел произвести впечатление. И вот надо же – не произвел. На Бекешева – никакого. То ли видал тот в своем королевстве и не такие персоны, приходившие на поклон. То ли просто не впечатляли его, плоть от плоти здешней, суровой и далекой от изысков земли ни самоуверенность жителя столиц, ни деньги, ни предполагаемые возможности и связи.
Денег, если уж на то пошло, у Лизютина тогда особых не было. Связей и возможностей, естественно, тоже. Из столицы же он попросту сбежал, потому что для громадья его планов не подходил ни один большой город.
Как бы там ни было, Бекешев предложил ему не понтоваться, а объяснить толком, чего надо, сколько это будет стоить и какую пользу принесет.
Ну, Лизютин и объяснил.
Король долго смеялся, а потом сказал: да пробуй, хрен ли там – народишку хватает.
К чему Орнольф так и не смог привыкнуть, так это к тому, как люди умудряются не помнить о том, что вокруг них – тоже люди. Такие же как они. Имеющие столько же прав на жизнь. Привыкнуть не смог – научился принимать это как факт, делать на это поправку, учитывать в расчетах. Но по сей день горько недоумевал: как же так вышло, что даже Змей, даже его чудовищный сын человечнее множества настоящих людей.
Сейчас он баюкал на руках слишком человечного вампира и слушал исповедь упыря куда более страшного. Человека. Обычного, в прошлом не слишком удачливого человека. Сколько их – вот таких? Сколько людей на месте вот этого удержались бы от искушения? И стоят ли они того, чтобы защищать их?
Эйни сказал бы, что стоит. В свои двадцать лет Орнольф тоже не сомневался в этом.
А Лизютин начал с малого: с создания для Бекешева небольшой армии. Называлось это безобидными словами «внутренняя охрана». И было в охране всего пятьдесят человек. Пятьдесят зомби. На создание каждого десятка понадобился один заживо погребенный. Итого – пятерых человек ожидала мучительная смерть в заколоченном гробу. На создание каждых двух десятков понадобилась одна женщина, погибшая через отрубание головы. Что ж, и с этим проблем не возникло.
«Народишку» действительно хватало. Кто только не ехал сюда, за большими деньгами, на тяжелые, но серьезные заработки или, наоборот, за легким фартом. За икрой и золотом, за красной рыбой, за пушным зверем или за дешевыми автомобилями с японских свалок. Кто только не пропадал здесь – без вести, в диких лесах, на заброшенных военных базах, в глубоких, холодных реках.
Идею производить солдат уже не для себя Лизютин подал хозяину через несколько месяцев после создания первых пятидесяти зомби.
И Бекешев согласился. Потому что вот это было уже всерьез. И обещало деньги, такие деньги, какие и не снились даже ему, королю лесов, земель и вод, и всего, что в них обитает. Private military companies. [37] В современных условиях, с тех пор, как на планете вновь начались крупные войны, для подобных организаций настали золотые деньки. Грех было не воспользоваться ситуацией.
Он так и сказал, этот, еще испуганный, но уже вполне пришедший в себя человечек: «Грех было не воспользоваться».
И он ни разу не назвал грехом то, что делали он и его хозяин на протяжении нескольких лет. Не назвал грехом убийства погребение живых людей, порабощение чужих душ. И ведь даже не отдает себе отчета, тварь, в каких преступлениях признается. Надеется на что-то? До того уже нагло, жадно, ощупывает взглядом Хельга, свернувшегося на руках Орнольфа, что хочется то ли посмеяться над ним, то ли в зубы сунуть.
Орнольф почти неосознанно прижался губами к виску Паука, к нежной белой коже, под которой не слышно было биения пульса.
«Это – мое. Даже не думай о нем, унган».
Осталась самая малость: уточнить детали обрядов. К чему нужны знаки, в которых нет силы?
Ага. Ну, наконец-то, что-то интересное! Значит, Элиато настаивал на том, чтобы обряды проводились без Данбала Ведо . Странный тип этот Владыка. Уж куда как странный!
Данбала Ведо – главный и обязательный элемент во всех обрядах одун. Он – начало и конец всех вещей, источник силы, местонахождение всех духов. И о том, что с некоторых пор ситуация изменилась, люди, вроде бы, знать не должны. Данбала Ведо – Мировой Змей – стал Жемчужным Господином, но весть об этих переменах среди смертных не распространялась. Тем более что духи до сих пор послушны ему, ведь именно Змей питает их силой. В память о старой дружбе, так он когда-то говорил. Да уж, нелегко ему приходится.
Что же это получается? Значит, появились духи, действующие помимо Змея? Кормящиеся из другой руки? И кто бы мог быть этот кормилец? Уж не та ли тварь, которую ищут Артур и Альберт. Они ведь явились в этот мир по следам некоего отца Адама, бывшего священника, бывшего митрополита. Ах, как оно все нехорошо сходится!
Не хочет, значит, господин Элиато, чтобы Змей знал, что происходит. Не хочет, чтобы Змей знал о том, что нашлись духи, не желающие ждать, пока образумится и перестанет скрываться Волк. Духи, признавшие господином существо, когда-то бывшее человеком, и способствующие его вхождению в силу. Надо думать, это будет интересно Змею.
И уж точно это будет интересно Артуру.
Взгляд унгана Лизютина стал торжествующим. На Орнольфа как из печки дохнуло Силой. Одним быстрым движением колдун вскочил на ноги, но еще быстрее, сверкнув чешуйками плаща, взметнулась тонкая рука Хельга.
Несколько секунд Лизютин оставался на ногах, сверху-вниз глядя на Орнольфа, на облизывающегося Альгирдаса. Из вспоротой когтем артерии хлестала кровь, и Орнольф уже начал опасаться, что унган так и не упадет, пока в теле его останется хоть капля. Однако же нет, против природы не попрешь, колдун не падал просто потому, что не сразу понял, что случилось. А когда понял, схватился за шею, захрипел и свалился на пол.
– Давно бы так, – слабым, но довольным голосом отметил Паук, – я уж думал, помру.
И, вывернувшись из объятий, достал из кармана складной серебряный стаканчик.
– Приятного аппетита, – без энтузиазма пожелал Орнольф.
Лизютин, поганец, дозвался-таки своего господина, взмолился и получил ответ. После чего, как «успешный» жрец, стал пригоден в пищу голодному Пауку.
Вот что называется: хрен угадал.
Орнольф не то, чтобы был против кровопийства и не то, чтобы ревновал. Все-таки есть разница между питьем крови для насыщения и кровавыми поцелуями любви, так что о ревности речи не шло. Просто не любил он просыпающегося в Эйни людоеда.
Ну а здесь, пожалуй, все. Осталось связаться с местными ипэсовцами, пусть пришлют врачей и психологов: освобождение зомби – непростая работа. Души-то отпустить легко, но вот объяснить людям, когда придут они в себя, что с ними случилось и как теперь жить – эта задача даже лучшим из чародеев не по зубам.
Что делать с Бекешевым? Не подпустить к нему Хельга, а там пусть смертные разбираются.
Что делать с отцом Адамом? Хм-м… Интересно, сколько раз задавал себе такой же вопрос Артур Нордан? Надо думать, он давно нашел ответ, вот пусть что-нибудь и делает.
И самое главное: а что сделает сам отец Адам?
– Попытается убить меня, – весело сообщил Хельг. – Я знаю, где он. Я могу до него дотянуться.
– Пока зубы не почистишь, ко мне даже не подходи, – предупредил Орнольф.
– А-ага, – протянул Паук.
И изумительно длинным языком облизнул свой стаканчик изнутри.
Распоряжение о зубах Орнольф отменил незамедлительно.
Братья Норданы прибыли первыми.
На территории комбината, в связи с боевой тревогой, не осталось уже ни одного лишнего человека. Боевики-зомби, перешедшие под управление Паука, оцепили административный корпус. Под их равнодушными взглядами Альберт нервно поежился и сообщил, что на его взгляд зомби – мертвяки мертвяками, смотреть даже не на что. Что, впрочем, не помешало ему, едва поздоровавшись с Орнольфом, отправиться вниз, в хранилище. Технология изготовления зомби была для Нордана-младшего в новинку.
Несколько минут спустя появились и человеческие маги. Кортеж автомобилей, состоящий в основном из передвижных парамедицинских лабораторий, не без лихости въехал в открытые ворота. Очень быстро машины заняли всю внутреннюю стоянку.
Среди голубых халатов парамедиков, расшитых знаками силы, мелькали пятна военной формы. Жизнь во дворе забила ключом. Слова команд заглушались хлопаньем автомобильных дверец, писком оборудования, руганью, без которой, ясное дело, ни один процесс не обходится.
Артур, в своей орденской форме почти неотличимый от прибывших боевиков, особого внимания не привлекал, пока полковник Эйхлер, командир здешних охотников… точнее, директор Дальневосточного отделения Института прикладной этнографии, не пробился сквозь толпу, направляясь к Орнольфу.
Вот он-то смерил Нордана подозрительным взглядом, увидел сразу и незнакомые нашивки и, мягко говоря, необычную внешность. Однако лицо выдержал. Невозмутимо поздоровался с Орнольфом. Представился Артуру. И сделал паузу, ожидая ответной любезности.
С Касуром он, понятное дело, был знаком. Орнольф всех их знал. Директора региональных подразделений ИПЭ уполномочены были контактировать с ним, потому что на меньшее не соглашался Альгирдас. Как показали январские события, Альгирдас и командиров за людей не очень считал, а уж с кем-то рангом пониже попросту запретил бы разговаривать.
Шляхетский гонор.
– Мое имя Нордан, – сообщил Артур, – я рыцарь ордена Храма. У вас приватный разговор к господину Касуру, сын мой?
На лице Эйхлера отразилась целая гамма чувств. Ясно было, что только рыцарей Храма ему недоставало ко всем неприятностям. Конкурирующая организация, пусть даже под таким претенциозным названием, совершенно точно не должна была оказаться на подведомственной полковнику территории. Это, не говоря о мягком «сын мой», что в устах молодого, здоровенного как дуб парня звучало минимум издевательски.
– У нас не разговор, – опередил Эйхлера датчанин, – у нас доклад о происшествии.
И прежде чем полковник успел вставить хоть слово, коротко изложил ситуацию.
– К вашим услугам, господин полковник, все базы данных, – добавил Орнольф напоследок, – вся информация и необходимые доказательства, кроме, разумеется, технологии зомбирования. Пострадавших – три тысячи человек. Девяносто пять из них находятся сейчас здесь. Пятеро погибли. Местонахождение остальных нам также известно – эти данные там, внизу. Извольте назначить места сбора, где этих людей встретят специалисты, чтобы оказать медицинскую и психологическую помощь. Расходы мы оплатим. Еще что-нибудь вас интересует?
– Отец Артур, – надо отдать должное полковнику, он умел быть дипломатом, – вы позволите нам с господином Касуром переговорить наедине?
– Извольте, – слегка кивнув Орнольфу, Артур отошел подальше. И тут же Эйхлер заговорил совсем другим тоном:
– Вы же понимаете, господин Касур, что сложившаяся ситуация беспрецедентна. За последние четыре месяца это уже второй раз, когда вы требуете от нашей организации действий, выходящих за рамки некоего неписаного договора. Если хотите, нарушающих, status quo.
– Договора? – Орнольф понятия не имел, о каком договоре речь, и вникать сейчас не собирался. Хельг все еще оставался внизу – скрытый от взглядов смертных, он забирал в свои руки контроль над рассеянными по планете зомби. Чем скорее Эйхлер решит организационные проблемы, тем раньше можно будет забрать Паука домой. – О чем вы, полковник? Нет никакого договора.
– Вот именно. А между тем, последние события показывают, что нам с вами необходимо как-то регламентировать отношения. Мы, конечно же, окажем помощь тем, кто в ней сейчас нуждается, и предоставим вам смету, но такие масштабные действия потребуют не только финансовых расходов. Организация не всесильна. Ну а ситуация с лейтенантом Чавдаровой вообще выходит за рамки. Господин Касур, вы не можете просто так прийти и забрать человека, чтобы использовать его в каких-то своих целях. Забрать ребенка…
– Стоп! – сказал Орнольф, поднимая руки. – Я вас понял. Это вы не понимаете. У вас, полковник, есть полчаса на то, чтобы организовать репатриацию зомбированных людей и оказать им помощь. Больше нам говорить не о чем.
«Орнольф! – ворвался в его разум яростный вскрик Хельга. – Здесь демоны!»
И, словно услышав этот крик, сорвался с места Артур, на ходу выхватывая из петли на поясе огромный, сияющий топор.
Ему нельзя было вниз! Нельзя туда, где хранятся контейнеры с душами. Но там, внизу, был Альберт. И только смертник мог встать на дороге Артура.
Орнольф умирать не собирался.
Альгирдас ничего не имел против демонов – двух-трех. Или четырех. Ну, не больше пяти. Пять – это уже излишество. Десяток сразу, бесплотных, злых, очень сильных почти напугал его.
Почти, потому что испугаться по-настоящему он просто не успел.
Надо было бежать – любой, кто хочет жить, должен убежать от такого количества демонов. Но в зале полно было смертных. И они еще даже не поняли, что произошло.
Оборвав протянутую к зомби паутину, Альгирдас первым делом смел к стенам людей, а после ринулся в бой, думая только о том, что демоны не должны добраться до смертных. Он услышал краем уха возмущенный возглас Альберта, вместе с другими запутавшегося в липких нитях, и предоставил магу самому выбираться из паутины.
Очень скоро тот поддержал его ураганным огнем заклинаний.
Десять…
Атака! Удар пучком нитей в самую суть адской твари. Мгновенный всхлип боли – даже бесплотные чувствуют боль. Девять!
На мгновение – холодная слабость, почти смерть. Это остальные ударили разом прежде чем разлететься в стороны, обжегшись о защиты, выставленные маленьким магом.
Вставай, Паук!
Встать сразу Альгирдас не смог, но это было не так уж важно, главное не останавливаться, не позволять им увидеть себя. Не позволять им увидеть Альберта… Орнольф! Да где же ты?!
Восемь… Альберт, молодец, малыш!
Альгирдас перекатился по полу, змеей увернулся еще от одной атаки. Снова ударил сам. Промахнулся. И даже не удивился этому. На него снова ринулись всем скопом. Того и надо было. Он смерчем ворвался в дурно пахнущий воздух: запах серы – единственный ориентир, но в тесноте достаточно и этого. Закрыв глаза, затанцевал, выстреливая смертельными нитями. Вслепую было легче – так он мог видеть. И видел.
Мерцающие средоточия оусэи, цветные ленты чужих ударов – целая круговерть красок. И снова он не успел увернуться. И снова едва не погиб. Но достал еще одного. И свою уходящую жизнь восполнил чужой, выпитой, как сырое яйцо – только скорлупа треснула, сдавленная паутиной.
Семь…
Альберт, видно положившись на его живучесть, ударил по всем сразу. Смертный не способен убить демона, даже Орнольф не может этого, но ранить, обжечь, напугать, сковать заклинанием – на это Альберта хватит. Он сильный маг. Он, пожалуй, сильнее рыжего. Только рыжий не маг вовсе, рыжий – чародей, а это другое дело…
Шесть… Еще удар. Еще одно сердце хрустит в смертельной хватке нитей. Есть! Осталось пятеро!
Снова шестеро…
Семь…
Восемь…
Девять…
Ох, нет, не надо! Да откуда же они лезут?!
– Альберт! Имэда! [38] – заорал Паук, на миг почувствовав себя так, словно к нему вернулся дар чародейства.
Но Альберту плевать было на его приказы, он бы и на чары наплевал, пожалуй. Радужная, пестрая, слепящая сетка упала сверху, и сразу двое демонов с воплями исчезли в столбах желто-серого дыма и пламени. Мгновенной заминки хватило Альгирдасу, чтобы наконец-то различить в мешанине красок нужные цвета и оттенки.
Оставшиеся семеро ударили все вместе.
Он принял удар. Показалось, что его разорвали на куски, а может, так оно и было, во всяком случае, силовые поля, которыми окружил его маленький маг, залило изнутри кровью… с закрытыми глазами Альгирдас видел ее серебряной. Такой же, как у фейри, как у демонов, когда они во плоти.
Ему самому плоть была уже не нужна.
Жадные, живые нити паутины окрасились в те же цвета, что и ленты вражеских атак. Червями расползлись во все стороны. Что-то хлюпнуло, что-то лопнуло, влажно подалось, и сила, направленная против Паука, вернулась к атакующим сторицей. Сокрушающим ударом одного из врагов вышвырнуло за пределы тварного мира, другого сковало, третьего заставило воплотиться и ринуться врукопашную. На этом он и погорел.
И снова атаковал Альберт, а Паук лишь тихо выругался, когда и его накрыло новой волной. Телу из плоти и крови такая магия не страшна, но все, что было в нем от фейри, корчилось от ожогов. Он успел, прикрывшись этой атакой, сожрать сердце еще одного врага. Заорал от боли, чувствуя, как восстанавливается разорванное тело. Кто уж это сделал – он сам, за счет убитого демона, или Альберт своим заклинанием, – было не разобрать, и Паук слегка испугался.
Успев удивиться, когда на смену пятерым погибшим демонам, явились еще пять, он снова проделал фокус с умноженным отражением удара. Потом в зал наконец-то ворвался разъяренный Орнольф, а следом за ним пылающий золотым и синим огнем рыцарь с топором в руках.
И этот свет обжег сильнее всех заклятий.
Демоны с воплями исчезали, крутясь в огненных столбах, а Альгирдаса раздирало надвое. Кто-то рвал сердце у него из груди. Не бесполезный кусок плоти, гнавший по телу бесполезную кровь, а истинное, живое сердце, отмеченное адской печатью. Душа корчилась, скручиваясь бумажным листом на огне. Он кричал в голос, бесполезно пытаясь свернуть вокруг себя защитный кокон из прочных нитей. Паутина сгорала раньше, чем выстреливала из кончиков пальцев, горела вместе с руками. И Орнольф сгреб его в охапку, потащил прочь из зала, подальше от страшного пламени, под жалящими вспышками нарисованных на стенах крестов. Прошло, кажется, несколько часов, прежде чем они выбрались наконец-то наружу, во двор. Только там Альгирдас пришел в себя и смог встать. И Орнольф снова обнял его, сказал, что он сумасшедший – драться сразу с десятком демонов, – сказал, что он самый смелый проклятый безумец на этой гребаной планете, сказал, что в следующий раз лучше сам убьет его, сказал, что смертных там было два десятка, и что Альгирдас с Альбертом спасли их всех.
Может быть, это искупало убийство пятерых зомби?
Вряд ли.
Хуже всего было то, что Артур… ведь это был Артур, не так ли, тот всесжигающий пламень? Да, конечно, это был святой Артур Нордан. И он одним своим присутствием сломал печати на сосудах с душами. Теперь никто не мог поручиться за безопасность бывших зомби…
А во дворе, оказывается, было множество смертных. И сейчас все они – смотрели. Смотрели, как всегда смотрят на Паука. Даже если он с головы до ног в засыхающей крови, воняет серой и копотью, и кроме плаща одет в невразумительные лохмотья.
Они смотрели. И от этих взглядов черное веселье закипало в груди. Нет уж, не время было сейчас веселиться. И не место. И компания не подходящая.
Глубоко вздохнув, чтобы успокоить незваную, заливающуюся смехом злость, Альгирдас ухмыльнулся в ответ на чужие взгляды. И впился в губы Орнольфа демонстративным, долгим, горьким, как яд поцелуем… сладким, как яд. Темным… как кровь. Заверяя, как печатью, что принадлежит только одному человеку, отчетливо давая понять, насколько далеко простирается право собственности.
Абсолютное право.
Смертные в один голос издали тихий, завороженный стон.
И очнулись.
И такие лица были у них, будто очнулись они голыми на городской площади.
Уже за воротами их догнал командир охотников, полковник Эйхлер. Альгирдас немедленно скользнул в машину и повернул ключ зажигания, но к разговору прислушивался.
– Господин Касур, – позвал полковник, – мы с вами недоговорили…
– И ни хрена не успели сделать, – зло согласился Орнольф. – Вы подготовили план репатриации?
– Практически…
– Где он?
– Он практически готов, господин Касур. Но…
– Мне некогда, – сообщил Орнольф таким голосом, какой раньше Альгирдас знал только за собой. – Из отпущенного получаса у вас осталось еще двадцать две минуты. Вы знаете, где меня искать, Эйхлер. Как только будете готовы, приезжайте, привозите план и смету. Хельг, ты уверен, что хочешь вести?
Это был дурацкий вопрос. Так что ответа Орнольф не дождался.
ГЛАВА 8
Развлечений за последние две недели случилось выше головы. И визит на комбинат в Прибрежном в их число не входил. Собственно, Маришка далеко не сразу узнала, каких дел натворили ее любимые маги на фабрике по производству зомби. И узнала совсем не от виновников суматохи.
Дома она тогда не усидела. Ее хватило на два с половиной часа. Ну, может, плюс-минус пять минут – где-то раз в пять минут она на часы и поглядывала. Она честно пыталась заняться курсовой. Потом попробовала читать. Потом минут пятнадцать повисела в вампирском чате – Орнольф ей как-то, еще во времена встреч в башенке, сказал, что настоящих вампиров в этих чатах не встретишь, из чего Маришка сделала вывод, что вампиры существуют. Это было открытием. Неприятным. В институте о таком не рассказывали. В общем, четверть часа поизображав из себя настоящего вампира, она окончательно извелась, взяла в гараже велосипед и поехала покататься.
По пляжу. По песочкам и камешкам. Физические нагрузки способствуют установлению душевного равновесия. А что? Велик классный, дорогой – сама Маришка в жизни бы на такой денег не накопила, – так отчего не воспользоваться, пока есть возможность? Были у нее подозрения, что с велосипедом получится так же, как с теми шпильками. В смысле, Орнольф сразу сказал – это тебе, пока машину водить не научишься. Уже немножко разобравшись в их с Альгирдасом отношении к материальным ценностям, Маришка с замиранием сердца предположила, что в самом скором времени ей с той же легкостью предоставят в пользование автомобиль.
Какой-нибудь. Красивый. И что с ним делать?
А на пляже были какие-то парни и котенок с обвязанной вокруг пуза веревкой. Его раскручивали над головой и бросали в море. Вытаскивали, снова раскручивали и снова бросали.
Ни фига себе забавы у местных! Куда милиция смотрит? Ладно бы детишки так развлекались, а то ведь тинейджеры – лет шестнадцати – уже могли бы соображать, что делают. Уроды!
Дракона на поводке при Маришке на сей раз не было. А котенку явно оставалось жить недолго. Когда Маришка, изо всех сил нажимая на педали, подлетела к компании, он уже даже не пищал, а только жалобно разевал маленькую пасть.
На то, чтобы не орать: «Перестаньте мучить животное!» ума хватило. Вместо этого Маришка еще на подходе выкрикнула:
– Сэйдин! [39]
И впервые увидела, действие чар в реальности. До этого… как-то даже в голову не приходило, что заклинания действительно работают. Не на Меже, где одно сплошное волшебство и наставник всегда рядом, готовый помочь и исправить, если что не так, а прямо здесь – с обычными людьми.
Обычных людей приподняло и бросило. Кого-то шмякнуло о камень, кого-то приложило спиной к твердому песку. Двоих так вообще зашвырнуло в море.
– Анси! [40] – приказала Маришка, вперившись взглядом в котенка, и, спохватившись, добавила: – Гарр! [41]
Последнее адресовалось веревке, которая тут же действительно оказалась разрезана пополам. Котенок же, пока летел к ней в руки, не переставал истошно вопить. Надо думать, чары оказали благотворное воздействие на его голосовые связки.
Прежде чем парни опомнились и надавали ей по шее, Маришка схватила добычу и, зажав вырывающегося звереныша под мышкой, дала деру. Ей вслед орали что-то матерное, но гнаться не стали.
Уже выезжая на нормальную дорогу, Маришка подумала: а не покалечила ли она кого? Вот уж чего не хотелось, так это новых неприятностей с милицией. Могут ее привлечь за избиение? Наверное, нет. Кто поверит, что одна, далеко не спортивная девушка раскидала и травмировала – а сколько их там было, кстати? – неважно, нескольких гоповатых парней? Никто не поверит. Тем более что она их пальцем не тронула.
Знать бы тогда, сколько неприятностей, и не с милицией, а с куда более мрачной организацией, ожидает ее буквально через пару часов, о такой ерунде даже и не задумывалась бы.
А котенок выбрал момент и вывернулся из-под локтя. Свалился на асфальт, зашипел и присел, став похожим на ежа. Мокрая шерсть растопырилась, как настоящие колючки. Уши плотно прилегли к круглой голове, и дергался туда-сюда, рывками, короткий, облипший хвостик.
Ну и страховидла!
Раздумывая, с какой бы стороны к нему подступиться, Маришка решила, что кот-то, пожалуй, породистый. Выглядел он, во всяком случае, необычно. В конце концов она набросила на зверя куртку – все равно та потеряла товарный вид – и сунула шипящий куль в рюкзачок.
Орнольф, конечно, сделал бы ей выговор за то, что не воспользовалась заклинанием «холдау» [42], но все мы задним умом крепки. О заклинании Маришка вспомнила, только вернувшись домой.
Рюкзак и куртка к тому времени основательно пропахли кошачьей мочой.
Ну а пока она объяснялась с домовыми духами, пока убеждала их, что кота не нужно немедленно выкидывать в лес вместе с рюкзаком, пока они вместе выясняли, кот это все-таки или кошка (оказалось, что кот), в ее спальне, забытый у зеркала, надрывался телефон. Звонила полковник Котлярчук. Она-то и сообщила, что Маришке придется пообщаться с местными следователями и магами. В Прибрежном разворошили такое осиное гнездо, что даже особое положение Касура и Паука не освободит ее, Маришку, от дачи показаний.
Еще Ада Мартиновна сообщила, что она уже на пути во Владивосток, а с ней – лейтенант Адасов и старший лейтенант Панкрашин.
Хорошие все-таки люди работают в ИПЭ, хороший человек полковник Котлярчук, и Сергей Иванович Корнев – тоже хороший, просто замечательный. Наверняка это он подумал о том, как не хватает Маришке Дюхи с Максом. Как не хватает нормальных людей, с которыми она не будет чувствовать себя ребенком.
Она все еще радовалась, когда телефон зазвонил снова. Мужчина, представившийся майором Сидоренко, вежливо попросил Маришку впустить его группу на территорию особняка. Видимо, об этой группе и говорила Ада Мартиновна.
Маришка сказала:
– Сейчас.
И заторопилась к воротам, по дороге заколебавшись: впускать гостей, или подождать Орнольфа с Альгирдасом?
Последняя мысль, наверное, была здравой. Но в подъехавшей к ограде машине были люди в знакомой форме. И вряд ли это были «оборотни в погонах», хотя бы потому, что незачем «оборотням» использовать нашивки ИПЭ, они, скорее уж, милицией прикинутся. Или, там, службой газа.
Да и вообще, что от гостей, что от машины исходили отчетливые магические вибрации.
На всякий случай Маришка попросила показать удостоверения. Вдумчиво посозерцала майорские «корочки», количеством три штуки. Запомнила фамилии: Сидоренко, Нилов и Крушевский. И велела духам ворота открыть, а машину отогнать на стоянку. Что и было исполнено.
Эти маги оказались первыми сотрудниками ИПЭ, посетившими зачарованный дом. Первыми, но отнюдь не последними. Веселая жизнь только начиналась.
Кажется, в кои-то веки для ИПЭ сложилась благоприятная ситуация. Так долго подготавливаемые переговоры с Касуром можно было начать снова. С нуля. Не забывая, разумеется, о январском провале.
Ада Мартиновна Котлярчук лучше многих понимала, что директор УрИПЭ не может нести ответственность за сорванный договор. И никто не может. Потому что явление Паука было полной неожиданностью, и полной неожиданностью была его реакция на саму идею переговоров, это не говоря о том, что никто не мог предполагать, что такое Паук на самом деле. Об этом и сейчас можно было только догадываться, строить предположения, ни на шаг не приближающие к истине, но теперь, по крайней мере, ясно было, к чему нужно готовиться.
К мощному воздействию на психику – это как минимум. К агрессии. К серьезному риску в том случае, если Паук перейдет от слов к делу. И к тому, что контакты с этим существом необходимо свести к минимуму. Корнев едва не полетел с должности совсем не потому, что провалил переговоры. Беда была не в этом, а в том, что еще недели две после визита Паука, директор УрИПЭ ни о ком, кроме него, не желал ни говорить, ни слышать.
Это походило на действие приворота, если допустить мысль, что эмпат такого уровня, как Сергей Иванович Корнев, может поддаться привораживающим заклинаниям. И если забыть о том, что ни приборы, ни люди не зафиксировали магического воздействия. Словом, приворота никакого не было, а была нормальная реакция человека на магическое существо особой породы. Полковник Котлярчук могла бы с ходу перечислить с десяток существ, оказывающих подобное воздействие. Возможно, Паук был одним из таких созданий. Возможно – не был.
Договариваться в любом случае следовало не с ним, а с Касуром. Тот хотя бы пытался вести себя как человек и пока что демонстрировал вполне человеческую логику.
Уполномоченная вести переговоры, Ада Мартиновна совсем не радовалась заданию. Конечно, с одной стороны, то, что на нее возложили эти обязанности, было не так уж плохо – люди, ответственные за контакты с Касуром, обладали довольно широкими возможностями. Касур, хоть и не так агрессивно, как Паук, но все же ясно давал понять, что люди, которые ничего не решают, его не интересуют. Однако есть ведь и другая сторона: кто-кто, а Котлярчук прекрасно знала, сколько опасностей таит в себе попытка связать договором волшебное существо. Она была заклинательницей, художником, творцом, строящим отношения с духами и магическими созданиями исключительно на интуиции и воистину виртуозной импровизации. И при всем желании не могла понять логики руководства ИПЭ. Почему именно ей поручили оформление формального договора? Разумеется, заклинатель скорее, чем кто-либо другой сумеет создать или увидеть условия, в которых дух пойдет на соглашение, но в то же время именно заклинатель и постарается избегнуть долгосрочных контактов.
За все надо платить, знаете ли. И оплата бывает разная.
Поэтому звонок от полковника Эйхлера, сообщившего (скорее уж, доложившего, но Эйхлер, как-никак располагался выше на должностной лестнице) о благополучном завершении предварительного этапа переговоров, ничуть Аду Мартиновну не обрадовал. Насколько она могла понять, Эйхлеру удалось разозлить Касура. Само по себе это, может, и было достижением, но договариваться с разозленным волшебным существом нисколько не легче, чем со спокойным. Пусть даже существо это называет себя чародеем и таким образом, вроде бы, причисляет себя к людям, а не к магическим созданиям.
Чего еще не одобряла Котлярчук, так это стремления ИПЭ проникнуть в жилище Касура и Паука. Это был бессмысленный риск, а в перспективе – бессмысленные жертвы. Информации, поставляемой лейтенантом Чавдаровой, было, конечно, недостаточно, но Ада Мартиновна полагала, что сведения, которые удавалось вытянуть из девушки психологам ИПЭ – это максимум, и на большее лучше не рассчитывать. Не стоило, никак не стоило пытаться лезть на чужую территорию, на чуждую территорию – неведомую, неизученную, и, скорее всего, изучению не поддающуюся.
В этом смысле то, что Эйхлер получил от Касура официальное приглашение, слегка обнадеживало. Но только если не учитывать пункта насчет договоров с разозленным волшебным существом.
Кроме того, оперативной группе майора Сидоренко удалось попасть в дом раньше, чем приглашение прозвучало. И это тоже выглядело очень подозрительно. Не в том была сложность, чтобы убедить Чавдарову впустить оперативников на территорию особняка – девчонке достаточно «корочек», чтобы послушаться старших по званию. Увидеть дом – вот что еще вчера казалось невозможным.
Чавдарова несколько раз звонила оттуда, докладывала о прибытии своему куратору, разговаривала с родителями, и место, откуда были сделаны звонки установили почти сразу. Другое дело, что там, где предположительно должен был стоять трехэтажный особняк, торчала заросшая лесом сопка, каких двенадцать на дюжину. Типичнейший сид, иначе говоря – волшебный холм, не открывающийся взглядам непосвященных. За два дня удалось выяснить, что взглядам посвященных он тоже не открывается: завеса чар не поддавалась ни магии, ни обрядам, ни действию талисманов. На что-то долгосрочное просто не хватило времени – начались события в Прибрежном. И вот, пожалуйста, во время дежурства группы Сидоренко, сопка вдруг преобразилась в огромный дом.
Удивительное дело, неужели работники ИПЭ не знакомы с тем, что, предположительно, изучают? Сказок не читали? Сидов им на первом курсе не преподавали? Или, может, в базе данных пробел? Волшебные холмы не открываются просто так, чары спадают с них, только если обитатели решают зло пошутить над смертными. В случае, если тебе довелось увидеть открывающийся сид, нужно разворачиваться и сломя голову бежать от него как можно дальше.
Это азы. Правда, существование сидов, кроме как в фольклоре, так и не подтвердилось. И однако, по мнению Ады Мартиновны, майор Сидоренко сделал большую глупость, попросив у Эйхлера разрешения на разведку в заколдованном доме. Возможно – самую большую в своей жизни. И хорошо, если не последнюю.
А Маришке нравилось быть хозяйкой. Она даже забыла, что Орнольф просил ее принимать гостей в ее собственных комнатах. Он сказал, что так безопасней, для людей – безопасней, а Маришка забыла. И провела трех магов через парадную дверь. И усадила в одной из гостиных.
Она предложила гостям пообедать. Они отказались. Сошлись на кофе, к которому духи без дополнительных указаний притащили коньяк и сигары. К счастью все трое оказались некурящими, потому что сигары наверняка принадлежали Пауку и были из того же разряда, что сигареты. А о сигаретах Орнольф говорил, что смертным их даже нюхать нельзя.
Когда Маришка вспомнила о предупреждении Орнольфа, ей захотелось дать себе по лбу за дурость. Однако лучше поздно, чем никогда. Прикинув, как бы так непринужденно утащить майоров в другую гостиную, Маришка пришла к выводу, что никак. И, маясь от неловкости, предложила:
– А давайте поднимемся на третий этаж. Там безопаснее.
Гости, слава богу, отказываться не стали. Но вместо ожидаемых вопросов по поводу зомби, или кого там пошли мочить Орнольф с Альгирдасом, начали интересоваться: что значит безопаснее, кому грозит опасность, от кого, и в чем она заключается.
Хорошенькое дельце! Что рассказывать-то? Сказать, мол, Альгирдас вот-вот приедет, а он такой, что на него лучше не смотреть лишний раз? Красивый шибко. Глупо как-то выйдет. Неубедительно. Так что Маришка попыталась отбрехаться, мол, а что я знаю-то? Да ничего не знаю. Сказали опасно, значит, так оно и есть. Мое дело маленькое…
Расспрашивал в основном майор Нилов, в смысле, Виктор Павлович – не только в уральском ИПЭ было принято по имени-отчеству. Приятный мужик, чем-то он напоминал Маришке ее куратора там, дома. Тоже молодой, спокойный такой, вдумчивый. И вроде бы, должны были ей устроить допрос, а получилось, что заболтались они с Виктором Павловичем, вроде и ни о чем, но в охотку. До того договорились, что просто по именам друг друга звать начали. Маришка и про время забыла, и про кофе.
«Чужой! Чужой! Чужой в доме!!!» – ужасным голосом заорали, кажется, сами стены.
Рука дрогнула, остывший кофе плеснулся на колени. Виктор, проявив галантность, забрал у Маришки чашечку и протянул ей салфетку.
– Вы слышали? – спросила Маришка.
– Что именно?
– Крик…
По лицу майора ясно было, что ничего он не слышал. А у Маришки до сих пор в ушах звенело. И, кстати, где еще двое гостей?
– Вышли, – сообщил Виктор, увидев, как она оглядывается.
– Куда вышли?
Господи, вот дура! Куда обычно выходят?
Вышли и заблудились. И встряли где-то. Замечательно!
– Я пойду, надо их найти, тут духи кругом…
– Духи вам что-то сообщили? – поинтересовался Виктор, вставая.
Вот ведь, блин! В нормальном обществе такой вопрос задается тоном, в лучшем случае, сочувственным. А здесь – обычное дело. Духи что-то сообщили? Мессага пришла? СМСка свалилась?
– Ага, – Маришка заторопилась за зеленым солнечным зайчиком, указывающим дорогу к «чужому». – Сообщили. Странно, что вы не слышали. У меня чуть голова не лопнула.
Он и вопля не слышал и указателя не видел. В общем, тоже – чужой.
Майора Сидоренко нашли быстро, на том же третьем этаже. Он шел в открытую дверь покоев Альгирдаса. Вот что его туда понесло, а? Нашел где туалет искать! Альгирдас не ест ничего и никогда. На фига ему туалет?
А Сидоренко шел, шел и шел. Перебирал ногами, как на бегущей дорожке, оставаясь на одном месте. Выглядело это неприятно. Страшненько.
– Товарищ майор, – позвала Маришка.
Сидоренко обернулся, глянул на нее, на Виктора, потом – на открытую дверь. Что-то было у него в глазах, тень какая-то, но Маришка же не эмпат, она не разобралась.
– Не туда свернул, – Сидоренко похмыкал, – неудобно получилось. Ладно уж, хозяюшка, объясните куда идти. А лучше – пальцем покажите, тут, я смотрю, в одиночку и заблудиться недолго.
Маришка бы похихикала, хоть про себя, но помешал неприятный осадок. Из головы не шло, как этот человек только что шагал в никуда. Подумалось, что она и сама почти ничего не знает о доме, в котором живет. И возможностей встрять так, что не выберешься, у нее немногим меньше, чем у ее гостей.
Опасно… Здесь опасно. И не в Альгирдасе дело.
И Виктор, как нарочно, не нашел лучшего времени, чтобы заметить:
– Интересный эффект, раньше сталкиваться не приходилось. Надеюсь, Марина, вы-то все здешние сюрпризы знаете? Не влипнем мы с вами в поисках Крушевского?
– Да нет, конечно, – легко пообещала Маришка.
И поняла, что врет. Ни черта она не понимала в «здешних сюрпризах».
Майора Крушевского искать не пришлось. Он без приключений нашел, что искал, и спокойно вернулся в гостиную. А собственно допрос, прошел как-то не по-допросному, весело даже, перемежаемый незлыми подколками: Виктор все цеплял бедного Сидоренко. Потом Маришка расписалась в протоколе, и гости откланялись.
…Мимо дверей в покои Альгирдаса она прошла раз, наверное, десять. Потом еще стояла, царапала ногтем дверную ручку, и курила, стряхивая пепел в цветочную кадку. Трудно было решиться. Страшно было. К тому же не хотелось, как Сидоренко, оказаться мухой в сиропе и ждать, пока Альгирдас вытащит ее из ловушки.
Сжав губы, Маришка втиснула окурок во влажную землю и, игнорируя недовольного беспорядком духа, распахнула дверь.
Перед ней открылась просторная зала, залитая светом, несмотря на то что солнце было уже с другой стороны дома. За открытыми окнами шумело море. Воздух чуть подрагивал от множества чар. Маришка одним скользящим движением перенесла через порог правую ногу. Поставила на пол. Прислушалась к ощущениям… Нет, пока что ей не хотелось бессмысленно брести в пустоту. Ладно. Так же осторожно она перенесла на правую ногу вес и подтянула к ней левую.
Ух! Ну вот, свершилось. Она на территории Паука. И никаких признаков сработавшей ловушки. Что теперь? Теперь можно и осмотреться.
– Скажи мне, когда хозяин вернется, – приказала Маришка, ни к кому конкретно не обращаясь. Кто-нибудь из духов всегда вертелся поблизости. И хотя ей непривычно было отдавать распоряжения в пустоту, да и вообще непривычно было отдавать распоряжения – у родителей, ясное дело, не живет никаких духов – удобство наличия прислуги Маришка уже успела оценить.
К тому же самой ничего делать не надо. Ни готовить, ни стирать, ни прибираться. В доме даже кухни нет.
Оглядываясь, она прошла по зале. Выглянула в окно – море до горизонта. По стенам вились цветущие плети каких-то нездешних растений. Похоже, Паук неравнодушен был к цветам, и не только к яблоневым. На столике у низкого дивана лежала книжка в кожаном переплете. По коже серебряное тиснение – не то руны, не то резы , значки казались знакомыми, но скорее всего только потому, что отдаленно напоминали письмена Джона Ди, которые довелось изучать в первом семестре.
Маришка наугад открыла книгу.
И незнакомые стихи отозвались со страницы железным лязгом, страшные в своей размеренной истерике.
Стихи были на русском, но это Маришка поняла не сразу.
Памятью убитых, памятью всех,
Если не забытых, так все же без вех,
Лежащих беззлобно, пусты уста,
Без песенки надгробной, без креста.
Я-то уж, наверно, ею не храним,
Кто-нибудь манерно плачет по ним,
Плачет, поминает, земля в горсти,
Меня проклинает. Господи, прости!
Но нет мне изгнанья ни в рай, ни в ад,
Долгое дознанье, кто виноват,
Дело-то простое, гора костей,
Господи, не стоит судить людей.
Ежели ты выжил, – садись на коня,
Что-то было выше, выше меня,
Я-то проезжаю в предел к огню,
Я-то продолжаю свою войну.
Я-то проезжаю. В конце – одно.
Я-то продолжаю, не все ли равно,
Все-то на свете в говне, в огне,
Саксофоны смерти поют по мне.
Радость или злобу сотри с лица,
Жизни и смерти нет конца,
Орлик, мой, Орлик, крылья на груди,
Где-нибудь на свете лети, лети. [43]
«Романс короля»… Знаешь, когда я прочел его в первый раз, я подумал о тебе. Потом не однажды перечитывал и снова понимал, что не ошибся. Первое впечатление было верным. Это стихи о тебе, птаха…»
Голос Орнольфа. Почти неслышный, словно донесшийся через страницы книги из далекой дали.
И другой голос – нежный как дыхание ангела, тихий, злой и насмешливый:
«Ты иногда бываешь таким жестоким, рыжий. Слишком жестоким даже для меня».
«Прости».
«Да ладно. Есть другие стихи:
Я жалею людей.
Я презираю людей.
Я отчаялся думать
О печалях этого мира
И в свою печаль погрузился… [44]
Это из книги, составленной для одного знатного… рыцаря. Он был героем, совершил до черта подвигов и был насильно пострижен в монахи. В двадцать восемь лет. Я иногда думаю, рыжий, кому из нас повезло больше? Мне или ему?»
«Эйни…»
«Хм-м… пожалуй, я в выигрыше по сравнению с тем парнем. Но, Орнольф, ты такой сентиментальный! Это что-то возрастное?»
– Да что же это я?! – вслух спросила Маришка и захлопнула странную книгу. Потерла горящие щеки. Черт! Стыдно. Подслушивала… и хоть не видела ничего, но как будто подглядывала.
Любопытство все куда-то испарилось – не иначе от стыда. Самым правильным сейчас, наверное, было бы уйти. Но раз уж пришла сюда незваной, глупо уходить, даже не осмотревшись, как следует.
Уже без всякого интереса Маришка заглянула в соседнюю комнату – такую же солнечную, пропахшую деревом и почему-то молодой листвой. Если бы не отсутствие кровати, Маришка предположила бы, что попала в спальню. Здесь было гораздо интереснее, чем в зале. Маришка осмотрела, не рискнув трогать, на два японских меча на специальной подставке. Долго разглядывала разукрашенные самурайские доспехи, особенно понравился ей рогатый шлем со страшной харей. В этом, наверное, даже Паук не выглядел бы таким уж красавчиком. У другой стены на полочке лежал закрытый скрипичный футляр. Трудно было представить себе Альгирдаса музицирующим… и ни фига не трудно, кстати. Наоборот. Очень даже легко: вот он стоит со скрипкой, и длинные белые пальцы, пляшут на грифе, и взлетает смычок в тонкой, легкой руке.
Стоп! Этак снова что-нибудь померещится.
Чтобы отвлечься от скрипки и от Паука, Маришка полюбовалась на драгоценности – те, что были в открытых шкатулках, или валялись, брошенные, на низком столике. С ума сойти, сколько всего! Тут же стоял пузырек с черным лаком для ногтей. Забавно. И ни одного зеркала.
Так, а это что за дверь?
Ага. Ванная комната. И из нее еще один выход, на сей раз – в настоящую спальню. Кхм… нечего тут делать. Открыв следующую дверь, Маришка попала в кабинет, чем-то похожий на ее собственный. Там тоже был компьютер, удобная современная мебель, еще какие-то электронные штуки, может, за непривычным дизайном скрывались обыкновенные принтеры, сканеры и прочая оргтехника, а может, и нет.
– Господа возвращаются, – сообщил невидимый слуга.
Маришка заторопилась. Толкнула следующую дверь. Оказалась в той же комнате, с которой начала осмотр, и только выскочив в коридор, сообразила… Остановилась. Оглянулась. Так и есть – та самая комната, вон и книжка со стихами. Странно. Как это так получилось, если она все время шла вперед? Не вокруг же всего дома тянутся эти покои. Вид из окон был один и тот же – на море. А дальше по коридору, кстати, открытая дверь, она ведь в нее входила!
Пошарив по карманам, Маришка нашла пятирублевик, положила на пол, добежала до соседней двери. Несколько секунд глядела на монету, лежащую у порога, потом подобрала и решила больше о странном не думать.
Нравится им так – и пускай себе, не жалко. А что спальня – одна на двоих, так, блин, не говори, что для тебя это новость, лейтенант Чавдарова!
Под окном во дворе взвизгнули тормоза – вернулись хозяева, и Маришка кинулась вниз, встречать. Просияла от радости, увидев в холле сверкание змеиного плаща, и чуть не упала, когда Альгирдас развернулся к ней и полы плаща распахнулись от этого резкого движения.
Ей-богу, он, чем страшнее, тем красивее! Ну, на ком еще, скажите, будут так потрясающе смотреться изодранные и грязные джинсы? Кому еще так пойдет рубаш… э-э… ну, это ведь было рубашкой, правда? Вот эти лохмотья, заскорузлые от высохшей крови. И, мама дорогая, как сияет сквозь прорехи белая кожа…
«Эй! – Маришка мысленно надавала себе по рукам. – Это Паук, не забыла? Он мальчиков любит».
Подействовало.
«Мальчик» Орнольф перехватил Паука на полпути к Маришке, развернул в сторону лестницы и, слегка подтолкнув между лопаток, придал ускорение:
– Мыться и переодеваться! Быстро!
Тот дернул плечом, но спорить не стал.
Проводив его взглядом, Орнольф бросил слуге собственную куртку. Коротко распорядился:
– Подать обед! Есть хочешь? – это уже Маришке.
Нет, есть она не хотела.
– Ладно. Кто завесу снял? Эти трое?
– Какие…
– Те, что были в гостях, да уехать не смогли. Ты их через эту дверь впустила?
Маришка молча кивнула, ожидая заслуженного втыка. Но Орнольф только вздохнул:
– Зря. Чары расплелись. У нас тут все-таки не настоящий сид. Как они пришли?
– Позвонили. Попросили впустить.
– Ясно. Чего хотели?
– Допрашивали про зомби. Орнольф, они нормальные…
– Не сомневаюсь, – вздохнул датчанин, – они нормальные, только в крысоловку попались не по-доброму. По дому бродили?
– Бродили.
– Угу, – Орнольф взъерошил рыжие патлы, – устал я, как собака… еще Эйхлер в гости обещался. Твои «нормальные» круги по дороге мотают – заблудились на ровном месте. Напакостили они здесь, Мариша. Слушай, пойдем в столовую. Я есть хочу, как медведь бороться.
– А умыться? – осмелела Маришка.
– А перебьюсь, – поморщился Орнольф. – Паук сытый, вот пусть он и умывается.
Втыка так и не случилось. Ни от Орнольфа, ни от Альгирдаса. Тот лишь попросил в следующий раз, когда взбредет Маришке в голову залезть без спроса в чужие покои, не трогать книжки, не лезть к оружию и не включать компьютер.
Правда, когда осмелевший котенок попытался залезть к Пауку на руки, Маришке показалось, что бедная зверушка живет последнюю секунду. Однако Альгирдас ограничился брезгливым:
– Это что за пакость?
И, не слушая сбивчивых объяснений Маришки, немедленно подверг найденыша самому внимательному исследованию. Что уж он искал – блох или встроенные видеокамеры, – это ему виднее. Не нашел ничего, и ладно.
– Ты его уже назвала?
– Не успела, – Маришка забрала котенка.
– Будет Тилли, – отрезал Альгирдас. – Найденыш, по-московитски.
А потом они вместе, все втроем, подслушивали беседу Орнольфа с новым гостем, тем самым Эйхлером, полковником, кстати. Это к Маришке все больше майоры ездят.
Речь шла о технологии зомбирования, точнее о том, как бы ее получить, чтобы использовать на добровольцах. Вроде бы доводы Эйхлера были резонными: зомби почти неуязвимы физически, а психически – неуязвимы без «почти», зомби гораздо выносливее, в конечном итоге, они обходятся дешевле обычных людей, так почему бы не облагодетельствовать зомбированием, скажем, тех же солдат-спецназовцев? Или представителей других профессий, связанных с риском для жизни? Или людей, работающих вахтовым методом в замкнутом коллективе? Да мало ли найдется желающих скрасить свои трудовые будни амнезией. К тому же зомби ведь еще и стареют гораздо медленнее.
Маришка немедленно вспомнила старую присказку о том, что рабочий день сокращает жизнь на восемь часов, и подумала, что от зомбирования-то сплошная польза.
Нет, что-то в душе мешало согласиться с этой мыслью.
Еще Маришке казалось, что Альгирдас вот-вот рассердится, как в прошлый раз, когда с Орнольфом пытались договориться. Но Альгирдас только хмыкал в наиболее прочувствованных местах и вмешиваться не собирался. А на вопрос «почему?» пожал плечами:
– Рыжий все равно его пошлет.
– Ты зачем ногти красишь? – спросила Маришка.
Альгирдас довольно долго смотрел на нее, а потом задал встречный вопрос:
– Тебе говорили, что ты очень странная?
Под занавес Орнольф вернул полковнику всех «клопов», которых успели понаставить приглянувшиеся Маришке майоры, объяснил, как найти и вытащить напакостивших гостей из ловушки, и отпустил Эйхлера с миром.
Но день выдался беспокойный. Через каких-нибудь два часа позвонила полковник Котлярчук, Орнольф вдумчиво выслушал ее, нервно покосился на навострившего уши Альгирдаса и сказал:
– Ладно.
Паук смотрел вопросительно.
– Еще гости, – объяснил Орнольф. – Теперь – к ребенку. Скоро будут здесь.
– Дюха с Максом?! – Маришка было возликовала, но под кислым взглядом Альгирдаса притихла.
– Я так понимаю, это не на один день? – уточнил Альгирдас.
– Хельг, не будь эгоистом, – Орнольф притянул его к себе. – Просто не попадайся им на глаза, и все обойдется. Мариша, – он посмотрел на нее поверх головы Паука, – если вам понадобится автомобиль, в гараже стоит «мерседес». Соберетесь в город, можете взять «ауди». Сегодня и завтра отдыхай, а послезавтра мне нужна докладная записка по твоей курсовой. Хельг, ты связался со Змеем?
– Да.
– И что?
– Нужно подождать, пока Артур доконает Элиато.
ГЛАВА 9
Макс поперхнулся коктейлем и фыркнул, обрызгав столик:
– Шуточки у тебя, Чавдарова!
– Это не шуточки! – сердито возразила Маришка.
Макс скорчил ужасную рожу и объяснил:
– Мне противно.
«Ну и дурак!» – хотела сказать Маришка.
Однако подумала и не стала ничего говорить. В конце концов, Макс – натурал, и ему должно быть противно.
– Да уж, – пробормотал Дюха, – умеешь ты озадачить. И что, предполагается, что мы будем жить в одном доме с этими…
Макс подсказал – с кем. Слово было неприличное, но верное.
– Вот именно, – кивнул Дюха.
– Да нужны вы им, – отмахнулась Маришка и откинулась на спинку стула. Голова у нее слегка кружилась. – Помечтайте!
До Владивостока было два часа на машине, а на электричке – все четыре, это не считая пути от дома до станции. Вот и получалось, что удобнее всего было поселить парней там же, в особняке. Маришка прекрасно понимала, что Орнольф от этой идеи не в восторге, не говоря уже о Пауке, который скрипел зубами при одной мысли о чужих людях под его крышей. А теперь вот и Дюха против.
Кто дергал за язык рассказывать им о том, что Альгирдас с Орнольфом… ну, в общем, то самое слово, которое Макс сказал? Как так вышло, что она растрепалась обо всем, в том числе и об этом, Маришка теперь объяснить затруднилась бы, хотя проболталась буквально только что. Но слишком уж ей было хорошо, чтобы задумываться.
Вечер удался! Не до такой степени, чтобы завтра утром его не вспомнить, но… да, удался. К тому же ничего еще не закончилось, так что насчет завтрашнего утра лучше пока не загадывать. Маришка отдыхала душой, оказавшись наконец-то в нормальной компании: здесь людей не называли «смертные» и говорили о понятном, причем на русском языке, и кругом тоже были люди, обычные люди, в обычном ночном клубе. Можно было потанцевать, выпить, поболтать о фигне, посмотреть, как Макс клеит девушек.
Девушек!
И убедиться с удовольствием, что окружающие смотрят на нее, Маришку, куда больше, чем на ее парней. А то ведь, гадство такое, она уже забывать начала, как это бывает. За месяц, проведенный в Екатеринбурге в компании Орнольфа, Маришка почти привыкла, что его видят все, а на нее практически не обращают внимания.
И ведь что странно: за весь тот месяц так, как сейчас, не чувствовала себя ни разу.
Три мага среди смертных… в смысле, – тьфу ты! – среди обычных людей. Трое необычных. Пусть даже настоящий маг из них троих только Маришка. Да, маг, а не чародей. Хватит с нее чародеев хотя бы сегодня, сейчас можно о них не вспоминать. Не вспоминать о том, какая она особенная, о том, что ей предстоит… и не грустить, вспоминая Олега. Не получится его забыть. Да и не хочется его забывать. Но хотя бы не печалиться о нем – это-то можно? Пусть сегодня он будет как будто в далекой командировке, или она, Маришка – в командировке. Как будто нужно только набраться терпения, подождать немного и уже скоро можно будет вернуться. И все будет как раньше.
И он не умрет…
Да, сегодня он не умрет. И они еще встретятся. Обязательно.
Дюха рассеянно улыбаясь, развлекался тем, что прикуривал девушкам сигареты. Не сходя с места. Одним только взглядом. И Маришка хихикала над наиболее удачными сценами: девушки-то понятия не имели, что это Дюха выделывается. Стоило видеть их лица, когда сигарета, поднесенная к губам, начинала дымиться раньше щелчка зажигалки. Он не только это умел, старший лейтенант Панкрашин, но выпито было недостаточно для того, чтобы развеселиться по-настоящему. Это Максу вон уже хорошо – зажигает сразу с четырьмя девицами. В смысле – оттягивается, а не в смысле – балуется пирокинезом.
– Пойдем танцевать, – сказал Дюха, проследив взгляд Маришки.
– Ты, старший лейтенант, всегда в приказном порядке дам приглашаешь?
– Только младших по званию.
Они присоединились к танцующим, Макс, просияв, поманил своих пассий, и как же здорово это было – всемером, да на пьяную голову, да под хорошую музыку – плясать до упаду. До одури. До такой степени, что в веселом безумии, схватив обоих своих парней за руки, Маришка, не боясь, что ее услышат, крикнула:
– Давайте учудим что-нибудь! Давайте, а?!
И они учудили!
И падал с потолка разноцветный снег ярче цветных лазерных вспышек; взлетали, вальсируя, столики и стулья вместе с людьми; стаи пушистых колибри с беличьими хвостами вспыхивали и гасли в разноцветных лучах. А умница Макс разошелся, и состояние безбашенного экстаза охватило всех, кто был в зале.
Это было… Ах, господи, да слов таких нет, чтобы сказать, как это было! Маришка смутно помнила еще, как, кружась в волнах медленной музыки, жалела, что не может влюбиться в Дюху. Ведь хорошо было бы – куда лучше, чем любить Олега, Олежку, Зверя ее свирепого. И отчетливо понимала, что домой сегодня не вернется. Что поедет в гостиницу, и до послезавтра ноги ее не будет в доме на побережье.
Во втором часу ночи решили, наконец, что пора завязывать.
– Всё. В гостиницу, – скомандовал Дюха, доставая мобильник. – Кто-нибудь знает, по какому телефону здесь вызывают такси?
– На таксо поедем. Красота! – ухмыльнулся Макс. И протянул командиру визитку: – Сюда звони.
Краем глаза Маришка увидела что-то… Она не поняла, что именно, просто стало беспокойно. Развернувшись и вглядываясь в мельтешение света и теней, в танцующих людей, все еще в состоянии навеянной Максом эйфории, Маришка подумала, что выпила уже достаточно, чтобы невооруженным глазом увидеть обязательных в таких местах нечистиков. И тут же – как вспышка – сверкнула, рассыпая цветные блики, змеиная кожа. Тьфу, ты! Просто какая-то девица в блестящей куртке.
– Не хочу в гостиницу, – уверенно сказала Маришка. – Хочу домой.
Макс закатил глаза, а Дюха только вздохнул и терпеливо стал объяснять, почему с возвращением домой могут возникнуть сложности. Первым пунктом была, конечно, машина. Вести которую сейчас ни один из них не в состоянии. А возвращаться за ней завтра из чертовой дыры, которую Маришка называет домом – это ж полный атас. Можно, конечно, вызвать такси и смотаться туда-обратно. Но вряд ли это хорошая мысль, вызывать такси в заколдованный дом…
Маришка слушала, кивала, потом осторожно потянула невидимую ниточку:
«Альгирдас…»
«Чего тебе, ребенок?» – немедленно отозвался Паук.
Слава богу, он еще не спал!
«Я вас ни от чего не отвлекла?»
«Нас? – с бесподобной интонацией переспросил Альгирдас. – Нет, „нас“ ты не отвлекла. Орнольф спит, если тебя это интересует. А вот почему ты до сих пор не в постели?»
«Не с кем», – Маришка вздохнула.
Судя по молчанию с другой стороны, Альгирдас переваривал услышанное.
«Я домой хочу, – сообщила Маришка, – а за руль мне нельзя. И что делать?»
«Что значит, не с кем?!»
Хм, похоже, у паутинной связи тоже случались проблемы со скоростью.
Альгирдас в роли дуэньи – это было так забавно! Альгирдас, каждый жест, каждый взгляд которого вызывает томление чувств и мурашки на коже, он, знающий о сексе и пороке все, что знают люди, и еще столько же сверх того, беспокоится из-за одной невинной шутки…
Однако что-то она увлеклась, фантазируя.
«Иди к машине и сделай вот так», – велел Паук.
И перед взглядом Маришки появилось нехитрое двухцветное плетение, где каждому витку узора соответствовал свой звук. Вместе узор складывался в слова: гэрм и орха . Призыв и заклятие.
«И что?»
«„И что” – это спросят у тебя. В двигателе обитает гремлин, скажи ему, что я приказал отвезти тебя домой. Да, и рыжему не рассказывай“.
«Почему?»
«Ругаться будет. Все. Поезжай».
Связь оборвалась, и Маришка уставилась прямо в вопрошающие глаза своих мальчиков. В полутьме не разобрать, но она знала, что у Дюхи глаза карие, а у Макса – ореховые.
– Я домой, – сообщила она вставая. – Гремлин довезет.
– Нет уж, фиг мы тебя одну отпустим, – Макс тоже встал и забрал у старшего лейтенанта визитку с телефоном такси-компании. – Правда, командир?
– Это и есть твоя паутина? – поинтересовался «командир», убирая мобильный.
– Это не моя паутина, – гордо ответила Маришка, – это его паутина. Лучше телефона, да?
– Женщины, – только и вздохнул Дюха.
А гремлин действительно спросил:
– И что?
Маришка была к этому готова. А парни – нет. Поэтому когда из колонок послышался тонкий скрипучий голос, они нервно переглянулись.
– Альгирдас просил, чтобы ты отвез нас домой, – сказала Маришка. Привычка командовать домовыми духами пошла на пользу – никакого дискомфорта от того, что приходится говорить не пойми с кем, она не испытывала.
– Кто-кто просил? – переспросил голос. – отвали, смертная!
– Паук, – исправилась Маришка, – Паук просил.
– Паук приказал , ты хочешь сказать?
– Да. Он приказал.
– Даже и не знаю, – проскрипел гремлин, – имя ты не то называешь, слова не те говоришь. Как тебе верить?
Вот, блин! Маришка растерялась, зато не растерялся Макс и нагло заявил:
– А вот она Пауку пожалуется, что ты приказ не выполнил…
– Не пугай, – возмутился голос в колонках, – кто сказал, что я вас не отвезу? Отвезу. Только за руль не лезьте. И пристегнитесь. Очень мне надо, чтобы до Паука фарш доехал!
Последнее заявление Маришку слегка встревожило.
Что ж, она могла поклясться, что эта поездка запомнится пацанам надолго.
«Ауди» рванула с места в карьер. За те несколько минут, что машина петляла по городу, Маришка не раз вспомнила «американские горки», а Дюха жалобно высказался в том смысле, что где была его голова, когда он на это согласился.
Макс, устроившийся впереди, вцепился в сиденье как клещ и только ахал восторженно, когда на крутых спусках не приспособленная для таких гонок «ауди» взлетала в воздух. Проходили, казалось, минуты, прежде чем автомобиль тяжело хлопался колесами на асфальт. И, слава богу, что ночью по улицам ездит все-таки меньше народу. Потому что во время обгонов даже Маришка, поклявшаяся себе держать форс до последнего, зажмуривалась и хваталась за руку Дюхи.
Когда вырвались на трассу, стало полегче. Тут хотя бы дорога была относительно ровная. То есть, не всегда с сопки на сопку – встречались участки, где полотно летело между горок почти по прямой.
– Побыстрее? – услужливо поинтересовались из колонок.
– Не-ет, – Маришка помотала головой, – и так… нормально.
– Паук быстро любит ездить, – сообщил гремлин, – он, правда, сам водит. Я так – бортмеханик.
– Ты… вы… в смысле, гремлины… я не знала, что вы тоже среди прислуги.
– Мы не прислуга! – оскорбился их водитель. – Мы делаем, что Паук приказывает, а больше никого не слушаемся. Даже вашего брата-заклинателя не очень.
Впереди высветился огромный грузовик, и «ауди» взял влево. По встречной, страшно гудя, летела еще какая-то громадина.
– А все почему, – спокойно продолжил гремлин, пока «ауди» впритирку несся между двумя бесконечно длинными трейлерами, – потому что…
– Пожалуйста, – рявкнул Дюха, – не отвлекайся от дороги!
– …потому что для нас и заклятий-то еще не придумали. Мы ж, по сравнению с другими духами, народ молодой, вольный и образованный.
– А Паук? – слабо спросила Маришка, когда вой, рев и светящиеся бортовыми огнями чудовища остались позади. – Он вас как заклинает?
– А то ты не знаешь? – в колонках хрюкнуло. – Ему и заклинать не надо.
«Фейри тяготеют ко всему красивому…»
Да. Орнольф говорил ей это еще зимой. Он сказал тогда, что Паук – ненормально красив даже для фейри. Наверное, так оно и есть. Было бы еще с кем сравнить. Не с домовыми же духами – они если и показываются на глаза, то фрагментарно. То, там, ухо мохнатое размером с наволочку, то копыто, то лапа с когтями – еще те красавцы…
Двор, ясно видимый теперь с шоссе, был ярко освещен. Машина, не сбавляя скорости, пронеслась по обсаженной кедрами подъездной аллее. И остановилась, отчаянно взвизгнув тормозами, чуть-чуть не доехав до высокой фигуры у крыльца.
Неяркие звезды в черных волосах, белая, светящаяся кожа, и правая бровь, изумленно выгибаясь, ползет вверх:
– Я не знал, что ты приедешь не одна, – Паук открыл дверцу и подал Маришке руку.
До нее только сейчас, – зато остро, будто током ударило, – дошло вдруг, что еще недавно он не позволял ей прикасаться к себе. Не позволял даже подходить слишком близко.
– Я так соскучилась! – сообщила она, вылезая. – Подумала о тебе, и так соскучилась!
– Пить вредно, – сказал Паук, ничуть не умилившись, – особенно детям.
Кружившие над двором крохотные фейри с фонариками из цветочных лепестков – они-то и создавали иллюминацию – брызнули в стороны от выбравшихся из машины парней. С десяток крохотуль завертелся вокруг Альгирдаса, смеясь и болтая, норовя устроиться на плечах, облитых серым шелком рубашки.
Какое-то время тяжелая пауза была заполнена только их звонкими, мелодичными голосами. Альгирдас оценивающе смотрел на гостей. Гости – на него. Как в первый раз. И на Маришку – тоже как впервые.
– …! Я аж протрезвел, – сказал наконец Макс.
По бледному, точеному лицу Паука тенью скользнуло недовольство.
– Вас проводят в ваши спальни, – уронил он нежным, холодным голосом. И, не прощаясь, направился в дом.
Маришка заторопилась следом. Только для того, чтобы услышать недовольное:
– Предупреждать надо, Маринка.
– Не сердись, – попросила она.
Дура! Дура чертова! Ведь знала же… то есть, знала, что не стоит людям видеть лишний раз Альгирдаса, но не знала, что он будет ее встречать. Ну, правда же, не знала! Нормальные люди спят в это время… Ох, нашла нормального!
– А ты почему не спишь? – спросила она печально.
– Я никогда не сплю.
– Правда?
Вместо ответа Альгирдас покосился на нее сверху-вниз. И, кажется, улыбнулся.
– Топай в постель.
Так же как давеча Орнольф, он слегка подтолкнул ее к лестнице.
– Альгирда-ас, – протянула Маришка, хлопнув ресницами, – можно я…
Лицо его судорожно дернулось, как будто задел языком больной зуб.
– Не растягивай слова, ребенок! Или я решу, что ты дразнишься.
– Не буду. Но можно я тоже с тобой не посплю. У меня весь режим на фиг сбился.
Паук молча пожал плечами. И Маришка поплелась за ним, гадая, было это разрешением или запретом.
Вообще-то, конечно, Дюха с Максом приехали не для того, чтобы Маришке было не так одиноко в волшебном доме. Макса – очень перспективного эмпата – откомандировали в Приморье для помощи тем бывшим зомби, кто оказался родом с Урала. В Прибрежном вообще собрались эмпаты со всей России, и Макс даже не скрывал своей гордости тем, что работает бок о бок с людьми, по чьим книгам ему довелось учиться.
А Дюха… Дюха – командир. Он боевик в первую очередь, но кроме этого еще и отец солдатам, и если уж большая часть группы оказалась в Приморье, так и старшему лейтенанту Панкрашину самое место там же. Маришке и раньше не было скучно – Орнольф ведь не даст заскучать, а, не дай бог, поймает за этим занятием, тут же нагрузит какой-нибудь работой, – но в эти две недели она едва выкраивала время для занятий.
С утра пораньше провожала Макса в Прибрежный. Потом они с Орнольфом уезжали во Владивосток. Иногда Орнольф задерживался в городе: у него были какие-то дела с Адой Мартиновной. А Маришке разрешили наконец-то работать по специальности, и за несколько дней она, кажется, как родную квартиру изучила все «плохие» места Владивостока и пригородов.
Сколько, оказывается, всякой нечисти обитает рядом с людьми! Знала бы об этом раньше, заперлась бы дома и нипочем не вышла на улицу. Даже к мусоропроводу не ходила. Теперь, конечно, совсем другое дело. На пару с Дюхой, всегда под наблюдением двух-трех магов ИПЭ, Маришка сдавала свою первую летнюю практику. Не важно, что на дворе апрель. Не важно, что Орнольф не в восторге от того, чем она занимается. У Орнольфа свои взгляды на жизнь, изрядно устаревшие. А вот Альгирдас, например, нисколько не против того, чтобы Маришка, пока есть время, шлялась по помойкам и подворотням Владивостока, убивая мелких мусорных демонов. С чего-то же надо начинать. А охотники всегда начинают с уборки мусора, так Паук и сказал. И то, что у этого мусора есть зубы и когти, и изрядное количество убойных заклинаний, всего лишь издержки профессии.
Удивительным образом разделились их мнения, Орнольфа и Альгирдаса. Датчанин считал, что задача Маришки в том, чтобы, находясь в безопасном месте, обеспечивать оперативную группу чародейской поддержкой. Именно так и работали маги ИПЭ: изготовляли амулеты и талисманы, гадали, указывали благоприятное время для проведения операций, в случае необходимости призывали на помощь союзников разной степени могущества или давали бойцам возможность причинять вред противнику на разных физических планах.
– Ты не сделаешь из малышки мага, – сказал Паук, когда они с Орнольфом заспорили об этом, – она чародейка и будет сражаться наравне с другими бойцами.
– Разве не Паук Гвинн Брэйрэ утверждал, что из женщины никогда не выйдет охотника? – невинным тоном поинтересовался Орнольф.
– Ошибся, – пожал плечами Альгирдас, – подумаешь, невидаль!
И конечно он был прав, а Орнольф совершенно напрасно переживал по поводу Маришкиной безопасности.
А с магами из ИПЭ она порой чувствовала себя диковинным животным, которого ученые наблюдают в различных условиях. Чары совсем не походили на магию, но маги изо всех сил пытались понять, что же это такое. Маришка же давала им предостаточно материала для изучения.
И все равно, даже понимая все это, она всякий раз с замиранием сердца слушала план очередной операции. И с радостным недоверием прислушивалась к чувству причастности, раньше почти незнакомому. Учась на журфаке, Маришка сознавала свою общность с остальной журналистской братией, и ей равно приятно было выслушивать как похвалы в адрес СМИ, так и ругань, которой было значительно больше. Приятно, потому что она знала, что уже вошла в большую, пусть и недружную семью. Что, какими бы словами не называли журналистику и журналистов, какая бы грызня не шла внутри этого громадного клана, для нее, Маришки, с некоторых пор существуют понятия «свои» и «чужие». И она – своя. И от чужих, если понадобится, ее всегда защитят. И… и вообще. Вот.
Совсем иначе чувствуешь себя, сидя в укрепленной заклинаниями машине ИПЭ, в последний раз прокручивая в голове основные детали задания. Здесь не просто «свои», здесь от своих может зависеть жизнь, и «чужие» зачастую смертельно опасны. А ощущение того, что ты отличаешься, действительно отличаешься от других людей не сравнить с чувством превосходства, которые испытывала Маришка когда-то, предъявляя удостоверение корреспондента.
Нет. Теперь она не считала себя кем-то вроде члена масонской ложи. Просто знала: она – другая. И превосходство ни при чем.
Макс подарил ей диск с записями песен ипэсовцев – их много оказалось, песен, и совсем старых, годов еще пятидесятых, и новых, современных, отчаянных. Старые были лучше: о боях, о любви, о том, что нужно защищать свою Родину и все такое. Наивно, да. Ну и что? Маришке все равно нравилось. И юморных песен раньше писали куда больше. А еще – про экологию.
Новые песни были страшные. Как и жизнь, наверное.
И содрогаясь, в пластмассу закованы,
воют в витринах голодные клоуны,
дико скрежещут их желтые пальцы о бледный порог.
Клоуны бьются, выбраться рады бы —
и провожают жадными взглядами
длинный багровый трамвай,
проползающий в ночь, как холодный хот-дог. [45]
Маришка возвращалась домой, смотрела на окружающую ее роскошь и где-то в глубине души начинала понимать, почему в ИПЭ так не любят Паука и Касура. Когда голова еще гудит от заклинаний, а перед глазами мельтешат сцены последнего боя, когда в наушниках гитарные струны звенят о том, что ты бессмысленно погибнешь, защищая людей, которым это не нужно… в такой ситуации чертовски раздражает сознание, что два могущественнейших чародея пальцем о палец не ударят, чтобы сделать хоть что-то! Маришка не знала, что именно. Не все, наверное, упиралось в магию и деньги. Но и того и другого отчаянно не хватало.
Однако проскальзывала на краю зрения полупризрачная тонкая фигура, прекрасная, как белая ночь, и против воли Маришка оборачивалась, искала взглядом струящийся черный шелк волос, сияние бледной кожи, и улыбалась в ответ на его улыбку.
Он осторожен стал, Альгирдас Паук. Даже дома не расплетал тонкую сеть отвода глаз. Оставался неслышим и невидим, пока не убеждался, что Маришка одна, что никакие гости не вертятся рядом с ней.
– Поужинаешь с нами? – спрашивал Альгирдас.
– Если ты поужинаешь с нами, – подначивала Маришка.
Он никогда не ел, все так, но последние дни не чуждался составить им с Орнольфом компанию за столом. Запахи кофе и хорошего табака стали для Маришки самыми любимыми. А еще она не раз ловила себя на том, что на сердце теплеет при взгляде на бутылки с коньяком. Ей-ей, даже если этот коньяк не имел ни малейшего отношения к тому, который любил Альгирдас. Просто… ну, цвет-то, в общем, похож.
И в память сразу приходит круглый бокал, на дне которого светится темно-янтарная влага. Один из моментов, которые смущали Маришку, несмотря ни на что, хотя она уже язык стерла напоминать себе, что нужно шире смотреть на жизнь. Орнольф греет бокал в ладони, а Паук, привычно расположившийся у ног датчанина, время от времени обхватывает его ладонь длинными пальцами и делает маленький глоток.
Он сам не может согреть коньяк до нужной температуры. Все дело только в этом. Да. Холодные руки, весь холодный, это Маришка помнила еще по тем объятьям в башенке на Меже.
Дело только в этом. Только в этом!
Идеально дополняющие друг друга противоположности, сила и мощь, а рядом утонченное до издевки изящество… но – ведь оба мужчины! Почему же ничего в душе не противится, когда фарфорово-бледная рука тонет в широкой ладони, когда губы Орнольфа касаются тонких белых пальцев с идеальным маникюром на острых ногтях, почему нет сил отвернуться от сплетающихся рук, и сплетающихся взглядов, и смешавшихся рыжих и вороных прядей – проблесков пламени в черном, шелковом сиянии?
Они не люди. Люди такими не бывают. Такими… идеальными.
От этого все становилось как-то проще.
Дивным существам позволено больше, и, возможно, в Волшебной стране такие отношения в порядке вещей. Так чего ради изменять себе в тварном мире?
Хотя в том, что Орнольф человек, Маришка не сомневалась. Точно так же, как была уверена в том, что Альгирдас – фейри.
Днем у нее была одна жизнь. Ночью – другая. Две недели душа раскачивалась, как на качелях. С утра – работа, почти на глазах у людей – городские свалки, мэрия, рестораны, школы, оба вокзала, порт, подземные гаражи… Такой большой город – с ума сойти можно. Вечером – учеба. И разбор полетов. Орнольф – это вам не экзаменаторы, он редко хвалит, а уж про Паука и говорить нечего, от него Маришка, пожалуй, оценки выше «удовлетворительно» не получила бы, даже прыгни она выше головы.
Одно только не вызывало сомнений: за прошедшие месяцы Маришка узнала гораздо больше, чем ей казалось. То есть как только доходило до практического применения чародейской науки, в памяти не просто всплывали выученные заклятья, но и получалось наилучшим образом распределить силы, занять наиболее выгодную позицию, атаковать или защищаться так, что Маришка сама диву давалась: откуда что взялось. Она уже получила «отлично» за тактическое применение магии, хотя экзаменаторы немало поспорили между собой, можно ли считать магией чародейство. И, между прочим, пятерочку свою Маришка заработала в счет следующей практики. При обычных обстоятельствах на первом курсе ей не светило ничего интереснее работы в виварии.
Так-то!
Хм, вот только всем, кто хоть чуточку смыслит в психологии, известно, что эмоциональное «раскачивание» не идет на пользу душевному здоровью.
– Ничего, – сказал Орнольф, – если хочешь быть бойцом, привыкай. Мы гораздо лучше сражаемся на грани психоза.
И не понять: то ли он смеялся, то ли говорил всерьез.
– Вот ему, – кивок в сторону сосредоточенно красящего ногти Альгирдаса, – нужно быть спокойным и собранным. А тебе или мне – наоборот, всегда быть на эмоциональном пике.
Это да, насчет пика все правильно, это Орнольф еще зимой объяснял. Только вот из них двоих именно рыжий спокоен как дохлый морж, а Паук наоборот всегда готов взорваться. Если только ногти не красит. Да уж! Вот процесс, поглощающий его целиком.
Альгирдас медленно обернулся к Маришке. Гибкое, змеиное движение. Чуть теплилась на губах ленивая улыбка, и отрешенная печаль мерцала в прекрасных, темных глазах. Мягкий, скользящий контраст между взглядом и улыбкой сковывал внимание, заставляя все более пристально всматриваться в тонкое, прозрачно-бледное лицо.
Чтобы в какой-то момент понять, что уже не можешь отвести от него глаз.
И чтобы безмолвно таять от счастья, смотреть и смотреть. Бесконечно. Всегда.
Пик эмоций – это он и есть, Орнольф переживает его ежеминутно, всякий раз, как видит своего возлюбленного. Не зря же именно к Альгирдасу он обращается за поддержкой, когда творит особо сложные чары.
И кто, поняв это, не согласится с Максом?!
Днем – работа, вечером – учеба. А ночью, когда все в доме засыпали, и даже духи, наверное, исчезали по каким-то своим делам – долгие беседы с Альгирдасом.
Ни о чем. Обо всем. С ним проще, чем с Орнольфом – странно, но так и есть. Ему всего двадцать, или всегда двадцать, почти ровесник. Он колкий, язвительный, внимательный и добрый. Ему многое интересно, он почти ничего не знает, он слушает с недоверчивым удивлением и часто вспоминает то, что читал в книгах.
А книги совсем не похожи на жизнь.
– Я, наверное, могу в тебя влюбиться, – призналась Маришка однажды, – не потому что ты красивый, а просто так.
В ответ она получила улыбку, от которой чуть сердце не остановилось.
– Об этом можешь не беспокоиться. Просто так в меня даже Орнольф не влюбился бы.
Так беззастенчиво-легко… И так несправедливо по отношению к себе. К ним обоим.
– Он… вы… – Маришка сбилась, почувствовав, что краснеет, – неправда! Разве любят за внешность?
– А за что?
– За другое, – брякнула она, – не знаю… за что-нибудь… И вообще, любят вопреки. Да ты смеешься, Паук!
– А как мне не смеяться? Боюсь даже представить, что ты придумываешь поверх того, что можешь увидеть.
– Больно мне надо придумывать! – возмутилась Маришка.
И потом они долго молча курили, глядя на море за окном. Пока она не собралась с духом и не спросила:
– А вы все такие… ну, твой народ. Ты сид, да? Или эльф?
Слышать смех Альгирдаса было отдельным удовольствием. Он нечасто смеялся. Собственно, в первый и последний раз Маришке насмешила его, когда сравнила с фикусом. И вот сейчас.
– Я литвин, – вздрагивающим от смеха голосом простонал Паук, – сейчас, наверное, мог бы считаться белорусом. Мы стали называть себя русскими раньше, чем вы, московиты.
Дошло до нее не сразу. Когда дошло, Маришка долго осмысливала услышанное. А потом спросила, потеряв остатки деликатности:
– Так ты человек?
– Конечно.
– Но почему ты такой красивый? Я думала, только сиды… да и те в сказках.
– А я красивей сидов, – сказал он очень просто, – и уж, конечно, красивей эльфов. А так же ангелов, демонов, богов и тех, кого принято так называть. Неудавшийся творческий замысел.
– Неудавшийся? – не поняла Маришка.
Альгирдас развернулся на стуле и уселся на нем верхом, обняв выгнутую спинку. Смерил Маришку веселым взглядом, словно оценивая степень ее непонимания и готовность воспринимать объяснения.
– Все просто. Я – результат ошибки, закравшейся в процесс созидания. Мой творец хотел создать идеал могущества. Один, естественно, – на то и идеал. А получились два человека. Близнецы. Один, к тому же, калека. Когда же, наконец, в результате различных… хм-м, пертурбаций, двое слились в одно, идеальное могущество успело выродиться не пойми во что.
– В совершенство, – пробурчал Орнольф. И Маришка подпрыгнула от неожиданности. Время-то, оказывается, к рассвету. Орнольф всегда просыпается к этому часу и прекращает их с Альгирдасом ночные посиделки. – В слишком много воображающее о своей осведомленности совершенство. Хотя в остальном Хельг прав, вышло приблизительно так, как он рассказывает. Его сестра… она погибла, а Хельг стал тем, что он есть.
– Да что ты об этом знаешь?! – фыркнул Паук.
– О тебе? Или о твоей сестре? – долгий, пронзительный взгляд, которым обменялись эти двое, явно не предназначался для чужих глаз. – Немного, это точно. Я даже не знаю, кого из вас полюбил тогда. В любом случае, выбирать давно уже не приходится.
– Вы, ребята, извините, – Маришка заставила себя отвести взгляд, однако пробежавший между чародеями ток почувствовала всей кожей, – я думала, что я человек раскрепощенный, продвинутый и вообще… Но этого я все равно не понимаю.
– Не понимаешь… – мелодично повторил Альгирдас. – И никто не понимает. Мы тоже. Иди спать, ребенок, тебе с утра опять крыс по помойкам гонять.
Сумасшедший дом! Сумасшедший фейри. Медленно едущая крышей чародейка. Один Орнольф нормальный, и тот – гей. Ой, мамочки, ну и жизнь у тебя, лейтенант Чавдарова!
…Ей только очень не нравилось то, что ее парни – и Макс, и Дюха – изменили решению поселиться в гостинице и жили теперь, как собирались с самого начала, под крышей волшебного дома. Маришку так и подмывало спросить, как часто они оба видят Альгирдаса во сне? Каждую ночь? Или через раз? Но она старалась вообще не касаться этой темы. Макс, он позволял себе очень… резкие, да, резкие и грубые высказывания. Дюха каждый раз одергивал его, но Маришке казалось, что на самом деле командир готов подписаться под каждым словом. И, господи, все это после того, как они дважды на несколько минут увидели Паука. Зимой и – вот, две недели назад, когда Альгирдас неосторожно попался им на глаза во дворе.
Это и есть тот эффект, о котором говорил Орнольф?
За Макса Маришке было стыдно. А за Альгирдаса – обидно. Еще и потому обидно, что возразить нечего. Она знала, что иначе, чем у них с Орнольфом, просто не может быть. Невозможно иначе. Знала, но когда не видела их, начинала сомневаться. А слова… похабные слова… грязь, пятнающая чистую красоту Альгирдаса – за этой грязью тускнел его ясный, пронзительный свет. И слыша бесстыдные насмешки Макса, Маришка думала, что ведь, в сущности, он просто называет вещи своими именами.
Просто… нет, не так это просто. Ей казалось, что он пытается испачкать то, чего не может получить.
Нет уж, лучше вообще не думать об этом.
Нелюди, нелюди, нелюди! Да. Так – правильно.
Время шло, и Альгирдас становился все беспокойнее. Снова, как в первые дни после приезда сюда, он, казалось, не находил себе места. И Маришка объясняла это тем, что ничего нового не происходит. Это для нее жизнь полна была событий, каждый день удивлял или пугал чем-нибудь, и заставлял задуматься. А Паук, запертый в четырех стенах, или в пределах тварного мира, – уж кто там знает, что его больше гнетет, – конечно же, маялся. Он, в отличие от Орнольфа, ведущего, как выяснилось, довольно активную жизнь, не занимался ничем полезным.
А Орнольф мог бы объяснить Маришке, что проблема отнюдь не в безделье. Сам он, действительно, был очень занят, но занятия эти не выходили за рамки обычной работы обычного смертного бизнесмена. Деньги, они ведь не берутся из воздуха. Это фейри ничего не нужно, да вот Пауку, когда он живет на Меже – у них там свои тонкости. А люди в деньгах нуждаются постоянно. Особенно организации вроде ИПЭ, которые так и норовят подсунуть какую-нибудь смету, стоит лишь заикнуться о том, что Касуру с Пауком снова нужны их услуги.
Нет, их, разумеется, нельзя назвать нахлебниками. Они нужны и полезны. И если уж на то пошло, вольные охотники Паука тоже не святым духом кормятся, хотя, конечно, по большей части Альгирдас сам обеспечивает их всем необходимым…
Словом, не в безделье была проблема. Уж чего-чего, а дел у Паука Гвинн Брэйрэ всегда было в избытке. Сидеть в центре всемирной паутины, поддерживая связь и с фейри, и с людьми, отдавать распоряжения, распределять ресурсы, постоянно быть в курсе новостей – работенка нисколько не легче, чем у теневого финансового магната. А сейчас, когда ему приходилось почти вслепую отыскивать бывших зомби, случайно освобожденных Артуром, у Хельга дни и ночи были загружены делами под завязку. Как он справлялся со всем, Орнольф понимать отказывался.
Беда была в том, что уже две недели Паук никого не убивал, ни с кем не дрался и вообще сидел дома, ограничиваясь тем, что мордовал Орнольфа и иллюзорных врагов в спортзале.
Ему этого мало. Кровь сказывается – дурная кровь, проклятая и очень уж горячая. Тело она не согревает, зато душу жжет.
Поэтому, когда к исходу второй недели Альгирдас исчез, оставив короткую записку: «Похоже, в море снова неспокойно. Пойду искать кого-нибудь», Орнольф даже не удивился. К этому все шло. Паук отправился в те области Межи, где никого, кроме врагов у него не было.
«Влипнешь в проблемы – сам убью!» – сообщил Орнольф, дернув далеко протянувшуюся нить паутины.
Ответа он, конечно же, не дождался.
… Его не было два дня. И хотя они не сидели без дела эти дни, наоборот, дел как будто становилось все больше: огромный город нуждался в ежедневной чистке и уборке, все равно казалось, что время остановилось, и вообще жизнь закончилась.
– Чем меньше вокруг педиков, тем лично мне спокойнее, – заявил Макс, когда узнал, что Паук исчез.
Дюха промолчал, только поморщился. Похоже, Макс и его начал доставать своей непримиримой гомофобией. Сапожник без сапог – вот так это называется. Эмпат, который не может понять, что пора бы остановиться…
А Альгирдаса не было два дня. Не так уж долго. Для Маришки после школы Орнольфа, приучившего ее к Пауку, как приучают лошадь к седлу, собаку – к поводку и ошейнику, ничего страшного не было в том, чтобы не видеть Паука два дня, или десять, хоть год. Он есть где-то, она связана с ним. Этого достаточно. А вот Макс, он уже к вечеру стал беспокоен и резок, нервничал, огрызался на самые невинные замечания. Утром Маришка заметила, что та же болезнь настигла и Дюху.
А вернувшись с работы, она уже и сама не знала, что делать. Ее тянуло туда, где был Паук, где пахло его сигарами, где, рассыпанные по столу, блестели его украшения, где осталась небрежно брошенная в кресле книга с закладкой.
Клеммы греются, так выразился Орнольф зимой. Чары в серьге смягчают действие, производимое Альгирдасом на людей, смягчают, но ведь не сводят на нет. Почему им, Дюхе и Максу, Орнольф не помог так же, как помог полгода назад Маришке? Было это небрежностью? Или им помогли, но у ребят не было незримой ниточки, связывающей их души с душой Паука, а значит не было и защиты?
Им помогли привыкнуть, а дальше – как хотите. И лучше им уйти, пока есть возможность. Лучше. Но ведь они не уйдут.
А вечером в пятницу они еще в холле почувствовали: что-то изменилось. И Орнольф, даже не сняв куртку, быстро пошел, почти побежал на третий этаж. А Маришка, может, и позлорадствовала бы по поводу того, как, не озаботившись и предлогом, ее парни заторопились вслед за датчанином, если бы сама всей душой не стремилась туда же.
Увидеть его! Ничего больше не нужно.
Паук, скрестив ноги, сидел на диванчике и сосредоточенно расчесывал волосы. Вдумчивый и серьезный. Он не бывал таким, даже когда беседовал с Орнольфом о каких-нибудь жизненно важных материях. Разве что, когда ногти красил.
Как только они вошли… то есть Орнольф вошел, а парни, те вломились, чуть не отталкивая друг друга, Паук бросил на всех скучающий взгляд, положил гребень и свернул волосы в узел на затылке.
– Привет, – бросил Орнольф.
– Привет, рыжий, – пропел Паук, – здравствуй, Маринка.
Она только кивнула, глядя на него во все глаза. И не она одна смотрела, это уж точно.
Выглядел он… Ну, вот как Дюха с Максом о нем отзывались, так он и выглядел. И одновременно – не так. Совсем не так.
Кожаные штаны, облегающие, как… хм… ну, как могут облегать мягкие кожаные штаны, сшитые точно по мерке? Кожаная жилетка, надетая прямо на голое тело. Черное – на фарфоровой, светящейся белизне. Резкий контраст, подчеркивающий хрупкость точеной фигуры, длинную шею, тонкие ключицы, перечеркнутые серебряными ручейками цепочки с пауком.
Хрустальная статуэтка, рядом с которой страшно даже дышать.
Но вот он встал, неспешно и гибко, так вода течет, так разворачивает кольца большая змея. И перелились мускулы под гладкой кожей. А в темных глазах откровенная, недобрая насмешка.
Темные глаза. У Маришки уже и у самой выработалось что-то вроде рефлекса – заглядывать в глаза Пауку. Какие они? Цвет его радужки менялся без признаков какой-либо системы, но чем светлее она становилась, тем бо'льшие проблемы это означало. Для Паука. И чаще всего – для Орнольфа.
А если глазищи его, как сейчас, такой насыщенной синевы, что кажутся черными, значит, все в порядке. Все хорошо. И если чем и недоволен Альгирдас, так… чем-то, что ему не нравится. Да уж! Никогда не угадаешь, что именно разозлило его высочество на сей раз.
Впрочем, сейчас-то как раз все понятно. Альгирдас ждал Орнольфа. А вломилась толпа придурков, причем двое из них и так-то, по его мнению, лишние, а уж в подобной ситуации…
В какой?
Он ждал Орнольфа. Ждал. Орнольфа. Одетый… или, уж, правильнее будет сказать – раздетый так, что… что места не остается двусмысленностям. Вечер на дворе. Почти ночь. И какого черта они все тут делают?!
– И какого черта они тут делают, рыжий? – спросил Альгирдас прохладно. – Маринка, к тебе это не относится. Хотя, в это время детям пора ложиться спать.
– Зашли на минуту, – ответил Орнольф. Добрый, хороший, замечательный Орнольф, всегда готовый спасти жертв Паука, даже если сам мечтает притопить их поглубже! – Уже уходят.
Сказал, как будто вычеркнул их троих. И пошел к Альгирдасу.
Тот заглянул ему в лицо, в беспросветной синеве взгляда мелькнуло что-то кошачье, и закрыл глаза, когда Орнольф обнял его за талию, мягко притянув к себе.
– Давно ты вернулся?
– Уже устал ждать.
– Нашел что-нибудь?
– Что-нибудь, любовь моя. Нечто, что тебе понравится.
Их поцелуй, мимолетный как тень от падающего листа, мог растопить ледяную глыбу. Столько тепла в коротком прикосновении губ. Как же они любят друг друга!
– Вы долго будете пялиться? – буркнула Маришка, ткнув Дюху в бок. – Неясно что ли – не до нас сейчас.
Закрывая дверь, она думала, что если Дюха или Макс скажут что-нибудь, какую-нибудь мерзость, она убьет обоих.
Они не сказали. Ничего. И Маришка их не убила.
Макс заглянул к ней, когда она просматривала почту.
– Ты прикинь, они уехали! Куда-то на юг, вдоль берега. Представляю себе! – он прикурил две сигареты, одну протянул Маришке. – Я телефон в машине забыл, а он же с маячком. Как думаешь, Орнольф, когда его найдет, не подумает, будто мы шпионим?
– Кино обсмотрелся, – буркнула Маришка. – Орнольф не дурак и не параноик. Долго бы вы тут прожили, если б шпионили?
– Не знаю даже, – лейтенант Адасов вздохнул, печально глядя на струйку дыма, – Чавдарова, вот ты же маг, да? Ты скажи, это какое-то воздействие? Приворот? Что с этим делать?
– С чем, Макс?
Все она поняла. И так отчетливо вспомнила то, что они успели увидеть в гостиной, что аж зажмурилась, стараясь прогнать воспоминания.
…Большая загорелая рука на девически тонкой талии обнимает с осторожной нежностью. Пальцы пробегают по пояснице, и их ласковое прикосновение заставляет Альгирдаса податься вперед, прижаться к Орнольфу бедрами, гибко прогнуться, подняв лицо для поцелуя.
– С чем? – переспросила Маришка еще раз, мучительно краснея.
– С этим. Это же ненормально. Я эти два дня ни о чем больше думать не мог, и Дюха тоже. Блин, Маришка, они ведь не желают нам зла, я знаю, я же эмпат, но как так получается, что все хуже и хуже? Мне сны снятся, – он помолчал, – так не должно быть.
– Максик, – Маришка глубоко затянулась, – нет никакого приворота, никаких заклинаний. Все у тебя в голове, но это нормально. Честное слово, нормально. Хочешь, я сделаю так, чтобы тебе ничего не снилось?
– Хочу, – печально сказал Макс.
– Тогда иди спать. Больше никаких снов, обещаю.
– Спокойной ночи, – Макс погасил в пепельнице сигарету, пошел к дверям и уже на пороге остановился: – Ты уверена, что это нормально?
– Уверена, – улыбнулась Маришка.
Дверь за Максом закрылась. Мягко щелкнул автоматический замок.
Забыв о почте, Маришка бессмысленно смотрела в монитор, машинально выпевая заклятие спокойного сна. Для Макса и, на всякий случай, для Дюхи. Командир ведь не придет и не попросит. О таком – точно не попросит.
Заклятие было несложным. И думалось Маришке не о чарах. А если о чарах, то совсем не о тех.
Они ничего не стыдятся. Им нечего стыдиться. И Маришка знала: расскажи она Орнольфу о том… о том, что говорят о них, он даже не рассердится. Он, может быть, удивится, потому что наверняка они с Пауком даже представить не могут, что кто-то посмеет мешать с грязью их любовь. Потому что это невозможно – грязь невозможна там, где сердце плачет от хрустальной чистоты и нежности. Орнольф не рассердится, он удивится, он засмеется, он скажет: «Что нам за дело до них? Что нам за дело до всего мира? Ведь мы – это мы».
Орнольф скажет это другими словами, но именно так. И будет прав. Однако как объяснить это Максу? Как объяснить командиру? Как… что сказать тем ипээсовцам, которые на свое счастье или беду видели Паука в Прибрежном? Видели его с Орнольфом, а сейчас пачкали слухами и пересудами, грязными словами, еще более грязными мыслями. Им не нужно ничего говорить, объяснять бесполезно, да и не знает она, как это объяснить.
Просто… обидно. Очень.
ГЛАВА 10
Она уже заснула и видела сон. А может быть, засыпала, думала, что спит, и не отличала сон от яви. От яви ли? А почему нет? Ведь не могла же Маришка придумать такое.
Она видела их на берегу, видела Альгирдаса, прекрасного, как божество океана. Его тело светилось в темноте, и светился океан, и волны обнимали его, пытались удержать, стелились под ноги – счастливые, что могут прикоснуться к совершенной красоте. А Паук только смеялся над ними, гибко изогнувшись, отжимал длинные волосы, и кожа его была соленой от океанской воды… и он перестал смеяться, когда Орнольф подошел ближе.
Никогда не видела Маришка, чтобы Орнольф целовал его так наяву. С нежностью, но нежностью властной и жадной, языком раздвигая податливые губы, врываясь в рот, прикусывая нежную кожу.
А пальцы с острыми черными ногтями впивались в спину датчанина, оставляя тонкие, кровавые полоски.
Орнольф ласкал Альгирдаса. Его ладони, знающие наизусть каждый сантиметр этого прекрасного тела, исследовали его, открывали заново. Снова и снова заставляя Паука тихо, задыхаясь, повторять одно только имя: «Орнольф… Орнольф… А-а-ах…»
Стон, полный сладкой муки, едва не разбудил Маришку.
Как это? Разве можно проснуться во сне?
Они смотрели в глаза друг другу – любовники, братья, люди или демоны, – есть ли разница? Они смотрели в глаза друг другу, и тела их переплетались, сливались в одно, и сплетались души. Господи, можно ли любить друг друга больше, чем эти двое? Можно ли хотеть друг друга сильнее, чем они? Можно ли брать друг друга нежнее и настойчивей, ласковей и безумней, с большей страстью и упоением?
Маришка видела то, что всегда боялась даже просто представить. А сейчас она смотрела, смотрела, не отрываясь, и ей не было стыдно. Ни за себя. Ни за них.
…– Всё, – Альгирдас остановил машину, – дальше пешком через скалы, там пляж внизу.
– Ты привез меня сюда, чтобы показать пляж? – недоверчиво хмыкнул Орнольф.
– А то ты пляжей не видел! – Альгирдас развернул карту, ткнул пальцем, – нам сюда, рыжий. Прямо в океан. Плавать еще не разучился?
– Столько не живут, сколько нам проплыть надо, – Орнольф прикинул расстояние. – И что там? Корабль с сокровищами?
– Корабль с нежитью, – сладко, как об именинном пироге сообщил Альгирдас. – Абордаж! Мы – спина к спине у грота, против тысячи вдвоем… М-м? Давно их не было, а?
– Против тысячи? – датчанин задумался. – Да уж, прилично. Это не корабль, Хельг, это теплоход какой-нибудь. И грот-мачты там нет.
– Ну… – Альгирдас слегка сник, – нежити там тоже не тысяча. Сотни две – две с половиной. Но нам ли кочевряжиться? Бери, что дают, рыжий, к людям их выпускать все равно нельзя.
– И откуда ты о них узнал?
– Да так… – Паук дернул плечом, – рассказали. Больше никому ничего не расскажут.
– Догадываюсь… – проворчал Орнольф, – как же ты справился без меня?
– С этого начать надо было, рыжий. Еще там, дома. Как же ты без меня, Хельг, бедненький?! А я бы сказал: плохо, любимый. Мне без тебя всегда плохо. Ладно, справился же. Ну что, идем?
– Раз уж плыть придется, дай мне время переодеться.
– О, конечно, любовь моя! – Альгирдас толкнул дверцу и выпрыгнул из машины. Легкий и тонкий, босой, весь натянутый как серебряная струна. Ветер дунет – зазвенит чисто и ясно. Он переодеваться не собирался. Понятно теперь, почему оделся так…э-э…так интересно. Оказывается, не только для того, чтобы вогнать в краску мальчиков и дать им простор для фантазий на всю ночь. И до чего же хорош, паршивец! Залюбуешься.
На каменистом пляже – покатом пятачке в окружении высоких острых скал, Орнольф в последний раз проверил снаряжение.
Из оружия у него был только нож, пристегнутый к бедру. А Хельг, понятно, пренебрег и этим. Его оружие всегда при нем – руки и ноги, и ничего смертоносней природа не создавала.
В общем-то, и Хельг тоже не ее, не природы, заслуга.
Орнольф заплел ему волосы в тугую косу. Альгирдас, в свою очередь, помог стянуть в хвост рыжие патлы Орнольфа. В воду они бросились на перегонки, но конечно Паук успел раньше и, кувыркнувшись, окатил датчанина потоком воды с лопастей широкого раздвоенного хвоста.
Он перекидывался в дельфина – такой уж характер. Орнольф становился китом-касаткой. Опять же, кому что нравится.
Дельфин несся впереди, веселился, нырял, вертелся, выпрыгивал из воды, сверкая под звездами гладкой черной шкурой, вздымал тучи алмазных брызг.
Если бы касатки могли улыбаться, Орнольф улыбался бы сейчас, глядя на Хельга, счастливого от носа до хвоста.
Давно они не плавали вместе.
Паук легко ориентировался и в море, и на земле, и в поднебесье. Без него Орнольф заплутал бы в бесконечных переходах из тварного мира на Межу, в волшебные воды тамошнего океана, и обратно – в тварный мир, уже в другом месте, вдали от всех берегов. Пауку не нужна была карта. Он летел вперед, по прямой, в точку, где должны были пересечься пути их и захваченного нежитью судна. И когда, в очередной раз выпрыгнув из воды, увидел на фоне неба силуэт теплохода, громаду, которая отсюда, снизу, поражала воображение, он засвистел от радости и предвкушения близкого боя, позабыв о том, что с Орнольфом можно разговаривать иначе, не на дельфиньем музыкальном наречии.
Сотни две – две с половиной. Когда ты повзрослеешь, Эйни? Хочется думать, что никогда. Потому что Орнольф, взрослый, – даже, пожалуй, старый, – такой мудрый, аж самому порой становилось противно, Орнольф никогда не сунулся бы одиночку или даже вдвоем с Альгирдасом в адскую клоаку посреди враждебного океана. А если не они, то кто? Отправлять сюда людей, тех, кого Хельг по привычке называет охотниками? Да это смерть для них! Смерть для людей – пища для нежити.
Здесь все было враждебным: волны, воды, ветер, стаи фейри, окружившие на подходах к судну. И первый бой пришлось выдержать с ними. Но это была работа для Орнольфа – для чародея. Не сказать, чтобы сложная, с учетом того, что заклинания подхватывает и доплетает Паук Гвинн Брэйрэ, способный в скорости и мастерстве плетения чар потягаться с кем угодно даже из дивного народа.
Однако как же он справился с подобными тварями в одиночку? А ведь как-то сумел, иначе откуда бы узнал о захваченном судне?
Орнольф всегда неуютно чувствовал себя, когда в воде перекидывался из касатки в человека. А здесь следовало еще и со стихиями быть осторожнее – только вода и воздух. Их активизация не вызовет подозрений на борту, не поднимет тревогу. Он черпал силу, Паук ловил заготовки и быстрее, чем Орнольф успевал подумать о следующем заклинании, ткал новые и новые чары.
Хельг – кладезь силы, которой не может воспользоваться, и которую не может отдать никому, кроме своих охотников. Да и те в состоянии принять лишь крохотные порции. Огромное и бесполезное могущество… Как же все-таки обидно, что он растратил собственный талант! И на что? На месть! Последнее дело – вкладываться полностью, без остатка, в то, чтобы отомстить врагу. Последнее… Но разве объяснишь это Хельгу? Разве ему вообще можно что-нибудь объяснить?
Орнольф стряхнул наваждение, ощутил мимолетное, нежное касание паучьей нити. Хельг извинялся за то, что не уследил. За то, что враждебные чары добрались до Касура, обойдя паутинную защиту.
…Когда последние фейри были уничтожены, теплоход уже поравнялся с магами. Задохнуться можно было в тянущемся по воде, над водой, тяжко пахнущем шлейфе смерти и страха. Альгирдас стряхнул с пальцев нити, все еще сжимающие, терзающие останки врагов – уже пустые, иссушенные оболочки. Одним плавным движением оказался рядом с Орнольфом:
– Извини.
– Забудь, – отмахнулся датчанин.
Они поцеловались прежде, чем взлететь. Холодная соль на губах. Отражение неба в светлых, улыбающихся глазах. И смерть – так близко.
Чья? Там будет видно.
– Этейул, – пробормотал Орнольф.
Внезапное нападение, оно оправдывает себя и в войне против фейри – не только людей можно захватить врасплох. Весь вопрос в том, как скоро теряются преимущества внезапного удара.
С виду, если заставить себя забыть о запахе смерти, казалось, что на теплоходе идет обычная вечерняя жизнь. Играла музыка на палубах. Танцевали и веселились пассажиры. Сновали тут и там стюарды. Далеко над водой разносились голоса. А у поручней, отгораживающих прогулочную палубу, какая-то парочка ругалась вполголоса.
Люди…
Альгирдас срезал головы этим двоим, прежде чем его ноги коснулись палубы. Орнольфу, как всегда, показалось, что нити паутины свистнули, рассекая воздух. Припав на колено над трупами, Паук принюхался. Мокрая коса, скользнув по спине, едва не макнула в кровь. Альгирдас успел мотнуть головой. Выпрямился пружиной:
– Настоящие.
И одним прыжком оказался у ближайшей двери.
– Ну?!
Сотни две – две с половиной… ну, Эйни! Орнольф улыбнулся, доставая нож из чехла.
«Настоящие» значило, что эти двое – первые убитые враги, не были фантомами. Хорошее начало. Всех бы так сразу! Но там, на палубах, в танцзалах, в барах и каютах не люди и не нежить – просто обманки. Однако даже они не позволят убить себя просто так, с такой легкостью, с какой прикончил Эйни этих, на палубе. А где-то среди фантомов может скрываться и настоящий враг. Это, не говоря о тех, кто прячется по всему огромному судну, таится в стенах, зеркалах, тенях, в электрическом мертвом свете. Часть из них набросится сразу, стаей, едва лишь сообразят нечистые, что люди проникли в их владения. Но многие изберут иную тактику, куда более опасную. Двое бессмертных против двух сотен мертвецов – это чересчур даже для Гвинн Брэйрэ. Даже для лучших из братства.
Самоубийством было прийти сюда. И не прийти было нельзя. А на душе спокойно и весело. Прав Эйни: им ли выбирать?
Самые первые, не самые умные, действительно накинулись всем скопом, рассчитывая задавить числом.
Чем плохи вот эти, обитатели пустого пространства между морем и сушей, между жизнью и смертью – против них почти бессильны чары. Их нет. Они не живы, не мертвы. Они – в море. Вечные скитальцы, голодные морские духи, бывшие когда-то людьми, мечтающие об одном – вернуться на землю.
Каждая отнятая жизнь приближает их к цели. И если этот теплоход придет в какой-нибудь порт, орда неупокоенных душ вырвется на свободу, стремясь убраться как можно дальше от моря и даже не зная, не понимая, что свобода их одна – убивать снова и снова. Превращать людей в чудовищ. И так – до конца. До тех пор пока не окажется у них на пути новый океан.
Такое случалось раньше. Корабли с мертвецами подходили к берегам. И находили потом моряки опустевшие поселки. И приходили путники в пустые, безлюдные города. Те, кто умудрялся выжить, рассказывали страшные сказки. Правда была страшнее, но кто ее знал, правду?
И прежде чем научились Гвинн Брэйрэ вызнавать у морских фейри о захваченных кораблях, немало сил пришлось потратить братству, останавливая орды голодных духов. Ведь на земле они множились быстрее, чем мухи в падали.
И эти две сотни в первом же порту превратятся в тысячу. И вот там уже их будет не остановить ни вдвоем, ни даже с помощью всех нынешних охотников.
«А здесь ты на что-то надеешься?»
Орнольф хлестнул чарами, поймал на нож, как на наруч, чей-то удар, ударил сам, увернулся, ударил снова. Впереди черно-белой бестией, неуязвимый, веселый, бесстрашный, сражался Хельг. И хотя Орнольф так и не научился никогда угадывать этот момент, он знал, что уже началась паучья пляска. Что уже скоро – через несколько ударов сердца, тенета опутают врагов, стягивая их в смертельный хоровод, в танец, из которого не будет выхода.
«Надеюсь ли я?! – он расхохотался, поймал – успел! – бешеную радость в светлых как аквамарины глазах – Да я уверен!»
Конечно! Ведь это же Эйни, это Паук Гвинн Брэйрэ, созданный убивать, и побеждать, убивая, и пьянеть от крови врагов, танцуя свой кошмарный танец.
Дальше было проще. Главное – удерживаться за спинами тех, кто втянулся в паучью пляску, не жалеть сил, плести чары, бить, когда есть кого ударить, и самому не подставляться под удар.
Альгирдас танцевал в центре водоворота, резал, хлестал, душил, срывал плоть с костей. Орнольф знал, что сейчас глаза Паука закрыты. Как всегда, когда он дрался в рукопашной, как всегда, когда врагов становилось слишком много. Слишком много, чтобы видеть всех. Слепец от рождения, он так и не научился верить глазам.
Когда нахлынула вторая волна нежити, Орнольф успел убраться подальше. Пропустил их мимо себя, пропустил к Хельгу – к Пауку, одиноко застывшему среди исковерканных трупов.
И даже не сразу понял, почему духи замерли, теснясь, наталкиваясь друг на друга, не смея пересечь невидимую границу. Осознал только, что он сейчас ближе к ним, чем Хельг. И что достаточно одного движения, громкого вздоха или слишком сильного удара сердца, чтобы мертвые увидели его. Увидели – и набросились. А он – не Паук. И такой бой станет для него последним.
Но Хельг, голый по пояс, залитый кровью, сверкающий жуткой улыбкой – белые зубы на темном от крови лице – Хельг был прекрасен! Ужасающе, невыносимо красив. И он лениво взглянул из-под ресниц, поднял руку – стряхивая тяжелые капли с ногтей, вынул из уха зачарованную серьгу.
Матовый камешек упал ему под ноги.
– Ну? – даже голос Паука сочился кровью. – Идите ко мне!
И Орнольф до крови укусил себя за руку, чтобы не поддаться призыву, не броситься вместе со всеми вперед, в убийственное пламя любви, под карающие нити паутины.
…В общем-то, Хельг вполне мог бы обойтись и без него в таких вот массовых побоищах. Не настолько массовых, конечно, но здесь, что один он, что двое их, когда против больше двух дюжин – это все равно. А так, один против десятка или пятнадцати, а при условии, что у врагов есть плоть, уязвимая для самых простеньких нитей паутины, так и против пятидесяти (не все ли равно, сколько тел одновременно резать на куски одной нитью?) Хельг выстоял бы. И победил.
Если бы только он остался чародеем!
Когда-то давно Орнольф думал, что воля богов была на то, чтобы намертво привязать их друг к другу. Сковать не только любовью – тогда Орнольф не осмеливался даже самому себе признаться в том, что любит, – но и необходимостью. Один из них дополнял другого. Вместе они были полноценным… сверхчеловеком? – пожалуй, что так.
Потом его представления о богах здорово изменились. Опять-таки не без помощи Хельга, который к тому моменту разочаровался вообще во всем. И во всех. Кроме себя, естественно. И еще Орнольфа. Да. Это было задолго до того, как Орнольф променял его на людей и обрек на одиночество, из которого не было выхода даже в смерть…
Самое время для таких мыслей! Но понятно, откуда они приползают – от тварей, что затаились и ждут, вслушиваясь в предсмертные вопли тех, чьи тайники уже открыты.
Холодные пальцы легко коснулись его плеча.
– Я ноготь сломал, – печально сообщил Альгирдас.
Как ни смешно, но его сломанный ноготь – это серьезно. Паучьи когти сравнимы по прочности с хорошей сталью, да еще и твердые, как алмаз. Чтобы такой сломать, нужно изрядно постараться. Глаза Хельга, однако, смеялись. Светлые, огромные глаза на бледном лице.
Что бы ни случилось когда-то давно, сейчас это уже не важно. Сейчас важны лишь твари, которых надо найти, и важно то, что твари эти опасны. И что даже Паук не справится в одиночку здесь, в лабиринте огромного судна, в этих коридорах и тупиках. Если Орнольф не прикроет его спину, не уследит, не отведет удар, который Паук пропустит, дело не ограничится сломанным ногтем.
Сломанным ногтем и не ограничилось. Ну а чего еще ждать, если обыскивать вдвоем океанский лайнер, на котором прячется не меньше полусотни монстров?
Начали снизу, с машинного отделения. Дежурный механик свалился на них с потолка, и пока Орнольф приканчивал фантома, Альгирдас спугнул еще двоих. На сей раз настоящих нечистиков. Одного убили, второму удалось сбежать, и пришлось долго разыскивать его в двигательном отсеке. Пауку среди всех этих запахов, среди стального гула и грохота было откровенно не по себе. Он напрягся, озирался по сторонам как кот в темном чулане, и теперь уже не отходил от Орнольфа больше, чем на пару шагов. А наткнувшись на убитого гремлина совсем скис. Что, правда, не помешало ему встретить выскочившего из засады духа. Тот практически наделся на выстрелившую вперед руку.
Тонкие пальцы пробили мертвую плоть, и только хлюпнуло что-то в теле духа, когда Альгирдас вырвал из него пульсирующую, прозрачную сферу. Средоточие оусэи – «сердце» нечистого.
– Еще один такой удар, – пробормотал Орнольф, – и можешь забыть о своем маникюре.
Покосившись на него, Альгирдас вздохнул и раздавил хрупкую оболочку «сердца». Он полагал глупостью вот так обходиться с добычей и, конечно, съел бы ее, когда б не Орнольф, не одобряющий паучьих привычек. Довольно многих привычек. Всегда, увы, с полным на то основанием.
И гремлина было жалко.
Работы на теплоходе хватило обоим. Дрались вместе, вместе плели боевые заклятья. А потом Орнольф чародейством стерилизовал очищенные от духов помещения, так, чтобы нечисть еще долго не осмеливалась сунуться туда. В плетении этих чар Альгирдас ему не помогал. Его преимуществом была скорость, а там, где требовались аккуратность и тщательно отмеренные дозы цуу пользы от него было немного. Пока Орнольф творил свои чары, Альгирдас обшаривал коридоры впереди сенсорными нитями – так, для порядка, поскольку рассчитывать всерьез на то, что оставшиеся духи будут бродить открыто, не приходилось. Прислушивался к ощущениям и думал, что даже не утрать он таланта, толку бы из него не вышло. Не хватило бы терпения освоить всю эту высокую науку, выучиться так же мастерски, как Орнольф, сочетать тончайшие оттенки в узоре заклинания. Даже при том что он-то, в отличие от того же Орнольфа, эти оттенки видит, и ему не пришлось бы, как другим чародеям, работать наугад, полагаясь лишь на память и формулы.
И они шли дальше. И Альгирдас поражался тому, сколько же закоулков, каморок, сквозных помещений, тупиков можно разместить на одной плавучей посудине. А Орнольф посмеивался над ним, всегда вовремя успевая увидеть тех, кого не заметил Паук. Увидеть и убить. Он, может быть, не очень быстрый, Молот Данов, зато обстоятельный.
Отдельным кошмаром, сравнимым с переживаниями в двигательном отсеке, запомнилась кухня.
«Камбуз», – поправил Орнольф. Да только Альгирдасу наплевать было, как это правильно называется. Он успел только представить себе, как на них кинутся сейчас со всех сторон, и ладно бы духи… как на них кинулись. Ножи всех размеров и форм, раскаленные вертела и противни, взбесившиеся огнетушители, страшно воющая электрическая мелюзга, которой Паук боялся до озноба. У него в жизни вообще было два страха: мелкая техника, которая противно визжит, и крупная техника, которая громко грохочет. И того и другого добра на теплоходе хватало, но кухня – это, конечно, было нечто особенное.
На несколько секунд дурацкий бой с кухонными принадлежностями захватил обоих без остатка. Пришлось изрядно повертеться, уворачиваясь от ударов, не имея возможности атаковать, потому что бессмысленно драться с металлом и пластиком. В ход пошли и паутина, и чары, и снова чары, чтобы – в пыль, в ничто даже осколки, тучей носящиеся в воздухе. Это было глупо, но весело. Особенно, когда, воспользовавшись суматохой, на них набросились еще и духи. А против духов требовались другие нити, и другие чары, и удивительно, как так вышло, что пророчество Орнольфа насчет маникюра все-таки не оправдалось.
Даже лак не облупился.
А еще здесь были люди. Настоящие, не фантомы. Правда, мертвые. Бывшие пассажиры и члены команды, из тех, кто покрупнее. В смысле, поупитанней. Их не сожрали просто так, их оставили до тех времен, когда захватившие корабль мертвецы окончательно примут человеческий облик и привычки. Как, например, привычку есть плоть убитых животных.
Альгирдас сам был людоедом… ему пришлось… когда-то… когда Орнольф ушел к смертным… И, может быть, поэтому из всех нечистых больше всего он ненавидел тех, что кормятся плотью и кровью.
Он ухмыльнулся, мгновенно нащупав источник темных мыслей и одним ударом ядовитой нити парализуя очередного духа. Такие шутки не проходят с Пауком. Если хочешь поразить его на расстоянии, даже не пробуй прибегнуть к чарам – стреляй.
Или будет как сейчас.
«Сейчас» превратилось в короткую и веселую расчлененку.
И дальше, дальше – осторожно, внимательно, – и кажется, что слышно как гудят собственные натянутые нервы.
Было свое, особенное удовольствие в таком вот поиске, в тягостном напряжении всех чувств, в ожидании, ожидании, ожидании – атаки! Невыносимом, долгом, болезненном. И вспышка короткого боя. Чтобы потом, мельком оглядев друг друга: целы? целы! – красться дальше, прислушиваясь и принюхиваясь, и обшаривая пространство вокруг себя жадными, чуткими нитями. До нового боя, всегда неожиданного. Всегда – вдруг. Даже когда знаешь, что враг – вот он, в нескольких шагах.
Два человека на огромный, – изнутри, так просто бесконечный – лабиринт.
И все же они справлялись. Не считая сломанного ногтя и нескольких царапин, полученных на чертовой кухне… «камбузе», да… они до сих пор ни разу не были ранены. Это было везение – ненормальное, невероятное. Спроси себя сейчас, а о чем ты думал, Паук, когда собирался сюда? Так ведь и не вспомнишь. О том, что если они этого не сделают – не сделает никто. О том, что даже они не справятся с таким количеством духов. О том, что придется справиться, потому что выбора у них нет.
И еще о том, что это будет весело. Чем бы ни закончилась самоубийственная вылазка, это будет весело.
Дурак, потому что!
О том, какой он на самом деле дурак, Альгирдас догадался лишь на одной из пассажирских палуб. Им не хватило времени. Очередных затаившихся духов быстро убить не получилось. Да если бы и получилось – это уже ничего не решало. Потому что на востоке покраснело небо, засветилось алым и желтым на бледно-голубом. Океан изменился. Начался рассвет.
И с рассветом пришло безумие.
Он мало что запомнил. Он вообще не умел запоминать, что делает в этот страшный час. Что делается с ним.
Орнольф пытался удержать его… потом – расцвеченная красками темнота.
Паук убивал. Его убивали. Паутина билась в пальцах. Тело сходило с ума в танце. Он умирал, он пожирал чужие жизни, мельком чувствовал, как ломаются кости, как рвется плоть, и тут же, насыщаясь еще живой добычей, забывал о затянувшихся ранах. Очень хотелось найти людей. Из плоти и крови. Крови… Да! Горячей, сладкой от бьющегося в ней страха, чужой, живой крови.
Но не было людей. Только духи. И Паук убивал духов, безнадежно, отчаянно, страстно разыскивая смертных. Хоть кого-нибудь! Хоть кого! …
Осознал он себя в какой-то каюте, на полу… то есть, нет, не совсем на полу. Под ним, закатив глаза, билась в судорогах женщина. Она уже не кричала – только хрипела. Но не от боли, а от сравнимого с болью наслаждения.
Фейри? Да, точно, фейри из бездумных обитательниц темных сновидений. Помесь суккуба с ночным кошмаром, прекрасная и опасная, а как же – красота и смерть, они часто бродят под ручку… На какое время Альгирдасу стало не до раздумий. Вообще. Какие уж тут раздумья, когда приходишь в себя аккурат под завершение процесса?
Фейри выгнулась, впилась в него когтистыми пальцами, и Паук сам застонал от наслаждения, смешанного с предсмертной мукой. Благие боги… разве смертные женщины способны дарить такую любовь?
Его пальцы сдавили горло случайной любовницы. Другой рукой он привычно ударил под хрупкие ребра, нащупал средоточие силы и медленно вытянул наружу.
Не хотелось делать ей больно. Уж лучше так. Аккуратненько.
И не жрать!
Просто убить.
Только потом, придя в себя, отступив от порога смерти, он снова начал соображать.
Увидел что светлое ковровое покрытие залито кровью. И не вся кровь – его. В тени, полускрытое столом, лежало нечто… дурно пахнущее. Ага. Еще одна такая же. Отработанная. И съеденная. Ну, да, тогда он не соображал, что делает.
А сейчас – соображает. Пришел в себя… Значит, Орнольф уже целый час – один! Один против стаи духов…
Грязно ругаясь, Альгирдас разыскал и натянул заскорузлые от крови штаны, и вылетел из каюты.
– Рыжий!
Так… спокойно, Паук, спокойно. Вот она ниточка. Тянется, не оборвалась – значит, Орнольф жив. Только ранен. Это ничего, его не убьешь так просто…
Его и непросто убьешь не сразу.
Он разыскал датчанина в носовой части самой верхней палубы. Орнольф сидел, навалившись на фальшборт. Вокруг бесновалась целая стая духов, и Паук врезался в нее, позабыв об осторожности, как будто снова превратился в одержимого алым солнцем демона.
Он бил, рвал на куски, резал паутиной, душил, кажется, даже кусался. Меньше, чем за минуту стая сократилась до трех нечистых, самых осторожных или самых сообразительных.
Они попробовали убежать.
Покончив с ними, Альгирдас упал на колени, рядом с окружившим Орнольфа защитным куполом и осторожно коснулся ладонью прозрачной стенки.
Рыжий приоткрыл один глаз и невнятно пробормотал, стараясь не двигать разбитой губой:
– Ну, хорош! Герой-любовник.
Сочтя это за разрешение, Паук моментально распутал вязь защитных чар. Крови на палубу натекло изрядно, но к счастью не только из Орнольфа.
– Царапнули, – поморщился датчанин, – в неудобном месте. Заживет. Ты пойди на мостик, глянь, где мы вообще.
Правильно истолковав взгляд Альгирдаса, он прикрыл глаза и тихо проворчал что-то о добрых сухопутных животных.
– Без тебя никак, – Альгирдас быстро осмотрел раны на груди и на животе Орнольфа, м-да… Убить бы тебя, Паук! – Повернись-ка. Давай, помогу.
– Отвали!
– Я сейчас решу, что ты мной брезгуешь, и очень расстроюсь.
– Господи, когда же я решу, что ты скотина и набью тебе морду? – печально спросил Орнольф. И тяжело отлепился от фальшборта.
«Царапнули» его и впрямь в неудобном месте: поперек спины, под лопатками, через весь бок почти до пояса. Изрядно так царапнули – кровь сочилась до сих пор. Такие раны – от когтей – рваные, отравленные, они быстро не заживают.
Майлухт брийн [46]… кто в этом виноват, а, Паук?! Кого не случилось рядом, когда был нужен?
Удивительно, но к запаху крови и пота до сих пор примешивался запах морской воды. Или рыжий еще в молодости до костей пропитался морем?
Альгирдас прокусил язык, слизнул кровь с соленой кожи и медленно прошелся языком по всей длине раны, аккуратно, но без особых сантиментов. Вот. Так намного лучше. Заживало на глазах, запеклось корочкой, а через пару минут остался лишь длинный розоватый рубец. Убедившись, что здесь все в порядке, Альгирдас занялся остальными «царапинами».
Пару раз Орнольф зашипел – там, где достало особенно глубоко, но вообще-то ему, конечно, было не больно. Есть польза и от упырей, от упырьей крови, во всяком случае: обезболивание, обеззараживание, заживление – все вместе, буквально одним движением языка. Ну, ладно, несколькими. Ну, то есть, со стороны это, наверное, выглядит…
– Бесподобно это выглядит, – хмыкнул Орнольф, поднимая руку, чтобы Альгирдасу удобнее было добраться до раны на ребрах. Чуть прижал к себе его голову, зарывшись пальцами в волосы, – видели бы нас сейчас бедные мальчики!
– М-м… – Альгирдас не удержался и фыркнул от смеха.
Тут же получил ладонью по лбу – Орнольф боялся щекотки.
Спустя пять минут, датчанин повел плечами, прислушиваясь к ощущениям. Улыбнулся:
– Спасибо, доктор.
Альгирдас прикрыл глаза, пока губы Орнольфа собирали остатки крови с его собственных губ.
– Я иногда думаю, – пробормотал он, – что надо бы объяснить Малышке. Но не представляю, как. Взглянуть на нас со стороны, и… какие уж тут объяснения? Я и слов таких не знаю. «Видишь ли, Маринка, мы не любовники, просто я упырь и пью кровь Орнольфа, а это очень сближает».
– Не любовники? – Орнольф усмехнулся. Снова поцеловал его. – Ты уверен?
Нет. Сейчас он ни в чем не был уверен, только не тогда, когда рыжий так близко, и губы его так настойчивы, а вкус его крови согревает сердце и оно начинает биться. Как живое. Но Орнольф ведь и не ждет ответа.
– Кто бы говорил об объяснениях, Хельг? – легкий щелчок по носу мгновенно вывел Альгирдаса из транса. – Тебя в цирке показывать можно. Вот это, на тебе, оно надето или нарисовано?
– Ты о моем маленьком вечернем представлении? – уточнил Паук невинным тоном. – Для мальчиков, мечтающих, чтобы я стал девочкой?.. Ненавижу!
– По крайней мере один из них спит и видит, как бы самому стать девочкой.
– Тоже ничего хорошего.
– Согласен. Но у людей на тебя всего три реакции: взять, отдаться или убить. Это правило почти без исключений, так кто же виноват?
– Я? – мгновенно ощетинился Альгирдас.
– Нет, конечно, – Орнольф обнял его, выжидая, пока спрячутся ядовитые иголки, – ты не виноват, и вообще никто не виноват. А ты молодец! Если я все правильно понял, сегодня вечером был кризис, да? К утру, они либо исцелятся, либо можно будет сказать, что заболевание неизлечимо.
– Они исцелятся, – как всегда, услышав похвалу, Паук сменил гнев на милость, – это паутина.
– Ладно, – датчанин встал и подал ему руку, – пойдем, определимся, где же мы все-таки.
Пока Орнольф занимался какими-то скучными расчетами, искал нужное течение, менял курс, выключал двигатели, чтобы теплоход, дрейфуя, вышел к судам береговой охраны, Альгирдас вызвал рабочих духов и приказал навести порядок на судне.
Представить страшно, что начнется, если смертные найдут теплоход в таком виде! Они же не разберутся, чьими трупами устланы палубы, и из кого пролилось столько крови. Крику будет! А кому это надо?
Оставлять после себя чистоту и порядок давно уже стало неписаным правилом. Орнольф говорил, что освободил четыре захваченных нечистью судна, пока Альгирдас обживал замок в Карпатах. Четыре за шестьдесят лет – не бог весть сколько, если забыть, что три из них пришлись на годы Второй мировой войны. Много стало в море мертвецов.
В пятьдесят пятом году, уже опять вместе, они очистили от духов яхту «Коннемара». И с тех пор, вроде бы, стало потише…
Ох, да, конечно, потише! Просто духи поумнели – и вот, пожалуйста, захватили целый плавучий город. А рыжий говорит, что бывают корабли… суда, в смысле, еще больших размеров. Здесь они справились. Правильнее сказать, здесь они выжили. Брэйн буэлтрэх! [47] Проклятый рассвет! Проклятая натура – звериная суть, которая берет свое! Проклятая похоть…
– Ну-у, – протянул Орнольф, не отвлекаясь от вычислений, – про похоть, это ты загнул. Не припомню, чтобы мой Хельг пропустил хотя бы одного суккуба, не важно, в трезвом уме или в рассветном безумии.
– Не подслушивай! – огрызнулся Альгирдас.
– Не казнись, – мягко отозвался Орнольф. – Мы живы. Мы почти целы. И мы нашли отличный способ выманивать тех, кто затаился. Всего-то надо немного крови, и чтобы тебя рядом не было. Серьезно, Эйни, – он развернулся вместе с крутящимся креслом, – они накинулись всем скопом, как только ты отвлекся на девочек. Они тебя боятся. Вот и прячутся. Я сейчас вспоминаю те четыре судна, мне ведь не приходилось кого-то на них искать. Куда там – отбиться бы. Я полагал, это потому что нечисти там было куда меньше, чем на этой громадине, а сейчас думаю, дело не в этом. Дело в тебе, – он улыбнулся: – как ты их… тех, что меня прижали. Я ахнуть не успел.
– У тебя были все шансы там и кончиться.
– Были, – легко согласился Орнольф, – еще бы минут десять, и плакали мои защиты. Но ведь не кончился же… Эй, чем это занимаются твои работнички?
– Свечи зажигают, – угрюмо откликнулся Альгирдас. – Кофе варят на двести персон. Жрать готовят – на триста. Сигары еще поджечь… думаю, полусотни хватит. Когда там встреча со смертными?
– Полчаса. Может быть, минут сорок. Нас уже пытаются вызвать.
– Как раз успеем. И не смей называть меня Эйни!
– Что, успеем, Эйни? … – Орнольф осекся. – Постой-ка, – он подошел к Альгирдасу и близко заглянул в глаза, – покайся, любовь моя: «Розалия» в тысяча восемьсот сороковом, и «Сеаборд» в пятидесятом – это твои фокусы?
– В жизни, рыжий, всегда должно быть место чудесам, – Паук оскалился, демонстрируя длинные, острые клыки, – особенно, в жизни смертных. И. Не смей. Называть. Меня. Эйни!!!
– Спайдербой… – с невыразимым удовольствием пробормотал Орнольф.
С приближающегося к дрейфующему теплоходу катера береговой охраны внимательно следили за подозрительным судном. И наблюдатели клялись, что отчетливо видели, как с верхней палубы свалились, сцепившись, два человека, один из которых даже в воздухе награждал другого пинками.
Но никаких следов борьбы на теплоходе обнаружено не было. Не нашли поблизости и разбившихся о воду трупов. Вообще никого не нашли. Ни одного живого или мертвого человека.
Зато в столовых сиял хрусталь, и исходили паром изящно сервированные для раннего завтрака блюда, а в курительных тлели в пепельницах сигары. Кресла у карточных столов еще хранили тепло только что сидевших в них игроков. И теплыми были пустые постели… Только в судовом журнале, на последней странице, стремительным легким почерком сделана была странная запись:
«Рыжий – зараза!» – безапелляционно гласила она.
ГЛАВА 11
Все-таки часовые пояса – отвратительная выдумка географов, или кто там их изобрел. Маришка не спала ночью, потому что не хотелось, и не спала днем, потому что не привыкла спать днем. Легла почти на рассвете, а уже через пару часов проснулась. И сейчас, с тяжелой головой, сидела в кофейне, надуваясь «эспрессо». Дюхе и Максу она мрачно завидовала. Они сразу, как прилетели, стали жить по местному времени. То ли опыт сказывается, то ли умеют псионики то, что магам недоступно.
Сейчас парни бодро травили байки. В основном Дюха – он вообще много чего знает. Сразу видать – старлей.
– А в той школе, мы проезжали – я показывал, три года назад такой сюр разгребать пришлось. Я до сих пор не знаю точно, что это было, но возились мы три дня. С пятницы до понедельника.
Да уж, старший лейтенант, это вам не в тапки гадить. Он, оказывается, начинал служить во Владивостоке. Сразу из армии попал в ИПЭ и целый год после учебы здесь проработал. Почему, интересно, с пятницы до понедельника три дня? Должно быть или два, или четыре.
Вспомнились шахматы, играть в которые Маришка никогда не умела и знала только про эти самые «е-два, е-четыре», а еще «лошадью ходи». Дюха рассказывал о школьных коридорах, на стенах которых проступали, порой, чьи-то лица. Чтобы увидеть их, нужно было остаться в пустой школе в одиночку. Или вдвоем.
Там преподавали мертвые учителя, а ученики превращались в пауков и бабочек, и кто-то в одежде Деда Мороза надувал из кишок воздушные шарики, на которых рисовал, опять-таки, лица. Детские лица.
«Ползут, ползут по стенке зеленые глаза…» – вяло вспоминала Маришка. Страшно, конечно. Но почему же именно школы? Школы, а еще – заводы и библиотеки, а про театры и говорить не приходится. Или вот, вспомнить недостроенный зоопарк в Екатеринбурге. Никто его никогда не достроит. Что там бродит ночами?
Строят где попало. На старых кладбищах, например. На древних захоронениях, о которых знать никто не знает. Или, как здесь, на захоронениях совсем не древних. Тут вся земля пропитана кровью… А где не пропитана? Если спросить Орнольфа, он скажет, наверное, что в землю впиталось крови больше, чем течет в жилах всех шести миллиардов людей вместе взятых.
Сколько всего он видел за тысячу лет?
И ладно бы убивали людей чудовища, тогда все было бы просто. Но ведь нет, люди все делают сами. Сами.
«Если бы я знал наверняка, – сказал Альгирдас, – если бы я мог быть уверен, что смертные выбирают свои пути добровольно, здесь не осталось бы смертных».
Господи, как же он красив!
И как он порой пугает. Если верить всему, что он говорит. Если забыть, что в Прибрежном он сам чуть не погиб, спасая смертных.
«Я жалею людей,
Я презираю людей…»
Неправда это. И то и другое – неправда. Он просто не знает людей. Совсем. А вот Орнольф знает, и поэтому боится за Альгирдаса. За самоуверенного, непобедимого Альгирдаса, который не боится ничего.
Не умеет.
Или это просто так выглядит со стороны? Да что она, вообще, знает об этих двоих? Только то, что вечером после боя в Прибрежном Орнольф ни на шаг не отходил от Паука и, кажется, боялся даже отвернуться. Не мог поверить, что успел спасти его, успел вытащить из-под удара Артура Нордана. И не мог простить Альгирдасу того, что тот слишком рисковал собой из-за людей.
Так кто из них пугает? Паук, для которого смертные – незнакомая форма жизни, и он злится на них, не понимает их, но готов защищать и близко к сердцу принимает проблемы тех людей, кому повезло узнать его лично. Или Орнольф, добряк Орнольф, которому вообще наплевать на людей – на всех наплевать, кроме Паука?
А спать, определенно, надо больше.
– Больше надо спать, Чавдарова, – Макс протянул ей прикуренную сигарету. – Ты что, всю ночь с ним провела?
– С Альгирдасом? – вяло отреагировала Маришка. – Да. Мы разговаривали.
– Ну а что еще вы могли делать, – хмыкнул Макс. – Лучшие друзья девушек не бриллианты, а геи, это всем известно. Просыпайся давай!
И Маришка проснулась. Как включили. А, между прочим, Макс должен бы знать, что нельзя использовать магию в общественных местах. Даже такую как у него, с виду безобидную. Интересно, чего ж никто из них не вспомнил об этом, когда устраивали шоу в клубе?
– А он действительно красивый, – заметил Дюха, допивая свой кофе. – Я думал, может быть, в январе нас просто заморочили как-то. И Маришка красивее стала.
Макс покосился на командира с некоторой опаской:
– Если скажешь, что ты тоже гей, ты разобьешь мне сердце.
– Озабоченный придурок! Ты что, не понял, он же андрогин.
– Андрогинов не бывает, – отрезал Макс.
– Значит, бывают, – спокойно возразил Дюха. – Что мы об этом знаем? Он вполне может оказаться ангелом.
Уже почти у выхода с Маришкой столкнулась замороченная официантка, опрокинув с подноса высокий бокал с ледяным, фруктовым чаем. Новая светло-серая куртка украсилась огромным пятном. Маришка даже взвизгнуть не смогла, до того обожгло ее холодом. Так и застыла, открыв рот, изумленно глядя на такую же ошарашенную официантку.
Та отмерла первой. Взмахнула руками, принялась извиняться, потом поставила поднос на ближайший пустой столик и потянула Маришку за собой, на ходу объясняя парням:
– Я сейчас все… сейчас замоем. У нас все есть. Пять минут, молодые люди… девушка, пойдемте. В служебном туалете пятновыводитель. Сейчас, главное, чтобы не высохло.
Маришка бросила на Дюху беспомощный взгляд. Тот пожал плечами:
– Мы подождем.
И позволила официантке утянуть себя в дверь за стойкой.
Все нормально. Обычная неприятность обычного утра. Спасибо стоит сказать уже за то, что погода не подгадила. Маришка говорит, здесь все время с ее приезда тепло и солнечно. А ведь апрель в этих краях – месяц на редкость пакостный. Дождь и ветер, ветер и дождь, ураганы, сырость, холод собачий. В общем, на фоне приятных странностей погоды, облиться чаем – это такая мелочь. Тем более что и чай-то холодный.
Все нормально.
И, однако, выйдя на крыльцо кофейни, Макс сказал:
– Блин. Не так что-то.
И старлей Панкрашин даже не стал спрашивать, что он имеет в виду.
Они оба, не сговариваясь, развернулись и пошли обратно.
Охранник в темно-синей форме попытался не пустить их к двери за стойкой, но Дюха лишь взмахнул у него перед носом своим удостоверением. А Макс тем временем уже скрылся в подсобном коридоре.
– Где служебный туалет? – услышал Дюха его голос. И в ответ – женский, с интонациями «да отвяжитесь вы все»:
– Налево и до конца идите, там дверь перед черным ходом.
«М-мать!» – сказал про себя Дюха, догоняя Макса. – «Мать-мать-мать!»
Хорошо иметь под рукой собственного эмпата. Иначе бы вообще ничего не успели. А так, Макс сорвался вдруг с места, на ходу выхватывая оружие. И Дюха рванул за ним. Они вдвоем вылетели через черный вход в пустой, загаженный двор, где разворачивалась, выезжая на улицу потрепанная «тойота» с заляпанными грязью номерами. Макс, упав на колено, открыл огонь по колесам. Невозможно было не попасть с такого расстояния, однако пули словно вязли в резине покрышек. Заговоренная машина. Плохо. Значит, там кто-то из своих. Но почему? Зачем?!
Не вдаваясь в размышления, Дюха уперся плечами в стену и смел к воротам гору наваленных во дворе ящиков и картонных коробок. Одним рывком сорвал с петель дверь за спиной и через весь двор отправил ее в баррикаду. С корнем вырвал тихо умиравшее у стены деревце, швырнув его туда же, под колеса «тойоты». Все, что плохо лежало, или было плохо прибито в несколько секунд оказалось в общей куче. Машина сдала назад, и Макс едва успел увернуться от удара задним бампером. Он укатился в угол между стеной и крыльцом, перезарядил пистолет и продолжил стрелять. Заговоры не очень-то защищают от пуль, рано или поздно защиты спадут. Дюха, вцепившись в косяк, чтобы не упасть, изо всех сил толкнул от себя борт «тойоты». В глазах потемнело от напряжения и привкус крови появился во рту, но у него почти получилось. Оба левых колеса оторвались от земли, машина все больше заваливалась на бок. Еще один рывок… еще…
Сила, десятикратно превосходящая его собственную, приподняла старшего лейтенанта в воздух и как куклу раскрутила в узком дверном проеме. Два удара головой о косяк Дюха еще запомнил. А больше – ничего.
Милицию вызвал один из охранников кофейни. И, услышав о стрельбе в центре города, стражи порядка явились почти сразу. Только для того, чтобы увидеть разоренный, как после урагана двор, множество стреляных гильз и двух парней, оказавшихся, будь они неладны, сотрудниками МЧС. Один был жестоко избит и лежал без сознания. Второй, не стесняясь в выражениях, заявил, что здесь нужна не милиция, а парамедики, отказавшись, впрочем, объяснять, кто это такие. И, переадресовав все вопросы к своему руководству, оставил битого на попечении милиции, пообещал, что медики вот-вот прибудут, после чего скрылся в неизвестном направлении на дорогущем «ауди».
Медики, впрочем, как и было обещано, появились буквально через пару минут. И на врачей «скорой помощи» они нисколько не походили.
Адам приказал выкрасть девчонку, но ни в коем случае не причинять ей вреда. Именно приказал, а не попросил. Он вообще из тех, кто приказывает, не зря же за глаза его называют Владыкой. Считается, что это из-за поста, который Адам занимал в церкви, но любому, кто знает его достаточно близко понятно, что дело не в церковном титуловании, а в характере.
Борис Леонидович Вересов, представляющий интересы Владыки в Приморском крае, сначала даже удивился. Велика ли проблема, чтобы озадачивать ею лично его. Оказалось, что велика. Девчонка не просто туристка и не просто студентка, она – сотрудник ИПЭ. А ИПЭ – это такая головная боль для всей команды Элиато, что лучше бы с ним вообще не связываться.
Эта Чавдарова, к тому же, маг. Вопреки распространенному мнению, именно магов в ИПЭ было немного, там все больше баловались с биоэнергетикой. Вот у Владыки – у него маги. Есть в этом свои плюсы, есть минусы: псионики хороши на поле боя, маги эффективны в спокойной обстановке, поэтому первые сражаются, а вторые обеспечивают успех операций. Как бы там ни было, Чавдарова оказалась магом, причем таким, какой очень не помешал бы и самому Адаму. Он называл таких чародеями, но раньше Вересову приходилось о чародеях только слышать. Теперь вот довелось встретиться.
Ничего страшного, как оказалось. Девчонку взяли почти чисто. Заморочили голову официантке, чародейке сунули под нос аппаратик для аутоанальгезии с триленом, быстренько нацепили на нее золотых цацек и – в машину. Насчет золота, это Адам распорядился: выдал массивные, старинные украшения и велел надеть их Чавдаровой на шею, на ноги и на руки.
Если бы не вожжа, попавшая под хвост двум другим ипээсовцам, все вообще прошло бы без сучка и задоринки. Но от эмпата можно было ждать всего, так что нападение на машину неожиданностью не стало. Хотя, конечно, неприятно удивило то, что второй парень оказался сильнее, чем было обещано. Потом, после дела, Вересов перечитал его послужной список и сам себе сделал выговор. Строгий, но без занесения. Старший лейтенант Панкрашин, несмотря на молодость, еще той оказался птицей. Можно было бы сразу догадаться. Не зря же ему двух молодых доверили: Чавдарову и эмпата этого, из-за которого дело чуть не сорвалось.
Не сорвалось, однако. Ушли. И девчонку увезли. Но самая трудная часть задания была впереди: дождаться того, кто явится за Чавдаровой, и уничтожить. В буквальном смысле. Не просто убить, а собрать все, что останется, сунуть в цельнолитой золотой ящик, запаять и ждать Адама.
Все это наводило на неприятные мысли. О вампирах, например. И еще о разных – неубиваемых, почти неуязвимых, к тому же со скверными характерами. Адам, услышав версию о вампирах, похвалил Вересова за проницательность. Именно с вампиром им и предстояло столкнуться.
Борис Леонидович никогда не имел дела ни с духами, ни с демонами, кроме тех, что обеспечивали связь с Адамом, и нелюдей не любил заочно. К сожалению, став магом, он узнал и об этой, неотъемлемой части своей новой жизни. Фейри были повсюду и за редким исключением они были враждебны людям. Нейтральными оставались разве что демоны и духи, служившие Владыке, да сам Владыка. Он, конечно, называл себя человеком, но кто в это верил? Вересов не то, чтобы был ксенофобом, нет, просто отдавал себе отчет в том, насколько любой человек, даже маг, слабее любого не-человека, даже обычного вампира. А убить нужно было вампира во всех смыслах необычного.
Именно поэтому Адам не доверил Борису Леонидовичу даже подобрать людей для операции. Выдал своих. Людей. Ну, конечно! Когда-то давно они были людьми. Вересов же, поглядев на полтора десятка своих будущих бойцов, отметил их бледность, высокомерие, красноватый блеск глаз и едва не пожалел о том, что когда-то пошел на сделку с Владыкой. Может быть, лучше жилось бы ему без богатства и могущества? Не пришлось бы иметь дело с этими… давным-давно умершими. С вампирами.
– Больше никто не справится, – отмел Владыка не успевшие прозвучать возражения, – эти упыри – лучшие бойцы даже среди своих. И они всегда выполняют условия сделки. В нашем случае, Борис, оплата стоит любого риска. Любой упырь пожертвует всем за один глоток крови Паука, а здесь они могут получить всю его кровь. И вообще все, что пожелают. Чем меньше от него останется к моменту положения в гроб, тем лучше для всех нас. Кстати, знаешь, они ведь считают его своим прародителем.
«И как же, по-твоему, мы должны справиться с ним?» – чуть не спросил Вересов.
Ведь у покойника Лизютина бойцов было чуть ли не в десять раз больше. И где сейчас Лизютин? Душа его – в кулаке у Владыки, и, может быть, это называется бессмертием, однако Борис Леонидович сомневался в том, что именно об этом мечталось бывшему мэнээсу, когда заключал он договор с Адамом Элиато.
Он ничего не стал спрашивать. Одумался. Если Владыка говорит, что пятнадцать вампиров в состоянии уничтожить одного, значит, так оно и есть.
К тому же предстоящая операция давала возможность озолотиться. Причем в буквальном смысле.
Золотой гроб – это ведь было не все, что требовалось для успешного проведения дела. Золотые украшения для девчонки, золотые пули в обоймах, золотая фольга, которой обернуты пластины бронежилетов. Золото не помешает Пауку убивать вампиров, но не даст ему высасывать у них силу. А без такой подпитки ему немного будет пользы от слуги по крови. Ну, настолько, насколько слово «немного» применимо к тысячелетнему чародею, способному одним ударом в пыль разметать все здание, в подвале которого спрячут девчонку.
Не в этот раз, господин чародей. Не в этот раз!
Ни вампир, ни его слуга не сделают ничего, что может повредить этой Чавдаровой. Значит, будут осторожничать. Значит, у Вересова есть шанс. И уж этот шанс Борис Леонидович собирался использовать полностью.
Сам он даже близко не подошел к подвалу-мышеловке. Остался в офисе, наблюдать за операцией издалека. Нечего ему делать там, где будет стрельба и убийство. А использовать против Паука магию нельзя: чудовище способно, как зеркало, отразить любую магическую атаку. Еще и усилить эффект – так, чтобы уж наверняка.
Вересов видел, как к подвалу старой, занятой мелкими фирмами трехэтажки подъехала «тойота» с упырями. Переключая камеры наблюдения, посмотрел, как девчонку, все еще полуоглушенную, выводят из машины и ведут в маленькую каморку с крепкой стальной дверью.
Что ж, все отлично. Вход в подвал всего один. Окон нет, даже воздуховоды давно заложены кирпичом. Через вентиляцию внутрь не попасть. Остается идти напролом. И, по утверждению Владыки, с учетом вампиров Пауку не поможет даже отвод глаз, которым он владеет в совершенстве. Упыри почуют его. И расстреляют.
Оставалось расслабиться и подождать пару часов.
Чавдарову бросили на матрац. Не открывая глаз, девчонка с минуту лежала, почти не шевелясь. Ей, наверное, не слишком удобно было с кляпом во рту и со связанными за спиной руками, но все делалось для ее же блага. Адам сказал ни в коем случае не вредить чародейке, а как еще уберечь ее от повреждений?
И вдруг золото на ее шее и запястьях вспыхнуло ярким, почти белым огнем. Чавдарова вскинулась на матраце, забилась в судорогах и затихла раньше, чем охранявшая ее упырица поняла, что происходит.
Из-за толстой двери донеслись звуки стрельбы. И Борис Леонидович поспешно переключился туда. Неужели Паук так быстро пришел на помощь?
Нет. Ох, нет! Никакой это был не Паук. В полутьме подвала, только сгущавшейся от вспышек пламени из стволов, увидел Вересов, как перекатился по полу, уходя от пуль, какой-то человек.
В него палили очередями. Со всех сторон.
Двадцать восемь «ингремов» выплевывали смерть со скоростью двадцать патронов в секунду, а он прыжком встал на ноги, неуязвимый для пуль. Поднял безоружные руки и отчаянно крикнул:
– Нихт шиссен!
Смешной…
Только стрелять и правда перестали.
Ничего не понимая, Вересов смотрел на полуголого светловолосого парня в окружении вампиров. Невысокий и по-мальчишески худой, тот казался совершенно беззащитным. И безобидным. Непонятно только, как он умудрился уцелеть в ураганном огне. И откуда он взялся посреди подвала.
В дверь не заходил – это точно. Дверь вообще не открывалась.
– Нихт шиссен, – уже спокойно повторил парень и зябко переступил босыми ногами по бетонному полу, – гиббен зи мир дие ваффе.
Ближайший упырь протянул ему автомат.
Борис Леонидович подпрыгнул в кресле. Включил коммутатор на общую связь и приказал горе-бойцам открыть огонь. Только его не послушались. И Вересов до крови изгрыз костяшки пальцев, когда незваный гость, с полминуты поизучав автомат, сменил обойму и стал аккуратно, методично расстреливать вампиров. По одному. Расходуя на каждого по три патрона, с таким расчетом, чтобы в брызги разнесло голову.
Упырице, подоспевшей к завершению расправы, он приказал раздеться до пояса и снять ботинки. Убил только потом.
«Встретить Паука теперь некому, – с ужасающей отстраненностью подумал Вересов, – никого не осталось. Пятнадцать вампиров выведены из строя за две минуты. Недурно для не пойми кого, не пойми откуда, с голыми руками и босиком!»
«Не пойми кто» тем временем, не проявляя и намека на брезгливость, натянул на себя снятую с упырицы одежду. Понятно, почему он выбрал именно ее – все остальные больше его в полтора раза. Позаимствовав нож у ближайшего к нему мертвеца, парень вскрыл вампиру грудную клетку.
И Вересов сомлел, не столько от вида крови, сколько от сопутствующих процессу звуков.
Очнулся он от резкого оклика:
– Эй, дорт… Антворт!
Борис Леонидович решил, что теперь до конца его долгой жизни не сможет слышать немецкую речь. А ответить он не мог. Не собирался отвечать. Только рука сама включила коммутатор.
– Да? – просипел Борис Леонидович. – Я вас слушаю…
– Ком цу мир, – холодные черные глаза смотрели сразу со всех мониторов. – Ком цу мир! Ихь вил ессен.
– Да, – покорно кивнул Вересов, – я иду.
И пошел. Не так уж далеко было от офиса до подвала. На машине – минут пятнадцать езды.
Маришка думала о том, что Орнольф не меньше тысячи раз предупреждал ее об опасности золота. Конечно, он говорил не о простых украшениях, опасны были только слишком массивные золотые вещи, в ношении которых следовало соблюдать определенные правила. Довольно глупые. Так, нельзя было одновременно надевать золото на шею и оба запястья. Или на шею и щиколотки. На запястья и щиколотки тоже не рекомендовалось. А весь набор – ожерелье и четыре браслета – образовывал какой-то там «контур» и был смертельно опасен. Это Орнольф подчеркивал особо. Но Маришку смех разбирал, стоило только представить себя увешанной золотыми побрякушками в таком количестве.
Золото вбирает в себя магию, как губка воду. Поэтому бесполезно творить заклинания, когда на тебе слишком много золотых украшений. «Контур» же, чем бы он там ни был, отражает силу чар, и чародей может даже умереть от собственного заклятья. Но это ведь додуматься надо – нацепить столько драгоценностей! Еще сегодня утром Маришке в голову бы не пришло, что ее озолотят, не спрашивая согласия.
Она не потеряла сознание. Может, похитители на это и не рассчитывали, а может, сыграло роль запрещенное воздействие Макса. Он ведь буквально за пару минут до похищения дал Маришке достаточный заряд бодрости, чтобы хватило до вечера. На всю долгую прогулку по городу. Как бы там ни было, Маришка понимала все, что с ней делают, только вот сама сделать ничего не могла. И первое, что попробовала, оставшись без присмотра, это применить чары сэйерсе [48]. Заклинание показалось ей достаточно безопасным, чтобы не бояться отдачи.
Но именно отдача была последним, что почувствовала Маришка, когда использовала заклятье. И – блинский блин! – это оказалось хуже, чем все, о чем предупреждал Орнольф.
Маришке показалось, что она умерла.
А увидев склонившегося над ней Олега, она решила, что умерла на самом деле.
Потом Маришка узнала, что на ее освобождение были подняты все бойцы ИПЭ; что Макс в одиночку умудрился задержать инициатора похищения, мага, с которым молодой эмпат не рискнул бы связываться даже ради спасения собственной жизни; что оба Нордана уже через минуту после того, как стало известно о похищении, были в заколдованном доме, а через полторы минуты, уже вчетвером, с Пауком и Касуром прибыли во Владивосток. Еще днем раньше Маришка, пожалуй, гордилась бы тем, какие люди и какие силы бросились спасать ее. Днем раньше – да, гордилась бы. Но все изменилось за каких-то пятнадцать минут.
Она не знала, что, быстро допросив захваченного Максом мага, Артур удержал Паука, рванувшегося к подвалу.
– Ты хочешь поймать Волка?
– Я поймаю его! – рыкнул Альгирдас.
– Чтобы отдать Змею?
– Да.
– Змей убьет его душу, вытравит память и уничтожит личность. Ты расскажешь Волку об этом? Дашь ему выбор?
– Рехнулся, Нордан? – зло бросил Паук. – Ты знаешь, что он выберет.
– Ты дашь ему выбор? – снова спросил Артур.
Они стояли лицом к лицу. Два бойца. Один – безоружный, второй – выпустивший, как кошка, черные десятисантиметровые когти. Где-то, уже близко, спешили на выручку к лейтенанту Чавдаровой машины ИПЭ. А Паук и Артур сверлили друг друга взглядами. И в глазах храмовника, за упрямой синевой, таились жалость и понимание.
– Ненавижу тебя, – пробормотал Альгирдас, опустив голову. – Рыжий, нужно заморочить смертных, чтоб не сразу доехали. Волк убьет их, если его попытаются задержать.
А Маришка, не ожидавшая помощи от ИПЭ, не ждала ее и от Альгирдаса. Во всяком случае, не сразу. Дозваться до Паука не получалось. Ниточка между ними не порвалась, но словно бы ослабла. Зато Маришка могла рассчитывать на помощь Олега. Он пришел, потому что она чуть не убила себя заклинанием освобождения! Он здесь! И надо радоваться! Она и радовалась. И даже не сразу удивилась тому, что, вынув кляп у нее изо рта, Олег не спешил снять с нее наручники. Едва почувствовав, что может говорить, Маришка крикнула:
– Тебе надо бежать, – и заторопилась, зачастила, понимая, что выходит глупо, непонятно выходит, однако он же всегда понимал ее без слов, он же мысли читает, ее Зверь. – Тебя хотят убить, Олег. Твой отец…
– Откуда ты знаешь это имя? – спросил он.
Это было так больно. Как удар в солнечное сплетение. Даже дышать нечем. От обиды на глаза навернулись слезы:
– Ты, – задохнулась Маришка, – убил меня. Меня – первую. Я спасла тебе жизнь.
– Неплохо выглядишь для мертвой, – равнодушно заметил Зверь, – обычно из моих рук выходят в худшем состоянии. Ты упырь?
– Это ты – упырь! – взвизгнула Маришка, стервенея. – Я не знаю, что с тобой сделали, ты должен помнить меня, ты обещал, ты оказался здесь, потому что я чуть не умерла…
На этом месте она осеклась. Мысли, они быстрее слов. К сожалению, не настолько быстрее, чтобы заткнуться вовремя, однако целый рой их, стремительных, пронесся в голове Маришки раньше, чем она закрыла рот, щелкнув зубами.
Этот… это существо… То, чем был ее Олег для всех других, то, о чем он говорил ей там, на чужой планете, когда они с Пауком спасали его, оно не знало ни любви, ни жалости, ни даже элементарной благодарности. Скажи ему сейчас, что он тратит часть себя на поддержание ее жизни, и жизнь немедленно будет отнята. Зверь… о, Господи, вот такой он на самом деле! Человек, которого она любит. Тварь, которую все боятся.
– Я упырь, – он медленно кивнул, – ты и об этом знаешь? Ладно, расскажи мне, кто именно хочет меня убить. И что там с тобой? Ты – маг, это я вижу. Говоришь, я оказался тут по твоей милости? Рассказывай все.
Если бы Маришка могла воспротивиться его голосу и его взгляду! Тем самым, таким памятным Взгляду и Голосу, действие которых она не раз наблюдала на других людях. Никогда Олег не делал этого с ней. Даже, когда убивал…
«Альгирдас! – взмолилась Маришка, цепенея от ужаса, чувствуя, как выступает на коже липкий холодный пот. – Альгирдас, спаси меня!!!»
Все, что было, случится снова. Боль. Кровь. Боль, боль, боль – без конца, и кровь. И смерть не придет. Он же убил ее однажды! Он сделает это снова. Сейчас. Как только узнает все, что хочет знать.
Страх стал сильнее разума, и она закричала от страха, от боли, которой еще не было. От смертельной боли воспоминаний. Она исходила криком, как тогда… когда-то… и, срывая горло, говорила, говорила, рассказывала все, что он велел рассказать.
– Твою мать! – досадливо рявкнул Зверь. – Не ори ты так, я ж еще ничего не делаю.
Маришка подавилась криком и поняла, что не может больше издать ни звука.
– Она спасла тебе жизнь, – тихо донеслось из коридора, – и ты любил ее, Волк. А ведь тебя не назовешь влюбчивым, верно? Оставь девочку, зачем тебе невинное дитя, ты не насытишься ею.
Зверь издал тихое, нечеловеческое рычание.
– У меня есть для тебя пища, – продолжил Альгирдас, – человек, которого ты призвал сюда. Возьми его, если голоден.
Склонив голову, Зверь прислушивался к мягкому, спокойному голосу. Как собака, не понимающая слов, но чутко улавливающая тонкости интонаций.
– Ты сильнее, – прошипел он, поднимаясь на ноги.
Маришка смотрела во все глаза, однако не видела Паука, а Зверь даже не оборачивался, чтобы посмотреть, с кем говорит.
– Я сильнее, но ты нужен мне, – произнес Альгирдас.
– Чтобы принести себя в жертву, спасти мир, убить антихриста и бла-бла-бла, – с неожиданной язвительной насмешкой процедил Зверь, – я многим нужен, но с такой херней ко мне еще не подкатывались. Отвали, красивый мальчик.
Маришка не успела заметить движения. С нечеловеческой силой Олег сдернул ее с матраца и развернулся к Пауку. Еще не остывший автоматный ствол уперся в подбородок. И от голоса Зверя, прозвучавшего так близко, на глазах снова выступили слезы.
– Это хуже чем магия, – сказал Зверь, – но выстрелить я успею.
– Ты ничего не помнишь, – прошелестел Альгирдас, – как это случилось, Волчонок?
– Не болтай! – оборвал его Зверь. – Иди вперед, открой дверь и скажи магам и священнику, чтобы убрались подальше.
– Обещай, что отпустишь девушку.
– На черта она мне сдалась? Девственница… не еда.
– Обещай.
– А ты хорошо меня знаешь, – хмыкнул Зверь, – лучше, чем я сам. Ладно, обещаю. Вперед!
Через несколько секунд в подвал просочился дневной свет. Безжалостная рука больнее сдавила ребра, но, честное слово, эта боль ни в какое сравнение не шла с той, что колола Маришку в сердце. И она плакала, не переставая, тихо, чтобы не рассердить Олега… Зверя. Господи, ну почему так? Еще месяц назад она знала, что он скорее отгрызет себе руку, чем сделает ей что-нибудь плохое. Еще месяц назад она улыбалась в ответ на его улыбку, спасала его от смерти, жалела и восхищалась. Сейчас остались только страх и безнадежная печаль.
– Он хороший парень, да? – сумасшедший смешок обжег ей ухо. – Обменял Вселенную на девчонку. Кто ты ему? Сестра? Дочь?
– Заткнись, – прошептала Маришка.
– Дура! – зло бросил Зверь. – Из-за тебя жертвуют целым долбаным миром, а ты рыдаешь о детской влюбленности.
Солнечный свет обжег глаза – слишком яркий после мягкой тьмы подвала. Сильный удар в спину швырнул Маришку на шершавый асфальт. Рядом хлопнула дверца автомобиля, тихо вздохнул двигатель. Проморгавшись, лейтенант Чавдарова разглядела исчезающую за углом черную блестящую корму какой-то машины.
Секунду спустя рядом с ней был Альгирдас. Длинные пальцы его слепо, но уверенно метнулись по лицу Маришки, по плечам и рукам. Что-то мягко коснулось сердца, и боль растаяла, почти совсем прошла.
– Ты цела… – его глаза были светлыми до прозрачности, – хвала богам… Маленькая, прости меня! Пожалуйста.
Все повторилось.
Золото, кровь, смерть. И девочка, беспомощная маленькая девочка, заложница в столкновении чужих интересов. Волк мог убить ее. Волк мог ее убить! На какой-то миг там, в подвале, Альгирдас окунулся во тьму и боль, пришедшие со смертью Малышки. И тогда он сам едва не убил Волка.
Только боги знают, как ему удалось удержаться. Не ударить насмерть.
Он мог не успеть, и тогда… нет, не думать об этом! Он знал, что будет тогда. Гибель Волка, и ярость Змея, и скорый неизбежный конец света. Но не это заставило остановиться. Он испугался, что девочка погибнет. Снова. Как тогда.
Золото, кровь и смерть.
Снова.
И снова.
Маришку колотило крупной дрожью. Брезгливо срывая с нее мягкое, податливое золото, Альгирдас сдерживался, чтобы не выругаться. И самому не дрожать от дикой запоздалой злости.
– Паук, – легкое прикосновение к плечу заставило резко обернуться. Артур Нордан успел отдернуть руку от клацнувших острых клыков и отступил на полшага. – Извини, я не подумал. Возвращайтесь домой, сюда вот-вот приедут люди. Марина, нам с тобой надо поговорить.
Взгляд Маринки стал таким отчаянным, что Альгирдас едва не зарычал на храмовника. Чего еще ему нужно?! Он не позволил задержать Волка, он едва не погубил девчонку…
Будь оно все проклято! При чем тут Артур? Он же не ошибается, он всегда знает, как надо, и в этот раз он был прав, просто не нужно было слушать его. Это ты, Паук, ты, а не Нордан, чуть не убил Малышку…
– Я знаю, Альгирдас, и ты знаешь, – спокойно произнес Артур, – что ни сейчас, ни когда-нибудь потом ты не допустишь, чтобы с ней случилось что-то плохое. Ты давно это понял, и сегодня сделал все правильно. Все сказано и сделано именно тогда, когда нужно, и именно так, как нужно. Подумай об этом. А пока отдай мне девочку, ей нужна помощь.
Смяв в пальцах остатки последнего браслета, Альгирдас поднялся на ноги. По коже еще бегали мурашки: золото и неосмотрительное прикосновение Артура – все вместе заставляло почувствовать себя так, как будто таракан упал на голову. Отвращение и брезгливый озноб.
Он не терпел чужаков! Ненавидел их! И отпустить Малышку с этим…
Альгирдас выдохнул. Подал руку Маринке:
– Артур прав. Мы тебя подождем в машине.
Благие боги, как она вцепилась в его ладонь! Вот уж точно, здесь без Артура не обойтись, не отдавать же девчонку на растерзание смертным душеведам. Психологам.
Прошипев напоследок мрачное ругательство на языке Ниэв Эйд, Альгирдас аккуратно разжал Маринке пальцы и, не оглядываясь, пошел к своему «ауди». Там, кстати, заперт был пленный маг, по имени Вересов. Альгирдас собирался скормить его Волку, но тот ограничился тем, что угнал машину Вересова. Надо позаботиться о пленнике. Нельзя, чтобы он достался охотникам раньше, чем его допросит Орнольф.
Сверкнула и зашуршала змеиная кожа, хлопнула дверца. Хельг откинулся на спинку сиденья и закурил, глядя вперед. Где-то с первой трети сигареты его стало ощутимо потряхивать, и тогда Орнольф рискнул сжать тонкую, белую руку.
Если затрясло, значит, отходит. Значит, не набросится, не ударит, не укусит. Хотя в последнем-то как раз нет ничего страшного.
Досталось им обоим – и Хельгу, и Марине. Не стоило отпускать Паука в подвал, а с другой стороны, кто бы удержал его, когда девочка позвала на помощь? Разве что Артур. Но Артур не пожелал вмешаться. Да к тому же никто, кроме Хельга, не сладил бы с Волком, дойди дело до боя. А Эйни мог успеть спасти Марину, даже нажми змеев сын на курок. Собственно, он и сам это понимает, знает, что шансы у него были, что он просто испугался за девочку. Потому и бесится сейчас.
Но у него есть все основания бояться.
А Нордан, надо сказать, остался доволен. Что бы ни творилось на душе у Хельга, как бы плохо не было Марине, Артура это не беспокоит. Его не назовешь жестоким, даже равнодушным не назовешь, значит, дело того стоило. Что-то произошло между Мариной и Волком, или между Волком и Хельгом, что-то важное, пусть пока никто, кроме Артура, и не подозревает о значимости этого.
Впрочем, так же можно предполагать, что произошло что-то между Хельгом и Мариной. Кто его поймет, Артура Нордана?
Хельг его понимает. И кажется иногда, что Артур понимает Хельга лучше самого Орнольфа.
Он отпустил Паука на помощь девочке, рискнул жизнью Волка, собственной душой рискнул. «Ты дашь ему выбор?» Этого простого вопроса оказалось достаточно, чтобы Хельг изменил сам себе, позволил Волку уйти живым, словно забыл, что тот мог убить его ненаглядную «малышку».
– Он стал старше.
– Кто? Артур?
От сигареты осталось сантиметра полтора, и Орнольф забрал у Хельга окурок прежде, чем огонек обжег нежные пальцы.
– Волк. Он не изменился внешне – это понятно, бессмертный, но, рыжий, ему сейчас лет сорок, и…
Паук запнулся.
– И он ничего не помнит, – продолжил Орнольф.
– Да.
– Он очень испуган, Хельг. Я слышал и видел то же, что и ты. Ему страшно. Там, – Орнольф неопределенно качнул головой, обозначая далекое «там», – он прожил дольше, чем здесь. Там его дом, тут – чужой, незнакомый мир. Представь только, если бы тебя, мирно спавшего, выдернули из Воратинклис под автоматные пули, разве ты…
Предупредительный красный сигнал запищал слишком поздно. Выдернув руку из его ладони, Паук подскочил, едва не стукнувшись головой о крышу:
– Разве я что ?! По-твоему, я способен взять в заложники девчонку? Да, проклятье… не важно кого, любого смертного?
– Хельг…
– Заткнись ты, придурок!
– С ней все будет в порядке, – вздохнул Орнольф. – Займись лучше делом, разбуди господина Вересова и допроси, пока его у нас не забрали.
На это предложение Паук продемонстрировал все четыре клыка, но возражать не стал. Вересова у них действительно могли забрать. По представлениям Хельга, маг был пленником эмпата Адасова, и тот в любой момент мог предъявить на него права. Боги, боги, как тяжело, порой, с рыцарем-фейри, пусть даже он и воображает себя человеком.
«Господин Касур, насколько мне известно, Вы – один из сильнейших человеческих магов на этой планете. Кроме того, Вам небезразличны судьбы людей. Надеюсь, Вы сможете помочь в решении моей маленькой проблемы, которая грозит стать большой проблемой для Вас и для ваших смертных. Я хочу вернуться домой, господин Касур. Чем скорее я сделаю это, тем меньше людей умрет. Полагаю, Вам не нужны дополнительные разъяснения. Волк».
– Чертов мальчишка…
Орнольф раздраженно шарахнул по скалам за окном пучком молний. Крутнулся вместе с креслом, отвернувшись от компьютера, и уставился в стену, слушая затихающий рокот в небе.
Меньше всего он ожидал получить подобное послание, да еще так скоро, буквально через час после того, как Волк на машине Вересова улизнул у них из-под носа.
Хельг, тот, пожалуй, мог бы сказать, что полученный ультиматум – как раз то, чего и следовало ждать от змеева сына. И – да, Хельгу, конечно, надо бы увидеть это письмо. Он знает Волка, успел изучить его, разглядеть снаружи и изнутри, чуть душами с ним не поменялся. Хельг мог бы подсказать, как доступнее всего объяснить этому перепуганному мальчишке, что помочь ему может только его родной отец. Беда в том, что Марина успела рассказать Волку достаточно правды, чтобы он как можно дальше держался от всего сверхъестественного. И в первую очередь от Змея – отец там или не отец…
Вновь развернувшись к машине, Орнольф побарабанил пальцами по столу.
– Хельг…
Нет уж, у Хельга сейчас было предостаточно своих забот. Не стоит нагружать его еще и этим. Хельг ищет Волка, рабы Хельга ищут Волка, друзья Хельга ищут Волка и даже его враги, те из его врагов, кто располагает хоть каплей разума, тоже разыскивают змеева сына.
Ниточка порвалась. Паутина сгорела в тот миг, когда Волк направил в лицо Марине автоматный ствол.
В тот миг, когда Паук не убил его.
Что-то должно было сгореть, порваться или сломаться. Слишком сильным оказалось напряжение. Самой уязвимой была девочка, чья жизнь разрушилась в одно мгновение, но паутина сыграла роль предохранителя.
И разгневанный Змей дал Пауку три дня на то, чтобы отыскать Волка. Он в ярости, Жемчужный Господин, и с этим придется считаться. Паук ничего не должен ему, и он ничего не должен Пауку, они оба понимают это, и тем не менее у Паука есть только три дня для того, чтобы совершить невозможное. Сделать то, что так и не удалось Змею. Отыскать иголку в стогу сена… в тысяче стогов тысячу иголок. И выбрать среди них нужную.
Иголку. Занозу в… под ногтем!
Но со Змеем не поспоришь.
Орнольф от души надеялся, что Хельг понимает это. Своенравный Паук, гордый до потери инстинкта самосохранения… Хотелось верить, что он сумеет наступить на горло своей гордости.
Второй раз за несколько дней? Ох, злые боги!..
И если говорить честно, Орнольфу совсем не хотелось, чтобы грязь шантажа и террора коснулась его Эйни. «Добро пожаловать в реальный мир…» – так-то оно, конечно, так, но, право же, мир Хельга реален ничуть не меньше, и пусть уж безупречно красивый Паук обитает в своей безупречно честной реальности. А угрозы, убийства, торговля человеческими жизнями – джентльменский набор будущего Черного Владыки – как можно дольше должны оставаться проблемой Орнольфа Касура.
Сейчас Орнольф пытался эту проблему решить.
Письмо было отправлено с бесплатной почтовой службы, на которой может зарегистрироваться любой. Огромная бесплатная помойка, так вернее. Первое, что сделал Орнольф, не особо надеясь на успех, это тряхнул упомянутую службу, мягко, но настойчиво выдавив из ее системных администраторов логи [49] за последние сутки. Благо, сейчас под рукой было достаточно людей для того, чтобы действовать в тварном мире не только с помощью дружественных Пауку фейри.
Артур, добравшись, наконец, до Адама Элиато, разогнал от того всех подручных демонов и духов. Создания преисподней перестали признавать бывшего митрополита своим хозяином, перестали отвечать на его призывы, и инфернальные прорывы прекратились. Паук, таким образом, вновь получил в свое распоряжение всех вольных охотников – магов, не входивших ни в какие государственные организации, – которые в последние годы были заняты тем, что метались от одного прорыва к другому, уничтожая рвущихся в тварный мир чудовищ. Ну а люди Паука – это люди Орнольфа. Точно так же, как деньги Орнольфа – деньги Паука. Каждый вносит свой вклад в общее дело.
Угу. Только пользы от логов было немного.
Компьютер, с которого был зарегистрирован почтовый ящик, оказался одной из трехсот машин в громадном интернет-клубе в центре Владивостока. И ни администраторы, ни завсегдатаи даже припомнить не могли, кто два часа назад воспользовался этим компьютером.
Вольные охотники – народ не стеснительный, они не знают что такое «недопустимое воздействие», однако здесь и магия не помогла. Ну, не запомнили Волка. Как будто и не было его. С паршивца, кстати, станется. Он и впрямь мог отправить в клуб кого-нибудь другого – уж что-что, а заставлять людей делать то, что ему нужно умел сызмальства.
Опять же, Хельг сказал бы, пожалуй, что Волк ни за что не упустит возможности близко пообщаться с машиной, особенно с такой интересной, как современные компьютеры. Но что толку? Волк пришел, Волк ушел, и никто его даже не заметил.
Следующее, что сделал Орнольф, это связался с Альбертом. Путешествия между мирами – дело для мага, а не для чародея. Нордан-младший, узнав об ультиматуме, грязно выругался. Надо думать, Артура не было поблизости, чтобы заставить брата вымыть рот с мылом. Отведя душу, Альберт поинтересовался, а так ли важны для Орнольфа жизни нескольких десятков или сотен смертных? Они ведь и сами превосходно убивают друг друга – никто, пожалуй, и не заметит, если за это возьмется еще и Волк Змеевич.
Орнольф ругаться не стал – жизнь бок о бок с Пауком приучает к терпимости. Альберт и так все понял. Сделал вид, что ни о чем не спрашивал, и обещал придумать, как помочь Волку выбраться с Земли.
– Я не хотел говорить тебе…
Последние отблески солнца погасли в небе над океаном, и Альгирдас, переждавший вместе с Орнольфом очередной приступ безумия, медленно приходил в себя. Как всегда в такие минуты он был расслаблен и казался уязвимым. Еще более беззащитным, чем обычно.
– У тебя достаточно своих забот, но, боюсь, мне не хватит одних только вольных охотников. Змей сказал… что если я не отыщу Волка, он явится в тварный мир во плоти. И убьет столько людей, сколько сможет. А он, ты же знаешь, Орнольф, он может всех убить, если пожелает…
Фиолетовые глаза посветлели от изумленной тревоги, когда Орнольф рассмеялся:
– Кровь не водица, Хельг, правда?
Чуткие пальцы недоверчиво коснулись его лица, и Орнольф, с улыбкой, поцеловал ледяную ладонь.
– Я не над тобой смеюсь, птаха. О чем я должен договориться с магами?
– Пусть будут готовы защищаться от взбесившихся диил[50]. И, рыжий, не…
– Не называть тебя так. Да. Я помню.
Хорошо еще, что дела Адама Элиато их больше не касались. Тот с самого начала был заботой Артура, и не претендуй он на место одного из столпов мироздания, Орнольф с Пауком вообще не обратили бы на него особого внимания. Мало ли живет на земле сверхъестественных созданий, и мало ли среди них тех, кто ищет себе сторонников среди смертных и бессмертных существ?
Если уж на то пошло, больше всего сторонников среди смертных было как раз таки у Паука Гвинн Брэйрэ. И уж он-то точно не считал это преступлением.
Артур, кстати, тоже не был смертельным врагом Элиато, наоборот, он всеми силами пытался спасти душу бывшего митрополита. Подрыв авторитета в глазах инфернальных существ был одним из путей спасения.
То-то Змею радости теперь – все нахлебники снова на шею сели.
Однако, как выяснилось, сам Элиато, даже лишившись демонов, может доставить немало неприятностей. Смертные, добровольно продавшие ему свои души, тоже не в бирюльки играют. Еще и заигрываются порой. Как заигрался Лизютин. Как заигрался этот, второй, по фамилии Вересов.
С Волком у него, конечно, неудобно получилось.
Вересова они смертным вернули. Тут с Пауком не поспоришь – чужая добыча. Но вернули не сразу. Наскоро допросили еще в машине, схватились за головы и, едва дождавшись повеселевшую после разговора с Артуром Маришку, умчались домой. А уж там продолжили с обычной для Орнольфа обстоятельностью и с несвойственной Альгирдасу жестокостью.
Никто, разумеется, бедолагу не пытал: пытки – это удовольствие для упырей и им подобных, а у чародеев другие методы, допрос же с применением паутины можно, пожалуй, даже назвать приятным для жертвы, но вот отпускать мага было нельзя. В том виде, в каком взяли – никак нельзя. Пришлось прибегнуть к полезным знакомствам. Паучьим знакомствам.
У Паука с фейри отношения были настолько сложными, что Орнольфу казалось иногда, будто в должниках Альгирдаса ходит половина волшебного мира. А второй половине должен сам Альгирдас. Первые должны Пауку уже за то, что он существует – весь такой красивый, вторым Паук обязан тем, что жив до сих пор. И при этом – постоянная текучка, ни одна из групп не остается неизменной, и со всеми Альгирдас в приятелях, и любого готов прикончить при первой же возможности. То у него роман с какой-нибудь фейри, а то дуэль с тем же фейри, но уже принявшем мужской облик, сегодня они вместе пируют и охотятся, завтра охотятся уже друг на друга, чтобы сделать проигравшего главным блюдом следующего пира.
Для того чтобы понять все это, нужно было быть фейри. Или, вот, Пауком. Орнольф даже не пытался вникать. Точно так же, как Альгирдас не вникал в его дела со смертными.
Как бы там ни было, Максим Адасов, благодаря полезным знакомствам, получил своего пленника обратно по первой же просьбе. А уж то, что оный пленник слегка обеспамятел, пока был в руках Гвинн Брэйрэ, так это, увы, побочный эффект. Еще повезло, что легко отделался. Не придерживайся Паук своих странных представлений о честности, сотрудники ИПЭ могли вообще никогда больше не увидеть Бориса Леонидовича Вересова. Ни живым, ни мертвым, ни даже в виде костной муки.
Маги, правда, не сочли, что им так уж повезло. Однако слова худого не сказали. Спасибо заклинательнице Котлярчук, кажется, она сумела объяснить сослуживцам, как именно нужно разговаривать с Касуром и Пауком.
А на плечи Альгирдаса легла еще одна забота: выяснить, откуда Элиато узнал о связи Волка и Марины. Найти прореху в защите, дыру, через которую просочилась информация. Шпиона, врага, случайную утечку – что-нибудь, хоть какую-то зацепку.
Слишком много для одного. С точки зрения Орнольфа.
Есть куда приложить силы. С точки зрения Паука.
Он и прилагал. То и дело проваливаясь в медитативные грезы, когда сообщения с разных концов раскинутой паутины полностью поглощали его внимание.
Ловушка на самого Паука – дело ожидаемое. Адам Элиато – это не просто какой-то могущественный демон, это создание, способное потягаться со Змеем, противостоять Артуру и тому, кто стоит за Артуром, обладающее самыми разнообразными познаниями и, главное, имеющее возможность добывать новую информацию. Но… как хочется повторить следом за Хельгом: откуда этот расстрига узнал о связи Волка с Мариной?
Он знал. Об этом говорит приказ: ни в коем случае не причинять девушке вреда. И если бы Марина не совершила почти удавшееся самоубийство, мышеловка… точнее, пауколовка сработала бы, как задумывалось. Не повезло Вересову: прямого попадания Волка его ловушка не выдержала. А чья бы выдержала? Даже Змей, пожалуй, не рискнет сойтись в бою со своим сыном. Вот и Элиато не хотел рисковать. И Артур не сунулся в тот подвал.
Остается только руками развести: да что же в нем особенного? Ничему не обученный, ничего о себе не знающий, интуитивно научившийся самой малости и до смерти перепуганный мальчишка. Он попал в такую переделку, что Орнольф почти готов был посочувствовать ему.
Правда, одного воспоминания об ультиматуме достаточно, чтобы сочувствие ушло в бессрочный отпуск.
Кто знал о том, что он – создатель Марины Чавдаровой?
Казалось бы, правильнее спросить, а кто не знал? В родной реальности Волка об этом многие догадывались. А после того, как Паук с Марининой помощью спас Змеевича от голодной смерти, догадки наверняка превратились в уверенность. Адама Элиато Артур к тому времени выгнал из той реальности в эту, но что для существа такого масштаба границы между мирами?
М-да. В общем, вроде бы секрет давным-давно перестал быть секретом. Однако Хельг на предположение Орнольфа – а это было первое, что пришло в голову – только поморщился:
– Никто ничего не знает, рыжий. Змей обо всем позаботился.
Что ж, полусотни лет жизни на Меже явно недостаточно для того, чтобы привыкнуть к фейри. Даже если воюешь с ними больше тысячи лет. Змей, значит, позаботился. Задумываться о том, каким образом Жемчужный Господин сделал так, чтобы никто ничего не знал, Орнольфу не хотелось. Он даже примерно не представлял себе методов, но подозревал, что они не включают в себя понятия: «милосердие» и «добровольное сотрудничество». Уверенность Хельга в том, что тайна осталась тайной, с одной стороны сужала круг подозреваемых. А с другой, сильно усложняла поиск ответа. Потому что, если верить Пауку, посвященных оставалось шестеро: сам Змей, Орнольф с Альгирдасом, братья Норданы и Марина. Девочка никому и ничего рассказать не могла – об этом «позаботился» Орнольф. Зная методы, применяемые в ИПЭ, прекрасно понимая, что куратор вытягивает из Марины даже то, о чем она, как ей кажется, и не подозревает, Молот Данов приложил все усилия к тому, чтобы девочка не говорила ничего лишнего.
Кто-то же должен. Это Хельг – честный и справедливый романтик, он по-другому не может, ему по-другому и не надо, а наставник Касур честен далеко не всегда и не всегда справедлив, о романтике же и речи не идет, если только дело не касается Хельга. Правда, под напором любознательности Волка рухнули все защиты, ну так не против ангелов Орнольф их строил. Против людей.
Стало быть, Марину из списка можно исключать. Кто остается? Да никого. Никого, заслуживающего подозрений. Все пятеро: и Змей, и Норданы, и Касур с Пауком преследуют одну и ту же цель. И все пятеро умеют хранить секреты настолько надежно, чтобы даже создания вроде Элиато не могли подступиться к чужим тайнам. Что из этого следует?
– Ты не там ищешь, – устало улыбнулся Паук, останавливая Орнольфа на очередном круге бесплодных рассуждений. – Нет здесь никаких человеческих шпионов, и гремлины клянутся, что все чисто, и господ лейтенантов обвинить не в чем. А Тилли я разве что наизнанку не вывернул – обычный котенок.
Да… найденыша разобрали и снова собрали практически по шерстинке. Кот как кот. Ничего особенного. И ребята, приехавшие в гости к Марине, тоже не проявляли излишнего любопытства. За полковника Котлярчук… за Аду, – Орнольф усмехнулся, – он мог поручиться сам. Конечно, лучше всего было бы вышвырнуть из дома и кота, и лейтенантов, и просьбы Ады о встрече игнорировать. Но к зверушке привязалась Марина; парни, смело попытавшиеся спасти ее от похитителей, заслужили доброе расположение Хельга (фантастика!), а заклинательница – слишком умная и милая дама, чтобы разрывать отношения с ней. К тому же она прекрасно понимает, что и так добилась большего, чем все ее коллеги и предшественники.
– Что-то тревожит тебя, – Альгирдас затянулся сигаретой и медленно-медленно выдохнул тонкую струйку голубоватого дыма. – Поделись, рыжий.
Сладковатый запах таял в воздухе, как сахар. И Орнольф улыбнулся, вспомнив, что Марина убеждена, будто Паук курит марихуану. Смешная девочка. Курительные смеси Хельга опасны для людей, но это не наркотики. Это своего рода стимуляторы, вот сейчас Эйни вдыхает дым, позволяющий ему дольше удерживаться в реальности, контролировать паутину, одновременно оставаясь здесь, с Орнольфом. Он беспокоится…
– Считаешь, мне не о чем тревожится? – поднял брови датчанин.
– Это что-то, о чем я не знаю.
– Не выдумывай, Хельг…
…взрыв газа, уничтожил два подъезда в шестнадцатиэтажном доме на окраине Владивостока.
…я беспокоюсь о том, что ты не даешь себе отдыха, но ты вряд ли сочтешь это поводом для волнений…
…в одном из самых больших торговых центров Владивостока произошла утечка ядовитых веществ. Сотни жертв. И никто не понимает, откуда взялся смертельный яд…
…кроме того, ты ведь сам знаешь, я сейчас ничем не могу тебе помочь, и это тоже заставляет нервничать. Знакомое чувство, верно, птаха?
…за последние два дня бытовых убийств в городе случилось больше, чем во всей области за целый месяц…
…Мне совершенно нечем заняться. Да и вообще…
– Как это нечем заняться? – тихо спросил Альгирдас. – Ты ведь собирался переговорить со смертными магами? – тигрово-желтые глаза его медленно теряли цвет, плечи расправлялись, Паук вновь уходил, застывал статуэткой невыносимо-прекрасного Будды. – Прости, сердце мое, – произнес он уже почти неслышно, – мне нужно поговорить с комэйрк [51].
– И вообще, все складывается не лучшим образом, – вздохнул Орнольф, убедившись, что Паук уже не слышит его.
Не лучшим образом. Хорошо сказал! Мягко так охарактеризовал положение. Сразу видно – поэт. Висы, ниды, метафоры, гиперболы, чтоб им… Альберт Нордан позвонил и сообщил, что Змей закрыл все выходы с Земли. Не только для магов – вообще для всех, включая высоких и высочайших фейри.
И Эйни, надо полагать, слушал сейчас доклады об этом со всех ниточек своей паутины.
Орнольф поискал подходящее определение для ситуации, но не нашел ни одного цензурного слова.
Волк не сможет уйти. Без помощи Змея – не сможет. А к Змею он не пойдет. Правильно сделает, да, но что же, черт бы его побрал, делать с самим Волком? И со Змеем… И с Адамом Элиато, будь он проклят!
ГЛАВА 12
– Я похожа на твою сестру? – спросила Маришка.
Бог знает, почему она вдруг вспомнила. Артур сделал что-то, наверное, чудо совершил, они и поговорили-то минут десять, а жизнь снова обрела смысл. И Зверь… Олежка, он ведь сказал то же самое, что и Артур. Только он злой, природа у него такая, и Маришка его не сразу поняла. Любовь была. Любовь прошла. Будет когда-нибудь новая. Это не смертельно, когда любовь уходит, особенно, если она уходит, потому что кто-то потерял память. И то, что дикий зверь кусает протянутую ему руку абсолютно естественно.
А вот то, что Альгирдас отдал за нее целый мир и еще что-то, гораздо более значимое для него, это теплом отзывалось в душе. Маришка понятия не имела, для выполнения какой сделки должна была послужить инструментом, но из короткого разговора с Артуром уяснила одно: она никогда не была просто средством для достижения цели.
– Это же Паук, – объяснил Нордан, – он красив, и все, что он делает тоже красиво.
…Это было позавчера. А прошло, кажется, не меньше месяца. Столько всего успели сделать. Альгирдас заставил Орнольфа пойти в госпиталь и исцелить Дюху. Еще от подвалов до крыши обыскивали дом – «клопов» искали. И духи вздрюченные бегают – тоже всех подозревают. Какие-то странные… люди? – нет, пожалуй, все-таки не люди, приходили и уходили. Потом явились ипээсовцы и забрали Вересова. А бедного Тилли Альгирдас чуть до смерти не замучил, изучая.
И вот, пожалуйста, вспомнилось вдруг. Олег спросил, кто она Пауку, сестра или дочь. Странно, ему не пришло в голову, что она может быть Пауку девушкой. Хотя, что тут странного – Маришка же довольно много успела рассказать, пока не завопила от страха так, что слушать невозможно стало.
– …Я похожа на твою сестру?
Альгирдас медленно покачал головой:
– Не знаю.
Ледяные пальцы скользнули по ее лицу.
Маришка много раз видела, как он делает это с Орнольфом. Жест настолько обыденный, что она даже внимания не обращала, когда Паук мимолетными движениями касался лица датчанина. Знала, что это странная такая проверка на искренность. Если Альгирдас не верил улыбке или словам, или интонациям, подозревал, что Орнольф над ним смеется или пытается что-то скрыть, ему достаточно было пробежаться кончиками пальцев по губам и глазам рыжего, чтобы поверить или, наоборот, поймать на вранье.
Только сейчас Маришка сообразила, что так же, ну, во всяком случае, очень похоже ощупывают чужие лица слепцы. Она подавила первое желание отстраниться. Но Альгирдас понял и тут же опустил руку.
– Не знаю, – повторил он. – Я никогда ее не видел, только – вот так… – он коротко взглянул на кончики пальцев. – У тебя другое лицо, но мысль о том, что ты можешь быть похожа на Жилейне, мне не противна.
– Ты… был слепым?
– Я и сейчас не очень зрячий, – Альгирдас усмехнулся. – Не умею видеть, что у людей на душе. Что у тебя на душе… Ты жалеешь о Волке?
– Я его ненавижу! – вырвалось у Маришки.
Паук молча смотрел на нее, покусывая мундштук тонкой сигары. Глаза его были такого же цвета, как висящий в воздухе ароматный дым.
– Что ж, – прозвучало после долгой паузы, – думаю, рано или поздно не только я буду ненавидеть Волка. Но сейчас ты сказала неправду. И это хорошо… каким бы он ни был, Маринка, чье-то сердце должно болеть о нем.
– Ненавижу, – повторила Маришка, со всей возможной искренностью. – Мое сердце о нем точно не заболит. Вообще ни о ком. Никогда!
– Сердце мое, я обращаюсь к тебе, – с мягкой насмешкой произнес Альгирдас, – сколько мне петь, чтобы не знать об утрате? Чтобы тебя сохранить? Алая ночь отступает за горный хребет. Сердце мое, друг ты мне или предатель? Можешь ли ты говорить? [52]
Он привычно растягивал слова, и нежный голос лился как тихая, печальная песня. Может быть, это и была песня? Стихи. Что-то, что умеют только фейри. Но разве фейри умеют любить?
Сердце мое, ты сегодня почти не болишь.
Помни, что было разбито – то не разобьется.
В сером тумане рождается новый рассвет.
Сердце мое, отчего в мире холод и тишь?
Веришь ли ты в то, что он никогда не вернется?..
Сердце мое – не давай мне ответ.
В мелодию голоса вплелась такая же тихая, пронизанная той же печалью музыка. Скрипка? А может быть, скрипка и флейта. А может быть, нет никакой музыки, только шум моря, да кричащие вдалеке чайки?
Сердце мое, растворенное настежь, как дверь,
Сердце мое, растворенное горечью в хлебе,
Оглушенное поздним вином!
Сердце мое, я не знаю, что делать теперь:
Перья зари разгораются в утреннем небе,
День наступил – и не стер мою память о нем.
Артур сказал, что жертва должна быть добровольной, и никто тогда не понял его слов. Он говорил не о Маришке – он говорил о Волке, о том, что ему предстоит пережить и сделать. О том, что ему предстоит умереть. Смерть его спасет целую вселенную, одна-единственная смерть в обмен на бесконечное множество жизней, но Артур прав, конечно же, он прав: Волк должен сам сделать выбор.
Сердце мое, ты не заперто в клетке пустой —
Сопровождай его душу над темной водою,
Тропами смерти, которыми тени бредут.
Сердце мое, помоги ему встать над судьбой,
Чашу забвенья испить – и остаться собою,
Бездны пройти – и очнуться в свету.
Это смешно… глупо… Что может выбрать существо без сердца, не способное ни любить, ни жалеть, ни даже сочувствовать? Что может выбрать тот, кто ценит лишь одну жизнь – свою собственную?
Ответ очевиден.
Но что-то в груди отзывается болью на тихие, напевные слова незнакомой песни.
Сердце мое, я обращаюсь к тебе.
Не обрывай в этой пустыне безбрежной
Плач, опрокинутый ввысь.
Сердце мое – вызов случайной судьбе —
Сколько мне петь, чтобы ты билось, как прежде?
Дай мне слова. Или – остановись.
В аэропорту Екатеринбурга совершил посадку авиалайнер, на борту которого не было ни одного живого человека. Зато мертвых оказалось предостаточно.
– Самолет, полный трупов… – не замечая, что делает, Альгирдас снова и снова бил кулаком в мраморный подоконник, – это сделал Волк. Летающая машина и мертвецы – это же его душа. Мразь. Людоед… – под очередным ударом по мрамору прошла длинная трещина. – Я не понимаю, рыжий. Он всегда был осторожен, скрытен, опаслив… – Альгирдас с недоумением взглянул на Орнольфа, перехватившего его руку прежде, чем подоконнику был нанесен непоправимый ущерб, – а сейчас он кричит о себе в полный голос! Что он хочет сказать? Кому?
– Он хочет вернуться домой. И дает нам понять, что от этого всем будет только лучше. Надо как-то объяснить ему, что помочь может только Змей.
Альгирдас прислушался к себе. Совсем недавно, полмесяца назад он пребывал в тесном контакте с Волком, и вспомнить, что думает и чувствует Змеевич, оказалось несложно. Хотя, конечно, тогдашний Волк был куда как гуманнее. А также романтичнее и добрее…
– Ему бесполезно что-то объяснять. Он не будет слушать. Если это убийство – ультиматум, значит, Волк не предполагает переговоров. – Альгирдас поскреб когтем трещину в подоконнике. – У тебя ведь есть возможность связаться с ним, так?
– Так, – неохотно ответил Орнольф.
Альгирдас молча кивнул. Волк каким-то образом контактировал с рыжим, но тот не счел нужным рассказывать об этом. Что ж, ему виднее.
– Единственный ответ, который он примет к сведению, это указания, как ему выбраться отсюда. Ты связывался с Альбертом?
– Да. Он не может помочь.
– Понятно. Я придумаю что-нибудь.
– Ну, кому ты врешь, Хельг? – угрюмо проворчал Орнольф. – Ты уже что-то придумал, и лучше расскажи, что именно. Я должен знать, от чего тебя отговаривать.
– Ты ведь не все мне рассказываешь, правда? – нежный голос противоречит ядовитой улыбке. – Пусть у меня тоже будет своя тайна.
По мнению Орнольфа «что-нибудь придумаю» ни в коем случае не должно было включать в себя личной встречи со Змеем. И Паук для разнообразия даже не стал с ним спорить. Это настораживало. А чувство собственной беспомощности приводило в состояние глухого бешенства.
Орнольф понимал, что Хельгу придется встретиться с Жемчужным Господином. И знал, что ничем не сможет помочь, если Змей разгневан настолько, чтобы… боги, чтобы что-то сделать с Хельгом. Разъяренные стихии – об этом не хотелось даже думать, но не думать не получалось.
Если бы только Хельг смог повести себя правильно, вспомнил о разнице между ним и властелином стихий, осознал свое место и выбрал нужный тон! Но разве он способен на это? Хельг, Паук Гвинн Брэйрэ, созданный, чтобы править, и равный Змею во всем. Во всем, кроме власти и могущества.
К появлению Змея в тварном мире готовиться начали сразу. Спасибо еще, тот предупредил о намерении явиться во плоти, это позволяло принять хоть какие-то меры предосторожности.
Когда-то его визиты хоть и были сопряжены с изрядным беспокойством, все же не несли прямой угрозы жизни людей. Жемчужный Господин не любил убивать, да и наведывался в тварный мир нечасто – раз или два за тысячу лет. Сейчас все осложнялось не только присутствием здесь равной и враждебной ему Силы, олицетворенной Элиато, но и тем, что сам Змей недвусмысленно заявил: он придет, чтобы убивать.
Поэтому Альгирдас приказал всем вольным охотникам быть готовыми к схватке с духами стихий, которые проявят несвойственную даже им агрессию. А Орнольф, слегка завидуя Пауку, распоряжавшемуся своими охотниками, как собственной паутиной, попытался донести ту же мысль до вверенных ему государственных организаций. По возможности, без объяснения причин. Еще хорошо, что объясняться с российскими магами теперь стало попроще. Полковник Котлярчук продолжала считать Орнольфа и Паука кем-то вроде могущественных духов, и общение с ними выстраивала по тем же принципам, по которым договаривалась с власть имущими Волшебного мира. То есть… кхм… ну, почти по тем же принципам. Владыки Лаэра, в отличие от Орнольфа, не заводили романов со смертными. Очень зря, между прочим. А Орнольф меньше всего хотел произвести на очаровательную заклинательницу впечатление взбалмошного и почти всемогущего фейри. Такие роли Пауку подходят – ему и притворяться не нужно.
Словом, подготовились со всем тщанием. Не зная, чего именно ожидать – ожидали всего, причем, самого плохого. Однако никак не думали, что Змей явится во плоти в буквальном смысле. В самом буквальном, какой только можно представить.
Это случилось утром. Накануне ни Макс, ни Дюха не приехали ночевать, и сегодня Маришка завтракала с Орнольфом. Альгирдас составил им компанию и растянулся на диване в столовой, закинув ноги на спинку. Волосы его блестящей волной струились до самого пола, и Маришка нет-нет, да поглядывала, как неярко сияют в черной массе светлые огоньки.
Неприятная новость о свертывании ИПЭ всех текущих дел и переходе на чрезвычайное положение застала ее врасплох. И Маришка как раз думала: злиться ей, что ни Орнольф, ни Паук не поставили ее в известность о том, что происходит, или махнуть рукой. В конце концов, подробности о штурме рыбокомбината в Прибрежном она тоже узнала через вторые руки. Можно и привыкнуть. Непонятно только, зачем Макс уехал во Владивосток. Эмпаты, вроде, были сейчас без надобности. Под ружье встали все до одного маги, псионики и заклинатели. Первые вызывали демонов для противостояния духам стихий, вторые должны были обеспечивать защиту магов и мирного населения, а задачей заклинателей являлось занять делом как можно больше мелких духов. Вероятность того, что, выполняя задания смертных, безмозглые создания не успеют на поклон к Жемчужному Господину, была исчезающе мала, но все-таки оставалась.
Поднявшееся вдруг на море волнение Маришка поначалу списала на какое-нибудь далекое землетрясение. Не сразу поняв, что горизонт стал как-то ближе.
И тем более не сразу поняв, что это вовсе не горизонт.
Что-то… невероятное… поднималось из воды. Как горный хребет или… или горный хребет. Только без гор. То есть без пиков и провалов, одним сплошным массивом, темным на фоне утреннего неба, и протянувшимся через весь окоем.
– Мировой Змей, – тоном экскурсовода сообщил Паук, неизвестно как оказавшийся у окна. – Почти сорок километров в обхвате и больше сорока тысяч километров в длину. Больше, потому что иначе он не мог бы кусать свой хвост.
– Ума не приложу, как Рыжебородый сумел поймать это на удочку, – пробормотал Орнольф.
Маришка еще не сообразила, о ком он говорит, а стена воды, зеленая, как светлое бутылочное стекло уже закрыла и горизонт, и Змея, и даже небо.
Цунами? Разве оно так выглядит? …
Что?!
ЦУНАМИ?!!
О своей безопасности она даже не подумала. Только о парнях, о Дюхе, и о Максе, которые где-то во Владивостоке, в городе, который через минуту будет смыт с лица земли.
Орнольф перехватил ее у дверей в столовую и аккуратно усадил на паучий диван.
– О них позаботятся, – сказал он довольно резко. – Паук все предусмотрел, так что успокойся. Доедай завтрак, ступай к себе и ни шагу за ограду… Хельг!
Альгирдаса уже не было у окна. Большая белая птица рванулась с подоконника навстречу огромной волне.
Орнольф зарычал и саданул кулаком в стену возле окна.
– Авдайн! Го хамвдих! [53]
Маришка притихла на диване.
Она сидела, поджав ноги, и смотрела, как водяная стена, остановившись, начала расти все выше и выше в небо. Белая птица бликом света сверкала на фоне мутной зелени, превратилась в искорку, потом исчезла совсем.
– Надеюсь, его рыцари не оплошают, – пробормотал Орнольф, отворачиваясь от окна. – Хельг доверяет своим японцам, – он рассеяно взглянул на Маришку, – настолько доверяет, что даже не прислал им в помощь никого из волшебных союзников.
– Эта птица – Паук?
– Эта птица – альбатрос, – датчанин сжал и разжал тяжелые кулаки, – да, это Хельг.
– А Змей? Это он и есть? Отец… – нет, слово «отец» здесь определенно не подходило. То, что поднялось из моря – к этому вообще не применимы были никакие человеческие слова. – Олег – его сын? – почти шепотом спросила Маришка.
– Неожиданный вывод, – пробормотал Орнольф почти без сарказма. – Слушай, ребенок, или иди к себе, или помоги мне сдерживать волну. Нет, никаких духов, только заклинания. Начни с боувр[54], но отфильтруй его сквозь эа[55]. Понимаешь зачем?
– Чтобы получить обратный эффект, – ответила Маришка, приступая к работе.
– Молодец…
Мировой Змей не всплывал со дна океана – конечно же, нет. Он воплощался, выходил из Лаэра в тварный мир, забавы ради принимая форму, которую приписывали ему смертные. Данбала Ведо, воплощение бесконечности, он обвивал собой не планету – вселенные! – бесконечный, безначальный, могущественный. И разгневанный, как обычный смертный. Сейчас он готов был сжать смертельные кольца и раздавить крошечный шарик Земли.
А Паук намеревался остановить его.
Смешно. Глупо и безнадежно. Только Альгирдас не думал об этом, он вообще мало о чем думал, пока боролся с бешеным ветром, лавируя среди каскадов молний, прорываясь сквозь свирепую ледяную бурю.
Орнольф, Бронзовый Молот Данов сделал невозможное: остановил безумие стихий. Сейчас по всей планете человеческие маги, вольные охотники и один древний чародей противостояли Змею. Надолго ли? Альгирдас почувствовал как в невероятный по масштабам узор раскинувшихся над Землей чар вплелись знакомые нити. Малышка… Он улыбнулся бы, если бы птицы могли улыбаться.
И полетел еще быстрее, оседлав поток попутного ветра.
Невидимая ладонь поймала его, жестоко сминая длинные крылья, безжалостно швырнув на твердую поверхность воды.
Приняв человеческий облик, Паук Гвинн Брэйрэ поднялся на ноги и, не обращая особого внимания на распростертые через полнеба алмазные крылья Змея, облизнул разодранный локоть.
– Дерзкая букашка! – проревел бесплотный голос: вой ветра, рокот волн, оформившиеся в слова.
Могучая рука вновь подхватила человеческую фигурку, сжались страшные пальцы…
– Ядовитая букашка, – прошипел Альгирдас, закутываясь в жалящий паутинный кокон.
Уж чего-чего, а Силы вокруг было предостаточно.
Ладонь как живая дернулась от болезненного укуса, стряхнув Паука. Он вновь крепко приложился о застывшую воду. Мотнул головой, отбрасывая с лица мокрые волосы, и упрямо встал:
– Хочешь убить меня, Змей?
– Хочу наказать, – пророкотал Жемчужный Господин, принимая подобие человеческого облика. Сквозь тело, сотканное из воды и черных туч, просвечивали пляшущие над волнами молнии, а крылья за спиной светились, как светится небо перед грозой.
– Ну, наказывай, – Альгирдас пожал плечами и опустил голову, всем своим видом являя готовность принять любую кару.
Змей рассмеялся. Смех был злой, неприятный, прямо скажем, пугающий, но… ничего страшного не случилось.
– И у кого же поднимется на тебя рука, когда ты такой, а, Паук? Только у последнего мерзавца, причем, смертного мерзавца, и ты прекрасно об этом знаешь, не правда ли? Зачем ты пришел? Отвести удар от своих людей? Жертвуешь собой, чтобы спасти сколько-то там миллиардов никчемных жизней?
– Среди них и твой сын.
– Ну, что ж, таким образом, я наверняка отыщу его.
– Он хочет уйти… – начал было Альгирдас, но бешеный рык разъяренного чудовища прервал его.
– Он хочет уйти?! – гневно переспросил Змей. – Ты говоришь мне об этом? По твоей милости мой сын оказался здесь раньше, чем мы успели подготовить ему встречу. По твоему недосмотру, из-за какой-то жалкой смертной дряни! Он мог погибнуть, ты хоть понимаешь это, тварь?! Мог погибнуть по-настоящему ! Ты выманил его под удар Жреца!
«Значит, в окружении Змея Элиато называют Жрецом», – отстраненно отметил Альгирдас, изо всех сил стараясь не обращать внимания на оскорбления. Змей был прав, тем более прав, что Жрец уже убил одного его сына. Не родного, но сын есть сын, пусть и приемный. К тому же, Орнольф… будет очень недоволен, если Змей прихлопнет Паука за какое-нибудь неосторожное слово.
– Волк пришел, чтобы спасти свою женщину, – напомнил он, надеясь, что говорит с достаточным почтением, – он – чудовище, он не умеет любить, и ты бы радовался, Змей, тому, что на самом деле у него есть душа…
Оп! Плохая идея.
В этот раз Альгирдас пришел в себя не сразу.
– Если ты вдруг забыл, – процедил Змей, глядя, как Паук пытается встать, – именно его душа мне и не нужна. Где он?
– Я не знаю…
Очередной удар пришелся в паутину, и настала очередь Змея шипеть от боли.
– Я не знаю, где он, – поспешил продолжить Альгирдас, пока Жемужный Господин осознавал свою уязвимость, – но я знаю, куда он хочет уйти. Позволь ему сделать это, и я скажу тебе, как искать его в мире, который он считает домом. Там он не прячется. Ты сможешь поговорить с ним. Сможешь честно попросить о жертве, которую он должен принести.
– Твоя девчонка столько успела рассказать…
– Он испугался, но если ты не убедишь его, кто убедит? – Паук наконец-то вновь смог подняться. – Старший Нордан сказал, что жертва должна быть добровольной. Иначе она не будет иметь смысла. Змей, твой сын не спасет этот мир, если будет ненавидеть его!
– Нор-рдан, – пророкотал Змей, – святой Артур… о, да! Он все знает о жертвах. И как же, по-твоему, я могу дать Волку уйти, если даже не могу встретиться с ним?
– Расскажи мне, как ему выбраться с Земли. У Орнольфа есть возможность связаться с Волком. Это односторонняя связь… – Альгирдас кривовато улыбнулся, – какая-то паутина…
– Интернет, – рассмеялся Змей. – Ты дикарь, Паук. Касур не рассказывал тебе, что пока ты был мертв, а смертные вели Вторую мировую войну, он отправил своего сына в другую реальность – в безопасное место. Нашел ведь способ… О, да, вижу, об этом ты знаешь. Ну, так передай Касуру, что мать Волка носит имя Элис. Элис Ластхоп, дочь Джонатана Касура, внучка Ольгерда Касура, правнучка Орнольфа Касура. Это вносит в сложившуюся ситуацию некую пикантность, не находишь? Ладно, к делу. Пусть Касур передаст Волку, что для портала нужна кровь… м-м, – Змей закатил глаза, подсчитывая, – да, тринадцати невинных девиц. Вся кровь. Девчонок нужно убить в любом из эйт трэйсе… Что-то не так, Альгирдас?
– Мировой Змей, – проговорил Паук, выделяя каждое слово, – мстительное ничтожество. За мою ошибку ты хочешь отыграться на детях…
– Я хочу отыграться на тебе, – почти ласково возразил Змей, – твоими руками отправить на мучительную смерть ни в чем не повинных девочек. А если Волк не убьет их, он не сможет уйти, и я не буду искать его в каком-то там непонятном мире, мне не придется его уговаривать, достаточно будет просто уничтожить эту планетку. Не забывай, что мне-то она не нужна. Ну, как? Ты уже готов просить меня быть милосерднее?
С минуту Жемчужный Господин, улыбаясь, рассматривал молчащего Паука. Потом хмыкнул:
– Слишком гордый для этого, да? Ты не меняешься. Удивляюсь, как тебя до сих пор не убили насовсем.
– Хочешь купить меня? – Альгирдас в упор смотрел в черные, веселые глаза. – И ты тоже? Тебе-то я зачем?
Вместо ответа Змей вскинул руку, одним движением вырвав из уха Паука зачарованную серьгу. Его собственная феерическая красота немедленно поблекла, зато глаза вспыхнули ярким, солнечным светом:
– Бог ты мой… – Жемчужный Господин рассеяно облизнул залитые кровью пальцы, и вновь вытянул руку, чтобы коснуться лица Альгирдаса.
Тот отшатнулся, оскалясь, выпустив острые когти.
– Все еще боишься, – пробормотал Змей, словно сам себе, – спустя сто веков, все еще помнишь… Зачем ты носишь это? – он брезгливо подбросил в ладони тускло сияющий камень, – твою красоту нельзя скрывать. Подожди… я отдам тебе серьгу, не беспокойся, в конце концов, хочешь прятаться – прячься, не мое это дело, я только полюбуюсь минутку. Касур – великий чародей, это уж точно! Нет, не проси меня за этих девчонок, Паук, все равно просить ты не умеешь, а соблазн будет слишком велик. Все. Убирайся!
– С-сволочь, – прошипел Альгирдас… прямо в лицо изумленному и злому Орнольфу.
– Ох, – вздохнула из-за спины датчанина Маришка. И не нашла ничего умнее, чем грохнуться в обморок.
Орнольф подхватил Маришку. Альгирдас – свалившуюся из воздуха серьгу. Он сунул драгоценность в зубы, чтобы руки были свободны, отогнал Орнольфа от девушки и, как два дня назад, у входа в памятный подвал, пробежал пальцами по ее вискам, коснулся плеч и запястий, груди у сердца.
Убедившись, что обморок сменился глубоким сном, облегченно вздохнул, выплюнув серьгу в ладонь. И даже не заметил, как странно, слишком внимательно, смотрит на него Орнольф.
Когда две пары серых глаз, наконец, встретились, Альгирдас уже почти улыбался. И Орнольф не смог не ответить на тень его улыбки.
– Напиши письмо Волку, – распорядился Паук, предупреждая все вопросы, – Змей сменил гнев на милость.
– Это я понял, – Орнольф кивнул за окно, не выказывая особой радости. Море до горизонта и, наверное, даже дальше было спокойным, а небо – ясным, и легкий ветер как ребенок резвился среди игрушечных волн.
Благодать.
Ада Мартиновна Котлярчук почти не обращала внимания на бормочущий в номере телевизор, но все же у нее сложилось впечатление, будто сегодня по всем каналам шли только выпуски новостей, экстренные и плановые – сплошь посвященные разразившейся на Земле необъяснимой и чудовищной катастрофе.
Непосвященным события действительно казались катастрофическими, и – да, чудовищными. Эти определения, пожалуй, тоже были слишком мягкими, но для того, чтобы реально передать весь ужас происходившего, дикторам пришлось бы рыдать, материться и рвать волосы на голове.
Сейчас вместо них этим занималась значительная часть человечества. А часть куда более малая напивалась до зеленых соплей, благодаря каждый своего бога за то, что все обошлось. Удалось предотвратить почти все землетрясения, не появилось на карте ни одного нового моря или горного хребта, очень быстро были остановлены ураганы, укрощены цунами, задушены пожары.
Необычайно эффектно и эффективно проявили себя японские маги. Причем, те из них, кто не состоял на государственной службе и вроде бы вообще не существовал в природе. К сожалению, они исчезли так же внезапно, как появились, едва лишь стало ясно, что опасность миновала. Однако пока что, наверное, ни у кого не нашлось времени задуматься над тем, откуда взялись эти люди.
«Все обошлось» и «мы это сделали» – вот это слова для сегодняшнего дня и вечера, а заодно для множества следующих вечеров и дней. И восклицательных знаков побольше.
А совсем уж незначительная часть людей, вознося благодарственную молитву, задавала себе неприятный вопрос: «Как? Как они это сделали?»
Они – это Касур и Паук. И тысячи тысяч сверхъестественных созданий, пришедших на помощь смертным.
В этот день не поднимались в небо самолеты, и не выходили в море корабли, остановились поезда, и все города мира были переведены на чрезвычайное положение. В этот день жизнь на Земле замерла. Человеческая жизнь. Она затаила дыхание, как зверь, ослепленный фарами летящего на него автомобиля. И Ада Мартиновна была не единственной, кто понимал: можно победить стихии, обуздать, образумить, противостоять их напору, но стократ сложнее убедить людей, тех людей, что обладают властью, приводят в движение мир и не верят в сказки, пока сказочные существа не откусывают им голову.
Касур и Паук сделали это. Точнее, это сделал Паук. Еще точнее было бы сказать: это сделали сверхъестественные существа. Они проникают в мысли, подменяют чувства, перекраивают души, от них можно защищаться – это не так уж сложно, но очень немногие люди всерьез задумываются о такой защите, всерьез беспокоятся о своей свободе. Власть имущие уж точно не беспокоятся, им хватает других забот.
А эти существа, имеющие множество имен и бесчисленное количество обликов, они повсюду, и они поклоняются Пауку, трепещут перед Пауком, влюблены в Паука.
– Ду'анн алла , – нараспев проговорила полковник Котлярчук.
В переводе с неведомого языка, на котором говорили двое чародеев, это означало «паук». Слова, похожие на вздох, на крик, на песню. Похожие на любовь. Матерь божья, да все, что связано с Пауком похоже на любовь, он создан для того, чтобы его любили…
Так. Стоп. Не те мысли, которым можно позволять задержаться подольше.
Ду'анн алла, Хельг и интимно-ласковое – Эйни. Незнакомый язык, и только лингвисты могли бы сказать, сколько разных наречий всех народов, со всех континентов сплавились в нем. Но к лингвистам Котлярчук пока не обращалась.
Древний язык. Гораздо древнее Касура, которому уже больше тысячи лет. И, наверное, древнее Паука.
Ду'анн алла… он юн, как любовь, и стар как любовь, он…
Хватит! Да хватит же!
Ада Мартиновна понимала, что пропадает. Но Паук стал для нее наркотиком, и освободиться от зависимости не было ни сил, ни желания.
А ведь сначала все было так невинно. Очень подозрительно, но, скажите на милость, возможно ли избежать подозрений, вступая в области темные и загадочные, недоступные человеческому пониманию?
Это были обычные компакт-диски, содержащие видеозаписи и один текстовый файл. Ада Мартиновна начала с текста: хорошая привычка первым делом заглядывать в файл «readme.txt», на предмет возможных неприятных сюрпризов.
Если верить Касуру, их с Пауком первоочередной задачей на данный момент было остановить, изгнать, а в идеале уничтожить некую силу, масштабы которой Ада Мартиновна затруднялась себе представить. По описанию возможностей, целей и задач эта сила… или это существо по имени Адам Элиато напомнило полковнику Котлярчук антихриста. Опять таки, Касур и не скрывал, что когда их враг войдет в силу, наступит конец света, и это следовало принимать как данность.
Ада Мартиновна справедливо усомнилась в реальности взаимодействия с силой такого порядка. Изгнание, уничтожение – все это человеческие понятия, и неясно было, каким образом два чародея намерены применить их к чему-то невероятному. К этому Элиато, способному, судя по словам Касура, зреть прошлое и будущее, распоряжаться помыслами людей, покупать человеческие души. К чему-то, обладающему почти неограниченными возможностями.
– Это реально, – спокойно ответил Касур на все сомнения разом, – все реально в пределах его человечности.
Прозвучало неприятно. Полковник Котлярчук по роду своей деятельности предпочитала создания, в которых не было вообще ничего человеческого. С ними было как-то проще.
Безопаснее.
Адам Элиато призывал себе на службу не только людей, но и самых разных инфернальных созданий. Те самые «прорывы», попортившие столько крови ипэсовцам и сотрудникам аналогичных зарубежных организаций, были делом его рук. И на последней встрече Касур заверил Аду Мартиновну, что с «прорывами» покончено, если не раз и навсегда, то во всяком случае надолго.
Прекрасно! Придраться не к чему, за исключением того, что во все это просто невозможно поверить.
Ада Мартиновна спрашивала. Касур отвечал. Над правильной формулировкой вопросов трудился целый отдел аналитиков, и, помимо сомнительных сказок об «антихристе», ИПЭ удалось получить довольно много ценных, очень ценных, а порой и бесценных сведений. Преимущественно об окружающем мире и антифизических законах. Очень немного – о самом Касуре. Почти ни слова – о Пауке. Но, положа руку на сердце, и бес бы с ними.
Если бы не этот диск, доставленный полковнику вечером того дня, когда была похищена и освобождена Марина Чавдарова.
Несколько часов видеозаписей, их расшифровка, субтитры там, где разговоры шли на неведомом языке. И комментарий ко всему этому. А также исторические ссылки на факты, считавшиеся в ИПЭ не то, чтобы совсем уж секретными, но недоступными широкой общественности. Факты, касающиеся только и исключительно деятельности института, его истории, его истоков.
Маги стали работать на государство в незапамятные времена. Пожалуй, раньше, чем появилось само понятие «государство». Конечно же, они всегда старались в первую очередь для себя, и такая ситуация устраивала обе стороны, до тех пор, пока у магов не появились чисто человеческие интересы. Стремление к власти над людьми, например. Такое естественное для, собственно, людей, но лишнее, непозволительное для тех, кто обладает сверхчеловеческими способностями.
Маги возжелали большего.
И были уничтожены.
В те времена – глухие, дикие, – люди и так-то мерли почем зря, но даже на общем фоне высокой, совершенно обыденной смертности, деяния святой инквизиции остались в памяти людской как нечто, выходящее за рамки обыденного.
Неизвестный информатор вовсе не утверждал, что волна казней, захлестнувшая Европу – дело рук Касура и Паука. Нет, разумеется, эти двое лишь воспользовались ситуацией, направив человеческий страх перед неведомым в нужное русло, а под шумок истребили тех, кто мог оказаться не по зубам святым отцам-инквизиторам. Под шумок… они что же, уже тогда знали, что впереди века и века жизни среди людей? Знали, что мир изменится, изменится мораль, само отношение к Богу и церкви станет иным? Им уже тогда не хотелось огласки?
А ведь это только Европа – лоскуток на огромной карте, – маги же погибали повсюду. Любой, кто подпадал под подозрение в попытках своекорыстно повлиять на жизнь людей, был уничтожен. Мир «почистили». Маги на некоторое время притихли; из щелей, как мыши, повылезали шарлатаны и ловкие фокусники, и постепенно сама идея магии и волшебства оказалась дискредитирована.
О, конечно же, история знает имена великих магов, и, вопреки общему мнению, далеко не все из них были великими обманщиками. Но это – единицы. Жалкий ручеек на месте некогда полноводной реки. Прошли века, прежде чем на службу людям явились новые чародеи.
Они действительно служили. И защищали. И учил их этому Паук. Он называл своих учеников охотниками, подразумевая под этим то, что основной их задачей было находить и уничтожать разного рода опасных тварей. Ничего больше. Да и куда больше, если поразмыслить?
Последняя мысль принадлежала Аде Мартиновне, а не анонимному автору текста.
Вообще, странное что-то выходило: казалось, эти «охотники» были бессмертными. Одни и те же имена на протяжении столетий. В разных странах, на разных континентах, под покровительством разных владык. Никого из людей они не считали настоящим хозяином, делали свое дело и безоговорочно подчинялись Пауку. Не так уж плохо все это выглядело, если оставить за скобками привычную как дыхание подозрительность.
И не читать дальше. Там, где прямым текстом сказано, что большая часть этих магов тоже была уничтожена.
Пауком.
Совсем недавно – в пятидесятые годы двадцатого века. Те страшные времена в ИПЭ еще помнили. Свидетелей не осталось – да это и понятно, но остались разрозненные документы, плохо сохранившиеся архивы, какие-то предания – почти фольклор. Ни слова там не было сказано о Пауке. Зато встречались упоминания о Касуре. Он сотрудничал с британскими магами со времен Второй мировой войны. И он немало сделал для аналогичных организаций других стран-союзников. Всплыл из небытия – никому неизвестный, непонятный, но разом оказавшийся необходимым.
Касур проделал огромную работу вместе с другими магами, вместе с обычными людьми. И кто-нибудь потом задумался: какова его роль в том, что эти маги погибли спустя всего десятилетие?
Считалось, что они устали. Считалось, что война – вторая и пока последняя мировая война, – всколыхнула силы, о которых людям лучше даже не думать, не то, что пытаться поставить их себе на службу. С конца девятнадцатого века все к тому и шло: как будто исчез ограничитель, и маги взялись активно участвовать в жизни простых людей. Слишком активно. Однако никто не наказывал их за это.
И словно само собой разумелось то, что они вплотную приблизились к власть имущим; почти не скрываясь, взялись наводить свой порядок всюду, где требовался хотя бы минимум вмешательства. Они сделали много полезного. Благодаря этим магам удалось прижать обезумевшую от вседозволенности нечисть на землях Советской России и присоединенных республик. Благодаря им не смогли поднять голову оживившиеся было чудовища в Европе и Азии. Благодаря им, в конце концов, маги с относительно благополучного Американского континента поддержали заокеанских коллег.
И только благодаря им во Второй мировой войне маги воевали с людьми, и друг с другом, и драконы сражались в воздухе с самолетами, морские змеи нападали на корабли, порабощенные упыри сеяли ужас в войсках противника, и духи, подчиняясь заклинаниям, направляли волю стихий.
Страшное дело, ведь даже высочайшие из… фейри – да, Касур называет этих существ именно фейри, – снизошли до участия в этой войне. И нельзя сказать наверняка, что оказалось более сложным для магов: битвы с себе подобными или усилия, приложенные к тому, чтобы высокие духи вновь потеряли интерес к людям.
Маги устали.
И умерли.
Бессмертные, могущественные, мудрые – любимые ученики Паука, его охотники.
Те, кому повезло меньше, остались жить, утратив талант.
Он и это умеет, Ду'анн алла Гвинн Брэйрэ, Паук, может одарить силой, а может отнять ее. Может убить, а может оставить жить и страдать от воспоминаний. И непонятно, где же он был, пока его маги пытались сделать жизнь людей легче и лучше, нарушая при этом жесткий запрет на вмешательство, но где бы он ни был, он вернулся.
Чтобы наказать…
Как гладко все сходится.
И как не хочется верить.
И… страшно. Потому что современные маги, никчемные – теперь это можно признать – слабые, во всем уступающие тем, бессмертным «охотникам», вмешиваются в жизнь людей, вообще ничего не стесняясь и никого не боясь.
Сколько времени отпустит им Паук?
Или, может быть, ему безразличны дела однодневок?
А может, всему прочитанному просто не надо верить? Ведь нет ни одного доказательства. Только домыслы на основе реальных фактов. А верить домыслам глупо и опасно. Да, опасно. И очень глупо.
ГЛАВА 13
Отправить письмо было делом одной минуты. Но Орнольф не меньше часа сидел за компьютером, выдумывая себе новые и новые дела, отстраненно подсчитывая, сколько времени потребуется Волку, чтобы собрать всех жертв в выбранное место силы, чтобы убить их… он ведь неспешный парень, Волк Змеевич – становится неспешным, когда дело доходит до убийства. Праправнук, значит. Храни нас боги от такой родни!
Знать бы, какое из эйт трэйсе он выберет для жертвоприношения! Можно было бы перехватить его там…
А зачем? Чтобы остановить? Стоило тогда огород городить? Да и, кроме того, мест таких на планете более чем достаточно, не говоря уже о том, что Волк способен интуитивно создавать эйт трэйсе там, где ему это понадобится.
Нет, надолго сосредоточиться на змеевом сыне не получалось. Орнольф снова и снова возвращался мыслями к самому Змею. И к Хельгу. К зачарованной серьге, залитой липкой, подсыхающей кровью. К Змею… К неожиданной смене гнева стихий на солнечную милость. К Хельгу…
В конце концов датчанин решительно встал из-за машины. Надо было что-то делать, хоть и неясно толком, что именно.
Паука он нашел в его личных покоях. Тот стоял у окна, позволив ветру перебирать свои волосы, и нежно, задумчиво касался смычком скрипичных струн. Инструмент отвечал тихой, легкомысленной мелодией.
Паук беседовал со своей скрипкой – обычное дело для фейри, ну, и для Паука, разумеется. Иногда, становясь свидетелем таких вот скрипичных диалогов, Орнольф воображал, что еще немного, и он тоже сможет различать в голосе струн если не слова, то хотя бы подобие мыслей. Сможет понять, о чем же думает его Эйни, когда говорит сам с собой и со своей скрипкой.
А иногда Молот Данов понимал, что несмотря на всю близость, несмотря на общую кровь и на то, что не всегда можно было понять, где заканчивается один из них и начинается другой, Паук Гвинн Брэйрэ обитал в мире бесконечно далеком от мира Орнольфа – далеком, чужом и непостижимом.
Орнольф остановился в дверях. Несмотря на плохое настроение, картиной этой – тонкий силуэт скрипача в раме окна на фоне светлого неба, светлого моря – хотелось любоваться как можно дольше. Однако Альгирдас сразу почувствовал его и обернулся, опуская скрипку, и улыбнулся, взглянув из-под ресниц.
– Прости, что помешал вам, – произнес Орнольф, игнорируя робкую мысль о том, что Эйни, вообще-то, совсем не весело, и за эту улыбку, персонально для Молота Данов, следовало бы сказать ему спасибо, – но, может, расскажешь все-таки, каким чудом ты сумел сторговаться со Змеем?
– Не сказал бы, что у меня хорошо получилось.
– Да брось, – Орнольф поморщился, – тринадцать жизней вместо шести миллиардов, не считая целых сонмов фейри, которые погибли бы вместе с планетой. Удачная сделка, Паук!
– Я сослался на Артура. Змей прислушивается к его пророчествам.
Альгирдас положил скрипку в футляр и аккуратно закрепил смычок на внутренней стороне крышки. Постоял, глядя в стену:
– Что стряслось, рыжий? Ты смотришь так, что я чувствую себя… грязным.
– Может быть, для этого есть основания? – хмуро сказал Орнольф. И сердце сжалось, когда Альгирдас машинально коснулся пальцами серьги, уже занявшей свое законное место в правом ухе.
– С ума сошел? – как-то весело поинтересовался Паук. Не по-хорошему весело.
– С ума нужно было сойти, чтобы отправиться к Змею в одиночку. Чтобы врать мне, что ты не сделаешь этого. Чтобы… мийн мор! [56].. Го хамвдих, Хельг! [57] перехватывать у Волка власть над его творением! Почему она не умерла? Эта девочка два дня назад должна была исчезнуть – связь между ней и Волком порвалась, – от нее не осталось бы даже памяти. Если бы ты не вмешался. Ты, и твоя паутина. Или, может быть, ты скажешь, что не знал, чем это может закончиться? Теперь ты отдаешь девочке часть своей жизни – так себе жизни, прямо скажем, не знаю, стоит ли дарить такую, кому бы то ни было – и зависишь от нее так же, как зависел Волк. Только ты не Волк, не ангел и не демон, ты – обычный упырь, и такая зависимость может убить тебя. Это ты понимаешь? Разумеется, понимаешь. Так кто из нас сумасшедший?
– Даже фейри не говорят так путано, как ты, – голос Паука смеялся, но в глазах за холодной злостью мерцало недоумение. – Мы ведь с самого начала знали, что как только Змей найдет Волка, Малышке понадобится другой источник жизни. Мне казалось, ты понимаешь, что никто, кроме меня…
– Я устал от этого, Хельг, – произнес Орнольф, борясь с подступающим раздражением, – ты все время рискуешь, ищешь опасность – играешь, а не живешь, – и никак не хочешь понять, что можешь погибнуть. А когда я пытаюсь объяснить тебе, почему то, что ты делаешь – опасно, ты врешь мне в лицо и все равно поступаешь по-своему.
– Тусау бриин де рут мей? [58]– повторил вслед за ним Паук, произнося слова так, что Орнольф даже не сразу их понял. Альгирдас заговорил на языке Ниэв Эйд не по-людски. Он заговорил как фейри. И – показалось? – или в голосе его действительно слышался страх?
Страх… на мгновение Орнольфу понравилось это: то, что Паук боится, что ему больно. Захотелось сделать еще больнее. И Орнольф даже успел испугаться, прежде чем вспомнил о том, с кем имеет дело. Паутина! Конечно же! Он не раз попадался в нее. И то, как Хельг говорит, как стоит, как смотрит сейчас – это инстинкт, ложь от первого слова до последнего взгляда, вызов напополам с мольбой – это его фирменный взгляд. Хочет он того или нет, но адова печать на сердце всегда оказывается сильнее.
Ведь точно так же, в точности так же он стоял перед Змеем. И так же смотрел. Беззащитный, во всей ужасающей порочности своей красоты, такой гордый и такой покорный, что даже Артур не удержался бы… святой Артур. Что же говорить о высочайшем из фейри?
– Я слишком давно знаю тебя, Хельг, – Орнольф удивлялся собственному терпению, – ради спасения смертных, ты готов сделать что угодно. Любую глупость и… любую подлость. А кроме того, я чем дальше, тем больше сомневаюсь: всегда ли то, как ты ведешь себя, обусловлено пресловутым проклятием . Может быть, тебе это просто нравится?!
Так недоверчиво… и так неуверенно поднялась тонкая, бледная рука. Сейчас пальцы коснутся лица, и Хельг поймет, что все всерьез, что это не жестокая шутка и не странная игра.
«Так уже было!» – вспомнил Орнольф. Но не смог вспомнить – когда. Эти слова: «Я устал от тебя» – дежа вю! Надо вспомнить, прямо сейчас – это важно…
Поморщившись, он отклонил прикосновение когтистых пальцев и отвернулся, чтобы не видеть светлых от напряжения глаз.
Это ж надо было сделать такую глупость – повернуться спиной к Пауку, к очень злому Пауку, куда более злому, чем Орнольф!
Со страшной силой датчанина приложило лицом о косяк двери, а потом вышвырнуло в эту самую дверь – благо хоть, он не успел закрыть ее.
Короткое помутнение сознания, и Орнольф, глотая кровь, очнулся на полу гостиной. Альгирдас, от бешенства совсем уже не похожий на человека, сидел на нем верхом, прижав коленями его руки.
– Ты… – удар по лицу, и даже чары «сках» не спасают, – хуже Змея… ты… как твой брат…
– Правда? – Орнольф больше не пытался защищаться, захваченный собственной ослепляющей злостью. – Как Дигр? В тебе сейчас та же кровь, Эйни, помнишь об этом?
Тяжелый рык сорвался с красивых, искривленных яростью губ. Обхватив себя за плечи, Паук скорчился, как от сильной боли, едва не коснувшись лбом лица Орнольфа. Зашипел и вскочил на ноги, в один миг обернувшись соколом. Он исчез в окне раньше, чем Орнольф успел пошевелиться.
«Не убил, – констатировал датчанин, не спеша встать с пола, – а ведь хотел…»
От сознания своей глупости, от понимания того, какие отвратительные обвинения предъявил он Хельгу и как ужасно ошибся… хотелось улыбаться или даже смеяться. И черт с ней – с кровью! Черт с ней, с болью, со сломанным носом и треснувшими ребрами.
Идиот! Тупая, жестокая скотина! Одной крови с безумцем Дигром – это уж точно. Но – ошибся, ошибся, ошибся! Душа пела от облегчения, и настолько было сейчас хорошо, что даже чувство вины медлило сдавить ее горячими пальцами. Прошло несколько минут, прежде чем с лица Орнольфа сползла идиотская улыбка, и датчанин ошеломленно уставился в высокий потолок.
Что он только что сделал?
Что он сделал с Хельгом? Зачем? Злые боги, неужели ему мало досталось?
И… что же делать теперь?
Значит, Паук убивает магов? По крайней мере, убивал. Раньше. Или лишал таланта, что, в общем, даже хуже убийства.
Может быть. А может, и нет. В любом случае все, что остается – это принять информацию к сведению и печально развести руками: да, Паук наверняка опасен, но для кого это новость? Уж во всяком случае не для ипэсовцев и их зарубежных коллег.
Гораздо хуже, гораздо серьезнее и куда страшнее было другое – то, что Касур лгал. Вернее сказать, недоговаривал. Опять-таки здесь следовало сделать серьезную поправку: «возможно», недоговаривал. В том случае, если видеозапись не была сфальсифицирована.
Но, Боже святый, разве можно подделать такое ?!
Впрочем, поначалу Ада Мартиновна допускала мысль, что подделать можно все, что угодно. Первые полчаса. Может быть, час. До того, как Паук заворожил ее, одним только взглядом с монитора выпив остатки благоразумия.
Нет!
Да…
Черт!
Это проблема. Проблему нужно решать. Но пока что ситуация под контролем, пока еще можно рассуждать здраво, если не зацикливаться… на нем . Итак, Касур сказал не всю правду. Они действительно намерены изгнать с Земли «антихриста», но не собираются делать это самостоятельно. Расправиться с Элиато должно существо, с которым не сравнится ни одна тварь из Откровения. Чем бы ни был «антихрист», он и вполовину не так опасен, как его предполагаемый враг. И Касур с Пауком при помощи лейтенанта Чавдаровой уже начали ритуал вызова…
Паук называет его Владыкой Темных Путей – довольно помпезно, но на их языке…
На их – это на чьем же все-таки? На языке фейри? На языке людей?
…на их языке это произносится, как «вайрд ита`рхэ». Красиво. Особенно, когда слова обласканы его напевным голосом.
Все это слишком похоже на сказку. Но Ада Мартиновна уже достаточно давно имела дело со сказками, чтобы начать в них верить. И сейчас она, если в чем и сомневалась, так в подлинности записей. Усилием воли подавляя некое чувство – интуицию, может быть? – твердившее ей, что это не похоже на подделку. Скрытая камера, безразличная и безмозглая, фиксировала то, что, наверное, было очень личным.
Интимным?
Да, пожалуй. Во всяком случае, не несущим полезной информации. Но о ценности ее Ада Мартиновна задумывалась очень недолго. Ровно до того момента, пока желание видеть Паука снова и снова не стало болезненным, как абстинентный синдром. И теперь уже она была признательна безымянному шпиону, иногда пугаясь этой признательности, но чаще радуясь каждому мигу подаренного ей наслаждения, так похожего на танталовы муки. Она смаковала взгляды и жесты, слова и улыбки, теплое молчание, оживленные, колючие споры, затеваемые просто ради забавы. Кто-то или что-то, старалось повсюду следовать за Пауком – именно за ним, как будто Касур не представлял для снимающего особого интереса – и когда удавалось, фиксировал все, что происходит.
Застывал ли чародей в медитации, устремив в пустоту мертвый взгляд прозрачных глаз, или взвихрялся в похожем на водопад комплексе боевых упражнений, читал ли он, играл ли на скрипке, сидел у родника в саду, болтал ни о чем с Чавдаровой – каждое движение, каждое слово, каждая мелочь оказались засняты неведомым наблюдателем.
И глупо думать, что диски существуют в единственном экземпляре.
А еще глупо думать о том, насколько это грязно. Такая работа не бывает грязной, потому что она необходима. То, что не удалось сделать ИПЭ, удалось кому-то другому, врагу или доброжелателю – это покажет время. И очень хорошо, что не ипэсовцы рискуют собой, так нагло, так бесстыдно следя за смертельно опасным и смертельно красивым существом.
Не ипэсовцы.
А кто же?
Ответ на этот вопрос лежал на поверхности.
Quid prodest? [59]
Несложно догадаться – кому. И все же полковник Котлярчук, разорвав паутину чар, потратила время на несложный, но действенный ритуал, пытаясь узнать, от кого же получила такой неожиданный, желанный подарок.
В самом начале, при просмотре первого диска, она еще в состоянии была прислушиваться к голосу разума.
Однако вода в серебряной чаше осталась чистой, и духи, ответившие на призыв заклинательницы, отказывались давать ответы. Только намеки. А поскольку они и в лучшие-то времена выражались очень неопределенно, то из намеков на намеки сложно было сделать какие-то выводы.
Пришлось додумываться самостоятельно. Или, если уж честно, пришлось сказать себе, что первое предположение больше всего похоже на правду. Диски прислал Элиато, «антихрист» – та его часть, что действовала «в пределах человечности».
Немалая, между прочим, часть.
– Он опирается на людей, – это слова Паука, и темные глаза серьезно глядят на внимательно слушающую Чавдарову. – Демоны поддерживали его, однако покинули при первой же возможности, а люди не оставят Элиато никогда. Он – их господин, он дает им то, о чем они мечтают, а обещает даже больше. И кроме того, он ведь не ждет от них ничего сверх… человеческого. Я хочу сказать: он не ждет, что они будут очень хорошими, или очень честными, или бескорыстными и добрыми. Ну, ты лучше меня знаешь, какие свои качества смертные больше всего ценят и меньше всего используют.
– Не обобщай, – строго говорит Чавдарова.
Девчонка! Что она позволяет себе?! Да ей следует благодарить Бога уже за то, что она просто может видеть Паука каждый день!
Однако тот лишь улыбается уголком рта:
– Ладно. Не буду обобщать. Но, знаешь, он ведь всерьез полагает себя избранником Белого бога, и всерьез желает людям добра. Хочет построить на Земле царствие Божие… И не понимает, что создан совсем для другого.
– Артур поэтому спасает его?
– Артур готов спасать любого, кто пожелает спасения. Но он-то как раз ничего не обещает. Здесь – ничего. Святой, – легкое пожатие плеч, но в голосе ни тени насмешки.
Положение камеры меняется, Чавдарову больше не видно, остается только Паук, его лицо, задумчивый взгляд:
– Так и задумано. Элиато сам отыщет козлищ, пометит их, соберет под свою руку, и совместными усилиями они подготовят тварный мир к гибели. То, что создано Богом, рухнет под тяжестью человеческих грехов. Праведники же попадут к Богу за пазуху, и будет им счастье. Самое смешное, что Артур был бы не против такого исхода. А вот Элиато не верит и не сможет поверить в то, что его деятельность закончится именно так.
– А Олег?
Вот оно! Это имя, человек, о котором говорится в файле, Сила в человеческом облике. Волк! Вайрд итархэ…
– А он никогда не рассчитывал на людей. Только на себя и, как это ни смешно – на фейри. Твой Олег – скептик и прагматик – всю жизнь был окружен множеством самых разных существ и как-то ухитрился втиснуть их в свое видение мира. Черно-белое, как я понимаю, и довольно-таки узкое. Так что с его приходом к власти смертные снова будут предоставлены сами себе. И своей пресловутой свободе выбора.
– Хочешь сказать, он перестанет быть человеком? Совсем перестанет?
И Паук опускает глаза, разглядывая черные, острые ногти:
– Зачем ты спрашиваешь, Малышка? Это же очевидно.
Нужно было что-то делать. Необходимо. Жизнь перевернулась, все рухнуло, перепуталось, сломалось. От этого больно, так ужасно больно, и нужно что-то делать, потому что… Невозможно оставить все, как есть.
Удар когтями. Хруст разрываемой плоти. Серебряная кровь брызжет в лицо.
Однажды он оставил. Слишком гордый, чтобы просить, – так сказал Змей. Но это неправда. Разве он гордый?
Каскад атак – только ногами! – начать почти с земли, а последнего врага добить ударом в голову. Кажется, это голова? Боевая форма некоторых фейри не позволяет сказать наверняка.
Он же не врал Орнольфу! Никогда не врал! Делал по-своему – да, почти всегда поступал по-своему, если только рыжий категорически не запрещал чего-то, но рыжий ведь не запретил встречаться со Змеем. Сказал, что это опасно – все правильно, это действительно было опасно, кто же будет спорить с очевидным? Но почему Орнольф обвинил его во лжи?
Р-рык не удержать. Поле боя опустело, только эхо отвечает на боевой клич.
И неужели он всерьез думал, что Паук позволит Малышке умереть? Неужели он, наставник Касур, хотел использовать девочку и выбросить, когда станет не нужна? … Майлухт! Брэйн балботх асву! [60]
Недоумение, непонимание, безнадежная обида. И боль… Так больно! Так страшно, боги…
Передовые посты уничтожены. Паук, покинув свое тело, переместился с Межи в Волшебный мир. Сюда ему было нельзя, здесь обитали только враги, и Орнольф был бы недоволен…
«Я устал от тебя…»
Он снова сказал это… «Я устал…» Это – все? Или еще можно что-то исправить? В прошлый раз… будь он проклят, прошлый раз! – эти слова и все, что было потом. «Я не продаюсь», – это и есть паучья гордость, да? Ложь в каждом слове: Паук, ты торгуешь собой, как…
Есть! Снова есть, кого убивать! Безжалостные нити паутины, жестокие удары, чары, серебро, опустошение, досуха иссушенные оболочки, ненависть, радость, тоска.
Сам виноват во всем. Сам. Орнольф видит то, что видит, и делает очевидные выводы.
Как он посмел?! …
Заткнись! Амэдайн! [61] Что еще он мог предположить? Ты никогда не давал ему повода думать о тебе лучше. Упырь! Шлюха! Красивая дрянная кукла. Сидский выродок. Мразь!
Пожалуйста, рыжий, ну, пожалуйста, не надо!
Паук убегал, захватив добычу.
Наглеца, посмевшего вторгнуться на чужую, враждебную территорию преследовали с отчаянным упорством. Немыслимо, чтобы какой-то человек… невозможно… что он позволяет себе…
Он всегда позволял себе слишком много, и к этому привыкли, но никогда еще не проникал он в Лаэр – безмятежное средоточие мира. Человек не может… а Паук сумел. Значит ли это, что он больше не человек?
Дикая погоня неслась через Лаэр – охота за охотником. Хищная тварь, почти смертная тварь покусилась на одну из высочайших фейри, на Тисэйд, праведную ревность – одну из ипостасей Аданы, ревности вообще. И судьба захваченной госпожи не вызывала сомнений у преследующих Паука слуг и охранников. Судьба ее вызывала ужас даже у тех, кто бояться не мог, поскольку ни одна из ипостасей Страха не служила ни Адане, ни Тисэйд.
С одним лишь устремлением: спасти хозяйку, любой ценой спасти от паутины, погоня влетела прямиком в поджидающую ловушку: на Меже рыцарей-фейри встретила засада.
Паук Гвинн Брэйрэ, уже не спеша, перешагнул грань, разделяющую миры, равнодушно взглянул на безнадежную схватку и, приторочив кокон с Тисэйд на ездового демона, вскочил на спину чудовища. Ради него даже эти неразумные создания готовы были расстараться, с удовольствием принимая облик обычной лошади. Может быть, в другой ситуации слуги Тисэйд и задумались над тем, есть ли пределы для власти красоты, но сейчас им было не до того. Их убивали. И убили очень быстро. Паук Гвинн Брэйрэ сразу предупредил своих союзников, что пленных можно не брать. Ему для еды более чем достаточно было Тисэйд.
Что ж, казалось бы, ничего страшного. Ну, явится на Землю вайрд итархэ, ну поклонятся ему демоны и духи из тех, кого не принято поминать к ночи, да и днем не стоило бы. Ведь сказано же, что людей это не коснется, так, может, оно и к лучшему, если одно зло будет вытеснено другим.
Меньшее – большим.
Но размеры зла, если о них вообще можно говорить, понятие относительное. Да и… наивно все это, эти рассуждения: тот плохой, а этот – еще хуже. Здесь ведь главное то, как отразятся те или иные события, происходящие в тонких слоях бытия, на жизни обитателей «тварного мира».
Все верно. Однако, с другой стороны, Элиато – зло уже почти познанное. С ним можно контактировать, его можно найти, его, строго говоря, и искать не надо, он сам старательно ищет, собирает людей под свои знамена. Он понятен. Настолько, насколько может быть понятен фанатик-христианин, желающий счастья всем и каждому, стремящийся к тому, чтобы люди жили в мире с собой и собственной совестью.
Владыка Темных Путей, этот самый Волк, которого Чавдарова до похищения называла исключительно по имени, – это совсем другое дело. С ним вряд ли удастся установить контакт. Его не получится найти… это даже не смешно, потому что если верить записям, он уже здесь, на Земле, однако отыскать его никто не может. И главное, по всему выходит, что его-то власть будет несравнима с возможностями «антихриста» Элиато.
Как скажется явление вайрд итархэ на жизни магов? Насколько изменятся взаимоотношения духов и заклинателей? Что произойдет с энергетическими потоками, которыми пользуются псионики? Какие перемены наступят в душах людей?
Ты можешь ответить на эти вопросы, Паук?
Ду'анн алла…
Они не любовники! Вот что кажется самым главным. Это неправильно, очень неправильно, потому что не об этом надо думать, а о том, что диски следует показать специалистам, над ними должны поколдовать аналитики, с этой информацией еще столько работы, а на счету каждый час…
Они не любовники! Хотя ведут себя так, что, казалось бы, не остается места для иного толкования. И… тот поцелуй, свидетелями которого стали почти полсотни ипэсовцев. Боже святый, его до сих пор обсуждают!
Столько людей, увидевших Паука во плоти!
Сейчас Ада Мартиновна почти ненавидела их. И у нее сердце болело при одной мысли о том, чтобы отдать записи… отдать Паука на растерзание сплетникам, психологам, похотливым взглядам, аналитикам – всем!
Это нужно сделать. Обязательно, но… не сразу, ладно?
А Касур, он вообще гетеросексуален. Если верить тому, что они все-таки люди. Уж чему-чему, а своей интуиции полковник Котлярчук доверяла почти безоговорочно. Заклинатель, он без шестого чувства проживет лишь до первого вызова первого духа. А Ада Мартиновна в прошлом году провела тысячный ритуал. Это о чем-то да говорит, не так ли? Интуиция, плюс ежедневные встречи с чародеем, взаимный интерес, довольно быстро развившийся в то, что принято называть «романтическими взаимоотношениями».
Касур – ее любовник, ее, а не Паука!
Но почему же тогда…
Нужно отдать диски.
Телевизор уже закончил бормотать и теперь демонстрировал цветные вертикальные полосы.
Глухая ночь – тяжелая, усталая.
После того, что случилось днем, даже духи, оживляющие ночные часы, наполняющие воздух романтикой, чарами и ужасами, притихли и боялись лишний раз шевельнуться. От этого все вокруг казалось мертвым – и свет в окнах, и небо с неяркими звездами, и океан, который не видно отсюда, из гостиницы, но чье присутствие ощущается в любой точке Владивостока.
Особенно такими людьми, как заклинательница Котлярчук.
Которой сейчас не было дела до мертвой ночи. Дрожащими пальцами вынимала она из конверта очередной диск. Новый. Только что обнаруженный под дверью номера.
В отличие от Маринки, Ада Мартиновна не упала в обморок, увидев Паука без защиты наложенных на его серьгу чар. Она просто потеряла на время способность двигаться, думать и, наверное, даже чувствовать. И поэтому не услышала голоса, сопровождающего запись. Несмотря на то, что голос этот сделал ей предложение, от которого она вряд ли смогла бы отказаться.
Полковнику Котлярчук предложили обменять свою душу на Паука.
Нечестная сделка – за Паука Ада Мартиновна отдала бы и больше. Да вот беда, она вообще не поняла, что именно ей предлагают.
Молча встала, взяла ключи от машины и вышла из номера.
До волшебного дома было два часа езды – вполне достаточно, чтобы одуматься по дороге. В любой другой ситуации – вполне достаточно.
Звукоизоляция здесь была идеальная. Почти как на студии звукозаписи. И то, что от рыка содрогнулся весь дом, что-то об этом рыке да говорило. В том смысле, что не каждый тигр так может. Или, там лев. Большой, кто-нибудь, в общем. И очень громкий.
Маришку ноги сами вынесли в коридор. Орнольф, она знала, еще с вечера обосновался в одной из гостиных на первом этаже и, кажется, собирался просидеть там до утра. А рычали откуда-то из их с Альгирдасом покоев.
Умный человек на месте Маришки остался бы в своей спальне. Под кроватью.
Но умных в ИПЭ, наверное, не берут.
Она с разбегу влетела в знакомую гостиную. Увидела, что интерьер как-то странно изменился.
Поняла, что это не новые обои, а потеки и брызги красной краски.
Увидела в дверях, ведущих в комнату Альгирдаса что-то… такое…
И поняла, что красное – это не краска. И вот это на полу тоже… не краска. И не кукла. Хотела закричать. Но прямо перед ней оказались вдруг яркие, восхитительно-алые глаза такого насыщенного цвета, что даже цвет крови на полу, на стенах – везде – как-то поблек.
А в следующую секунду Маришку отбросило в сторону.
Она грохнулась на пол и начала потихоньку соображать.
Это Паук… Красные глаза – это Паук. А толкнул ее Орнольф. И, не задерживаясь, страшным ударом в грудь отправил Паука обратно в его покои. Маришка со своего места видела, что Альгирдас метра два пролетел по воздуху, прежде чем влепиться спиной в самурайский доспех. Груда железа свалилась ему на голову. И он не успел подняться, когда Орнольф, такой пугающе быстрый, ударил снова. С размаху – в переносицу.
Таким кулачищем – как молотом.
Насмерть…
Обхватив себя руками за плечи, Маришка смотрела, еще ничего не понимая, просто фиксируя в памяти все, что видит. Как Орнольф методично и все так же быстро, всей тяжестью прижимая Альгирдаса к полу, вонзает ему в вену неизвестно откуда взявшийся шприц. Как тело под ним выгибается дугой, сбрасывая датчанина, освобождаясь… и падая обратно. Как домовые духи безмолвно, равнодушно убирают с ковра… ой, мамочки! Ой… что же теперь делать? Как же… теперь?! Это ведь, Господи, это…
– Ада Мартиновна, – прошептала Маришка, глядя расширившимися глазами на тяжелые от крови, но кое-где оставшиеся чистыми, сохранившие золотистый оттенок длинные волосы заклинательницы.
Духи молча вынесли тело. Большую часть. Остальные собирали… остальное.
– Хельг пил ее кровь? – требовательно и резко спросил Орнольф.
– Что? – Маришка боролась с тошнотой.
– Хельг. Пил. Ее. Кровь? – разделяя слова, повторил датчанин. – Или просто убил? Что ты видела?
– Просто?! – ошеломленно произнесла Маришка. – Просто? Это что, он ее убил? Альгирдас убил Аду Мартиновну?!
– Мариша, – Орнольф выволок неподвижное тело из-под доспехов, – отложи истерику, ладно? Мне сейчас – ну, никак не до тебя. Продержишься часок?
… – Орнольф, – пробормотал Паук. Тихо, почти жалобно, – не уходи…
– Конечно, не уйду, – Орнольф забыл о Маришке, наклонившись к распростертому у кровати телу. – Что ты, Эйни, разве я тебя оставлю?
На пальцах были когти – длинные, как ножи. Они судорожно скребли по ковру. Так дергаются лапы у раздавленного паука. Но Орнольф накрыл ладонью эту мерзкую, нечеловеческую руку, словно вобрал в себя агонизирующую дрожь и, обняв Альгирдаса за плечи, поднял с пола, прижимая к груди. С минуту он так и сидел, укачивая Паука, как будто успокаивал ребенка.
А тот вдруг вывернулся, совершенно не по-человечески, и впился зубами Орнольфу в шею.
Датчанин дернулся и втянул сквозь зубы воздух, но даже рук не разжал, чтобы если не отбросить чудовище, так хотя бы уронить обратно на пол. Зато Маришка снова чуть не заорала. До нее только сейчас дошло, что именно ей грозило.
Заорать у нее не получилось. Воздуха не хватило. А потом кто-то из духов закрыл дверь в комнату.
– Вампир, – сказала Маришка, глядя на Дюху.
– Вампир, – повторила она, взглянув на Макса.
Они уже были здесь. А как же? Когда что-то так ужасно рычит, а кто-то, не подумав, на этот рык несется, куда же деваться славным рыцарям-ипэсовцам? Только бежать следом.
– Можно было догадаться, – пробормотал Макс и добавил, поразмыслив: – Лучше вампир, чем… ну, чем то, что мы думали.
– Госпожа, – подал вдруг голос какой-то из духов, – ступайте в свои покои. Что будете пить: коньяк, водку или прикажете подать что-нибудь на свой выбор?
– Коньяк, – решил за Маришку Дюха.
Потом оба лейтенанта подхватили ее под руки и повели к дверям. Орнольф просил подождать с истерикой? Значит, придется подождать.
Плотные портьеры на окнах задернуты, чтобы в комнату не проник ни один рассветный луч. Если Хельг не видит солнца, приступы проходят легче.
Только не сегодня.
Орнольф продолжал укачивать Паука, время от времени, касаясь губами его лица.
Следовало расспросить духов о том, как госпожа Котлярчук попала в дом, да еще не куда-нибудь, а в личные паучьи покои. Следовало связаться с ИПЭ и устроить им разнос, чтобы раз и навсегда запомнили, чем заканчиваются нелегальные попытки контактов с Хельгом.
Ада…
Злые боги, она казалась такой осторожной. Такой умницей!..
И была так красива…
Недостаточно красива, чтобы пережить встречу со спятившим Пауком.
Обездвиживающий препарат: пятьдесят процентов – химия смертных, еще пятьдесят – чистые чары. Ничем другим Хельга не пронять.
Белая нежная кожа была, против обыкновения, теплой, почти человеческой.
Орнольф знал, что сейчас каждое движение причиняет Пауку невыносимую боль. Именно невыносимую – иначе черта с два бы он остановился. Когда-то оба решили, что нужно держать под рукой что-нибудь этакое… сильнодействующее. На всякий случай. От души надеясь, что случая не представится.
Действие вот этого, конкретного препарата Орнольф попробовал и на себе тоже. Ну да, дурак! Однако нужно было знать, что чувствует Эйни, когда зелье растекается по его жилам. Всегда нужно знать, какую боль причиняешь тому, кого любишь. Чтобы сто раз подумать, прежде чем сделать это. Чтобы не получилось как сегодня утром.
И не было больше таких рассветов.
Губы в серебре запекшейся крови шевельнулись, и Орнольф разобрал еле слышное:
– Рыжий…
– Не надо, – попросил датчанин, – не разговаривай пока.
– Не уходи.
– Я не уйду, Эйни. Я здесь. Это боль от зелья, не бойся, скоро…
– Не уходи, – повторил Паук. И Орнольф наконец-то понял, о чем он просит. И всей душой пожелал себе немедленно сдохнуть в корчах.
– Я буду слушаться тебя, – прерывистый шепот тупой пилой рвал что-то в душе, – правда буду, Орнольф… делать все, что ты скажешь. Я никогда больше… ничего… если ты не позволишь. Я… злые боги, ну я же и так принадлежу тебе!
– Это все рассвет, – Орнольф не мог больше слышать, не хотел и не собирался слушать, – это рассвет, сердце мое, ты все еще видишь алое солнце. Возвращайся скорее, и мы вместе посмеемся над нами обоими. Паук Гвинн Брэйрэ не продается – это знают все, это даже Змей знает, а уж я-то…
– Все хотят купить меня, – прошелестел Альгирдас, – такая чудная вещица, всем ее хочется, даже Змею, представляешь? – Он тихо рассмеялся, убивая последнюю надежду на то, что это рассветное безумие говорит его голосом. – Четыреста лет назад, помнишь, я думал, ты примешь меня в подарок…
– Эйни…
– …но ты не принял. А сейчас я думаю, что меня все равно кто-нибудь купит. Рано или поздно. Так лучше уж, если это сделаешь ты… Вот. Сказал, – снова короткий смешок. – Я даже на «эйни» согласен. Только не оставляй меня больше, рыжий… Я боюсь одиночества.
В кои-то веки способность находить нужные слова отказала Молоту Данов. Он знал, что сказать, но не представлял, как начать. И в конце концов решительно сообщил:
– Хельг, я кретин…
Альгирдас вывернулся из его объятий, принял сидячее положение и осторожно мотнул головой.
– Бр-р-р… отпускает, – острые зубы сверкнули в гадкой ухмылке: – как драматично, да! Я имел бы успех в театре этого чародея… Шекспира. Что-нибудь трагическое – самое мое. Мне все это виделось несколько иначе, – объяснил он в ответ на обалдевший взгляд Орнольфа, – ну, то есть, я собирался сначала тебя отметелить, а уж потом торговаться. Трогательные мольбы в твоих объятиях – это…
– Не в твоем стиле, – согласился датчанин, – что правда, то правда. Прости меня.
– А чем, по-твоему, я занимался все это время? – Альгирдас вздохнул. – Пока не получается.
Орнольф молча поднялся, взял с полки футляр со скрипкой и положил его на пол рядом с Пауком.
Тот глянул вопросительно, но все же откинул крышку. И уставился на скрипку. Выражение его лица стало… сложным. Орнольф, однако, умудрился не улыбнуться, даже подумав о том, что лицевым мускулам его Эйни крайне непривычно отзываться на те движения души, которые у людей называются «раскаяние», и «осознание себя полным придурком».
Чего там, он сейчас сам чувствовал себя так же, только раскаивался стократ сильнее.
– Забудь все, что я наговорил, – мрачно сказал Паук.
– Вообще все? Пункт о том, что ты будешь меня слушаться, я бы оставил…
– Забудь! – рыкнул Альгирдас. – Значит, это все духи? – он провел по струнам тыльной стороной длинного когтя
Звук получился ужасающий – Орнольфа передернуло.
– Ревность, злоба, жестокость и сладострастие, – подтвердил датчанин, – я их обнаружил, когда ты улетел. Пытался связаться с тобой, но ты не отвечал. И ни одной ловушки под рукой не нашлось. А из артефактов достаточной мощности – только скрипка, да твои мечи. Я решил, что за мечи ты мне голову отрежешь…
– Скрипка мне тоже дорога, – как бы между прочим заметил Альгирдас.
– Но скрипкой сгоряча ты большого урона не нанесешь.
Орнольф сказал это и задумался. Даже ему немедленно пришли в память не меньше десятка способов убийства при помощи скрипки.
– Ладно, я их съем, когда проголодаюсь, – Паук закрыл футляр, – но откуда они взялись?
– От Змея, полагаю. Если я правильно представляю себе то, что между вами произошло… маллэт! [62] – Хельг, не смотри так! – я же говорю: «если». В общем, Змей, чтоб не поддаться соблазну, вытеснил из себя все, что не соответствует самоощущению Жемчужного Господина, в том числе и этих гаденышей. Если бы в этот же момент он не выкинул тебя сюда, они бы просто вернулись к своим господам. А так, видишь: оказались в доме и прицепились, куда смогли.
– Но почему не ко мне?
– Потому что зараза к заразе не пристает, – проворчал Орнольф. – Ты с утра плохо соображаешь, я уже понял. Не к тебе, потому что это я способен на всякие мерзости, а ты, птаха моя, чист сердцем, и душа у тебя как бриллиант. Прозрачная и твердая. И хрупкая, кстати.
– Ах, я такой чувствительный! – Альгирдас возвел очи горе. – Все-таки мне стоило поколотить тебя перед тем, как болтать всякую чушь. И, кстати, забудь о крови Дигра, любовь моя.
Прежде чем Орнольф успел хотя бы сформулировать вопрос, Паук поймал его руку и продемонстрировал его собственные ногти.
Серебристо-серые. Не слишком приятный цвет, но… при чем тут? … Что?!
– Что это зна…
– Заткнись! – Альгирдас без предупреждения тяпнул Орнольфа за палец.
И оба заворожено уставились на потекшее из ранки густое серебро.
– Одна кровь на двоих, – пробормотал Паук как-то недоверчиво, – ты видишь, рыжий? Не только у меня твоя. У тебя – моя. И будь я проклят, если понимаю, почему это сработало…
Он и так был проклят. Однако на этом совершенно точно не стоило концентрировать внимание.
– Ладно, – в ярко золотых глазах Альгирдаса недоумение мешалось с восторгом, – какая разница, да? Я это сделал. А теперь скажи мне, что за вейлу я убил, и откуда она тут взялась? Это твоя женщина? Надеюсь, ты не очень расстроился? Она же страшненькая была… почти как смертная.
– Да нет… – пробормотал Орнольф, третий раз за утро теряя дар речи.
– Рыжий, – Паук внимательно заглянул ему в лицо, – ты только скажи, я тебе десяток других приведу. Даже, если хочешь, таких же страшненьких.
Время алого солнца прошло, и рассеялись остатки тягостного безумия. Новый день наступил – не самый лучший, и не самый легкий. Столько всего нужно было сделать!
Однако они позволили себе еще несколько минут передышки. И Альгирдас, уже понимая, что творит, сделал еще один глоток крови Орнольфа. Серебряной крови, такого же цвета, как у Тисэйд, иссушенной Пауком несколько часов назад.
Одна кровь на двоих. И кто сказал, что это обязательно должна быть кровь Дигра? Кровь фейри, право же, ничуть не хуже.
ЭПИЛОГ
Чтобы добраться до Владивостока они воспользовались ездовым демоном. Время поджимало. Орнольф хотел обыскать для начала хотя бы гостиничный номер Ады Котлярчук, и лучше было сделать это раньше, чем там появится кто-нибудь из смертных.
Демон для разнообразия принял вид мотоцикла, и Альгирдас даже пустил Орнольфа за руль.
Сам он уселся сзади, обвив ногами талию датчанина, и только фыркнул в ответ на замечание, что ездить так мало того, что опасно, так еще и неприлично.
Когда Паука волновали приличия?
Марину и лейтенантов сообразительные духи накачали алкоголем и снотворным, как лучшими лекарствами от стресса. Так что тягостные объяснения удалось отложить, если повезет, то – до вечера.
– Я не имел в виду, – сказал Орнольф, прежде чем тронуться с места, – не имел в виду, что хочу, чтобы Малышка умерла. Просто мне казалось, что эту проблему Волк должен решить сам. До того, как потеряет душу. Кто же знал, что он все забудет?
– Эй, – Паук сзади куснул его за ухо, – я только что пил твою кровь. Не нужно ничего объяснять. Поехали!
А в пустом номере, забытый на столе открытым, стоял ноутбук. И, в отличие от Ады Мартиновны, Касуру с Пауком не потребовалось много времени, чтобы сообразить, кто именно был шпионом Адама Элиато. Кто вел съемку. Кто мог проследить за почти любым моментом их жизни, слушать любые разговоры, приходить и уходить, когда вздумается.
– Тилли, – недоверчиво усмехнулся Альгирдас.
– Никогда не любил кошек, – соврал Орнольф. – Но ты же не заметил в нем ничего особенного.
– В котенке – ничего. Могу поспорить, я и сейчас ничего не замечу. Если где-то в зверушке спрятана человеческая душа, нужно быть ангелом, чтобы ее отыскать.
– Например, душа Лизютина, – Орнольф собирал диски, – унгана, которого ты съел. Элиато вполне мог распорядиться ею таким образом. А Лизютин умер где-то за полчаса до того, как Малышка нашла Тилли.
Они посмотрели друг на друга. Вопрос: «что делать с котенком» не нуждался в том, чтобы быть озвученным.
– Сентиментальные идиоты, – проворчал Молот Данов, отводя взгляд, – проще всего придавить зверушку по-тихому. У тебя же нет знакомых ангелов, чтобы отдать им Лизютина отдельно от кота.
– Значит, будут, – напевно проговорил Паук, взглянув на Орнольфа сквозь ресницы и улыбаясь так, что сердце у датчанина забилось с перебоями, – согласись, рыжий, и от проклятия есть польза.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
ЖРЕЦ
Agnus Dei, miserere mei,
Agnus Dei, miserere mei,
Qui tollis
Peccata mundi,
Dona nobis pacem Dei.
Агнец Божий, помилуй нас,
Агнец Божий, помилуй нас.
Агнец, взявший грехи мира,
Одари своим миром нас.
На руинах моих надежд,
В мире мытарей и невежд,
Средь молящих и зовущих
Только ты перешел рубеж.
Человечья душа черна,
Никому не дойти до дна.
Между ней и Божьим Градом —
Нескончаемая война.
Сердце слабо, а плоть сильна.
Выбор твой – вот твоя цена.
Между истиной и правдой —
Нескончаемая война.
Всемогущий, предвечный Бог!
Голос твой я понять не смог.
В судный день мой, в день печали,
Дай мне силы исполнить долг.
Agnus Dei, miserere mei,
Agnus Dei, miserere mei,
Qui tollis
Peccata mundi,
Dona nobis pacem Dei.
ГЛАВА 1
Солнце жарило так, что казалось на капоте вот-вот запузырится краска. Вокруг, с четырех сторон до горизонта, были только небо, камни и твердая растрескавшаяся земля. Пустыня. А в ней – два цвета: желтый и серый, серый и желтый. И такого же цвета их внедорожник.
На тысячи километров – единственный автомобиль, который был на ходу. И единственный, оборудованный кондиционером.
Низкий поклон не существующей больше фирме «Мерседес».
Андрей закурил, и Маринка тоже потянулась за сигаретами. Тилли, устроившийся у нее на коленях, сладко зевнул и полез между сиденьями к Максу, спящему позади. Тот на щелканье зажигалок только носом повел, не просыпаясь, пихнул кота от лица в ноги и перевернулся на другой бок.
Тилли улегся поверх лейтенанта Адасова и громко замурлыкал.
Жара изматывала всех, но Максу почему-то было особенно тяжело. Он любую свободную минутку использовал для того, чтобы поспать. Как солдат.
А насчет того, что жара изматывала всех, следовало сделать поправку: всех четверых, трех человек и кота. Вон справа, – далеко, но различить уже можно, – показался всадник. Днем ему жара нипочем, а ночью он не мерзнет. Железный человек, блин! Хоть и вампир.
Андрей обернулся к Максу. Тот уже завозился, просыпаясь, сел, потирая глаза, зажав кота под мышкой. Не глядя, протянул руку. Маринка торопливо закурила еще одну сигарету и подала эмпату.
– Угу, – хрипло буркнул тот, вместо «спасибо», – который час?
– Шестнадцать десять.
– Дюха, ты ему нужен. Пожрать есть?
– В багажнике, – сообщила Маришка. – В контейнере.
Макс, сунув сигарету в зубы, перегнулся через спинку сиденья и, задом кверху, принялся рыться в доверху забитом багажнике. Щелкнул замочек контейнера с едой. Лейтенант Адасов пробурчал что-то неразборчивое и вновь уселся нормально. В руках у него было серебряное блюдо, накрытое серебряной же крышкой. Когда Макс снял крышку, салон «мерседеса» наполнили тонкие ароматы восточной кухни.
Андрей непроизвольно проглотил слюну и подумал, что последние месяцы они питаются так, как за всю прежнюю жизнь не доводилось. И слава богу, что не доводилось. Иначе бы он, пожалуй, помер от ожирения. Это что же за еда такая, что, сколько ни съешь, а как запах почуешь – снова думаешь: «Ну, еще-то кусочек можно».
В последние месяцы – это после того, что случилось. С тех пор как они стали… солдатами? оруженосцами? …да черт его знает! С тех пор как они присоединились к Касуру и Пауку.
И каждый раз, приезжая в очередной поселок, они чувствовали себя… ну, наверное, как американцы среди голодающих эфиопов.
Опять-таки следует уточнить: они с Максом и Маришкой. Орнольф, Тилли и Альгирдас были выше подобных терзаний.
Паук, кстати, называет их своими охотниками. Но при этом так ухмыляется, что поневоле начинаешь искать в его словах неприятный подтекст, или второй смысл.
Впрочем, это же Паук. Он даже хвалит так, что плеваться хочется.
Андрей вылез из прохладного салона, как будто окунулся прямо в солнце – настолько раскаленным оказался воздух, и стал ждать.
Следом за ним выбрались наружу и Макс с Маришкой. Не в силах человеческих держаться подальше от Паука, когда есть возможность оказаться с ним рядом.
А тот подлетел в клубах пыли, в грохоте копыт, в злобном рычании скакуна, почуявшего живого человека. Соскользнул с блестящей, покрытой мелкой чешуей спины демона. Демон немедленно сунулся к Андрею зубастой, длинной мордой, но Паук сердито ударил тварь ладонью по жестким ноздрям:
– Дрескре цу! [63]
«Пасть порвать грозится?» – предположил Андрей.
Наверное, что-то в этом роде. Поскольку демон заискивающе оскалился и торопливо закивал головой, красиво выгибая длинную шею. Он, в общем, походил бы на лошадь, если б не рога, клыки, и шпоры на ногах.
Развернув перепончатые крылья, тварь взмыла в небо. Крылья были только для проформы, поскольку их взмахи даже не шевельнули застывший воздух.
Ну, еще бы! Не дай бог, в волосы Его Паучьего Высочества попадет хоть одна пылинка!
Словно прочитав мысли Андрея, Паук одарил его высокомерной и насмешливой улыбкой. Ладно, какая-никакая, а все-таки улыбка. Персонально для лейтенанта Панкрашина.
– Что у вас тут? Тихо?
– Тихо, – кивнул Андрей. – С кем ты дрался?
– С кем-то. Это низшие, мне они не интересны. Орнольф ждет тебя в оазисе на юге. Там нужен врач. Поедешь верхом. Путь безопасен, но если понадобится, демон тебя защитит.
– А он не голоден? – уточнил Андрей. Идея отправиться куда-то верхом на ездовом демоне не вызывала энтузиазма.
– Не тех боишься, лейтенант, – сверкнул клыками Паук, – это хороший демон. Смирный.
Ездовые демоны не признавали седел и поводьев. Хотя, наверняка, это было связано с тем, что Пауку никогда не приходило в голову седлать их или взнуздывать. Забираясь на широкую спину псевдолошади, Андрей пообещал себе когда-нибудь намекнуть Альгирдасу на то, что не все люди рождены быть наездниками. Обещания, обещания… Вот прямо сейчас бы и намекал.
Но Паук уже потерял к нему интерес и о чем-то разговаривал с Маришкой. Та вцепилась в отвороты змеиного плаща и время от времени дергала их, видимо, выговаривала командиру за то, что полез в драку, а ее не позвал.
Крепко ухватившись за роговые отростки на шее демона, Андрей ударил пятками в гладкие бока:
– Поехали! На север.
Нет, ему не показалось. Тварь фыркнула с отчетливой насмешкой.
– Ае кайрау! [64] – бросил Паук, обернувшись.
«Позаботься о нем», – эту фразу Андрей слышал так часто, что успел запомнить значение.
Интересно, к кому Паук обращался? К нему, или к демону?
Ездовое чудище сделало несколько шагов, с каждым разом все более длинных и скользящих. Эти демоны могли двигаться со скоростью до пяти Махов, а может, и больше… вот уж чего не хотелось бы, так это выяснять, есть ли предел их скорости. Впрочем, сейчас и одного Маха будет много. Оазис довольно близко.
Прежде, чем демон набрал скорость, Андрей оглянулся. Чтобы увидеть, как серо-рыжий внедорожник мчит на север, бесстрашно перелетая через рытвины и ухабы.
Паук за рулем. Ну, а как же!
Еще один оазис – это еще один поселок. А Паук дрался с кем-то на севере. Он, конечно, не всегда дерется по делу, иногда – по злобе, когда встречает фейри, которых считает врагами. Но к низшим это не относится. Низших Паук убивает только в том случае, если они представляют опасность для смертных.
Значит, на севере тоже есть оазис. И, возможно, не один. Или один, но большой. Хорошо бы. Здесь редко встречались большие поселки, и лучше было над этим не задумываться. Потому что раньше, до всего , эти места назывались «штат Калифорния». Население – сорок миллионов человек.
Куда делась большая часть людей, города, а заодно горы Сьерра-Невада, Андрей не знал.
Касур и Паук – те знали. Но на первый же вопрос ответили такими взглядами, что уточнять расхотелось. Да и вообще, на фоне исчезновения Тихого океана все прочие потери как-то блекли.
За исключением человеческих. Пока что мысли о том, сколько людей погибло – и хорошо, если погибло быстро, – заставляли вздрагивать и проклинать мироздание. Как долго еще их души не очерствеют, Андрей не знал: насчет душ – это не к нему, это к Максу.
Верхом на демоне, он подъехал к стальным воротам, запирающим вход в поселок, больше похожий на крепость. Даже не подъехал – примчался, так же гордо и красиво, как Паук. За исключением того, что Паук-то сам управлял своими «лошадками» и верхом сидел с небрежным изяществом, а не цеплялся изо всех сил за чешую, рога и гриву. Ну, и ладно. Все равно демон притворился, будто бы гордится всадником. Что они умеют, эти твари, так это делать хорошую мину при любой игре.
Минуты две его изучали: Андрей чувствовал взгляды сквозь горизонтальные прорези бойниц, а сосредоточившись, почувствовал и сгустки энергии там, где стояли люди. Потом в воротах приоткрылась калитка, и кто-то невидимый крикнул со стены:
– Входи!
На входе пришлось толкнуть еще и стальной турникет. Холодное железо действительно защищало от некоторых фейри, но люди почему-то думали, что оно защитит их от всего сверхъестественного. Те люди, которые умудрились выжить. Они, наверное, потому и выжили, что читали сказки.
…Новый мир был миром гуманитариев и солдат. Во всяком случае, та часть мира, которую они пятеро исследовали последние полгода. В государственные убежища людей отбирали по другим принципам, и там в гуманитариях не нуждались, ну, а те, кто сумел уцелеть самостоятельно, довольно быстро поняли, что в новых условиях знание литературы или истории может оказаться важнее умения воевать.
Поняли, что без этих знаний не выжить.
Знакомый черно-серебряный «сузуки» стоял возле будки КПП. Андрей поискал взглядом Орнольфа. Нашел почти сразу: рыжая шевелюра сверкала ярче начищенной меди. Великан-датчанин направлялся к воротам в сопровождении молодого парня, у которого просто-таки на лбу, поверх банданы, написано было: «студент». Фигурально выражаясь, конечно. Ну, никак не походил парнишка на солдата, а походил он на хиппи, явившегося прямиком из шестидесятых. Длинноволосый, босой, весь в бусах и амулетах. Амулеты в эти новые времена не носил, правда, только ленивый или сумасшедший. Однако тех, что были на «хиппи», хватило бы человек на пятнадцать.
Не дойдя десятка шагов до Андрея, парень стал двигаться вприскочку, нюхая воздух и побрякивая браслетами на запястьях. Глаза его на несколько секунд закатились, из-под век глянули белки, он пронзительно взвыл, так громко, как будто в грудной клетке у него была пожарная сирена, и вдруг, замолчав, сказал совершенно нормальным голосом:
– Порядок, Лаки. Это человек.
– Ты врач? – буркнул, подходя, невысокий бородатый мужик в джинсах и разгрузочном жилете на голое тело.
– Он врач, – подтвердил Орнольф. – Назовись, лейтенант.
– Андрей, – сказал Андрей.
– Куница, – улыбнулся «хиппи». – Рад познакомиться, Эндрю.
Андрей осторожно пожал его тонкую ладонь.
– Лаки! – коротко представился бородач. Его рукопожатие оказалось значительно крепче, и не сказать, чтобы оно было дружелюбным.
Здесь не нужен был Макс, чтобы понять, кто есть кто. Лаки – командир поселка, староста или вождь, не важно, как они тут разобрались с титулованием. Куница – шаман. Второе лицо после вождя. А в некоторых вопросах – первое. Вот как сейчас, к примеру, когда в поселок приехали чужаки, и неизвестно, добро или зло явилось вместе с ними.
– Пообедай с нами, – предложил Куница, – а потом можно поговорить о делах.
И это тоже ритуал. Как бы ни голодали обитатели поселков, чужим, заявляющим, что они пришли с миром, обязательно предложат поесть вместе с хозяевами. А порой еще и выкурить трубку. Духи, прикидывающиеся людьми, отказываются от подобных предложений, потому что совместная трапеза или ритуал курения трубки сковывает их действия, не позволяет впоследствии причинить какой-нибудь вред.
Андрей, на месте духов, тоже отказывался бы. Чем есть то, что предлагали в иных поселениях, уж лучше поголодать.
Тем более что дома (то есть во внедорожнике) всегда можно поесть сытно и вкусно.
От этого на душе становилось очень мерзко.
Те, кто выжил, несмотря на то что их оставили умирать, ели всё. Вообще – всё. Как, наверное, в Ленинграде во время блокады. Крыс, голубей, траву, собак и кошек… Кому-то удалось объяснить, что кошки с собаками заслуживают лучшего отношения, потому что способны защитить людей от многих ужасных тварей. Кто-то не поверил. Впрочем, запретными для еды эти зверушки стали только там, где кошко– и собакоедение не было традицией. Разные люди живут на Земле, и обычаи у них разные. Теперь вот – особенно.
Еще поначалу убили и съели множество лошадей. Прежде чем осознали ошибку. Прежде чем поняли, что лошади снова стали единственным транспортным средством. А породистых скакунов почти сразу присвоили фейри. И Андрею казалось, что для лошадей это стало лучшим выходом. Они, конечно же, пригодились бы людям, но у рыцарей дивного народа им жилось куда лучше, чем под опекой самых заботливых человеческих конюхов.
А еще… еще до сих пор люди убивали и ели людей. Особенно дети.
Этот поселок был одним из немногих островков почти прежней жизни. Не палаточный лагерь, не стоянка трейлеров и не лежащий на пересохшем океанском дне корабль, а маленький городок, окруженный возделанными полями. Здесь, как и в других подобных местах, часть домов разобрали, чтобы построить укрепления, но то, что осталось, выглядело ухоженным. Не видел Андрей уже почти привычных дикости и запустения. Охранники с арбалетами и луками, следящие за каждым движением чужаков, были одеты в подобие военной формы. Улицы не загромождали останки автомобилей. Зеленела трава на газонах. И уж совсем удивительно то, что окна некоторых домов украшали кокетливые занавесочки, а на верандах стояли диванчики и висели качели. Здесь следили не только за порядком, но и за тем, чтобы порядок был уютным. А то, что атмосфера в поселке больше всего напоминала военный лагерь – это понятно. Война – повсюду.
Ветер пел на разные голоса во множестве развешенных, где только можно, тыквенных бутылочках и деревянных трубках.
Духов гоняют. Правильно делают. Интересно, кто этот Куница? С виду он слишком молодой парень для того, чтобы много знать о борьбе с нечистью.
– Паук поехал на север, – сообщил Андрей Орнольфу, пока шли к общей столовой, – с Маришкой и Максом. Он с кем-то дрался, но с кем не сказал, говорит, низшие ему не интересны. Даже описывать их не стал.
…Еще одно неписаное правило, существующее в их… команде? отряде? … в общем, существующее для четверых членов их пятерки. Правило, гласящее: «Паук не железный».
И не приведи боги, узнает о нем сам Альгирдас. Будет тогда всем «дрескре цу» по самое не балуй.
Однако, как бы он ни выделывался, каким бы крутым не был на самом деле, то, что можно было сделать помимо него, именно так и делалось. Поэтому Андрей предпочел пересказать Орнольфу то, что узнал от Альгирдаса. Несмотря на паутину. Несмотря на то, что датчанин наверняка знает куда больше, чем известно Андрею. Несмотря на то что Пауку не составляет ни малейшего труда связаться с любым из них, а то и со всеми вместе, чтобы слить информацию, или получить ее, или поделиться силой.
Паук не железный. Поэтому всегда лучше перестраховаться. Ведь насколько легко или тяжело дается ему поддержание паутины в ее нынешнем состоянии, знает только он сам.
Ну, и Орнольф еще, конечно. Они с Пауком связаны кровью, между ними секретов нет.
– Говоришь, не стал описывать? – Орнольф оглянулся на оставшегося рядом с байком демона: – Де реи Ду'анн алла, фин пинчэ! [65]
Это означало: «По воле Паука делай, что велено, салага», ну или как-то так. По идее, со многими фейри, даже настроенными враждебно, можно было договориться с помощью слов «де реи Ду'анн алла». Заклинание было сродни киплинговскому «мы с тобой одной крови», вот только Андрей никак не мог научиться произносить его правильно.
Лаки молча подвигал бородой и отошел подальше, когда демон направился к людям. Куница, напротив, остался рядом с Орнольфом. Андрей, глядя на шамана, подумал вдруг о том, что тот немножко похож на Паука. Мысль сама по себе дикая, потому что на Паука не похожи даже самые красивые из благородных фейри. Наверное, все дело в Орнольфе: рядом с ним о Пауке напоминает любой длинноволосый брюнет. В смысле, так странно видеть их отдельно друг от друга.
Да нет, Куница и впрямь чуть-чуть похож. Со спины. Ростом он гораздо ниже Альгирдаса, но двигается так же собранно… Маришка говорит «грациозно», и она права. А еще Куница смотрит и улыбается так… ну, открыто, что ли. Уверенно. Как будто никого не боится и не ждет никакой пакости. Как будто он на самом деле какой-нибудь хиппи.
Выходило, что Паук похож на хиппи. От этой мысли стало так смешно, что Андрей хрюкнул. Как раз в тот момент, когда демон преобразился и с его плеч к ногам Орнольфа свалилась кошмарная тварь.
– Это смешно? – угрюмо поинтересовался Лаки.
– Ни фига не смешно, – пробормотал Андрей, глядя на останки «низшего».
Это что же, выходит, он сюда ехал вот с таким подарочком?
– Видел я похожую зверюгу, – сообщил вождь, – в кино. «Чужой» называется.
Орнольф и Куница одновременно присели на корточки, разглядывая чудище. Принялись что-то обсуждать. Одновременно обернулись на Андрея и Лаки и поднялись на ноги. Орнольф махнул рукой, веля демону прибрать тушу. Тот покорно закинул «чужого» обратно на плечи, снова превратился в монструозного коня и поплелся обратно к воротам.
– …я тебе точно говорю, он откладывает яйца! – донесся до Андрея возбужденный голос Куницы. Кстати, даже отдаленно не напоминающий медово-тягучий выговор Альгирдаса. – И вообще, это самка. У нее наверняка гнездо где-то поблизости.
– Гнездо у нее дальше на севере, – Орнольф был невозмутим, – и его в ближайшие полчаса уничтожат. А ты сообщи своим покровителям, что на их землях появились незваные гости. Пусть помогут вам защищаться. Извини, Лаки, – он развел руками, – нужно было взглянуть, что прислал мой брат. Он встретил шесть таких существ на севере, в двухстах километрах от твоего поселка, и убил всех, но та группа наверняка была не единственной. А двигаться они могут очень быстро. Так что, будь готов к неприятностям.
Ну, что тут скажешь? Обед прошел в милой и непринужденной атмосфере.
Им никогда не доверяли полностью. И благодарили почти всегда неискренне. Это было нормально. Привычно и понятно. Андрей и сам, окажись он на месте обитателей поселков, с большим подозрением относился бы к людям, без опаски путешествующим по захваченным чудовищами землям. К людям, у которых – невозможно поверить! – есть автомобиль и мотоцикл, и огнестрельное оружие, и много чего еще. Например, лекарства. Тем более, если один из этих людей убивает шесть непобедимых тварей, да еще и посылает труп в качестве экспоната для анатомического театра.
Сегодняшний случай с «чужим», это ведь скорее обыденность, чем исключительная ситуация. Касур и Паук считают своим долгом дать людям возможность ближе познакомиться с обитающими поблизости чудовищами. Правильно считают. И совершенно правильно поступают, когда посылают вождям и шаманам трупы или подранков для вдумчивого изучения. Только вот… осадок оставался. Вообще, неизвестно, что хуже: привезти тварь в багажнике «мерседеса» или – на ездовом демоне. В нынешние времена и на автомобиль, и на ручного монстра реагируют одинаково.
Нервно реагируют.
За обедом говорил в основном Куница. Лаки хоть и оттаял слегка, оставался угрюмым и молчаливым. Ну и ладно, Андрея это не беспокоило, Орнольфа – тем более. У того нашлось о чем поговорить с шаманом, ну а Андрей слушал. Не то, чтобы многое понимал, но было интересно.
Куница оказался не студентом и не хиппи. Университет он закончил и мог бы продолжать научную деятельность, однако предпочел вернуться в резервацию.
– И это меня спасло, – он лучезарно улыбнулся, – потому что когда пришли духи, им насрать было на высшее образование!
«Настоящий живой апач, – с легкой насмешкой над самим собой, констатировал Андрей, – сдуреть можно!»
На представителя кровожадного индейского племени Куница был не похож. Ни в каком месте. Он вообще на индейца не походил, если бы не амулеты.
А духам Северной Америки действительно не было дела до того, как много книг ты прочел. И, кстати, им не было особого дела до того, как много ты прочел книг о духах, и насколько знаком с обрядами и суевериями многочисленных индейских племен. Духов волновала только кровь. Не в смысле кровопийства, хотя не без этого, а в смысле происхождения. Если что и уцелело здесь от прежней Америки, так это резервации. Не все и не полностью, но там земля хотя бы не превратилась в пустыню. И остались люди.
Шаманы остались.
Куница вот остался.
– Нет, – ответил он на невысказанный вопрос, – здесь не резервация, просто чистое место. Когда я сюда пришел, Лаки уже организовал оборону, и они принимали всех, кто выжил, только не знали, что пришельцев нужно проверять как следует. А умерших хоронить на деревьях.
– Мы их закапывали, – вставил Лаки, – срань господня, они выкапывались и уходили. И я считаю, нам повезло, что они уходили далеко. Но те мертвяки, которых мы вешаем на деревья, ведут себя лучше, это уж точно. Они просто гниют.
– Большая редкость в нынешние времена, – заметил Орнольф.
Андрей мог бы ожидать такого высказывания от Паука – тот умел огорошить, вовремя сказав какую-нибудь гадость, но от Касура, который всегда вел себя дипломатично… м-да. Век живи, век удивляйся.
– Много еще вы видели поселков? – спросил Куница после паузы, дождавшись, пока побагровевший вождь продолжит жевать. – В штате и вообще… И города, я имею в виду, большие города, что там?
– Вообще, города есть, – ответил Андрей, решив, что теперь его очередь быть дипломатом, – там людей почти не осталось, все поразбежались, а города есть. Да. Вообще. А в Америке – нет.
Угу. Хорошо сказал. Нет уж, дальше пусть лучше Орнольф, он обаятельный.
– Пятеро баб у нас тяжело больны, – угрюмо сообщил Лаки, когда обед закончился, и хозяева пустили-таки по кругу трубку с невыносимо едким табаком, – не знаю, что это за хрень, но оно никак не лечится. Куница прогнал духов, только пользы от этого пока не видно. Еще детей с десяток при смерти… – он поморщился, – этого добра навалом, а вот бабы у нас наперечет.
К этому Андрей за полгода тоже привык. К тому, что детей в поселках часто не считают за людей. До десяти лет они как бы не существуют, поскольку не приносят пользы, а только создают дополнительные трудности. Кормить малышей, конечно, кормят. И по возможности, учат. Но к смерти относятся… философски, что ли. Странно, это люди так быстро деградируют, или налет цивилизации оказался таким тонким?
Однако здесь… Опять «здесь», но ни Куница, ни Лаки не сочли нужным сказать пришельцам, как называется поселок. Тоже дело обычное – свои имена и имена своих поселений люди скрывали из элементарной осторожности. В общем, здесь, складывалось впечатление, все дети были сосчитаны и присмотрены. И больных малышей оказалось ровно десять.
Они лежали в детском отделении лазарета, и наличие такого отделения само по себе говорило в пользу Лаки. А может, Куницы. Кто из них решил придерживаться правил прежней жизни, не так уж важно. Андрей, входя в палату, глянул на Орнольфа, и тот кивнул:
– Злых духов здесь действительно нет. Работай, лейтенант.
Работай, лейтенант…
Чаще всего это приходилось слышать применительно к Маришке. «Работай!» – приказывал Паук, и она, сосредоточившись, начинала ворожбу.
Столько новых слов прижилось за последние месяцы… новые слова в новом мире. А как по-другому? Ворожба – это что-то из седой древности, но методы, используемые Маришкой, не похожи были ни на что, виденное Андреем раньше, и слов других для определения того, что она делала, не находилось. Орнольф называет это ворожбой, Паук называет ворожбой, значит – это ворожба.
Никто из магов в ИПЭ не умел воевать.
Воевали такие, как Андрей. И такие, как Макс. Макс и сейчас совмещает обязанности бойца с функциями дипломата. А старлей Панкрашин переквалифицировался в лекаря. Кто из них полезнее, это еще вопрос, бойцов в отряде – четверо из пяти, а врач – один. Берегут врача, в бой не пускают. Однако нельзя не признать, что услуги медика в этом новом мире требуются значительно реже, чем боевые навыки.
Впрочем, стрелять-то он не разучился.
А Маришка так и не научилась. Хотя могла бы, за полгода.
Она так изменилась… стала совсем другая. Андрей заметил перемены еще в апреле, когда увидел ее рядом с Пауком. Тогда показалось, что Маришка просто стала красивее. Она всегда была ничего так, стильная девочка, и Андрей не видел разницы между «стильной» и «красивой», пока… ну, вот пока не посмотрел.
А сейчас Маришка… да фиг знает… Глядя на нее, уже не хочется улыбаться.
Она теперь не признает другой одежды, кроме камуфляжа, ценимого за прочность, удобство и множество карманов. Носит высокие ботинки с армированной подошвой, потому что в них можно не беспокоиться о том, куда наступаешь. Смотрит с нехорошим прищуром, и даже когда разговаривает с кем-нибудь, взгляд ее скользит мимо собеседника, куда-то далеко, туда, откуда может прийти опасность.
У нее и голос стал другим. Изменился от постоянного выпевания, выкрикивания, бормотания заклинаний. «Как будто у нее десять октав в диапазоне», – заметил Макс. Вот уж точно. Ворожба тренирует голос – куда там консерватории! Андрею иногда казалось, что в Маришке обитает теперь сразу несколько женщин, разного возраста, с разными привычками и характерами. Закрыв глаза, не сразу и поймешь, кто с тобой разговаривает.
Боец Чавдарова. Охотник Чавдарова.
Над ней Паук не смеется, в смысле, смеется, конечно, но не так, как над другими. И, слава богу, он по-прежнему называет ее Малышкой. А то бы, пожалуй, совсем тяжело пришлось Андрею. Да и Максу. Эта, новая Маришка, стала как будто бы слишком взрослой. Чересчур взрослой даже для изменившегося мира.
Если только в этом мире еще существует понятие «чересчур».
– Работай! – приказал Паук.
Помогать Маринке он не собирался. Не та ситуация, чтобы выхватывать из рук чародея силовые заготовки, с нечеловеческой скоростью сплетая из них заклятия. Можно никуда не спешить, дать Малышке потренироваться. Работа тонкая – то, что надо для тренировки.
Максим, высунувшись из люка на крыше машины, в бинокль обозревал окрестности. Охранял.
Как они друг к другу обращаются… делают из имен собачьи клички. Макс. Дюха… Зачем? Альгирдасу это не нравилось, и он называл Андрея – Андреем, а Максима – Максимом. В тех случаях, когда вообще обращался к ним по именам. Обычно, чтобы привлечь к себе внимание, хватало короткого прикосновения паутины.
Маринка упорно пыталась влить огненную струю в неширокий черный зев пещеры. Пламя рвалось вверх. Это же огонь – не нефть, чего ради он куда-то польется? Интересно, Малышка сама догадается, или…
– Это что, там, внизу надо делать?
– Умная девочка! – хмыкнул Паук. – И получаса не прошло.
Она нахмурилась. Не потому что обиделась, а от сосредоточения. Пыталась перерисовать заклинание таким образом, чтобы пламя вспыхнуло прямо под землей, и заполнило собой все пространство пещеры.
– Альгирдас…
– Да?
– Как же оно будет гореть, без кислорода?
Ну вот. Очередной вопрос, из тех, что ставят его в тупик.
Какой еще кислород? Никогда ему не понять людей!
Орнольф говорит, что проблема Маринки в том, что она зацикливается. На какой-нибудь одной идее. Вот решила, что кладку в пещере непременно нужно сжечь, и сейчас пытается ее жечь. То есть, уже не пытается. Задумалась о своем «кислороде». Альгирдас редко жалел о том, что утратил чародейный талант. Еще реже он жалел о том, что не наставник. Сейчас, однако, не помешало бы и то, и другое.
С фантазией, необходимой бойцу-чародею у него все было в порядке. С избытком даже, если верить рыжему. Он и в те времена, когда имел опыта в чародействе не больше, чем Малышка, придумывал десяток способов изничтожения врага там, где и одного-то было много. И сейчас тоже перебирал в голове варианты, один другого ужасней.
Но… близок локоть. Впрочем, укусить себя за локоть Паук мог без труда. А вот использовать волшебную силу – увы.
К тому же, если уж Орнольф поручил ему тренировать Маринку, надо делать это по правилам. А правила гласят, что она до всего должна додумываться сама, без подсказки. Да и не взялся бы Альгирдас внятно изложить ей, как работают те заклинания, до которых он успел за эти полчаса додуматься.
Нарисовать – да, это запросто. Но это еще хуже, чем подсказывать. Рыжий по ушам надает и будет прав.
– А можно я? – подал голос Максим.
Они обернулись одновременно. И Альгирдас, и Маринка, так посмотрели на эмпата, что он чуть не провалился в свой люк.
– Можно, – разрешил Паук, поразмыслив.
Спустя полминуты из черной, обугленной по краям дыры в земле вырвался столб багрового пламени.
– Вау! – заорала Маринка.
– О, – Альгирдас улыбнулся, – хорошо получилось.
Ну, вот. Опять забыл, что ему не стоит улыбаться этим мальчикам. Особенно Максиму. Он очень нервничает от этого и смущается сильно…
– Как ты это сделал? – долго смущаться Маринка эмпату не позволила. – Ну-ка, объясняй!
Вообще-то она должна была сама додуматься. Со временем. Проанализировать свои ощущения, восстановить в памяти картинку, пересчитать ниточки силы… да, тубэстэх! [66] – у кого же хватит терпения ждать, пока ученик чародея до чего-нибудь додумается?!
Разве что у Орнольфа.
– Сделал так, чтобы духи сами захотели все там уничтожить, – объяснил Максим. – Ты их стольких вызвала, я и подумал, что они все равно где-нибудь поблизости толкутся. Пользуются возможностью рядом с Пауком побыть.
Лишнее уточнение. Ну, да ладно. Парень прав. Духи, способные ценить красоту Паука Гвинн Брэйрэ, способны и воспринимать посылаемые эмпатом эмоциональные импульсы. Молодец лейтенант!
– Едем к другой кладке! – Маринка уже забралась в машину. – Поехали, Паук! Вдруг они уже вылупятся, а мы не успеем?
Тилли, уловив нетерпение в ее интонациях, мохнатой змеей просочился в свою корзинку. Кот очень быстро усвоил, что в движущейся машине лучше сидеть в корзинке, предпочтительнее всего, крепко зажмурясь.
– Я понятия не имею, где другие кладки, – Альгирдас сенсорными нитями изучал выжженное пространство внутри пещеры. Ничего живого. Вообще ничего, кроме голого, раскаленного камня. Хорошая работа. Если даже у этих низших были какие-то подобия душ, пламя уничтожило и их тоже. Мстить будет некому. – Сначала нужно найти мамаш.
– Ты знаешь, куда ехать?
– Знаю, конечно… я только не могу понять, откуда они такие. Ладно, едем. Максим, ты – к пулемету.
Эмпат молча кивнул и полез на место стрелка. В багажник.
Бедолага.
Вообще-то Альгирдас был против огнестрельного оружия. У тех, с кем им приходилось драться, не было ничего подобного. Только чары. А свинец против чар – это либо нечестно, либо неэффективно. По ситуации. Смотря кого пытаешься убить.
Орнольф проявил свойственное ему терпение, напоминая упрямому Пауку, что у того под рукой больше нет двухтысячной армии охотников Гвинн Брэйрэ. А охотники современные, даже вольные – личная гвардия Альгирдаса – далеко не так эффективны, как их древние предшественники. Они на самом деле и второму-то поколению в подметки не годились (за исключением японцев, те как раз к нему и принадлежали). И мало что могли противопоставить хлынувшим в тварный мир ордам чудовищ.
Орнольф, конечно же, был прав. Как всегда.
Пришлось признаться, что кроме сомнений в честности или практичности применения огнестрельного оружия, есть еще и личные причины протестовать против его использования. Надо отдать рыжему должное, он даже не улыбнулся. Ну, разве что чуть-чуть, необидно. Конечно же, он знал, что Альгирдас не любит громких звуков, в том числе и выстрелов.
«Не любит» – это мягко сказано, но некоторые вещи просто не получается называть своими именами. Не мог же Паук Гвинн Брэйрэ признаться, что он просто-напросто боится грохота стрельбы.
– Если дело только в этом, – сказал Орнольф, – то можешь не беспокоиться. Чародей я или нет?
И Альгирдас подтвердил, что, да, Орнольф чародей. И согласился с тем, что против «орд» пулеметы не помешают. Так что теперь он не брезговал огнестрельным оружием и даже находил некоторое удовольствие в том, чтобы расстреливать тварей из автомата.
А еще Орнольф придумал оснащать демонов скорострельными вертолетными пушками. Он сказал, что у них ведь изменяемая конфигурация подвесок – у демонов, а не у пушек – и что это очень удобно. Альгирдас незнакомые слова пропустил мимо ушей: это были мертвые слова из мира, погибшего полгода назад. Но он принял во внимание эффективность пушек, и демоны тоже оценили придумку.
– Страшное дело, – восхищенно сказал Орнольф, когда провели первые испытания, – Паук, верхом на бешеном демоне посреди стаи чудовищ – это я не раз наблюдал. Но все то же самое, стреляющее разрывными снарядами… Сердце мое, я в тебя еще раз влюбился. Это ничего?
– В меня или в демона? – уточнил Альгирдас, прежде чем позволить рыжему поцеловать себя.
– Вообще-то, в пушки, – признался Орнольф.
Ну, а кто сомневался?
Духи-разведчики донесли о двух десятках стай незнакомых низших, с количеством особей от пяти до пятнадцати. Охотились эти твари, как козы паслись. Жрали все, что двигается, оставляя такой заметный след, что и без помощи духов очередную группу Альгирдас нашел без труда.
Правда, прятаться от этих созданий было непросто. Но они и не прятались. Чудища заметили автомобиль раньше, чем Альгирдас заметил их, но он был быстрее.
Ненамного…
Сказать по чести, тварей проворнее встречать не доводилось. Разве что старые упыри могли потягаться с ними в скорости. Однако, как бы там ни было, к встрече Альгирдас оказался готов и успел бросить машину назад, когда зубастые чудовища накинулись сразу с трех сторон. Он приказал Максиму стрелять, и автомобиль понесся по выжженной земле, удирая от голодных фейри.
Или не фейри? Но кто же тогда? Не животные ведь! Не бывает таких животных.
Крупнокалиберные пули не причиняли чудовищам особого вреда, зато отбрасывали назад, заставляли ненадолго остановиться. А большего и не требовалось. Альгирдас хотел выиграть время. Сегодня утром такие же точно существа накинулись на него совершенно неожиданно, и он принял бой, не успев толком разобраться, с кем имеет дело. Низшие действительно мало интересовали его, но надо быть дураком, чтобы не попытаться узнать побольше о врагах, с которыми раньше не сталкивался.
Вот он и пытался узнать. Сейчас. Пока его автомобиль летел по кочкам и ухабам, а за спиной глухо рокотал зачарованный пулемет, и твари, несмотря на яростный огонь, приближались, голодные и безмозглые…
Ага! Не безмозглые. Точнее, не все. И самка среди них всего одна. Держится в стороне. А это – самцы. Они как муравьи или термиты, они не понимают, что делают. Она – понимает. И не лезет под пули. А еще… она нездешняя. Не фейри. Действительно животное, только считает себя… злые боги, кем-то вроде человека. Она считает себя обычной смертной. Так. А ее кладка… о, вот и кладка!
– Держитесь! – предупредил Альгирдас, нажимая педаль тормоза. – Арвод! [67]
И вышел навстречу тварям.
Их самка заслужила бой. Она была разумна, она умела чувствовать, и ее нельзя было убивать, как убивают обычных чудовищ. С ней следовало сразиться один на один. Пусть даже это существо ничего не знает об уважении к врагу, о правилах боя и о том, какую честь оказывает ей Паук Гвинн Брэйрэ.
Но прежде, чем дойдет до боя с самкой, нужно нейтрализовать ее рабов.
Альгирдас сделал несколько шагов, разматывая невидимую, но самую прочную из своих сетей.
Первые два чудовища с разбегу влетели в тенета и забились, пытаясь их разорвать. Дурацкое это занятие – рвать паутину, нет на свете ничего прочнее. И можно было бы сделать нити тоньше, чтобы они резали плоть, резали броню тварей, но опыт первого боя подсказывал Альгирдасу, что раны этих существ заживают слишком быстро для привычных фокусов с паутиной. Эти низшие не разлетятся кубиками окровавленной плоти, скорее уж поглотят сеть, растворят ее в своей ядовитой крови.
Он не стал и пытаться.
Ловчая сеть. Короткое замешательство в рядах врага, когда на первых двух чудищ едва не наткнулись двое следующих.
Малышка что-то крикнула сзади. Альгирдас не вникал. Понял только, что девочка уже сориентировалась. Разбежался и через головы чудовищ прыгнул в центр их боевого порядка.
Орнольф потом прибьет его. И будет прав. Но это – потом…
Ему сразу удалось сбить с ног одну из тварей. Сдерживая остальных, Альгирдас, не глядя, бросил во все стороны липкие, прочные нити паутины. Твари, попавшие в тенета, испугались, хотя вряд ли поняли, что случилось. Они забились, заметались, двигаясь беспорядочно и – тойн асву! [68] – совершенно непредсказуемо. Паук кувыркнулся, чтобы не попасть под удары хвостов и лап. Горло упавшего чудовища оказалось прямо под рукой. Он машинально полоснул по мелкой чешуе когтями, но только искры высек. От неожиданности едва не испугался и очень быстро сообразил, как именно нужно бить, чтобы нанести рану.
Ну а потом стало гораздо легче. Не бой – резня. Заматываешь тварь в липкий кокон, и пока она возится, стараясь сбить тебя с ног и затоптать, используешь самые тонкие нити, собранные в пучок. И бьешь, кромсаешь, режешь. Дело долгое: жизненно важных центров у этих чудовищ целых пять, и каждый надо поразить. Дело грязное. Если бы не самка, ради которой все и затевалось, Альгирдас, как и в прошлый раз, предпочел бы истребить этих тварей на расстоянии.
…Арвод!
Заслышав этот сигнал, что-то в Маришке начинало действовать помимо ее воли. Помимо страха и неуверенности в себе. Начинало действовать правильно, как положено настоящему охотнику.
Чары индивидуальны – так учил Орнольф. Это значит, что каждый чародей колдует по-своему. А еще это значит, что ковровые бомбометания – прерогатива бомбардировщиков, а не чародеев. Можно, конечно, бить по площадям. Но эффективность подобных заклятий невысока, а сил они требуют – ой-ой, сколько.
Поэтому Маришка так любила драться рядом с Пауком. В его руках убийственные чары, направленные в одного противника, умножались по числу нитей паутины. Как сейчас. Когда на них летела целая стая…
«Чужих»?!
– Алиенсы! – заорала Маришка, почти не чувствуя, как Альгирдас подхватывает ее не начатые заклятья, – ой, блин, Паук, это же алиенсы!
Он ее услышал, несмотря на рык чудовищ, оказавшихся как-то очень близко. Молча кивнул, как будто что-то понял. Шагнул вперед, еще ближе, почти вплотную к набегающим тварям, и… взвился в воздух. Буквально перелетел через чудищ. Они споткнулись, наверное, о паутину, и Маришка увидела, как Паук прокатился по земле там, внутри круга, среди лап, когтей и хвостов.
Он не стал подниматься, ударил ногами – одна из тварей грохнулась в пыль, кувыркнулся, как будто перелился, чиркнул когтями под челюстью упавшего противника.
Брызнуло зеленым.
А ноги, хвосты и когти… и Паук – все вместе они подняли такую пыль, что Маришка перестала различать происходящее. Все слилось в дикую мешанину, круговерть атак, водоворот ударов – это приходилось видеть не раз, и не два, и это всякий раз наводило ужас.
Маришка не знала, как он это делает.
Никто не знал, кроме Орнольфа, а Орнольф… он тоже не знал, он просто видел это гораздо чаще и узнавал гораздо быстрее, и у Орнольфа было для этого название.
Змеиная пляска. Он говорил, что это – змеиная пляска.
Смертельный танец, заставляющий врагов – любых: животных, людей, фейри – кидаться на Паука и только на Паука, оставляя без внимания всех остальных.
– Каор! – кричала Маришка, заставляя голос звучать так, как будто это пламя гудит на сильном ветру.
И снова:
– Каоррлей! [69] – только теперь подобно рокоту грома в потоках дождя, и огненные шары разматываются мотками ниток, цепочками молний протягиваясь от врага к врагу. Им наплевать. Этим, если они и правда те самые, из кино…
Зато теперь им будет не наплевать вот на это:
– Плаекх' ха-бао! [70]
Есть! Те твари, по чьим блестящим шкурам еще плясали синие змейки электрических разрядов, лопнули с отвратительным мокрым звуком.
И снова. Серия заклятий прошла один раз, пройдет и второй. А там нужно будет придумывать что-то еще…
– Каор…
– Ненавижу детей, – сказал Паук. Он, наверное, хотел сказать зло, а получилось жалобно. И Маришка поджала губы, чтобы не засмеяться.
Она и вправду не хотела смеяться над Пауком. К тому же это было небезопасно, когда он в таком состоянии. Он! Паук! В таком… о, Господи!
Она все-таки хмыкнула – это смешок получился такой, как сдавленный хмык.
– Кладка там! – сообщил Паук ледяным голосом, указывая пальцем куда-то на север. – Иди и убей всех!
«Заклинанием “плаекх'ха-бао”?» – так и подмывало спросить Маришку.
Она воздержалась. Позвала с собой Макса, и они пошли всех убивать. Благо, опыт есть. Должно получиться.
Но… боже ж мой!
Отойдя от машины – и от Альгирдаса – на расстояние, достаточное, чтобы говорить в полный голос, Маришка с Максом переглянулись и, задыхаясь от смеха, упали на землю.
Смеялись так, что слезы потекли. Даже животы заболели. Зато, когда отсмеялись, вроде, полегчало.
– Главное, не вспоминать, как он сейчас выглядит… – пискнула Маришка.
За что немедленно была сражена новым приступом смеха.
Заклинания сработали на трех алиенсах. Три из семи – неплохой результат. Они лопнули. Остальных прикончил Паук, а эти – лопнули. Вокруг Паука. Когда он сражался с самым большим чудищем.
Ох, господи боже… Нельзя сказать, чтобы из других схваток он выходил чистеньким. Но в этот раз… когда он с хрустом оторвал голову последней твари, а потом остановился и так недоуменно убрал с лица заляпанные липкой слизью пряди волос.
Мама дорогая! Какие у него были глаза!
Маришку тогда даже совесть слегка уколола. Во-первых, кровь у алиенсов все-таки очень едкая. А во-вторых, Альгирдас так на нее посмотрел. Чистюля-Паук. Весь с головы до ног в гадких, скользких ошметках. И волосы – их отмывать то еще удовольствие.
Фу-у…
Но до чего же это было смешно!
Кладку нашли в полукилометре от места побоища. Дошли туда без приключений, что дало Маришке лишний повод задуматься о том, насколько внимательно Паук приглядывает за ней. Он ведь знал, что никакой нечисти по дороге не встретится, иначе ни за что не отправил бы ее одну. Иногда, натыкаясь в самостоятельных вылазках на каких-нибудь тварей и разделываясь с ними без посторонней помощи, Маришка вместо торжества чувствовала лишь детскую досаду: ее пустили поиграться. Так, наверное, лиса или волчица приносят в нору подранков, чтобы детеныши учились охотиться.
Из чувства противоречия, а может, оттого, что Макс как-то очень уж понимающе на нее поглядывал, Маришка уверенно предложила:
– Айда вниз!
И, не дожидаясь, пока лейтенант Адасов покрутит пальцем у виска, полезла в широкую черную нору.
Ход был глубокий, но покатый – ясное дело, маленьким алиенсам, когда вылупятся, надо будет как-то вылезать наружу. Хотя, если вспомнить, как они прыгают, непонятно – на фига им вообще ходы. Дыры в потолке было бы достаточно.
– Ты, идиотка, – зашептал Макс уже внизу, – пойдем отсюда, быстро!
Подземная полость от стены до стены оказалась увешана кожистыми, полупрозрачными коконами. В них, наверное, и сидели маленькие алиенсы…
Ох… Маришка вдруг вспомнила, как это было в кино, дернулась к выходу и не успела. С чмокающим звуком лопнули десятки мембран. Со всех сторон на Маришку с Максом бросились зеленые, проворные головастики. Она крикнула: «сках!», одновременно выталкивая эмпата в подземный ход. Запоздала с заклинанием: сразу два головастика оказались под щитом, и выстрелы максового пистолета прогремели в подземелье так громко, что часть потолка обвалилась, засыпав чудовищ.
Щит чар не удержал пули. Слава богу! Слава богу! Слава богу… что сил ее не хватило на то, чтобы сотворить более мощное заклинание. Иначе Макс не сумел бы застрелить головастиков, уже провинтившихся насквозь через ее разгрузку.
Снайпер, блин…
Пока остальные эмбрионы, или кто они там, копошились под грудой земли, Маришка с Максом лезли на поверхность. Макс честил ее на все корки, что не мешало ему бежать по узкому, осыпающемуся под ногами ходу, как по дорожке стадиона. Маришка не отставала. Ей все время казалось, что заклинание вот-вот разрушится, и какая-нибудь тварь вцепится в… ну, в нежную часть тела.
Тугая петля захлестнулась вокруг ребер. Маришку рывком, как будто на буксире у грузовика, выдернуло на поверхность. Она по инерции пролетела еще несколько шагов, упала, больно ударилась локтем, однако смогла перекатиться и быстро вскочить на ноги. Рядом, морщась, потирал коленку Макс. А Паук, встав между ними и провалом пещеры, кромсал паутиной выпрыгивающих из темноты головастиков.
На ломтики. В клочки.
Он был так зол…
Весь мокрый – с волос текут струйки воды. Он даже плащ надеть не успел, а не застегнутая шелковая рубашка облепила тело, став почти прозрачной. Заглядевшись на него, Маришка с трудом вспомнила, что нужно делать. И чуть не замешкалась, призывая духов. Если бы не косой взгляд Альгирдаса, острый, как режущая нить паутины, она бы так на него и таращилась, открыв от восхищения рот.
Однако такие паучьи взгляды очень быстро возвращают к реальности. Маришка сплела заклятье – из земляного хода, так же, как в прошлый раз, дохнуло дымом и пламенем.
– Тайрибл! [71] – бросил, как ударил, Паук, не беспокоясь о том, что его не поймут.
Его поняли.
– Альгирдас… – начала было оправдываться Маришка.
– Брэлл мвирэ! [72] – резко оборвал Паук, тряхнув мокрыми волосами, на которые уже начал налипать всякий гадкий мусор. – Брэлл съяньшэ [73], – прошипел он, глянув на Макса.
Похоже, предполагалось, что после этих слов Маришка с Максом пойдут биться головой о камни. Ей действительно захотелось сделать что-то подобное, несмотря на то что языка Ниэв Эйд она не знала и о смысле сказанного могла только догадываться.
Паук уходил, не оглядываясь. Шел как всегда легко, ни облачка пыли не поднималось из-под высоких сапог, но почему-то создавалось впечатление, будто он вбивает в землю каждый шаг.
Очень злой Паук.
Слава богу, он успел хотя бы отмыться от взрослых алиенсов, то есть, от того, что осталось от взрослых алиенсов, после заклинания «плаекх'ха-бао», а то был бы сейчас еще злее. По десятибалльной шкале Чавдаровой-Адасова, эта злость тянула на шестерочку. А вот, например, восьмибалльная злость включала в себя ломание всего, что ломалось, и разбивание всего, что разбивалось. Все не ломающееся при этом подвергалось агрессивной обработке с целью сломать и, насколько успела понять Маришка, без помощи Орнольфа или нескольких убийств такая злость не проходила. Злость на пять баллов выглядела великолепно, была малоразрушительна и опасна, в основном, только для врагов. Злость до трех баллов включительно была нормальным состоянием Паука. А шесть баллов – это миленькая перспектива провести время, оставшееся до воссоединения с Орнольфом и Дюхой в обществе Паука безмолвствующего и угрюмого, как сыч.
Да, была еще злость на десять баллов!
И бесконечная выжженная пустыня вокруг – прямое следствие одного-единственного приступа такой злости.
– Я же говорил, – пробормотал Макс, пока они тащились следом за Альгирдасом, – не надо было туда лезть.
– Без тебя знаю.
– Как он без машины так быстро добрался?
– Как-как, – Маришка снова ощутила укол совести, – через Межу.
Оставшиеся десять минут Макс задумчиво молчал. Может, пытался без подсказки сообразить, как можно ходить через Межу, когда ее нет уже шесть с лишним месяцев?
Можно было, и Маришка даже знала, как это делается, только у нее не хватило бы сил на такой подвиг. Особенно, если спешить, как спешил Альгирдас. Орнольф, тот, пожалуй, мог, но ему эти полкилометра дались бы таким трудом, что по прибытии на место от чародея оказалось мало толку. А Паук… ну, он мастер. Гроссмейстер. Орнольф говорит, что Паук всегда, еще в детстве умел «уходить» почти моментально, как выключатель поворачивал. «Уходить», значит отпускать душу… это что-то вроде медитации, только иначе, в общем, нормальный человек так вообще не сможет, а специально обученным на это требуются часы, если не дни глубокого сосредоточения.
Требовались. Раньше. Когда душе было куда идти.
Сейчас, с одной стороны, стало удобнее. Куда бы ни устремилась душа, за ней неизменно последует тело. С другой же стороны, обремененная плотью, душа никуда устремиться и не может, хоть из кожи вон вылези. Из кожи вылезти как раз и не получается. Ни у кого, кроме Альгирдаса. Тот – ага вместе с телом, и – того. Куда захочет. Но одно дело уходить на тонкий план тонкой же составляющей, и совсем другое – идти туда во плоти. Результат, ну, никак не оправдывает затраченных усилий.
Сегодня оправдал… Правда, сейчас Паук, наверное, думает, что лучше бы Маришку с Максом там, в пещере, съели живьем, всем бы легче стало. Фиг вам – легче! Их бы не съели, а вселились, чтобы потом в их телах прийти к другим людям, и уже там вылупиться. Во всяком случае, в кино было как-то так.
Но ведь эти твари не из кино, правда? Не может быть такого, чтобы они были – те самые.
Собственно, «через Межу» – это были теперь просто слова. Сама Межа – Идир, грань между миром тварным и волшебным, – исчезла.
Конец света. Он случился. Правда, не тот, что был запланирован в «Откровении», только прелюдия к нему, но от этого нисколько не становилось легче.
А ведь это лето было лучшим в ее жизни. В этой жизни, в этой реальности, куда придумал ее Олег. В жизни другой, прежней, ее лучшим летом, лучшим годом был тот, когда они любили друг друга. Ну, а здесь – здесь вот так.
Нет, правда. Нынешним летом Маришка с некоторым удивлением признала, что она существо приземленное и очень любит деньги. Странно, что пока у нее денег не было, не было и особой любви к ним, а вот как только они появились… деньги, о каких она даже и не мечтала никогда.
Вслед за признанием факта своей приземленности появились и другие мысли на ту же тему. Так, например, Маришка вспомнила, что Артур говорил, будто бы Альгирдас – это мечта, эйслинг[74]. И благородные фейри, немногие из них, с кем довелось познакомиться, они тоже говорили, что у мечты есть имя – Ду'анн алла. Не понять, то ли смеялись они над Альгирдасом, то ли всерьез… В общем, Маришка решила, что ничего они не знают – ни Артур, ни фейри, – жизни они не нюхали. Настоящая мечта – это деньги, а когда они есть, есть и все остальное.
И сразу поняла, что ни фига подобного. Все есть, да, кроме Паука. Ну, то есть не именно вот Альгирдаса Паука, потому что кто из людей его видел-то, а чего-то такого же недостижимого. Прекрасного и недоступного. Чего-то, к чему душа тянется, всю жизнь тянется, даже у тех, кто об этом не знает, но когда, вроде бы, уже дотянулась, оказывается, что нет, что Паук по-прежнему далеко, хоть и близко.
Привели ее размышления к парадоксальному выводу о том, что Орнольф – самый счастливый человек из людей и из фейри, потому что… потому что Паук ему принадлежит, хоть они и не любовники. Ну, технически – не любовники. И получалось так, что Орнольф – самый несчастный человек, потому что разве может быть счастливым тот, чьи мечты не просто сбылись, а… – как это сказать? – стали его собственностью? Тот, у кого есть все, о чем только можно мечтать, в том числе и сама по себе мечта, он же не может быть счастлив.
Ага. Только Орнольфу его сбывшаяся мечта доставляла порой столько проблем, что, пожалуй, ему еще было о чем мечтать. Это к вопросу о том, что злость от одного до трех баллов – естественное Паучье состояние.
Как бы там ни было, тогда, в мае-июне, несмотря на маячившие в перспективе сложности все из-за тех же денег, несмотря на все неясности с ее нынешним статусом в ИПЭ, несмотря даже на то что Альгирдас при первой возможности поспешил вернуться из тварного мира к себе, в Воратинклис, и Орнольф ушел вместе с ним – все равно Маришка чувствовала себя счастливой. В четвертый раз за этот год ее жизнь повернулась или перевернулась, в общем, началась как будто заново и по-другому.
Она тоже вернулась домой. Из сказки в реальность. Сказка была страшная, хоть и красивая… или красивая, хоть и страшная. Вернуться домой оказалось так странно. Мама с папой встречали в аэропорту – такие обычные, среди обычных людей, но свои, родные. И они так беспокоились. Это было бы забавно, их беспокойство, расспросы о том, как прошла командировка, сетования мамы на то, что их доченька, такая маленькая, одна прожила два месяца где-то на краю земли… конечно забавно, ведь если бы они только знали, как на самом деле провела Маришка эти месяцы! Но нет, смешно ей не было.
Было немножко грустно.
Было хорошо.
Орнольф сдал ее родителям с рук на руки. Как забирал в марте, так и вернул. В целости и сохранности, как он сам сказал. Орнольф разговаривал с отцом Маришки очень уважительно, а отец с ним – как бы покровительственно, с нескрываемой за нее, Маришку, гордостью. Мол, а чего же вы ожидали, молодой человек, от нашей дочки, кроме выдающихся успехов в области этнографии?
Потом мама сказала, что Орнольф очень молод для научного руководителя, и, наверное, он большой ученый. А папа подтвердил, что, да, конечно, наверняка. И они расспрашивали Маришку, а она отвечала. Иногда невпопад. Мама осторожно поинтересовалась, не красит ли Орнольф волосы. И когда услышала, что нет, с явным облегчением вздохнула. Только заметила, что никогда не видела такого яркого рыжего цвета, прямо почти красного. А папа заговорил о неандертальцах и кроманьонцах. Кто-то из них был рыжим, папа не помнил точно, кто, но рассуждал уверенно, и ни мама, ни Маришка его не перебивали.
А потом, уже дома, она сказала, что их научная группа сделала очень важное открытие. Чисто случайное такое открытие. В общем, нашли что-то вроде клада, и им полагается двадцать пять процентов, и… да уж! Это сложно, оказывается, – обманывать родителей. Как-то… ну, неудобно. Однако Маришка выложила целую кучу бумажек и документов, подтверждающих, что да, она действительно имеет право на двадцать пять процентов от стоимости найденного клада, и в денежном эквиваленте это выражается солидной суммой, и деньги эти лежат на ее, Маришки, личном счете в банке. А как доказательство существования клада, присовокупила к документам еще и дареные шпильки.
Это все Орнольф.
То есть, это Паук. Они ведь много разговаривали, Паук и Маришка, чуть ли не каждую ночь трепались. Все больше о жизни. О реальной жизни, о которой Альгирдас ничего почти и не знал. Он все запомнил, оказывается, и был глубоко впечатлен «нечеловеческими» условиями, в которых Маришке приходится жить.
Господи, ну до чего же наивное существо Альгирдас Паук! Древний. Мудрый. До того смешной иногда… Ничего-то он не знает о людях.
Маришка, прощаясь, клятвенно пообещала ему, что теперь непременно будет жить в человеческих условиях. А раз обещала, надо делать.
Но мама, прежде всего тайком от самой Маришки, отправилась в УрИПЭ, дошла до самого Корнева и выяснила все насчет нежданно свалившихся денег. А Сергею Ивановичу ничего больше не оставалось, кроме как подтвердить версию Орнольфа. Куда бы он делся?
А потом, пока родители с удовольствием ходили по риэлторским конторам, пока они строили планы о том, как купят или построят домик за городом, пока занимались еще тысячей разных вещей, которыми, наверное, неизбежно приходится заниматься всем, на кого сваливаются вдруг деньги, Маришка без стеснения воспользовалась оформленными в феврале визами.
У нее был потрясный велик. Было свободное время. Были все необходимые документы, деньги и вагон волшебства в придачу.
Это было сумасшедшее лето!
Это было прекрасное лето!
Лучшее. И других таких, наверное, уже не будет.
Не будет.
Маришка сидела под пологом шатра из желто-бежевого шелка, смотрела на бежево-желтую пустыню, вспоминала лето и чувствовала, как все глубже и глубже погружается в густую, вязкую грусть.
У мамы с папой теперь был свой домик за городом, но совсем не такой, как они мечтали. Сейчас они жили в двухэтажном флигеле в саду Поместья, в полукилометре от громады Воратинклис. Там, конечно, было хорошо, безопасно и удобно, и очень красиво. Но что толку? Эту жизнь никак нельзя сравнивать с той, что была раньше. В обычном мире, среди обычных людей.
И мама все время приводила туда беженцев. Детишек каких-нибудь. Обычно детдомовских… прошлая жизнь, та, в которой Маришку убил милый детдомовский мальчик, ничему маму не научила, даже на бессознательном уровне – ничему.
Отец не возражал. Наоборот. Маришка несколько раз за эти полгода бывала в Поместье, и каждый раз родители заводили разговор о том, что лучше бы им перебраться в Воратинклис, а во флигеле можно было бы разместить детишек с воспитательницами. Вообще-то, там действительно могло поселиться человек тридцать, и понятно было, что мама с папой чувствуют себя, мягко говоря, неудобно, занимая вдвоем такой большой дом, в то время как множество беженцев с трудом размещаются в Воратинклис и в шатрах, расставленных в саду.
Только Альгирдас не желал ничего слышать об этом. Он говорил, что не понимает, почему родители Маришки должны жить вместе с другими смертными. Из каких таких соображений они не заслужили ничего лучше?
…Отдавая последние распоряжения рабам, разбивавшим лагерь, Паук несколько раз покосился на Маришку. Потом подошел и сел рядом, легко коснулся ее руки.
– Не грусти, Малышка. Я… напрасно ругал тебя. Но ты ведь грустишь не поэтому.
– Мне так жалко, – она судорожно вздохнула, чтобы не всхлипнуть, – так всех жалко, Альгирдас!
– Так и должно быть. Ты – женщина, женщины созданы для того, чтобы жалеть и любить.
– Женщины злые, Паук, ты даже не представляешь… женщины очень злые. Они… у нас… они даже сами умирали, только чтобы людей побольше убить. Взрывались. Дуры такие, если бы они знали, что будет – вот так… А мне так жа-алко…
Она все-таки разревелась, уткнувшись в плечо Альгирдасу. Как маленькая. А он молчал, только гладил ее по голове. И ничего не говорил.
Ни слова.
ГЛАВА 2
Через три дня Орнольф смог отчитаться перед Пауком о проделанной работе. Андрей, может, и не превзошел сам себя, но только потому, что парень и так был на голову выше большинства своих коллег по цеху. Сорок часов работы, напряженной, но для него вполне подъемной, и из лазарета выписали последнего заболевшего. Благие боги! Обычные целители, если они целители, а не шарлатаны, больше двух человек в день с подобными болезнями не принимают, а тут пятнадцать, причем большинство – детишки, к ним особый подход нужен, дополнительные усилия. Ничего, справился старший лейтенант, хоть и взопрел.
Редчайший дар у человека, а в ИПЭ его использовали как бойца – ну, не странные люди?
– Врач им все равно нужен, – сказал Орнольф, связавшись из поселка с Альгирдасом. – Лаки, здешний вождь, готов принять беженцев. Они тысячу человек возьмут безболезненно, а на такое количество одного шамана маловато. И, Хельг, Лаки согласен взять детей и стариков.
– Он хороший человек, этот Лаки, – ответил Паук, и Орнольфу не понравилось, как устало прозвучал его голос, – ладно, я понял. Сейчас свяжусь с Альбертом. Что у них с мертвецами?
– Все то же. Эйни, что мне сказать Кунице? Мы подключим их поселок к общей сети, или…
– Я побью тебя, Орнольф Гуннарссон, – Альгирдас заговорил гораздо бодрее. – Конечно я брошу к ним ниточку, но не смей…
– …называть тебя Эйни, – Орнольф кивнул, – как скажешь, Спайдербой.
Паук взрыкнул так, что если бы разговор не шел через паутину, Орнольфу заложило бы уши.
– Уже лучше, птаха, уже лучше. Что у вас?
– С-сидим, – прошипел Альгирдас, – лагерь разбили, до утра с места не сдвинемся. Зеленых этих, вроде бы, всех повыбили.
– Устал?
– Да нет… Дети устали.
– Я скоро вернусь, – пообещал Орнольф, разом отменяя намерение задержаться в поселке Лаки еще на недельку.
– Ты уж постарайся. Мне переводчик нужен, рыжий, я и половины слов, которые дети говорят, не понимаю. Они что-то знают об этих низших… которые не низшие вовсе, – Паук вздохнул. – Возвращайся поскорее, а?
– Послезавтра. А ты с утра отправь сюда Максима, пусть подготовит народ к приему новых поселенцев. И, любовь моя, пока меня нет рядом, не рискуй понапрасну, ладно?
Паук тихо рыкнул что-то, похожее на ругательство, и оборвал связь. Это было его вариантом слов «я тоже тебя люблю», так что Орнольф лишь улыбнулся на эту выходку. Поймал внимательный взгляд старлея Панкрашина и кивнул:
– Завтра днем будем встречать беженцев.
– Зашибись, – прокомментировал Андрей. – Орнольф, слушай, если здесь тоже будут женщины, пусть их к тебе отправят, ага?
Датчанин в ответ только плечами пожал. Женщины, безусловно, будут. Но пусть их отправят к нему. Жалко, что ли?
Лаки действительно хороший человек. И Куница тоже ничего парень. Хотя, в отличие от вождя, мыслит пока еще категориями наивными и гуманистическими. С ним Орнольф не стал бы и заговаривать ни о детях, ни о стариках. Знал он таких парней, как этот. Куница, хоть и шаман, а в душе все равно человек своего времени, воспитанный на идеалах, не успевших себя изжить. В шестидесятые он присоединился бы к хиппи, но, поскольку жил в начале третьего тысячелетия, стал искать себя в борьбе за равенство и братство всех народов, живущих в великой Америке.
Хвала богам, что не нашел. Что спивающийся шаман, обитатель трейлерного поселка в резервации, заставил Куницу вернуться домой, чтобы закончить обучение и пройти инициацию.
М-да. В общем, Куница сказал бы, что они примут и прокормят, и воспитают столько людей, сколько к ним пришлют. Хоть тысячу, хоть десять тысяч. Кунице ножом в печени была бы сама мысль о том, что людей можно делить на тех, кого стоит спасать, и на тех, кого следует предоставить их собственной судьбе.
Орнольфу и самому такие мысли не нравились. А куда деваться? Он начинал выбирать поневоле, поневоле задумывался. Потому и старался переложить подобные миссии на плечи Паука. Вот для кого и речи не шло о выборе. Альгирдас собирал партии беженцев наугад, следил разве что за тем, чтобы семьи не разбивались, да друзья оставались вместе. И никакими сомнениями не терзался. Люди оставались для него людьми, не делились на плохих и хороших, полезных или тех, на ком можно ставить крест. А из детей, по его мнению, вообще можно было слепить все, что угодно, пока они еще дети.
Он ошибался. Но Орнольф не собирался его разубеждать. Альгирдас за последнее время и так совершил немало неприятных открытий. И непонятно, каким богам возносить хвалу за то, что его иллюзии выдержали столкновение с действительностью.
Пятьдесят с лишним лет прошло после окончания Второй мировой войны, и все эти годы Орнольф, как мог, защищал Паука, свою птицу-синицу, печального принца. Защищал от реальности человеческой жизни. Только для того, чтобы пожалеть об этом теперь, когда реальность сама явилась к ним во всем своем уродстве, растеряв по пути одежки кажущегося благополучия.
Орнольф знал, что привыкнуть можно ко всему, в том числе, к жестокости. А тот, кто живет среди фейри, вообще привыкает к жестокости очень быстро. Многие племена волшебного народа лишены милосердия в буквальном смысле. Владычица Кэльтрув[75] и ее подданные не оделяют их своим вниманием, и души этих существ – или дух, у тех, кто не имеет души – никогда не затрагивали ни жалость, ни доброта, ни даже сочувствие. Паук, почти тысячелетие проживший на Меже в окружении самых разных, самых чудовищных представителей дивного народа, довольно легко относился к зверствам, которые эти фейри учиняли над соседями и соплеменниками. Он даже прощал им попытки сотворить что-нибудь с ним самим. И тот же Паук в меру сил всегда наказывал за излишнюю жестокость тех рыцарей и владык, кого Кэльтрув не лишала своего высочайшего покровительства. С его, паучьей, точки зрения, тот, кто способен жалеть не имеет права быть безжалостным. Хотя вряд ли сам Хельг взял бы на себя труд отчетливо сформулировать это правило.
Он еще и потому так хорошо относится к смертным, высокомерный Паук Гвинн Брэйрэ, умеющий жалеть, но не желающий прощать, что, в отличие от самих людей, знает: подобно многим фейри, они лишены добродетелей. Любых. Благие владыки, начиная с мудрой Кэльтрув и заканчивая бескомпромиссным Гуанду[76], давным-давно изгнаны Змеем из тварного мира. Многие из них звались когда-то богами, но даже божественный статус не спас их от Жемчужного Господина. А все доброе, что есть в смертных – это только и исключительно заслуга самих людей.
И хотя не нужно хорошо знать смертных для того, чтобы понять, что в большинстве из них хорошее обусловлено только плохим, Паук об этом даже не подозревал.
Заботами Орнольфа, и, отчасти, в силу собственной наивности.
…А тот городок, по стечению обстоятельств, стал первым местом, куда они прибыли, чтобы помочь тем, кто выжил.
Маришка была с ними, ее лейтенанты, и еще двое вольных охотников – молодые парни, чабаны из Чуйской долины. У каждого из чабанов на счету было не меньше десятка побежденных демонов, и по одной прирученной албасты`. В ИПЭ парни не попали только потому, что образования, кроме паучьей школы, не имели никакого: в демонов они верили, а в полезность властей – нет.
Живых в городе почти не осталось. Лишь несколько древних стариков, таких немощных, что ими даже вечно голодная нечисть пренебрегла. Паук отправил лейтенанта Адасова в помощь охотникам: аксакалам и их престарелым женам следовало объяснить, что помереть, они, конечно, помрут, однако не сейчас и не так быстро, как собирались. Тут без эмпата было не обойтись, а без самого Паука – легко. И они с Орнольфом верхом на демонах отправились дальше, на окраину городка. На карте там была отмечена школа-интернат, и ни Орнольф, ни, тем более, Паук не сомневались в том, что дети давно эвакуированы. Поехали к школе только за тем, чтобы взглянуть, не осталось ли там прикормленных собак и кошек. Их-то вряд ли увезли в безопасное место.
Маришка запросилась с ними, и Паук подсадил ее на своего демона…
Во дворе школы – голом, асфальтированном дворе без единого деревца или хоть какой-нибудь клумбы – они действительно нашли собаку. Точнее, существо, которое выглядело, как собака. Такая себе дворняжечка средней лохматости, а на деле – мелкий нечистик. Как-то он умудрился отбиться от стаи, но не сдох от голода, гляди-ка, обосновался в бывшей школе.
– Чем он здесь кормится? – риторически поинтересовался Паук, убив духа одним ударом, как комара прихлопнул. Он, вообще-то, брезговал обращать внимание на низших фейри, но если встречал их возле людей, истреблял беспощадно.
А вопрос, пусть риторический, задан был не зря. В пустых домах заводится обычно совсем другая нечисть. Духи этой породы кормились от живых людей, значит, живые в школе остались. Ожидая найти где-нибудь в спальнях или на кухне еще нескольких стариков, двое Гвинн Брэйрэ и Маришка взялись обыскивать здание.
Там гадко было. Вроде бы, школа-интернат – место, где дети живут, но даже воздух в классах и коридорах казался каким-то липким и затхлым. И не потому, что нечисти побывало здесь больше, чем в иной тюрьме не встретишь… подумав о тюрьмах, Орнольф подумал и о том, что многие сиротские дома очень похожи на исправительные учреждения для преступников. Для него-то это новостью не было. А Хельг, хоть и морщился недоуменно, глядя на тусклые серо-зеленые стены, на грязные окна с трещинами, заклеенными полосками бумаги, на слежавшиеся в твердую массу матрацы на кроватках, хоть и фыркал брезгливо, но ни с чем этот дом не сравнивал. У Хельга материала для сравнения не было.
Он только один раз спросил осторожно:
– А чья это школа?
Маришка вопроса не поняла: что значит «чья»? Зато Орнольф понял. Неохотно буркнул, что школа – детская. И почти сразу Паук открыл ту дверь.
Грязную двустворчатую дверь, за которой обнаружился просторный зал, с каменным полом и зарешеченными, серыми от пыли окнами. Запах пошел такой, что в глазах защипало. Невыносимая вонь мочи, тухлятины, болезней. Загудели тысячи мушиных крыльев. Орнольф сначала сплел защиту от вони и мух, и лишь потом разглядел, куда же они пришли.
Зал был полон детей…
…Им многое довелось повидать после этого. Множество чудес и ужасов, изумлявших даже тысячелетних Гвинн Брэйрэ. Они видели Пекин, заключенный в хрустальную сферу, вокруг которой свернулся золотой дракон. Жизнь в городе замерла раньше, чем жители узнали о катастрофе, и столица Поднебесной превратилась в гигантский сувенир – прозрачный шарик с городом внутри. Отличный подарок Змею. Они видели острова Японии, где люди, пережившие первые, самые страшные дни после катастрофы, жили в мире с духами и демонами, под охраной своих богов. Для японцев океан никуда не делся, и короткий отдых в деревне на острове Яну научил их снова улыбаться, когда казалось, что эта способность утрачена навсегда. Они видели христианские храмы, полные тепла и света, монастыри, принимавшие к себе всех, кто нуждался в помощи. Видели храмы и монастыри, сами стены которых сочились кровью и исходили криком тысяч страдающих душ. Видели вождей разнообразных племен фейри, явившихся на поклон к Пауку. Видели человеческое мужество и человеческую подлость, все пороки и все добродетели, и всю глубину чудовищного равнодушия. В них самих равнодушия не было никогда. Но все прекрасное, что довелось увидеть, все страшное, с чем довелось столкнуться, – все это меркло перед тем, самым первым кошмаром.
…Зал был полон детей. Орнольфу сначала показалось, что… что показалось. Что это мираж, какой-то злой морок, наведенный не менее злыми духами. Маришка рядом с ним тихо ахнула, зажав рот ладонью. И Орнольф едва не попенял ей за этот жест, уж никак не приставший чародейке, всегда готовой выкрикнуть боевое заклятье. А Паук не стал ахать, как Маришка, и головой, как Орнольф, трясти не стал. Он скользнул между ними, и медленно пошел через зал, разглядывая детей.
Они там были разных возрастов. От двух лет до десяти. Только двухлетки с трудом могли сделать несколько шагов, а десятилетние почти не разговаривали.
Серые дети. В серых, бесформенных халатах. С серыми, грязными волосами, стрижеными под машинку. С бесцветными, серыми глазами и кожей цвета серой земли.
Пустые дети. Некоторые из них неохотно, медленно повернулись посмотреть на пришельцев, но очень немногие. Остальные сидели, глядя перед собой. Или лежали. Или ползали возле корыта в центре зала, выскребая из него что-то, присохшее к стенкам, и отправляя в рот. Исхудавшие до состояния скелетов, безмолвные, ко всему равнодушные дети.
Маришка задрожала, и Орнольф, не задумываясь, притянул ее к себе, успокаивая. Он и сам чувствовал, как по коже бегут мурашки то ли брезгливости, то ли суеверного страха.
Эти серые, пустые дети, они наконец-то увидели Паука. И стали смотреть на него. Все – на него одного. Как будто он был солнцем, а они – подсолнухами, выросшими в сыром, темном подвале. Потом они стали сползаться к нему – те, кто мог двигаться. А кто не мог – жалобно, тихо закричали.
Альгирдас, аккуратно обходя малышей, дошел до середины зала. До мерзкого корыта, откуда взвилась еще стая мух. Обернулся к Орнольфу:
– У них здесь была еда, – сказал он спокойно и слегка растерянно, – в этом корыте. С мухами… – Паук нагнулся, поднял на руки одного из малышей, прижал к себе, поглаживая коротко остриженную круглую голову. – Что это, рыжий? Это же дети. Почему они здесь?
Глаза его были светлыми. Не прозрачными, но светлыми, бледно-голубыми. Он разбросал паутину, частью за пределы зала, пытаясь отыскать тех злых духов, с кем могли быть связаны дети, а частью – к самим детям, делясь с каждым из них той осторожной лаской, которая досталась малышу у него на руках.
– Они нездоровы, – наугад предположил Орнольф, переступая, наконец, порог страшного зала, – болеют чем-нибудь. Посмотри, у них явно задержки в развитии. Поэтому их и оставили…
Он ясно увидел, как Паук подавил готовый вырваться рык. Верхняя губа вздернулась, обнажая звериные клыки, ноздри раздулись, но рокот, зародившийся в груди, так рокотом и остался. Негромким. Нестрашным. Если не знать Паука.
Он не хотел напугать детей. Зато, похоже, хотел убить сколько-нибудь взрослых.
– Они здоровы, – тихо-тихо прозвучал его мягкий голос. – Они другие, чем… – он все-таки взрыкнул, не умея найти слова, – чем другие, но они здоровы. Эти дети говорят с духами, а не с людьми. Их оставили умирать, рыжий?
Можно было бы сказать «нет» и придумать что-нибудь убедительное. Убедительное для Паука, который знать не знает правил человеческого выживания. Можно было. Только Орнольф с Альгирдасом не могли врать друг другу. И Орнольф сказал: «да».
– Если отвезти их в одно из убежищ?..
– Их, скорее всего, не возьмут, – неохотно произнес Орнольф, – разве что ты прикажешь.
Понятно было, что Альгирдас прикажет, и горе тем, кто его ослушается. Понятно было, что за каждым из этих полумертвых детишек станут приглядывать, как за сокровищем, чтобы, не дай бог, ничего с ними не случилось. И так же понятно было, что ничего хорошего из этого все равно не выйдет, потому что любить приказом не заставишь, а детям любовь нужна не меньше, чем заботливый уход. У людей в убежищах и без умственно неполноценных детишек хватало проблем.
– Я заберу их в Воратинклис, – неожиданно сказал Альгирдас. – Смертные создали убежища для избранных, да, рыжий?
Орнольф молча кивнул. Так оно и было. Убежища – для избранных, а милость божья – для всех остальных.
Словно прочитав его мысли, Паук зло ухмыльнулся:
– Значит, избранные еще позавидуют этим малышам.
Это была странная идея – насчет Воратинклис. Орнольфу бы в голову не пришло, что туда, или в Поместье, можно впустить смертных. Это владения Паука, людям там делать нечего, да их там и представить сложно. За тысячу с лишним лет как-то выпало из памяти то, что когда-то Поместье носило имя Ниэв Эйд, и жили там именно люди, пусть странные.
С тех пор многое изменилось, и территория чародейской школы стала опасна для разума людей, так же, как большая часть земель на Меже, к тому же, Хельг построил там Воратинклис – место его души, радость его сердца. Да и границы Поместья стали значительно шире, чем занимаемые Ниэв Эйд. Однако сейчас, когда Межа исчезла, люди, появившись в Поместье, могли уже не бояться за свои души.
А границы Паук раздвинул – это да. За одиннадцать столетий под его руку пришли со своими племенами больше десятка вождей и рыцарей фейри. Они приняли законы Паука в обмен на его покровительство и защиту, а их территории и охотничьи угодья отошли в паучью собственность. В накладе никто не остался: уж что-что, а защищать Паук Гвинн Брэйрэ умел получше многих.
И теперь Поместье превратилось в убежище для самых слабых и беззащитных смертных. Для самых… бесполезных.
Хотя насчет пользы – это с какой стороны посмотреть.
Дело даже не в том, что те три десятка детишек, найденных в брошенном интернате все как один оказались потенциальными заклинателями. Это, конечно, большая удача, но почти всех их нужно было сначала научить воспринимать реальность, а уж потом обучать чему-то еще. Дело в том, что эти дети оказались не единственными, кто нашел спасение в Воратинклис и на просторах Поместья.
Еще были больницы. А в больницах – врачи, отказавшиеся бросить своих больных, не пожелавшие воспользоваться предоставленными государством убежищами, и день за днем защищавшие себя и пациентов от взбесившегося мира. Были детские дома, в которых воспитатели и няни остались, чтобы встретить смерть вместе со своими подопечными. И никому не нужные теперь электростанции, заводы, исследовательские центры, которые бросили вместе с работавшими там людьми, и которые стали убежищем для многих смертных, потому что фейри, как и Паук, инстинктивно побаивались всего, что было сложнее арбалета.
Казалось бы, ну, что они могут? Что врачи, учителя, инженеры, обычные люди способны противопоставить голодным и безжалостным фейри? Но Паук веселился всякий раз, когда вспоминал о девушке Зуле, обитательнице рабочего поселка Чурилово, которая могла материться в течение двух с половиной минут, не останавливаясь и ни разу не повторившись. Она работала санитаркой в реанимационном отделении одной из больниц Челябинска, и заградительный огонь ее неистощимых матюгов заставлял нечисть держаться на приличном расстоянии от дверей и окон реанимации. Такая Зуля была, конечно, не единственной. Но на Паука именно она произвела огромное впечатление своей детской непосредственностью и незамутненным мыслями взглядом.
Да. Потом это действительно казалось смешным. А поначалу… когда вольные охотники, или сам Паук во главе своего маленького отряда находили больницы, детские дома, приюты для стариков и душевнобольных, находили людей, брошенных на произвол судьбы, потому что в убежищах от них не было бы никакой пользы, вот тогда было не до веселья.
Страшнее всего был тот, первый детский приют. Сразу за ним в списке шли многочисленные больницы. Черные, туманные обитатели трансфузионных лабораторий. Не имеющая образов нежить, таящаяся в длинных, пустых коридорах без окон. И люди, переставшие быть людьми. Те, кто вышел из комы, потеряв свою личность где-то там, на той стороне. Для этих преград не существовало. Завладев человеческим телом, эти создания могли приходить куда угодно. Могли открыть любые двери. Могли взять любую жизнь.
Призраки умерших детей и непонятные, не очень знакомые обитатели иных слоев бытия защищались от врагов вместе со смертными. Печальные, тихие дети, которых когда-то не удалось спасти врачам, не держали зла на людей. Дарящие надежду духи кардиомониторов создавали для нечисти почти неодолимую преграду. Каждый делал то, что мог. Каждый выкладывался полностью. Люди умирали. Конечно, они умирали. В новом мире, где не работали приборы, где не действовали лекарства, не подкрепленные соответствующими заклинаниями, а смерть могла явиться во плоти, спасать людей стало почти невозможно.
Только их все равно спасали.
Вольных охотников не хватало. Союзники-фейри поначалу отвернулись от Паука, соглашаясь соблюдать в отношении к смертным лишь нестойкий нейтралитет. Сам Паук, даже с помощью демонов, не мог оказаться везде одновременно. Они помогли многим. Но ко многим на помощь просто не успели.
Однако Воратинклис и Поместье постепенно наполнялись людьми. Сначала сотнями спасенных, потом – тысячами, потом счет пошел на десятки тысяч. И Маришка призналась как-то, что боялась. Боялась: вдруг прекрасный дворец и сказочные земли превратятся в клоаку. Ведь смертные, они несут на себе неизгладимую печать уродства. Они способны испортить, изгадить, запачкать все что угодно, причем зачастую из самых лучших побуждений.
Орнольф понимал, о чем она говорит.
А Паук – нет. Паук как раз уродства и не замечал. Человеческого – не замечал. Или не пожелал замечать. Правильно сделал, потому что с появлением людей, волшебство, пронизывающее его владения обрело… душу? Да, душу, или что-то похожее на нее. Наполнилось жизнью. Настоящей, а не той иллюзией жизни, которую создают фейри или волшебные рабы, или, вот, сам Альгирдас Паук.
Он по-настоящему красив. Вспоминая слова Артура, хочется повторить вслед за ним: Паук красив, и все, что он делает, тоже красиво. Все, что он думает. Все, что чувствует.
Последнее особенно греет. Любить и знать, что ты тоже любим, и быть уверенным в том, что любовь твоя, какой бы странной она не выглядела, все равно прекрасна – это наполняет жизнь смыслом. До краев. До щемящей и радостной боли в сердце.
Ах, Эйни, Эйни – птаха, светлый ангел, потерявшийся во тьме…
Орнольф не любил смертных, он вообще мало кого любил, кроме Паука и, может быть, Марины. Орнольф знал смертных слишком хорошо, чтобы питать к ним хоть какие-нибудь добрые чувства. Он знал, что люди способны совершать чудеса, он когда-то восхищался этой их способностью, но рано или поздно восхищение ушло, сменившись равнодушием и усталостью. И эту его позицию: нелюбовь, высокомерие, брезгливость без намека на снисходительность, озвучивал всегда Хельг. И всегда от своего имени.
За века очень близкой дружбы, за десятилетия абсолютно сумасшедшей любви, Молот Данов ни разу не задал ему очень резонного вопроса: если все обстоит именно так, как ты утверждаешь, Паук, то зачем ты заботишься о людях? Зачем защищаешь их? Чего ради рискуешь собственной жизнью?
И бесишься от невозможности вмешаться, от того, что сам установил для себя слишком жесткие рамки?
Во-первых, спрашивать бесполезно. Хельг понятия не имеет, как много он сделал для смертных, и уверен в том, что люди его вовсе не интересуют.
Во-вторых, спрашивать опасно. Хельг может задуматься над ответом и прийти к каким-нибудь совсем уж неожиданным выводам. Например, взять и из принципа все забросить, чтобы не противоречить собственным заявлениям. Он, конечно, за месяц изведется, проклянет все на свете и вернется к прежнему занятию, поскольку не может иначе. Но ведь этот месяц еще прожить как-то надо. А изводящийся и все проклинающий Паук – это не то, с чем хочется иметь дело даже в течение часа.
Ну, и в-третьих, Орнольф-то, в отличие от Хельга, ответ знал. Не зря же он был наставником Гвинн Брэйре. У наставников, в отличие от охотников, работа такая – знать ответы на большинство вопросов. Или уметь их находить – это по ситуации.
Паука не просто учили править, он был рожден для этого. Старейший – сейчас люди уже не помнят, что это такое – кровь от крови и плоть от плоти своей земли. Истинный владыка, не захвативший власть силой и тем более не выбранный людьми, а созданный богами. Не вожак, все равно – стаи или стада. Пастырь. Опять-таки, не важно чей – агнцев или волков. Изначально не равный другим людям. Не умнее их, не сильнее, не лучше… дело в ином.
Чтобы понять, в чем же именно, нужно самому родиться владыкой.
В этом смысле Орнольфу повезло: он родился обычным чародеем.
И поэтому мог себе позволить нелюбовь, высокомерие, брезгливость и даже, порой, снисходительность. Мог вообще не думать о людях. Не защищать их. И равнодушно смотреть на все, что они сами творят над собой, без всяких посторонних чудовищ.
А Хельг, справедливый и честный Хельг, слишком нежный, слишком хрупкий, слишком… красивый. Вот он нуждался в защите. От себя самого. И от людей. А Орнольф не смог его защитить.
Именно поэтому прекрасный Воратинклис заполнен теперь ищущими убежища смертными. Именно поэтому в лагерь беженцев превратилось Поместье. И только поэтому Паук послал вызовы на дуэль сразу нескольким тысячам благородных фейри, чьи комментарии по поводу его мягкосердечия счел для себя оскорбительными.
Он не мелочится, волшебный принц, неистовый воитель, высокий фейри Ду'анн алла. Он, может, и понимал тогда, что столько противников – это даже для него перебор, но когда об этом заикнулся Орнольф, Паук лишь сердито оскалился:
– Я вызвал только князей и вождей, Касур. Не моя вина, что их так много! Спрашивай с того, кто их наделал в таком количестве.
Нет, он точно не мелочится. Хельг способен биться головой о стену до тех пор, пока стена не скажет «ой».
И самое забавное, что рано или поздно стена не выдерживает.
Вызов Паука Гвинн Брэйрэ был принят. От большого ума его противники выбрали оружием чары. Действительно, от ума, ибо на Меже и в Лаэре всем было известно, что Ду'анн алла лишен способностей к чародейству. Еще всем известно было, что он честен и свято соблюдает правила боя.
Никто не принял во внимание того, что он, помимо всего прочего, еще и человек, а не фейри – об этом, наверное, никто, кроме самого Альгирдаса, и не помнил, – а человек за тысячу лет многому может научиться. Никто не учел того, что Паук не только честный и благородный боец, но еще и очень хитрый, мудрый правитель. По-человечески хитрый. По-человечески мудрый. Даже Орнольф, и тот мог лишь догадываться о том, что его Эйни на самом деле доволен был тем, что враждебные племена вынудили его бросить этот вызов. Понятия «фейри» и «политика» несовместимы, зато понятия «политика» и «правитель» буквально созданы друг для друга.
Пауку нужен был этот конфликт. И он его получил.
Новости среди дивных народов расходятся еще быстрее, чем среди смертных. Здесь свои средства массовой информации, и известие о предстоящем сражении вызывало мощный резонанс. Фейри, от благородных до высоких и высочайших, на время прекратили заниматься истреблением беззащитных смертных и все свое внимание уделили неслыханному событию. Даже низшие духи, те из них, кто был хоть сколько-нибудь разумен, не оставили новости без внимания. Паук и раньше сражался с фейри и побеждал, разумеется, но это были сражения одного князя с другими. Равного с равными. С таким количеством противников как в этот раз, он не связывался даже во времена существования Гвинн Брэйрэ, когда все охотники братства вставали в бой плечом к плечу.
И самое главное, то, что служило основной темой для споров, сплетен и догадок: Паук бросил вызов дивным народам, как человек. От имени, хоть и не по поручению, всех смертных – всех тех, кто по мнению большинства его противников вообще не заслуживал того, чтобы жить.
Слишком пафосно?.. Слишком претенциозно?..
Маллэт! Орнольф был уверен тогда, что Хельг примет его помощь. Примет от него заготовки чар, хотя бы защитных, тех, что помогут пережить первые удары. И глубоко задел его этой уверенностью. Оскорбил и обидел, наверняка разозлил. Однако, вопреки обыкновению, даже разозлившись, Хельг повел себя очень сдержанно. Просто отказался, спокойно напомнив, что это нечестное предложение.
Он провел последнюю ночь в одиночестве.
А к утру нарисовал иероглиф на листе бумаге васи [77]. Черный на белом, изысканно-красивый иероглиф «юмэ». Мечта.
И Ду'анн алла, эйслинг , высокий фейри, остался там, в линиях черной туши. А на бой с князьями дивных племен вышел смертный.
Человек.
Хитрое и бесконечно жестокое существо.
Он не взял с собой ничего, обладающего хоть каплей волшебства. Ни доспехов, ни оружия, ни амулетов и талисманов, ничего подаренного ему фейри, ничего, сделанного руками Орнольфа. На нем даже одежда была человеческая, шелка и батист, конечно же, и тончайшей выделки кожа, но все от начала и до конца созданное людьми. Тогда это показалось всем еще одной черточкой, призванной подчеркнуть его человечность. Всем, кроме Молота Данов, который сообразил, что в ухе Паука нет зачарованной серьги, и тихо вздохнул, чувствуя, как отступает тяготивший его все это время страх.
Никто не причинит вреда его Эйни. Никто из фейри, неважно, благих или злых. Только люди способны разрушать красоту, только у них достаточно сил для того, чтобы идти против устремлений своей души. И люди, пожалуй, сейчас разорвали бы Паука в клочья для того, чтобы утолить свою вечную жажду обладания. Свою жадную, невыносимую и яростную любовь.
А фейри… опускали знамена перед одиноко стоящей человеческой фигуркой. Такой беззащитной. Такой надменной и вызывающей. И князья склоняли гордые головы. И те, кто явился сюда лишь для того, чтобы увидеть, чем закончится бой, смотрели и делали выводы.
– Я хочу жить в мире с вами, – нежный голос Паука услышали даже те, кто был слишком далеко, чтобы разглядеть его самого, – в мире с теми, кого считаю друзьями, и с теми, кто ненавидит меня. – Он обвел взглядом своих несостоявшихся противников, но показалось, что взгляд его устремлен на каждого из собравшихся. Паук смотрел так, словно искал в бесчисленных сонмах тех, кто сможет сейчас и здесь сказать: «Я ненавижу тебя, смертный». Искал, но не находил. И тогда он улыбнулся. – Я – человек, я защищаю свой народ, и я прошу вас, благородные рыцари, и вас, прекрасные дамы, я прошу высоких и высочайших владык не причинять зла моим людям. Это единственное условие для сохранения мира между нами. А своих друзей, – он слегка поклонился и прижал руку к сердцу, – тех, кто рад называться моими друзьями, я попрошу о большем: помогите мне защищать мой народ от тех, кто не хочет мира.
Это была победа. Чистая, честная победа. Такая коварная, что даже не верилось: неужели Эйни оказался на это способен? Чары против чар – именно то, чего хотели принявшие вызов князья.
Паук красив. И все, что он делает, тоже красиво.
…Гораздо позже, когда феерическое – в буквальном смысле – и невероятно торжественное празднество в честь примирения врагов, в честь заключения сотен договоров, в честь красоты и смелости… а если называть вещи своими именами, то – в честь Паука Гвинн Брэйрэ, когда это празднество буйно и весело стало переходить в восхитительную оргию, Орнольф смог, наконец, остаться с Хельгом наедине.
Тогда он и сделал то, на что не решился никто из фейри: надрал паршивцу уши, отвесил леща по затылку и пообещал убить при первой же возможности.
…То, что сделал Хельг, не поддавалось оценке. Он совершил полномасштабное чудо, справившись с этой задачей не хуже профессионального чудотворца Артура Нордана. Не тема для шуток, конечно. Чудеса, которые творит Артур – не тема для шуток. Да и над Эйни смеяться как-то не хотелось.
Он переломил ситуацию в пользу людей, заставил фейри – созданий в большинстве своем враждебных смертным – смотреть на обитателей тварного мира сквозь призму его, Паука, красоты и силы. Не просто люди, не просто смертные, игрушка и еда для дивных народов, а племя Ду'анн алла. Его дети. Его народ. Такие же, как он.
Конечно, людей и раньше не убивали повсеместно. И Японские острова – не единственный пример того, что люди и духи способны не просто мирно уживаться, а сотрудничать друг с другом. Но, честно говоря, таких мест, где фейри смогли простить смертным выдуманные и настоящие обиды, где они, без напоминания Паука, вспомнили о том, что когда-то их задачей было защищать людей от низших духов – таких мест нашлось очень мало.
А теперь жить стало гораздо легче. И, занимаясь эвакуацией очередной партии выживших, Орнольф уже не думал непрерывно о том, что, спасая десяток людей здесь, они обрекают на смерть тысячи тех, к кому просто не успеют на помощь.
Даже неудержимые в своей кровожадности духи и божества Центральной Америки, вознамерившиеся было полной мерой воздать нынешним обитателям их владений за непочтительность и забывчивость, даже они согласились забыть о мести. Почти без кровавого перехода вернулись к старым порядкам, включавшим, разумеется, человеческие жертвоприношения, но не подразумевавшим массовую резню. В Индии пух и перья летели от самозабвенно сражающихся друг с другом суров и асуров, они, казалось, даже и не заметили, что полем их битвы стал тварный мир, поэтому только после призыва Паука соизволили обратить внимание на многочисленную людоедскую нечисть. Последняя к тому времени, успела сожрать изрядное количество смертных. Теперь тварей попридержали, и за это тоже низкий поклон Пауку Гвинн Брэйрэ. Да и вообще, разошедшиеся было низшие духи, оказались вынуждены прижать хвосты, когда благородные фейри вдруг открыли на них охоту.
И только здесь, на территории бывших Соединенных Штатов, рискованная задумка Паука не была реализована. И здесь людей истребили не фейри.
Орнольф многое бы отдал за то, чтобы Хельг перестал думать об этом. И еще больше отдал бы за возможность самому не вспоминать о том, что сотворил его Эйни.
Он не винил его. Он не винил бы Эйни, даже если бы тот совершил все это сознательно. Но вот себя за то, что не успел вмешаться, укорял очень часто. Слишком часто. И, честное слово, Эйни от этого легче не становилось.
Здесь, в Штатах, неожиданно заартачились комэйрк, природные духи-хранители. Они искренне откликнулись на призыв Паука не причинять вреда смертным, что, надо сказать, для комэйрк – любых, не только здешних – было своего рода духовным подвигом. Последнее тысячелетие, когда христианство и мусульманство волной накатились на тварный мир, прошло для них довольно болезненно. И все же они нашли в себе силы простить людей. Они честно старались не обращать на смертных внимания. А американские комэйрк всего-то и хотели, что изгнать из своих владений всех, в ком не было крови коренных обитателей этих земель. Не святые же они, в самом деле. Нельзя ожидать от них всепрощения.
Паук и не ожидал. Он его потребовал. Честно предупредив, что если убийства не прекратятся, комэйрк будут отнесены им в категорию низших фейри, с которыми поступят по законам военного времени.
Они не поверили. Они, скорее всего, просто не поняли, чего же он хочет от них. Ду'анн алла, старый друг, всегда живший в мире с духами природы, не мог же он всерьез угрожать им. Да и, кроме того, как можно уничтожить их, тесно связанных с царственной владычицей Талау – Землей? Как можно уничтожить реки и горы, леса и пустыни, холмы и степи?
Что тут скажешь? Комэйрк просто выбрали неудачное время для того, чтобы вообразить себя неуязвимыми.
А о том, что вместе с ними будут уничтожены и люди тот же Хельг, если и подумал, то лишь потом. После.
Когда все закончилось.
Он был слишком силен в те дни – дни чествования Паука Гвинн Брэйрэ и его племени, дни принесения обильных жертв, всеобщего восхищения и осознания себя победителем. И он ненавидел все это, он слишком устал, чтобы как следует подумать о том, что делает. А паутина его стала воистину смертоносной, и то, что было задумано, как показательная порка превратилось в массовое убийство. Целые орды фейри набросились на тех, кого они сочли врагами Паука. Он ведь сам сказал: мир возможен лишь в том случае, если смертным не будут причинять вреда.
Он сам так сказал. И за его слова заплатили жизнью больше двухсот миллионов людей.
За три ночи в гостях отдохнуть толком не получилось: Андрей засыпал, как камень падал – бух, и все, но просыпался с ощущением, что спал минут пять, не больше. Днем отдыха тем более не было. Но Андрей не жаловался. По сравнению с работой в Воратинклис, где ему приходилось не только лечить, но еще и учить настоящих врачей, и учиться у них самому, здесь, в поселке, была синекура. К тому же, всегда можно было зачерпнуть сил у Паука. Тот, как бы ни был далеко, просьбу о помощи слышал раньше, чем ее получалось сформулировать.
Ночью приходили женщины. Отбирал их Куница… в этом поселке – Куница. Это всегда делали шаманы. Выбирали подходящих женщин, иногда совсем девчонок, и присылали к гостям. Из каких соображений – непонятно. Своих детей им мало, что ли? Ну, ладно бы, дикари были, а то ведь современные люди, и на дворе – двадцать первый век, закончившийся, правда, едва начавшись, но менталитет, он же никуда не делся.
Орнольф однажды неохотно объяснил, что дело не в детях. Дело в них самих. Шаманы знают, что к ним расположены духи. Или не знают, а чувствуют – в нынешних условиях это одно и то же. Считается, что духи перенесут свою приязнь и на тех, кому будет выказано особое внимание, так почему бы не добиться этого внимания, предложив гостям самых подходящих для них наложниц?
Действительно, почему бы и нет?
Единственными духами, в чьем расположении Андрей не сомневался, были Паук и, собственно, Орнольф. Оба при этом называли себя людьми. Когда-то Андрей и сам думал, что они люди. Это было до того, как стало ясно, что Паук – вампир, и до того, как кровь Орнольфа из красной превратилась в серебряную. Теперь их претензии на человечность выглядели, мягко говоря, необоснованными.
К своей команде и Паук и Орнольф относились с искренней теплотой и дружелюбием. Даже Паук, несмотря на все его ядовитые усмешки и на то, что он не упускал случая сказать какую-нибудь гадость. Одного того, что он лично позаботился о безопасном убежище для всей родни и Андрея, и Макса, и, конечно же, Маришки, было более чем достаточно. Особенно, если учесть, что о существовании некоторых родственников Андрей, например, даже не подозревал. Это, безусловно, могло сойти за благорасположение. Но в то, что и самому Пауку покровительствуют еще какие-то духи, Андрей не верил. Трудно представить себе фейри, который рискнет покровительственно отнестись к Альгирдасу. Идите вы! Жить-то всем хочется. Паук такое только Орнольфу позволял, и то через раз.
И все же женщин, которые приходили к нему, Орнольф никогда не отсылал.
Андрей так не мог. Вот не мог и все. Дикость такая, к ней никак не получалось привыкнуть.
Взять хотя бы этот поселок: Куница, он, конечно, шаман, и когда шаманит, тут вопросов нет – человек дело знает. Но… если просто с ним поговорить, из-под шаманских заморочек вылезает нормальный парень, идеалист, конечно, но, наверное, они, в своей Америке, могли себе это позволить. Раньше. До всего . С ним можно поговорить о музыке, которой больше нет, но ведь была. О фильмах… О политике, наконец, если уж больше не о чем. Как же так получается, что этот парень отправляет девчонок, своих ровесниц, таких же нормальных, как он сам, в постель к совершенно чужим мужикам? Как получается, что девчонки идут?
Они же… да, ешкин корень, обычные девчонки! Еще полгода назад они жили обычной жизнью. По дискотекам ходили, учились где-то, что-то себе о жизни думали. Тогда Андрею в голову бы не пришло, что кому-нибудь из них можно просто, без разговоров, приказать: «В койку!» Разве с девушками так поступают? Надо же хотя бы пару часов пообщаться, в кино сходить, что ли, если уж ничего интереснее в голову не приходит.
Раньше любая из них на подобный приказ в лучшем случае послала бы подальше, а в худшем – здесь, по крайней мере, – пожаловалась первому попавшемуся копу. За сексуальное домогательство и дискриминацию по половому признаку, или как там оно называется? Сейчас они приходят и, натянуто улыбаясь, раздеваются, не дожидаясь указаний.
Им так проще. Не дожидаясь. Делать вид, будто все нормально – проще. Будто так и надо.
Может быть, теперь действительно только так и надо?
– Относись к ним, как к девочкам по вызову, – посоветовал Макс, когда однажды разговор под выпивку выплыл к этой теме. – Работа у них такая, они за нее деньги получают. Ну, не деньги, конечно, но ты понял.
Чего ж тут не понять? И все же, между этими девчонками, и теми, кого не раз доводилось приглашать на служебную квартиру в командировках, была разница. Андрей затруднился бы ее сформулировать, просто чувствовал и все. Если бы хоть в одном поселке они задержались подольше, он наверняка завел бы роман с одной-двумя его обитательницами, но вот так, в обязательном порядке – спасибо, не надо.
К тому же Жанна не одобрила бы связей на стороне, это уж точно. Побывать в убежище, где она жила, довелось всего четыре раза, однако Андрей чувствовал себя гораздо спокойнее, когда на ее полушутливые расспросы о том, сколько раз за это время он ей изменил, честно мог сказать, что ничего не было. Ну, или почти ничего.
С утра он собирался заняться диагностикой. Но проснулся из-за поднявшейся в поселке суматохи, тут же вспомнил о том, что сегодня должны прибыть беженцы и, кое-как умывшись, заторопился на улицу. Всегда интересно было смотреть, как в поселки приходят новые люди. Трудно сказать, почему… может быть, приятно было почувствовать свою причастность к тому, что еще сколько-то человек обретут, наконец, настоящий дом, вместо временного убежища. Не всем ведь повезло поселиться в Поместье.
Андрей спустился на первый этаж, и Орнольф окликнул его с кухни:
– Ничего не забыл, лейтенант?
Ешкин корень!
Андрей вздохнул и побрел обратно наверх. Почему-то захотелось снять ботинок и запустить им в рыжую башку мистера Касура. Но, в общем, Орнольф был в своем праве. Дисциплина основывается на мелочах, и привести себя с утра в надлежащий вид было одной из таких мелочей. Несерьезной и обязательной. Нужно умыться, как следует, побриться и почистить зубы. Один раз дашь себе поблажку и все, считай, одичал.
Макс, тот поначалу впадал в неистовство, когда Орнольф или Паук делали ему замечания по поводу внешнего вида. Старшим он, разумеется, слова не говорил, но Андрей и Маришка вынуждены были слушать его бухтение постоянно. С точки зрения лейтенанта Адасова это было, во-первых, несправедливостью, во-вторых, произволом, и в-третьих, «педиковской фигней». Последнее особенно умиляло.
В армию бы его, бедняжечку, хоть на полгода.
Легок на помине, Макс ворвался в двери, когда Андрей второй раз спустился с лестницы. Орнольфа уже не было. На кухне пахло кофе, а на столе ожидали две исходящие паром чашки.
Хороший мужик Орнольф Касур.
Макс, едва поздоровавшись, тут же возбужденно принялся рассказывать, как он самостоятельно уничтожил кладку «чужих», как расстрелял из пулемета не меньше десятка взрослых тварей, и как спасал Маришку от агрессивных эмбрионов, и как дрался, чуть ли не в рукопашную. В итоге получилось, что он и самого Паука от чего-то спасти умудрился.
На этом месте поток безудержного вранья иссяк. Кофе закончился, завтракать идти не хотелось, и они еще успевали вместе с другими встретить беженцев. По-любому успевали, иначе Макса бы здесь не было, а был бы он у ворот. Его задача – как раз встречать, объяснять, настраивать на дружелюбный лад и предупреждать возможные поначалу конфликты.
Зрелище было, как всегда, фантастическим. Воздух перед открытыми воротами замерцал, начал переливаться, вспыхнула нереально яркая радужная арка, и прямо из этой радуги начали выходить люди. Турникет убрали, чтобы не задерживать движение, и вереница людей, детей и взрослых, втягивалась в ворота. Они все шли, шли, без конца. Тысяча человек – это довольно много, если собрать их всех в одном месте.
Последними из-под арки неторопливо вышли черно-белые коровы, огромные, как лошади. Волшебные – Андрей видел таких у фейри. А за коровами, отгоняя мух лавровой веточкой, появился Альберт Нордан. Великий маг был одет в песчаный камуфляж и высокие ботинки, на плече у него висел автомат, а подмышкой зажат был неизменный кейс с ноутбуком.
– Герой нашего времени! – фыркнул Андрей, спускаясь со стены, чтобы поздороваться с высоким гостем.
Шутки шутками, но дикое сочетание военной формы, ноутбука, оружия и лавровой ветви как нельзя лучше соответствовало новому миру, такому же дикому и эклектичному. За исключением, пожалуй, того, что автоматы превратились в бесполезные железки, а ноутбуки – в набор кремниевого мусора.
Альберт закрыл портал и вслед за коровами прошел в ворота.
…– Что бы мы без тебя делали? – сказал Андрей, когда подошла его очередь пожать магу руку.
Искренне сказал. Поскольку без Альберта жизнь была бы куда сложнее. Нордан-младший взял на себя все заботы по транспортировке беженцев и наиболее важных грузов, кроме этого он занимался созданием и укреплением систем защиты в убежищах, а еще, как и сам Андрей, лечил и учил, и все это не мешало ему заниматься научной деятельностью. Незаменимый человек!
– Померли бы, – ничтоже сумняшеся ответил Альберт. – Орнольф говорит, ты стал еще круче.
Выжидательная пауза, понятная только им двоим. Альберт однажды предложил Андрею выучиться основам магии и не особо удивился, когда старлей начал мямлить, объясняя, что он бы с радостью, но не время – война, и он на этой войне позарез нужен. Сбивчивые объяснения Нордан-младший пренебрежительно остановил, буркнул что-то вроде «все вы тут рыцари, так перетак», однако предложение осталось в силе.
– Был бы здесь братец, – продолжил Альберт, так и не дождавшись от Андрея комментариев по поводу его последнего замечания, – он сказал бы, что уже скоро.
– Ты откуда знаешь?
– Я, может, тоже пророк, – маг хмыкнул и пояснил: – Звонил я ему вчера. Вы здесь давно?
– Четвертый день.
– А Паук? Четвертый день без Касура, что ли? Как он?
– Помирает от тоски, – предположил Андрей, как всегда смущаясь от легкости, с которой Альберт затрагивал скользкую тему.
– Ясно, – Нордан сунул ему в руки невесть откуда взявшийся толстый пакет, – здесь письма Марине от ее старшего брата. Она для него ничего не передавала?
– Это к Максу.
– Угу. Ладно, увидимся, – Альберт кивнул и пошел к Максу.
Андрей огляделся. Вновь прибывшие уже разбились на группы, а группы постепенно рассасывались: горожане, под руководством Макса и Лаки, брали новичков под опеку. Орнольф в сторонке втолковывал Кунице, как ухаживать за волшебным стадом. Несколько подростков в средневекового покроя одеждах, стоящие отдельной кучкой, показались знакомыми. Андрей направился к ним, и тут же высокий кудрявый парняга вышел ему навстречу.
– Хай, экстрасенс!
– Псионик, – привычно поправил Андрей, – привет, Руда`!
Они обменялись рукопожатием. Остальные тоже подтянулись ближе. Знакомые все лица!
– Вас не узнать.
– Да, гуманитарная помощь, – Руда (по документам Даниил Рудин, но кого волнуют те документы?) одернул свою кожаную куртку, во всяком случае, то, что походило на куртку, – там выдали, ну, куда вы нас забрали. В большом доме. Прикинь, не рвется, не пачкается. Димон, – отморозок, блин! – ножом резал – хрен там порезал.
«Отморозок» Димон встретил удивленный взгляд Андрея безмятежной улыбкой.
– Интересно же, – объяснил он.
– Только сапоги бабские, – вмешался еще один, самый младший в компании. Его называли Серым, а звался он, естественно Сергеем: некоторые традиции в мире не меняются от поколения к поколению.
Все немедленно взглянули на свои сапоги – из мягкой кожи, с тиснением, высотой до колена.
– Сапоги индейские, – соврал Андрей, – мокасины называются.
И невольно улыбнулся: видели бы эти парни, как порой одевается Паук!
Может, ему и не поверили, но спорить не стали. Первая неловкость от неожиданной встречи прошла, и вся банда заговорила разом, перебивая друг друга, делясь впечатлениями, хвастаясь оружием. Пацаны! Самому старшему из них, вот как раз Руде, этим летом исполнилось пятнадцать. А одиннадцатый день рождения Серого отмечали уже в Воратинклис, в ноябре. Кстати, о Воратинклис…
– Вы здесь как оказались-то? – спросил Андрей.
– С магом пришли. Ты не видел, что ли? Комендант вчера вечером сказал, типа, Пауку добровольцы нужны, мы и пошли. Он здесь?
– Паук? Нет.
– Жалко.
Руда со своей бандой принадлежали к числу тех, кому выпало сомнительное счастье лицезреть Паука. И, понятное дело, тот глубоко и безнадежно поразил их воображение.
– Ему врачи-добровольцы нужны были, – Андрей постарался не смеяться, – кто вас, вообще, отпустил?
– А кто нас не отпустит? – уточнил Руда таким тоном, что стало не до смеха.
Андрей как-то сразу вспомнил, что у Паука просто так ничего не бывает. И Руда, скорее всего, нужен здесь, в поселке, чтобы Альгирдас, если понадобится, мог на время занять его тело. Это называется – аватара. Вроде бы. И Паук в каждом поселке или убежище оставляет одного-двух человек, которые к нему эмоционально привязаны. На тот случай, если потребуется срочное вмешательство, а он будет слишком занят, чтобы явиться во плоти. А еще – для того чтобы при необходимости оказаться в нескольких местах одновременно.
Гадость? Ну, да. Если бы это был не Паук, была бы гадость.
– Да, скучно там, – сказал Руда и сплюнул под ноги.
– И в школу ходить заставляют, – вставил Серый.
– Здесь тоже школа есть, – огорчил его Андрей, – здесь еще и английский учить придется.
– А типа мы его не выучили, – Руда осклабился.
Логично. В Поместье собрался такой интернационал, что освоить бывший «международный» язык так или иначе вынуждены были все его нынешние обитатели. Ладно, хорошо еще, что банда сбежала оттуда не в полном составе. Девчонок и малышню не взяли, да и из старших, вон, всего шестеро. Остальные, видимо, оказались умнее.
– Касур сказал, что через месяц придет сюда и спросит, как мы себя ведем, – Серый зачем-то потрогал висящий на поясе нож, – сказал, если будут жалобы, отправит обратно.
– Не будет жалоб, – заверил Руда, – бородатый сказал, нас в армию возьмут.
И ведь возьмут. Не иначе, Макс присоветовал. Он этих пацанов знал не хуже, чем Андрей.
…Со стаей Руды они встретились в одном из городов в центре России. Охотники Паука – настоящие охотники, те, кто служил ему много лет – ко времени прибытия хозяина уже локализовали почти всех выживших, но так и не смогли попасть в одну из больниц. Их туда не впускали, принимая за фейри. А единственный эмпат в этой группе погиб днем раньше, так что договориться миром не получалось.
Ну, вот и вышло, что когда все-таки договорились, Андрею, чтобы умилостивить врачей, пришлось сначала лечить тех больных, кого нельзя было транспортировать. А охотники тем временем продолжали обыскивать город. И когда наткнулись на Руду, чуть его не убили. Не его одного – всех, кто с ним был.
Остановил охотников лично Паук. Ни Андрея, ни Макса там не было, они не видели, а Маришка потом сказала, что даже Паука послушались не сразу. Он, понятное дело, взбесился… это к вопросу о дисциплине. Макс понятия не имеет, какой опасности подвергается каждый раз, когда пытается спорить с Пауком по поводу его распоряжений.
А Руда оказался главарем преступной подростковой организации. В нее входили преимущественно воспитанники одного из городских детдомов, но хватало и детей, потерявших родителей уже после того, как все произошло. Сам Руда был, что называется, «мальчиком из хорошей семьи». Читал он много, потому и живой остался. Вампирам двери не открывал, над окнами в квартире ножницы раскрытые повесил, а на улицу поначалу просто не выходил. Полагался на то, что стены в доме железобетонные, и сквозь них никто не ворвется. Не потому что прочные, а потому что нечисть холодного железа боится. Между прочим, от фейри многие так спаслись, те, кто из дома выйти не мог. Инвалиды, например, или бабушки всякие, которые без лифта – никуда. От фейри спаслись, а вот от голода и жажды умерли.
Ну а у детдомовских были свои способы выживания. Развесистый фольклор, передающиеся из поколения в поколение страшные истории, нездоровая фантазия. Надо сказать, что в тех приютах и школах-интернатах, откуда официальные власти все же эвакуировали самых маленьких обитателей, из старших, брошенных на смерть, никто и не выжил. А вот там, где оставались дети младше десяти лет, кое-кому удалось спастись. Во всяком случае, от рук фейри там погибали меньше. Не потому что фейри щадили малышей, а потому что малыши могли видеть их и могли напугать, отогнать, некоторые способны были даже убить неосторожного нечистика.
Каким образом Руда возглавил детскую банду, Андрей не знал. И сомневался, что хочет узнать. Паук, тот был в курсе… Да, блин, кто его поймет, Паука, с его взглядами на жизнь? Они же с реальностью несовместимы! В общем, Пауку Руда нравился. Андрею тоже. До тех пор, во всяком случае, пока Андрей не узнал о нем больше, чем сейчас. А Орнольф его игнорировал и, похоже, слегка брезговал.
Они – Руда и его подопечные – довольно скоро стали голодать. Склады в магазинах и на оптовых рынках успешно вычищали предприимчивые взрослые, а воевать со взрослыми – с этими взрослыми, – пацанам и девчонкам, самым старшим из которых не больше пятнадцати было не под силу. Даже стаей. Им пришлось охотиться. Сначала на разную живность. Ну а потом умный Руда дозрел до мысли о том, что охотиться на людей гораздо проще. И пользы с них больше. В смысле пищевой ценности…
Он не один такой был. Ну, честное слово, не один. Людоедов, особенно по прошествии нескольких месяцев, развелось до черта. Взрослых, промышлявших этим, убивали без жалости. Детей же всегда забирали в Воратинклис. Именно таких детей. Других Паук нередко отправлял во временные убежища, откуда они потом попадали в нормальные поселки, а вот детям-людоедам была гарантирована почти райская жизнь в волшебном дворце. Из каких соображений действовал Паук, оставалось загадкой для всех, кроме, ясное дело, Орнольфа. А Руду его высочество удостоил особого внимания.
Андрей предполагал, что это из-за того, скольких детей спасла стая несовершеннолетних преступников. В сущности, Руда со своими головорезами, выполняли в городе обязанности охотников: точно так же искали выживших, собирали их в одном, относительно безопасном месте, обеспечивали едой… м-да. В бывшем детдоме нашло убежище почти полсотни детей и подростков, кошка и четыре собаки.
«Если ты скажешь, что спасения стольких жизней недостаточно для оправдания того, что он сделал, я его убью, – пообещал Паук Орнольфу, – но прежде, чем говорить, вспомни о том, что я тоже людоед».
Вот ни хрена себе… И попробуй скажи ему что-нибудь после такого заявления. Свидетелей этого разговора случилось трое: сам Андрей, и Макс с Маришкой. И все трое невольно Орнольфу посочувствовали.
– Так нагло, по-моему, даже девушки парнями не манипулируют, – заметила потом Маришка.
– Девушкам до Паука расти и расти, – признал Андрей. Макс, услышав это, посмотрел как-то дико и отсел подальше.
Трудно ему.
К полудню сделали передышку и собрались на кухне в отведенном для них доме. Новички к этому времени уже были расселены и после обеда готовились к экскурсии по поселку, врачи осваивались в лазарете, несколько бабушек и дедушек из целой толпы стариков охотно взяли на себя обязанности присматривать за поселковой библиотекой. Вообще новых людей приняли хорошо, даже тех, кто уже или еще не мог делать ничего полезного.
– Они тут с самого начала были дружелюбно настроены, но все равно тяжело – столько народу. – Макс, почти не жуя, глотал кукурузные лепешки, поливая их вареньем. И пил из огромной кружки то, что он называл кофе: черную, густую бурду, где от сахара ложка стояла. – А еще деды эти: «Да все равно мы помрем. Да зачем с нами возиться. Да никого у нас не осталось…» – до чего трудные, а!
Андрей молча внимал. Альберт тоже молчал и тоже ел варенье, но не потому, что устал, а просто из любви к сладкому. Орнольф, разложив на углу большого стола какие-то бумаги, читал, время от времени отпивая глоток кофе. Наверное, это была почта. Помимо обязательных, дважды в сутки, сеансов связи через паутину, поселки и неофициальные убежища обменивались между собой и с Орнольфом еще и письмами. Правда, почтальоном чаще всего работал все-таки не Альберт. Для этого существовала почтовая служба – дилижансы, на которых вольные охотники разъезжали от поселка к поселку, развозя грузы и письма, убивая по пути ту нечисть, которая оказывалась по зубам, и ябедничая Пауку на тех, кто был для них слишком крут.
– Возвращайтесь-ка вы к себе, – вдруг заговорил маг, тщательно облизывая ложку, – слышишь, Касур? Я тут вместо вас задержусь. Самую тяжелую работу твои парни уже сделали, дальше я и один справлюсь.
Рыжая бровь Орнольфа поползла вверх – до боли знакомый, паучий жест.
– Что такое?
– Ничего, – Альберт пожал плечами, – мое дело предложить.
Орнольф молча встал, аккуратно сложил письма и сунул их в пакет.
– Подъем, лейтенанты!
Маришка учила Тилли команде «служить». Фиг там он учился, конечно, скотина ленивая. На задние лапки вставать отказывался, а «столбик» делал только для того, чтобы подпрыгнуть и закогтить очередной кусочек крекера. Вообще-то дрессировала Маришка себя, а не кота. Целью занятий было научиться входить с ним в контакт. Но не сказать, чтобы дело ладилось. Может, просто кошки – не ее тип животных? Орнольф предупредил, что начинать лучше всего с тех зверей, которыми ты сам можешь себя представить. Маришка затруднялась выбрать.
Паук говорил что-то про утконоса…
Гад!
Сегодня они проехали совсем немного. Разведка доложила, что вокруг, вплоть до белого пятна на карте, никого враждебного не осталось. И поселков тоже никаких нет. Сунуться к белому пятну вдвоем – это было бы вполне в стиле Альгирдаса, однако он вдруг проявил благоразумие и решил дождаться возвращения остальной команды. Это означало два дня отдыха и было очень даже здорово, если бы еще Маришку не заставляли заниматься.
Альгирдас настолько средневековый, что даже не знает слова «выходной».
Лагерь они разбили, как всегда, в чистом поле. В смысле, где машина остановилась, там и шатер поставили. Такие мелочи, как роза ветров, неровности почвы или хотя бы наличие поблизости воды, Паука не волновали. Ветер всегда дул так, как надо, шатер стоял ровненько, а вода притекала сама, так о чем беспокоиться? Вот сразу видно, не ходил человек в походы. Жизни не нюхал. Пятикомнатный шелковый шатер со всеми удобствами – это вам не палатка-брезентуха.
Маришка подозревала, что окажись Альгирдас перед выбором между упомянутой палаткой и ночевой под открытым небом, он выберет второе.
Как бы там ни было, сейчас она делала вид, что занимается. А Паук, как ни странно, делал вид, что верит, будто она занимается. Он как раз сверялся с последними донесениями своих разведчиков, пытаясь поточнее определить границы белого пятна. Маришка время от времени поглядывала на висящую перед ним трехмерную карту, но поскольку та была не столько географической, сколько энергетической, разобрать что там к чему казалось невозможным.
Всему учиться надо. Ну, что за жизнь, а?
На самом деле, Альгирдас, наверное, слишком устал, чтобы заморачиваться еще и на ее тренировки. Сеансы связи его совершенно точно выматывали, это все видели. Он после них подолгу сидел, глядя прямо перед собой, больше похожий на статую, чем на живое существо. Вообще не двигался, даже не моргал. Это здесь началось, в бывших Штатах, – с чего и почему, кто бы знал? Еще он стал очень много курить. А позавчера, после дурацкой Маришкиной попытки залезть в пещеру с кладкой, даже поел.
Маришка с Максом своими глазами это видели. Паук сидел, читал что-то и грыз шоколад. Странная картинка. Никогда раньше он этого не делал. Макс смотрел-смотрел, а потом спросил:
– Слушай, Чавдарова, а сколько ему крови надо, чтобы наесться?
– Ты что, дурак? – машинально поинтересовалась Маришка. Конечно, ей не жалко было крови для Альгирдаса, но почему не она первая до этого додумалась? Может, потому что Макс в него по уши влюблен? – Иди и спроси, если жить надоело!
А Макс пошел и спросил. И в самом деле дурак! Паук, правда, не рассердился, только посмеялся. Сказал, что сколько ему надо, у Макса все равно нет.
Но сегодня утром, когда Макс уехал, Маришка сама подошла к нему с тем же вопросом. Ладно, дурость ведь заразна, это всем известно. Альгирдас велел ей не забивать голову всякими глупостями и отправил укладывать вещи. Как будто этим рабы не могли заняться!
…Тилли вдруг потерял интерес к крекерам и насторожился. Паук начал прислушиваться к чему-то чуть раньше кота. Маришка не успела спросить, что случилось. Альгирдас весь как будто засветился: солнечной вспышкой – улыбка; звездным сиянием – взгляд; россыпь бликов от распущенных волос и плаща. Поднявшись на ноги, он обхватил себя руками за плечи и поежился, как будто замерз.
– Орнольф, – сказал, предваряя все вопросы. – Скоро будет здесь.
Орнольф, верхом на демоне, поторопил своего скакуна только на подходах к лагерю и ненамного обогнал «сузуки», за рулем которого был Дюха.
Сделав несколько шагов навстречу датчанину, Альгирдас снова остановился, покусывая губу, счастливый настолько, что, казалось, даже улыбнуться у него не получается. В первый раз Маришка видела, чтобы кто-то оцепенел от радости. Бывает же такое!
Когда Орнольф спешился, Паук молча уткнулся головой ему в плечо, спрятался в теплом, сильном объятии. Так они и застыли, позабыв обо всем остальном мире, почти не двигаясь, только пальцы Орнольфа перебирали черные, длинные волосы, как будто ласкали струящиеся потоки света. Потом, наконец, Альгирдас судорожно вздохнул и тоже обнял брата.
Маришка перевела дух, сообразив, что все это время не дышала.
Им нельзя расставаться надолго, даже на пару дней нельзя… Они каждый раз встречаются так, как будто год не виделись. И, похоже, так оно и есть. Каждый час друг без друга тянется, как неделя.
Маришка поймала смущенный взгляд Макса. Дюха, копающийся в багажнике мотоцикла, усмехнулся и подмигнул ей. Все хорошо, а? Жизнь прекрасна. Когда Паук с Касуром вместе, жизнь просто замечательна.
– Тебе письма от Сашки, – сказал Дюха.
И Маришка взвизгнула от радости, тут же выбросив из головы все, что не касалось ее брата.
Темнело в новом мире рано и стремительно. Восходы и закаты канули в воспоминания вместе с прежней жизнью. Так что ужинали уже под звездами. Полог шатра, заменявший в походных условиях гостиную и столовую, был прозрачным, звездный свет, не встречая препятствий, лился насквозь, переплетаясь со струящимся над жаровней багровым теплом.
Хороший вечер. Вечера теперь вообще лучше, чем любое другое время суток. Вечером можно расслабиться, посидеть, ни о чем не думая, или думая о приятном. Поболтать можно. Хотя чаще всего говорили о делах – разбор полетов-то надо проводить, итоги за день подвести, опять же.
Вот и сегодня.
Альгирдас сказал, что белое пятно стало больше. Еще больше. Оно все время растет, причем довольно быстро. Белое – потому что духи оттуда не возвращаются. Глаза и уши Паука, его разведчики и шпионы – они вокруг пятна, на границах толкутся и все, на что способны, это отмечать, как эти границы раздвигаются.
А туда, внутрь, уходят мертвецы.
– Может быть, у меня получится, – Альгирдас затянулся ароматной сигаретой, – я не хуже других мертвяков. Завтра нужно попробовать. Ты ценишь, рыжий, мое благоразумие? Я ведь мог бы уже сегодня туда добраться.
Он потянулся к жаровне, чтобы стряхнуть в нее пепел. Из огня выстрелил уголек. Паук ойкнул, обжегшись, выронил сигарету и машинально сунул в рот пострадавший палец.
Средний.
На него уставились четыре пары глаз.
Это было… такое зрелище! Господи боже, с тем же успехом, наверное, он мог бы станцевать у стриптизерского шеста.
Длилось наваждение не дольше секунды, и хорошо, что не дольше, иначе у кого-нибудь (у Маришки – наверняка) случился бы разрыв сердца. Альгирдас сообразил, что делает, вытащил палец изо рта, тихо чертыхнулся и отполз в тень.
Орнольф, посмеиваясь, извлек его оттуда, усадил рядом с собой и заверил, что не даст в обиду. Это он хорошо сделал. В смысле, хорошо, что нашел повод для шуточек. Всем сразу стало гораздо легче, даже Макс слегка расслабился. И следующие несколько минут все от души веселились, подкалывая друг друга на тему, которой обычно старательно избегали.
– Попробуй, – сказал наконец Орнольф, возвращаясь к прерванному разговору, – только недалеко, недолго и очень осторожно.
– Как обычно, – послушным-послушным голосом заверил Альгирдас.
– Ох, только давай не как обычно! – взмолился Орнольф. – Для разнообразия, Хельг, а?
Все снова развеселились. Все, кроме Паука, понятное дело. Тот зашипел и сверкнул глазищами, но никого не напугал. Маришка подозревала, что не так он и разозлился, как изображает, просто марку держит. Но с другой стороны, кто ж его поймет?
– Рассказывайте, – велел Орнольф, – что там за идеи у вас появились насчет «чужих»?
– И насчет остальных, – добавил Альгирдас, – что вы с Максимом пытались мне рассказать? С ними так тяжело, – он взглянул на Орнольфа, – мы на разных языках говорим, причем они меня понимают, а я их – нет.
Это точно! Маришка с Максом еще вчера, после уничтожения первой стаи «чужих» попробовали рассказать Пауку, что видели таких чудовищ в кино. Правда, там дело происходило на космическом корабле, но в остальном твари те же самые.
Понимания они не встретили. То есть, Альгирдас их прекрасно понял… Хм, почти понял. Если оставить за кадром его отношение к полетам на другие планеты. То есть, к фантастическим фильмам. Или все-таки к полетам? Да поди его разбери! В общем, у него в голове так и не уложилось, что же люди на самом деле делают: летают в космос или не летают, а если летают, то насколько далеко, а если недалеко, то зачем врут, что далеко? Он бы, наверное, понял гораздо больше, если бы Маришка с Максом говорили с ним на одном языке, но, увы, в лексиконе Паука отсутствовало множество современных слов, а подобрать синонимы к ним было невозможно.
Блин! Трудно с ним все-таки.
А они вчера видели не только «чужих». Духи-разведчики доложили о множестве тварей, спешивших убраться с пути Паучьей команды. Гоняться за осторожными не стали, только посмотрели издалека, но и этого хватило. Потому что и Макс и Маришка безошибочно опознали семерых Фредди Крюгеров, не меньше сотни «зубастиков», сколько-то киношных оборотней, троих убийц из фильма «Крик», в черных плащах и белых масках, естественно; Джейсона с бейсбольной битой, почему-то одного; и еще всяких разных – россыпью.
Когда вечером через небо потянулся косяк лангольеров, они уже даже не удивились.
Лангольеры, те, да, удивились – Паук, хоть и уставший был, а двоих отловил из интереса, – вряд ли с ними раньше так поступали.
Они Альгирдаса, кстати, здорово достали. Были сочтены вредными, правда, не для смертных, а для фейри, для тех фейри, кто живет вне времени, и прошлого с будущим не различает, после чего отданы на съедение разведчикам. Но еще больше его достал Макс, который, отчаявшись объяснить, что это за создания (не только лангольеры, а все, кто попался разведчикам на подходах к белому пятну), обозвал Альгирдаса первобытным и сказал, что на его месте вообще не высовывался бы из Воратинклис.
Почему Макса не скормили духам, Маришка не поняла. Может быть, потому что он сразу извинился.
А мысль им с Максом в головы пришла очень простая. Поблизости от белого пятна каким-то образом воплощаются человеческие фантазии. Может быть, там, внутри пятна, живет такое существо, или такие существа, которые делают фантазию реальностью?
Орнольф слушал их так же внимательно, как Альгирдас. Но понимал, хотелось верить, все-таки лучше. Время от времени он поднимал руку, делая знак помолчать и негромко говорил что-то Пауку на языке Ниэв Эйд. Переводил. Трудно поверить в то, что их древнее наречие включает в себя нужные слова, однако Орнольфа Паук не переспрашивал. Лишь молча кивал.
– Похоже на бред, – подытожил наконец рыжий.
Альгирдас только грустно вздохнул и по-кошачьи грациозно свернулся на подушках, склонив голову Орнольфу на колени.
– Нет, не похоже, – произнес он задумчиво, – если, конечно, ты все правильно пересказал.
– Настолько, насколько это вообще возможно, – Орнольф задумчиво гладил его лицо кончиками пальцев, ласкал гладкую, бледную кожу, острые скулы, коснулся тяжелого бесцветного камня в мочке правого уха. – Хельг, люди не могут придумать того, чего нет. Они всегда придумывают то, что существует на самом деле. Тебе ли не знать, что все фантазии, так или иначе, были воплощены задолго до того, как люди научились фантазировать.
– Неправда, – Паук почти мурлыкал, – это смертные так думают, и то не все. А фейри знают, что люди могут давать имена, навязывать форму и воплощать идеи… ужасные или прекрасные. Люди стали бы опасны для дивных народов, научись они пользоваться этой способностью. – Он помолчал, давая Орнольфу или любому желающему время на возражения, не дождался и продолжил непонятно: – Мы воплотили Сенаса, помнишь?
– Ты воплотил Сенаса, – Орнольф нахмурился, – и многих других потом. Богоборец… Конечно, я помню. Но ты уникален, любовь моя. А кроме того, все боги, изгнанные тобой, так или иначе, существовали, пусть даже в виде абстракций.
– Точно. Ты помнишь, зачем я это сделал?
– Син думал, что с твоей помощью люди смогут получить свободу…
– А люди немедленно придумали себе новых богов, – подхватил Альгирдас, – других, но очень похожих. И эти, новые, стали такими же реальными, как те, которых я изгнал. Даже получили власть над смертными, несмотря на то что полностью от них зависят. Идеи, рыжий, говоря твоими словами – абстракции, выдуманные людьми, населяют Срединный мир наравне с высокими и высочайшими владыками. Они существуют. Так что же говорить об обычных чудовищах, созданных человеческим воображением?
Маришка невольно поежилась. Только-только начинаешь к ним привыкать, к этим двоим – странным, но таким близким, что странности как-то скрадываются, – как вдруг слышишь что-нибудь новое, неожиданное, невероятное и снова задумываешься: а что ты знаешь о них? О тех, с кем рядом живешь уже почти год?
Язык Ниэв Эйд Маришка знала только в пределах, необходимых для создания заклинаний. И, наверное, это к лучшему. Потому что иначе она узнавала бы что-нибудь новое гораздо чаще. Да… избави бог знать, о чем говорят между собой Паук и Касур, достаточно подозрений в том, что они обсуждают темы не менее пугающие, чем эта.
Как их понимать? Люди что, сами придумывают чудовищ, которые убивают людей?
– Очкарика вспомни, – пробормотал Макс, почувствовав ее состояние, – его обычные школьники придумали.
Как раз Очкарика Маришка и вспомнила, потому и испугалась. А ведь они с Максом сами десять минут назад объясняли Орнольфу, что многочисленная нечисть вокруг белого пятна – плод человеческого воображения.
Да. Объясняли. И очень хотели услышать, что это бред. Орнольф ведь и сказал, что это бред. Тем более неприятным стало открытие, что Орнольф, оказывается, знает далеко не все. Или вообще ничего не знает, а? Почему он слушает Паука? Тот же ни черта не смыслит в людях!
Паук был главным в их команде, он говорил, что и как нужно делать, он дрался, он находил поселки, он был в курсе того, что и где происходит… Но как только речь заходила о смертных, командование принимал Орнольф. Альгирдас самоустранялся, иначе не сказать, он очень редко контактировал с людьми, и по большей части это происходило случайно, по неосторожности. А Орнольф все знал. Вообще все. И всегда мог объяснить. Все. Очень неприятно было бы выяснить, что он может ошибаться. Потому что, если он сейчас ошибся, если прав Альгирдас, значит…
– Все ужасно, – пробормотала Маришка.
Она помнила Очкарика. Монстра, от начала и до конца придуманного людьми. Она помнила, как чуть не умерла, когда они с Альгирдасом готовились к охоте на это чудовище.
Нет! Конечно же, прав Орнольф! А Паук ошибается. Это правильно, так и должно быть, так всегда бывает, разве нет? Паук совершает ошибки, Орнольф исправляет их…
Или это очередная иллюзия, которая существует только потому, что кажется правильной? Вспомнить бы хоть раз, когда Паук действительно ошибся, хоть раз, когда Орнольф оказался прав, запрещая ему что-то…
Но это же просто смешно. Трусливые создания, удирающие от духов-разведчиков, все эти киношные монстры, чудики из страшных книжек – в них нет ровным счетом ничего ужасного. Даже «чужие» – Маришку передернуло при воспоминании о пещере с кладкой, – но тем не менее даже эти чудовища не так уж страшны. Они материальны, уязвимы для чар, а Паук вообще разделывается с ними не глядя.
– Все ужасно, – повторил вслед за ней Альгирдас. Ясный, пронзительный взгляд ярко-зеленых глаз противоречил тягучему, томному голосу, – но вы же не верите, Малышка. Вам нужны века, чтобы поверить в реальность фантазий: то, что придумывает один человек, отрицают десятки, над тем, во что верят сотни, смеются миллионы, и так без конца. Мало у кого находится достаточно сил, чтобы воплотить свои выдумки… Мало у кого находится достаточно веры.
Он вдруг выпрямился и сел, одним гибким, нечеловеческим движением оказавшись в объятиях Орнольфа, лицом к лицу, и продолжил уже совсем другим тоном, все так же тихо, но очень тревожно:
– Я ничего не знаю об этих нелепых созданиях. Но если дети правы, нелепицами дело не ограничится. А мы уже несколько дней не встречали обычных фейри, даже низших – ни одного, только этих вот, придуманных. Может быть, они сильнее? … – без всякого перехода он заговорил на языке Ниэв Эйд, запнулся, бросил растерянный взгляд в сторону Маришки и ребят и беспомощно посмотрел на Орнольфа.
– Объясни им!
– Я же не фейри, Хельг, – мягко сказал Орнольф по-русски, – я не верю в фантазии.
– Но ты можешь перевести…
– Я могу, – неожиданно вмешался Макс.
Вот это да!
Маришка недоверчиво уставилась на эмпата, но тот не заметил, он во все глаза смотрел на Паука. На Паука, наградившего его такой улыбкой, от которой звезды, наверное, могли бы растаять и стечь на землю.
Макс ужасно покраснел – даже в полутьме видно было, какой он стал красный, – но откашлялся и продолжил, как будто так и надо:
– Паук хочет сказать, что люди специально стараются не верить в то, что придумывают. Слишком боятся поверить в страшное. Они… то есть, мы, конечно… можем создавать настоящие кошмары. Настоящие… – повторил он упавшим голосом и наконец-то отвел взгляд от Альгирдаса. – Жуть какая, – пробормотал, скорее сам себе, чем остальным, – вы себе представить не можете, какая там жуть. Мы сойдем с ума от страха, но не перестанем придумывать, мы так устроены, что не перестанем, пока не умрем. С самого детства. Только дети верят, а мы – нет. И слава богу! Мы, чтобы не верить, выдумываем другое. Паук, ты ведь этого и не мог понять, правильно? Он не понимал, пока Орнольф не объяснил… зачем мы снимаем эти фильмы, пишем эти книги, делаем столько всякой ерунды, когда ужас… ох, блин, – голос, похоже, отказал и Макс сипло выругался. – Ужас отделен от нас такой тонкой стеночкой, – сказал он, переглотнув. – Такой тонкой…
– Дверцей стенного шкафа, – прошептала Маришка, поддаваясь излучаемому эмпатом страху.
– Но разве это не Межа была? – спокойно уточнил Дюха. – Стеночка, отделявшая нас от фейри. Она пропала, вот и полезло всякое.
– Ни хрена, – отрезал Макс, – всякое еще даже не оформилось. Оно все еще здесь, – он ткнул себя пальцем в лоб, – и чтобы оно здесь оставалось, мы придумывали страхи поменьше. Нелепые – подходящее слово. Паук как раз и хочет сказать, что если уж воплотились эти придумки – дурацкие, в которые никто, кроме детей и не верил… даже дети не верили… значит то, во что мы способны поверить гораздо легче и быстрей, тем более должно стать реальностью.
– Все правильно, – Альгирдас медленно поднялся. Несколько секунд смотрел на Макса сверху вниз, а потом вдруг наклонился и легко погладил его по щеке, – окагэсамадэ [78], Максим! Эраи! [79]
Вау! Маришка с Дюхой переглянулись, едва удержавшись от того, чтобы не засмеяться. Так стало легко. Так радостно.
Альгирдас бесшумно выскользнул в ночь. Макс сменил цвет с красного на пунцовый. Это же он сейчас дурел от радости, только, наверное, сам этого не понимал. Хотелось надеяться, что не понимает. Он наверняка думает, что Паук повел себя возмутительно, с точки зрения Макса Паук почти всегда ведет себя возмутительно, и Макс, слава богу, не понимает, как сильно и безнадежно он в Паука влюблен. Зато со всех остальных, по крайней мере за себя с Дюхой Маришка могла ручаться, мгновенно слетела душная пелена безнадежности и страха.
– Эмпат в отряде, – проворчал Орнольф, ни к кому конкретно не обращаясь, – это сущее бедствие.
Что правда, то правда. Безудержно улыбаясь, Маришка закурила. Макс, не спросясь, вытащил сигарету из ее пачки, прикурил от уголька и глубоко затянулся.
– Какого хрена он прикидывается педиком, а?! – жалобно воззвал он к Орнольфу. – Мы же знаем, что он вампир! Что за удовольствие корчить из себя… блин…
Орнольф весело фыркнул. Воздвигся на ноги – громадный, в темноте и вовсе безразмерный, – подхватил свою куртку и вышел вслед за Альгирдасом. Вскоре его голос неразборчиво послышался откуда-то снаружи.
Маришка выглянула, поманила Макса, Дюха тоже подлез поближе. Сквозь прозрачный полог, они видели две черных тени на фоне темного неба. Через минуту тени слились в одну.
– Кто скажет, что они любовники, – пробормотал Дюха, – в того я первый брошу камень. Такой большой, какой смогу поднять, а я один раз чуть «тойоту» не поднял. Но, знаешь ли, Макс, того, кто скажет, что они не любовники я просто убью на фиг. А ты никак понять не можешь, – закончил он без всякой логики.
– Хорошо сказал, – буркнул Макс, совершенно случайно стряхнув пепел прямо на штаны Дюхе, – мощно задвинул! Внушает!
ГЛАВА 3
– Ты не перестаешь меня удивлять. Что еще тебе известно о смертных такого, чего ты знать не должен?
– У мечты есть имя, – с улыбкой отозвался Альгирдас и встал так, чтобы Орнольф загораживал его от любопытных взглядов из шатра. – Смертные тоже мечтают. Конечно же, я многое о них знаю. Но понять, а тем более рассказать могу не всегда, и только на нашем языке. Они мечтают не только об ужасах, знаешь… о чудесах тоже.
– Ну, это ты дал понять более чем доступно, – Орнольф хмыкнул, – чудотворец… Никак не могу привыкнуть к тому, что ты – высокий фейри. Владыка Ду'анн алла.
– Не привыкай. Должен же хоть кто-то считать меня человеком. Кстати, высочайший владыка Гуанду справлялся насчет тебя.
– М-м?
– Он почел бы за честь видеть тебя среди своих рыцарей. Хочешь стать высоким фейри, а, рыжий? Тогда у верности будет имя Касур.
– Ты это серьезно?
– Да.
– А ты сам хочешь…
– Да.
– Мог бы и подождать, пока я спрошу.
– Зачем? Я же знал, о чем ты спросишь. И, отвечая на третий вопрос, Орнольф, нет, я на твоем месте не выбирал. У меня не было выбора. Я – высокий владыка, но высочайшего просто нет, а если он когда-нибудь появится, его будут звать Ду'анн алла. Вот такие дела… Я немного устал, рыжий.
– В переводе с паучьего на общепринятый это означает «с ног валюсь», – ворчливо заметил Орнольф, слегка одуревший от услышанного, – пойдем-ка спать.
Альгирдас мотнул головой и сел на землю, прислонившись к переднему колесу внедорожника:
– Не настолько устал. Просто посижу тут. Недолго. У тебя пар изо рта идет, на улице холодно да?
– А ты не чувствуешь? – Орнольф присел рядом.
Автомобиль был чистый, словно только что из салона, как будто не он изо дня в день колесил по самым неуютным и диким краям. Появилась дурацкая мысль, как бы не запачкать его пропылившейся курткой.
– Я велю рабам почистить твою одежду, – пробормотал Альгирдас. – Сейчас, только покурю…
Сигарету у него Орнольф без лишних слов отобрал. Альгирдас даже спорить не стал. Закутался поплотнее в плащ, как будто тоже замерз, и почти сразу заснул. Выключился. Усмехнувшись, Орнольф шуганул засуетившихся рабов, взял Паука на руки и отнес в шатер.
…Последнее время Хельг снова стал спать. Нечасто. Раз или два в неделю. И недолго. Но по сравнению с его обычным бессонным графиком даже раз в десять лет было бы много.
Он уставал. Слишком напряженно работал, а восполнить затраченные силы было нечем. Пригодные для еды фейри заключили с ним мир, пригодные для еды люди – даже если не брать во внимание то, что Хельг лишь в самых крайних случаях соглашался есть людей – все были необходимы, каждый на своем месте. В пищу-то годились только маги и жрецы, а по нынешним временам и те и другие были нарасхват.
Орнольф без раздумий отдал бы Хельгу всю свою кровь, он бы жизнь ему отдал не задумываясь. Но то, что связывало их двоих – трепетное и великое таинство, квинтэссенцию любви, невозможно было извратить, низвести до обычного кровопийства. Просто не получилось бы, даже согласись они оба с тем, что это необходимо. Зато Орнольф мог присматривать за ним, а это уже немало. Паук за тысячу с лишним лет разучился уставать, не умел определять степень утомления… и не вернись Орнольф сегодня, Хельг продержался бы и эту ночь, и следующую, если бы понадобилось. Он-то искренне верил в то, что не настолько устал, чтобы заснуть, но вот, пожалуйста, на минуту расслабился – и тут же отключился.
Похоже, прошедшие четыре дня его здорово вымотали.
Альгирдас даже не проснулся, пока Орнольф раздевал его. Спал, как спят дети, крепко и спокойно. Не дышал вот только, но не может же он дышать все время.
Здесь, в их спальне, было тепло. И прежде чем укрыть Паука, Орнольф помедлил, любуясь им. Каждой точеной линией прекрасного, чуть светящегося в полумраке тела.
Ему нечасто выпадала возможность насладиться этим зрелищем. Те, кто знал их, знал об их отношениях, вряд ли поверили бы, но тем не менее так оно и было.
Слегка улыбаясь, Орнольф провел ладонью над вытянувшимся на ложе Пауком, очерчивая безупречные контуры, но ни разу не коснувшись белоснежной, как будто фарфоровой плоти. Не было в этом теле и близко ничего женственного, но было что-то иное, что-то, чем Орнольф любовался, даже не пытаясь понять себя. Четкие очертания мускулов под гладкой, без единого волоска кожей, тонкий изгиб от шеи к узкому лицу, контраст между черным и белым, между тьмой и ясным, призрачным светом.
– Эйни… такой красивый.
Он до подбородка укрыл Альгирдаса одеялом, поцеловал холодные губы и почти беззвучно, как будто боялся нарушить этот мертвый сон, шепнул:
– Сердце мое, птаха, как же я люблю тебя!
Малая толика нежности и заботы. Так же ненужных Пауку, как сон и еда. И так же необходимых.
В первый раз, когда он вот так заснул – месяц назад, и вряд ли ту ночь получится забыть, – Орнольф устроил ему постель в самом темном углу их спальни. Он еще помнил тысячелетней давности путешествие в Ниэв Эйд, в компании свежеиспеченного упыря. Да-а уж! Главное, что Орнольф вынес из того похода, это необходимость держать спящего Хельга подальше от света. Тот к тому времени еще не научился сам отыскивать подходящие убежища… он вообще никогда этому не учился, спасибо Сину и Гвинн Брэйрэ, зато Орнольф науку освоил.
И сделал все по науке.
Совершенно не подумав о том, что Хельг давно разучился спать. Что состояние между сном и пробуждением, потеря памяти, дезориентация, такие привычные для людей, что они чаще всего просто ничего не замечают, для Паука станут неприятным открытием.
Когда через три часа тот проснулся… ох… безмолвный вопль ужаса разнесся, как показалось Орнольфу, на сотни километров. Люди в новом мире снов не видели, та же беда, что и с медитациями – сознанию некуда уходить, оно и не уходит, но на Хельга это правило, конечно же, не распространялось. Он едва не сбежал. Орнольф успел поймать его, уже почти невидимого, и сам уцелел, наверное, только потому, что Хельг на грани пробуждения оказался в самых жутких своих кошмарах.
В каких, догадаться было нетрудно. Во взгляде, брошенном на Орнольфа, ярость мешалась с отвращением. Хельг хотел убивать. Боги, он мечтал об убийстве, но даже сходя с ума от ненависти, помнил, что убивать нельзя. Это Дигр вколотил в него накрепко. Навсегда. И той ночью это спасло жизнь Орнольфу. Кое-что, оказывается, за тысячелетие не изменилось, и на своего проклятого братца Молот Данов походил по-прежнему.
Опыт он учел. И с той поры они с Хельгом спали вместе. А поскольку они и раньше запросто могли бы претендовать на звание «лучшей пары тысячелетия», теперь у них в этой номинации, пожалуй, не осталось конкурентов.
…Уже глубокой ночью, сквозь сон, Орнольф почувствовал, что Хельг проснулся. Он успел пожалеть о том, что сейчас останется один, когда Альгирдас – гибкий, тонкий, ледяной, – вдруг скользнул к нему в объятия. Прижался так, словно хотел врасти плотью в плоть, душой в душу. Орнольф задохнулся от благоухания разметавшихся по подушке волос, от сводящей с ума нежности гладкой кожи. И смог лишь тихо застонать сквозь зубы, когда чуткие ладони заскользили по его телу, когда холодные губы обожгли поцелуями лицо.
Благие боги… Эйни…
Отчетливо слышимый стук собственного сердца, биение пульса, мгновенное предчувствие боли там, где касаются кожи твердые клыки. Безмолвный вопрос: можно? И так же молча Орнольф зарылся пальцами в шелковую черную гриву. Конечно, можно, любовь моя… все, что ты захочешь.
Это вино. Это не яд и не кровь.
Это вино. В нем нет ничего, кроме меда.
Солнечный хмель – источник для терпких слов:
Такова его природа.
Пусть плачет о смерти тот, кто не смог одолеть немоту.
Пусть тот закроет глаза, кто привык к полутьме,
кто не может стоять в свету.
Я знаю, что свет слепит,
Я знаю, что боль поет,
Я знаю – душа звенит,
Когда оборван полет.
Пусть тот клянет свой удел, кто слаб идти до конца.
Пусть тот страшится судьбы, кто все рассчитал,
кто не видит ее лица!
Это вино. Зачем ты выпил его?
Выбрать свой путь – твое врожденное право.
Но это вино – и поздно жалеть того,
Кто открыт его составу.
Когда сожжены мосты,
Моря переходят вброд.
Но знал ли об этом ты,
Ступая на тонкий лед?
Из раны сочится мед,
Пока твоя боль жива.
Я знаю, что кровь пойдет,
Когда иссякнут слова. [80]
– Я говорил тебе, что теплым ты мне нравишься гораздо больше?
Спать уже не хотелось, вставать не хотелось тоже, и Орнольф валялся на постели, закинув руки за голову. Ежась от легкой щекотки, когда Хельг кончиками пальцев начинал вырисовывать на его груди непонятные узоры.
– Два миллиона раз, или около того. Странно, что твоя кровь по-прежнему горячая. Серебро должно быть холодным.
– Железо тоже, – Орнольф встретил недоумевающий взгляд и объяснил: – Кровь у людей красная, потому что в ней железо. А в крови фейри на самом деле нет серебра, есть только чары.
– Железо в крови?! – Альгирдас недоверчиво хмыкнул. – Скажешь тоже! Повторяешь за смертными всякие глупости только потому, что они придумывают для глупостей умные слова. У людей кровь красная и горячая, потому что в ней солнце, огонь и лава. А в крови фейри луна, звездный свет и холод неба. При чем тут железо?
– Хельг, ты чудо! – весело сообщил Орнольф.
Альгирдас задумался.
– Если бы я был живым, – заметил он невпопад, – я никому не позволил бы пить свою кровь. Никакому упырю, – по красивому лицу скользнула гримаса отвращения. – Я помню, как это…
– Даже мне не позволил бы?
– Ты не упырь. И ты не стал бы… ну… как я.
– Не стал бы убивать Сенаса? – уточнил Орнольф. – Позволил ему убить себя?
– Может быть, – Альгирдас пожал плечами, – а может, нашел бы другой способ. Конечно, если бы было очень нужно, я, так и быть, дал тебе капельку крови.
Орнольф ухмыльнулся:
– Это говорит Паук, отдавший мне и кровь, и тело, и душу, и даже не потребовавший ничего взамен. Кстати, ты внутри белого пятна ничего знакомого не чувствуешь?
– Сенаса? – Альгирдас мгновенно перестал улыбаться. В нем как будто струна натянулась.
– Сенаса, – кивнул Орнольф. – Это только предположение, но мертвые уходят в закрытую зону тысячами, а он – единственный, кто обладал властью над таким количеством мертвецов.
– Власти он давно лишился. Его сразу после воплощения перестали уважать.
– Угу, – задумчиво согласился Орнольф, – перестали. Потому что такова была политика Змея. Сенас лишился сюзерена, и от него немедленно отвернулись все вассалы. А если предположить, что он нашел себе нового господина?
– Элиато вполне мог пригреть его, – проговорил Альгирдас почти неслышно, – в пику Змею, и в пику Волку.
– А еще, потому что Сенас действительно ценный раб. Он утратил могущество, но не силы, да и твой сын… Тише, маленький, – Орнольф удержал дернувшегося Паука, – ты же не собираешься отправляться туда прямо сейчас.
Паук, судя по всему, собирался. Именно сейчас.
А если уж он куда собрался, останавливать бесполезно. Орнольф все-таки сделал попытку сразу после того, как подавил желание укусить себя за язык.
– Мне хотелось бы быть поблизости, когда ты туда сунешься, – начал он издалека, одновременно соображая, какой набор оружия в этой вылазке будет для Альгирдаса оптимальным.
– Я  буду поблизости, когда вы доберетесь до границы пятна, – отрезал Паук. Он уже оделся, когда только успел? – С какой стороны – не знаю, там разберемся. Не беспокойся, рыжий, лучше помоги мне косу заплести.
…И нет его.
Только ладони еще помнят шелковистость непослушных волос, да на губах тает тепло прощального поцелуя…
Орнольф изумленно потряс головой и уселся на крышку оружейного ящика. Подумалось вдруг, почти без иронии подумалось, что так же, наверное, чувствуют себя женщины, когда мужчины бросают все и идут на войну. Орнольф сейчас как никогда был близок к тому, чтобы с пониманием отнестись к требованиям феминисток. Особенно радовало то, что Паук, в сущности, оставил его сидеть с детьми и вести хозяйство. И нисколько не утешала мысль о том, что у Хельга есть все шансы попасть в неприятности, из которых никто, кроме Орнольфа, вытащить его не сможет. Честно говоря, Орнольф предпочел бы всю оставшуюся жизнь мириться с ролью домохозяйки, лишь бы только Хельга никогда больше ниоткуда не пришлось вытаскивать.
А мысль насчет Сенаса была хоть и несвоевременной, но здравой. Да и сомнения насчет своевременности – чистой воды эгоизм, потому что для Хельга нет ничего важнее, чем найти первого упыря.
Найти и убить.
Упырь действительно мог пойти на службу к Элиато. К Жрецу, как называли его фейри. А тот не отказался бы от такого раба – да и кто бы отказался, кроме Змея? Элиато неплохо соображал для идеалиста и наверняка понимал, что не в его интересах отдавать Сенаса Волку. Тот, выполняя условия сделки между Змеем и Хельгом, должен был бы немедленно передать упыря Хельгу, но скорее всего нашел бы способ обойти этот пункт. В конце концов Пауку нужен не Сенас, а сын, которого упырь украл. Сенаса Волк наверняка оставил бы себе.
Волк, тот и близко не идеалист, он соображает в тысячу раз лучше Жреца, он уже до крайности опасен, не хватало ему еще и могущественного упыря в подручные.
Собственно, только панический страх перед ним и заставил Элиато устроить полгода назад катаклизм вселенского масштаба. Беда стряслась не только на Земле. И хорошо еще, что Паука беспокоила в первую очередь именно Земля, и его не понесло за подвигами на другие планеты. А Элиато запаниковал из-за того, что Волк вернулся. На сей раз, вернулся добровольно. Артур снова доказал, что не ошибается в своих пророчествах. Он-то с самого начала был уверен, что если Волка отпустить, тот придет снова, чтобы спасти свой погибающий мир. Другое дело, что кроме Артура в это никто не верил. Может быть, еще Хельг, но и то потому лишь, что он вообще верит Артуру.
Волк вернулся. Жрец перепугался. И, то ли напортачил от страха, то ли так и задумал, как вышло, в любом случае, фейри ворвались в тварный мир, а вместе с ними волшебство и законы волшебной страны.
Орнольф помнил… Это случилось в августе, в самом начале. Нет, не конец света – тот произошел чуть позже. А второго августа в Воратинклис явились гости. Хельгу стукнуло в голову отпраздновать очередной день рождения Орнольфа, – с ним такое ежегодно случалось, притом, что день своего рождения он не то, что никак не отмечал, но даже и не помнил. Как бы там ни было, в числе приглашенных, помимо фейри, были еще и… м-да, братья Норданы. Тоже, в общем, фейри, но попробуй, скажи им об этом, тут же узнаешь о себе много интересного.
У Орнольфа был к Артуру один вопрос, важный и достаточно срочный, чтобы тянуть с ним аж до августа. Но обсуждать его в присутствии Хельга как-то не хотелось, а обстоятельства в то лето складывались так, что Орнольфу не удавалось выкроить время для того, чтобы встретиться с Норданом-старшим наедине. В Воратинклис такая возможность представилась.
В разгар веселья, не испытывая ни малейших угрызений совести, Орнольф извлек Артура из компании нескольких томных вейл (они до боли походили на Аду, и сейчас странным казалось то, что он в свое время не распознал в ней фейри-полукровку). Объяснил, походя, что на этих красавиц найдется время и у Хельга, а Артуру не мешало бы вспомнить о том, что он святой, и вести себя соответственно.
Артур, кстати, особо не возражал. Он, как и Орнольф, предпочитал человеческих женщин.
Расположившись в одной из пустующих гостиных, Орнольф приказал духам не впускать сюда гостей и включил для Артура видеозапись, найденную весной на компьютере Ады Котлярчук.
Нордан внимательно просмотрел все от начала и до конца. Отмотал немного назад, нажал паузу и какое-то время задумчиво разглядывал на экране встрепанного, злого, невероятно красивого Хельга. Совершенно естественным и привычным жестом коснулся мочки левого уха, как будто сам носил серьгу… маллэт, Орнольф почти увидел, как глаза Артура блеснули алым, а волосы словно выцвели до молочно-белого цвета.
– Это не я, – сказал Нордан, поморщившись, – это у меня раздвоение личности. Что ты хочешь узнать, Касур? Как быть, если кто-нибудь примет предложение Элиато и продаст душу в обмен на Паука?
Орнольф кивнул. Те демоны, которые имели власть над душами людей, с каждой такой сделкой становились на время… ограниченно всемогущими, что ли. В рамках пожеланий продавца, они действительно могли сотворить что угодно. Выполнить любое требование. В некоторых случаях их насильственно мог ограничить Белый бог, но на Хельга его защита, разумеется, не распространялась. Хельг вообще проклят.
– Ты уверен, что хочешь обсуждать это за спиной Паука? —поинтересовался Артур, все так же непринужденно любуясь застывшей на экране картинкой.
Разумеется, Орнольф был уверен. Иначе не стал бы так тянуть со своими вопросами, давно нашел Артура и все разузнал.
– Что ты за человек такой! – бросил он в сердцах, отобрал у Нордана пульт управления, выключил экран и потянул за нить паутины, попросив Хельга подойти в гостиную.
– Уж какой есть, – спокойно ответил Артур. – Тебе тысяча лет, Касур, в таком возрасте пора бы знать, что нельзя врать тем, кого любишь. А ты хотел соврать.
– Утаить…
– Это одно и то же.
Его максимализм был, порой, невыносимым. Орнольф в очередной раз удивился, как же Альберт терпит старшего братца? Может, он тоже по-своему святой?
А меньше чем через минуту в дверях появился Хельг, и Артур, даже не взглянув на него, бросил, как будто в пространство:
– Кто твой хозяин, Альгирдас?
От этого голоса Орнольфа пробрала дрожь. И злость. Устами Артура заговорил кто-то другой… нет, не то существо, чья личность иногда проглядывала во взгляде Нордана. Тот был чудовищем, а этот вызывал восхищение и страх. Но кем бы он ни был, он не имел права так говорить. Он, будь он проклят, не имел никаких прав на Хельга!
А Паук, прищурившись, как от слишком яркого света, презрительно скривил губы:
– Мой хозяин – Бронзовый Молот Данов. И даже не мечтай о том, что он отдаст меня тебе! – Его гневный взгляд устремился на Орнольфа: – Что происходит, Орнольф Гуннарсон? Что за силу ты впустил в мой дом?
– Это Артур… – начал было Орнольф.
– Это я, Паук, – уже своим голосом перебил его Артур, – извини за эксперимент. Касур хотел узнать, можно ли купить тебя в обмен на душу.
– Орнольф, – нехорошим тоном мурлыкнул Хельг, – ты ничего не хочешь мне рассказать?
Орнольф не хотел, но деваться было некуда. И снова его выручил Артур – святой человек, боги свидетели, святой! – объяснив Пауку суть проблемы и терзавших Орнольфа сомнений.
– Остальное ты видел сам, – подытожил он, – и ты, Касур, тоже видел. Я надавил на Паука всей силой, сколько у меня есть. Этого более чем достаточно, но до тех пор, пока ты остаешься его хозяином, ни демоны, ни ангелы не получат над ним власти. Ни при каких условиях. Думаю, в отношении тебя это тоже верно, – улыбка Нордана была, по меньшей мере, странной, – кто твой хозяин, Орнольф?
– Паук Гвинн Брэйрэ, – проворчал Орнольф, всем сердцем чувствуя, что говорит истину.
Право же, это был хороший день. Один из лучших. Один из последних. В немалой степени благодаря Артуру. Но, наверное, ему не стоило позволять своей силе вырываться на свободу. Потому что почти сразу – Хельг еще даже не перестал сердиться – Нордана окутало золотое сияние. Такое яркое, что теперь и Орнольф прищурился от этого света, а Паук, зашипев, метнулся в угол, на ходу сворачивая из паутины все мыслимые защиты.
Толку от них было – чуть: против испепеляющего пламени святости не спасла бы никакая паутина, но возник на пороге Альберт и накрыл Хельга целым комплексом мощнейших заклятий, потом он подбежал к брату и затряс его, требуя немедленно вернуться…
Артур не вернулся. Он смотрел прямо перед собой, в глазах пылала невыносимой яркости запредельная синева, а голос… голос был тот же самый, каким он задавал вопрос Хельгу. Слыша его, хотелось встать на колени и покорно, бессмысленно ожидать неминуемой смерти. Хотелось радоваться ей, как празднику. И, умирая, рыдать от восторга.
Разумеется, ничего подобного они трое делать не стали. Орнольф приводил в чувство оглушенного Хельга, а Альберт пытался заставить замолчать Артура. У Орнольфа получалось лучше. Собственно, у Альберта так ничего и не вышло. Артур замолчал сам. Когда сказал все, что должен был сказать.
Смотреть на него было жутко.
Первым нарушил молчание Хельг. Он на Артура вообще не смотрел, потому что все время просидел, крепко зажмурившись.
– Чувствую настоятельную потребность принять таинство крещения, – пробормотал он, приоткрывая один глаз, – лучше сдохнуть, чем так мучиться. Ты довольно замысловато изъясняешься, Миротворец. Общий смысл твоей речи сводится к тому, что граница между Лаэром и тварным миром исчезнет, а фейри наконец-то доберутся до смертных, так?
– Миротворец – это топор, – в один голос ответили братья Норданы.
И снова стало тихо.
– Змей отступил перед Элиато, – произнес наконец Артур. – Волк пришел. Вайрд итархэ, Владыка Темных Путей явился в мир. Он еще не вошел в силу. И не должен войти!..
– Сидеть! – рявкнул Альберт, обеими руками вжимая рванувшегося брата обратно в кресло. – Только дернись, убью на хрен!
– Этот мир не заслуживает жизни, – тихо и убедительно сказал Артур. – Ты же видишь, люди здесь погрязли в грехах, они не различают Добро и Зло. Нужно спасти тех, кто еще может быть спасен… – он вдруг вцепился в запястья Альберта и закрыл глаза, творя молитву с такой яростью, как будто извергал богохульства. – Держи меня, братик. Не отпускай… я… сейчас вернусь…
Орнольф почувствовал, что прижавшегося к нему Паука бьет крупная дрожь. Заглянул в полные ужаса бледно-лиловые глаза и подумал, что им двоим, пожалуй, здорово повезло. У Хельга когда-то хватило ума и сил вышвырнуть из их жизни всех и всяческих богов.
– Все, – сказал Артур. – Это я. И у меня еще есть немного времени.
Для них не было секретом то, что основная задача Артура, в какой-то степени, пожалуй, цель его существования – это спасение людей. Спасение в том жутком смысле, в каком его, наверное, понимали только христиане. Мир с самого начала был создан, чтобы погибнуть. Орнольф назвал бы это программой, фейри говорили о предопределенности, Артур считал обреченность мира проявлением милосердия Творца…
Змей был единственным, кто утверждал, что все это полная чушь. Это было бы смешно – в той мере, в какой слово «смешно», вообще применимо к Силе такого порядка, – если бы Змей не доказывал свои утверждения на практике. Он не раз удерживал мир от падения, а теперь его сын согласился взять эту ответственность на себя.
Принес себя в жертву ради спасения мира… Бредовая идея, повторение пройденного. Один сын божий две тысячи лет назад пожертвовал собой, чтобы спасти души людей и посрамить зло. Другой, сын совсем другого бога, сделал то же самое, чтобы вернуть смертных на гибельный путь тварной жизни и доказать, что торжество зла бесконечно.
Забавно, что они оба правы.
Ничего забавного, если вдуматься. Пока вайрд итархэ не обрел полной силы, власть оказалась в руках Элиато. То, чего ожидал Артур, свершилось: мир погряз в мерзости и теперь нуждался в очищающем пламени. Лучшая новость, какую только можно услышать в собственный день рождения! Это, не считая того, что через две недели в тварный мир хлынут орды злых до остервенения фейри.
– Только в этой реальности, – сказал Артур, – только здесь, у вас. Это связано с тобой, Паук. Нет, – он покачал головой, предваряя вопросы, – что это за связь, мне неизвестно. Да и вообще, с этой минуты от меня немного пользы. Но я буду молиться о том, чтобы рассветы и закаты больше не беспокоили тебя.
– Это уже много, – недоверчиво проговорил Паук.
Он никогда не верил Белому богу. Зато в Артуре Нордане нисколько не сомневался.
Что ж, праздник превратился в стихийное совещание, главной и единственной темой которого было: как спасти смертных. Хоть сколько-нибудь. Вариантов нашлось немного, и первое, что следовало сделать, это заставить самих людей что-то предпринять для своего спасения. Еще организовать убежища, объяснить магам их цели и задачи, поднять по тревоге всех вольных охотников и по возможности дольше скрывать полученную информацию от фейри. Паук предложил сразу, не откладывая, истребить всех вампиров, но Орнольф счел идею преждевременной. Уже несколько веков упыри соблюдали условия договора, и ссориться с ними на пустом месте как-то не хотелось. Не тогда, когда впереди настоящая опасность.
…Потом они ни разу не пожалели о том, что сохранили мир с вампирами. Те оказали неоценимую помощь и спасли больше людей, чем все маги вместе взятые, за исключением, разве что, вольных охотников. А Прага, обитель колдовства и чародейства, где каждый древний камень был пропитан магией и Тьмой, стала одним из лучших убежищ. Неофициальных, разумеется. На официальных крест поставили почти сразу и старались не иметь с ними никаких дел.
– Попробуйте привлечь к делу церковь, – посоветовал Артур. – С некоторыми священниками можно договориться.
Альберт гнусно ухмыльнулся:
– В понятие «некоторые» входят десятки или сотни?
– Единицы, – вздохнул Нордан-старший. – Но зато я лично знаком с каждым. Я расскажу, как с ними связаться. – Он помолчал, покусывая губу и спросил без особой надежды: – Ты уйдешь со мной?
– Не в этот раз, – отрезал Альберт.
Да, Артуру было куда уходить. Существовало бесконечное множество миров, где люди нуждались в защите, а не в окончательном спасении. Святой Артур… живой огонь, способный не только испепелять, но и дарить тепло. Он собирался уйти. Альберт оставался.
И под его насмешливым взглядом, поежившись от понимающей улыбки Артура, Орнольф с Альгирдасом только сейчас поняли, что бессознательно потянулись друг к другу, почти до боли сплетя пальцы. Не существовало такой силы, бога, дьявола – кого угодно, которая заставила бы одного из них уйти, а второго остаться. Никогда больше. Пусть весь мир катится к черту!
Паук фыркнул и выдернул руку. Скулы его залило серебристое, перламутровое сияние. Серебряная кровь. Раньше он покраснел бы, а теперь смущение выглядело именно так, и Орнольф находил это восхитительным.
Спасая самолюбие Альгирдаса, Артур, как ни в чем не бывало, протянул ему открытый портсигар:
– Пойдем на балкон, перекурим, эти умники и без нас все детали обговорят.
До границ белого пятна Альгирдас добрался меньше чем за час. Орнольф советовал ехать на демоне, и совет, как всегда, был правильным, если забыть о том, что демон мог пригодиться самому Орнольфу. Не в качестве ездовой скотины, а как безмозглое, разрушительное оружие. Нельзя же уехать, не оставив себе замену.
Конечно, ездовых демонов Альгирдас мог призвать сколько угодно, хоть десяток, хоть тысячу, они любили его, как собаки любят хозяев, и готовы были примчаться по первому зову. Только ревновали друг к другу при этом совсем не по-собачьи. И попробуй он оставить одну такую тварь в лагере, а на второй уехать, оставшийся немедленно забыл бы все приказы и последовал за ним.
Тут уж лучше мотоцикл. К нему демоны не ревнуют.
А границы, как таковой, конечно не было. Позади пустыня, и впереди пустыня – никакой разницы. Если не закрыть глаза, положившись на чувства более надежные, чем зрение. И на паутину. Конечно же, на паутину.
Альгирдас так и сделал. Остановил мотоцикл, закрыл глаза и прислушался, принюхался, кончиками пальцев коснулся ветра, бросил вперед чувствительные, тонкие нити.
Границы не было. Была только тьма. Пустота, не похожая даже на пустоту космоса, потому что там, меж звезд, все полно жизни, да и сами звезды, Мийлте Деир[81] – живые, прекрасные, – такие разные, как будто у них есть души.
– Тин эйслинг [82], – ухмыльнулся Альгирдас.
Взревев мотором, серебристо-черный байк рванулся прямо во тьму.
ГЛАВА 4
…«Ястребы дороги» – так они себя называли. Так они себя чувствовали. Хищники, неотвратимые и стремительные, как сама смерть. Хозяева ночи, они появлялись из тьмы и во тьму уходили – чудовища на ревущих двухколесных машинах, – и никто не смел стоять у них на пути.
Никто и не вставал.
В тех краях, где они охотились, смертные давно научились крепко запирать на ночь двери и, слыша рык моторов на дороге, даже неразумные дети в своих кроватках пытались творить молитвы.
Иногда это помогало. Чаще – нет. Смертных не спасал их бог. И другие смертные тоже не могли их спасти. «Ястребы» приходили и уходили, но никто не верил в них, кроме тех, кто еженощно дрожал от страха в ожидании их появления.
Это был их мир, их тьма и их дорога – дорога без начала и без конца, территория охоты, крови и чужого предсмертного ужаса. И конечно у них был Хозяин – очень древний и очень мудрый. Он пренебрегал обжигающей страстью ночной охоты, редко выходил из логова, а жертвы шли к нему сами, добровольно, с радостью и без всякого страха. Хозяин не был «ястребом», но он был главным, и «ястребы» гордились тем, что служат именно ему и только от него получают награды или наказание.
Сегодня у них была свободная ночь. И стая вырвалась из города под звезды, по светлой ленте своей дороги, мимо полицейских постов, мимо затаившихся коттеджей в пригороде, мимо развилок, указателей, заправочных станций. Они наскоро перекусили постояльцами подвернувшегося мотеля, а сейчас просто неслись во тьму, не включая фары – невидимые, грохочущие и страшные. Настоящие ночные твари, которым не нужен свет, чтобы видеть.
Вообще-то, по их дороге – немаленьком отрезке федерального шоссе – ночью не отваживались ездить даже дальнобойщики. Слухи ходили. Верили им или не верили – это другой вопрос, может, и не верили, но прислушивались. Тем более что люди-то пропадали, а это уже не слухи, это реальность, пусть и необъяснимая для смертных. Последние пару лет нужна была большая удача, чтобы встретить кого-то прямо на дороге. Поэтому, когда Чанг, ехавший впереди всех, указал вперед и радостно, бессмысленно заревел, его поняли без объяснений.
В полумиле от стаи несся одинокий байкер. Легкая добыча. Легкая, но интересная, потому что можно будет поиграть.
«Да это девчонка!» – возликовал Даймон, разглядев бьющуюся по ветру длинную косу.
Стая взвыла на разные голоса.
Мало того, что девчонка, еще и больная на всю голову. Ездить на такой скорости и в таком плаще – это надо самоубийцей быть. Фалды стелились вдоль задних колес, и Даймон всерьез обеспокоился, что добыча убьется раньше, чем они ее догонят. Тем более что догнать как-то и не получалось. Машина будущей жертвы нисколько не уступала мотоциклам «ястребов», а может, даже была и покруче.
Однако они продолжали выть и орать и неслись вслед за сумасшедшей байкершей, зная, что рано или поздно настигнут ее. Разорвут и уничтожат, и выпьют кровь, и это будет славная охота. Воистину так… И даже не сразу сообразили, что во-первых, это не они догоняют байк, а жертва притормаживает, позволяя себя догнать. И во-вторых, никакая это не баба, а чувак с длинными волосами, издалека его и вправду можно было принять за женщину…
Вблизи, в общем, тоже. Но только если не присматриваться.
Присматриваться не хотелось. Почему-то. Даймон отвел глаза, когда их жертва рывком развернула свой байк поперек дороги. Его еще можно было объехать, просто пронестись мимо, с воплями, уханьем и диким смехом, напугать и умчаться в ночь. Дорога широкая, места на ней хватит всем…
Херня какая-то! Дорога принадлежит «ястребам». Ночью – только им. И любой чужак должен быть…
Времени на то, чтобы додумать уже не осталось. Стая приблизилась и начала описывать круги вокруг парня, развлекаясь, играя, запугивая. Только вот он и не думал бояться. Даже не шевельнулся, когда рядом с ним свистнула тяжелая мотоциклетная цепь. Лицо стало скучным, до того скучным, как будто он с трудом удерживается, чтобы не зевнуть. И… он был серебряный. Хрен его знает, что это значит, но на ум Даймону пришло именно такое слово: «серебряный».
В следующее мгновение Чанг взмахнул цепью, чтобы ударить, а не напугать. И бледная кисть чужака змеиной головой метнулась из рукава плаща. Сверкнули драгоценные камни в перстнях. Пальцы сомкнулись на цепи, звенья послушно обмотались вокруг кулака, и Чанг вылетел из седла, не успев даже крикнуть. Грохнулся на асфальт, и нога в высоком, до колена, кожаном сапоге наступила ему на голову.
Хруст был слышен даже сквозь оглушительный рев моторов.
Брезгливо скривившись, Серебряный вытер сапог о куртку Чанга. И, как будто только этого и дожидаясь, тело лучшего из «ястребов» рассыпалось в прах.
Дальше помнилось плохо. Кажется, вся стая налетела на чужака одновременно. Только Даймон не сдвинулся с места… у него был шок – точно, это так называется. У него случился шок. «Ястребы» не могли умирать. Они уже были мертвы, они были неуязвимы – нельзя убить мертвеца! Невозможно убить вампира…
И все же Чанг стал пылью. Только что он был здесь, смеялся и орал, размахивал цепью, а теперь осталась только одежда. А Даймон смотрел, как рванулись к Серебряному и замерли на месте другие «ястребы». Как, воя моторами, бились, словно упершись в невидимую стену, их байки. Вой становился все громче, все истошней, невыносимо терзал слух, кажется, даже мозги дрожали от этого звука. Тишина… она просто случилась. Такая мягкая, такая нужная, что Даймон вздохнул от облегчения. А ведь он уже давно дышал лишь для того, чтобы говорить.
– Упыри…
Голос у Серебряного оказался нежным, аж мурашки побежали по коже. А слово было незнакомое. «Упыри» – это что? Это он их так называет? «Ястребов»?
– Такие юные… – не было в этой нежности страха, но было сожаление, или что-то вроде того. – Я убью вас быстро, – закончил он.
И ничего, вроде, не сделал, только пальцами слегка повел, а тринадцать голов вдруг скатились на дорогу. Как будто кукольные. Как будто… не по-настоящему. К тому времени как Даймон понял, что раз он видит все это, значит его голова пока что на месте, от «ястребов» остались лишь кучки праха, выдуваемые ветерком из пустой одежды.
– А ты? – Серебряный повернулся к нему. Высокий какой. Черт! Ни за что не подумаешь, что он такой высокий, пока не увидишь близко. Даймон не смог отвести взгляда от этих глаз – лиловых, прозрачных, глубоких, равнодушных… Нельзя было смотреть! Он же знал, что нельзя. Откуда-то знал с самого начала, когда хотел отвернуться, объехать, не останавливаться и сразу забыть. Сразу, как только этот… кто? человек? ангел? – остался бы за спиной. Он бы забыл наверняка, пусть не сразу, но когда-нибудь. Смотреть было нельзя, потому что эту убийственную красоту Даймон успел почувствовать еще до того, как разглядел Серебряного ближе. И уже тогда красота эта показалась ядовитой. А сейчас… сейчас – все. Отвернуться уже не получится.
– Почему ты не стал нападать? Струсил? – мягко поинтересовался Серебряный.
Его голос вполне мог бы принадлежать женщине, такой отстраненно-чувственный, разве можно таким голосом задавать такие вопросы?
– Ты… колдун? – вопросом на вопрос ответил Даймон. – Это какое-то гребаное вуду или что? Я тебя видел… в японском мультике. Ты – охотник на вампиров. Ты сам вампир.
«Твою мать! – паниковал кто-то внутри, какой-то другой Даймон, наверное, гораздо более здравомыслящий. – Вот дерьмо! Что я несу? Какой-то бред. Это он делает, пьет мои мозги или как-то так…»
Но ведь все правда, и Даймон действительно видел тот мультик – аниме, это называется аниме, – про этого чувака в длинном плаще, с длинными волосами, еще у него шляпа была. И меч. Он убивал мечом. Вамиров. Таких, как Даймон… как «ястребы», и вот – «ястребов» больше нет. Но ведь такого быть не может!
Перемать! Еще два года назад Даймон был уверен, что вампиров не бывает.
Серебряный… хрен там, его зовут Ди, и он – охотник на вампиров. Ди смотрел на него с искренним недоумением. Но Даймон уже увидел меч, притороченный к седлу его байка. Тот самый гребаный меч, из мультика. Катана, или как там? И байк японский, V-Strom, – да, дорогая штучка.
Охотник Ди убил «ястребов», не притронувшись к мечу. Убил всех. Всю банду.
– Ты прав, я убиваю вампиров, – задумчиво признался Ди, – но не понимаю, о чем ты говоришь. Я не колдун. Меня называют Паук.
– А я Дайм… – начал было Даймон и неожиданно для себя сбился. – Дмитрий, – буркнул он.
Серебряный чуть поморщился:
– Мне нет дела до твоего имени.
Это было плохо. Очень. Только Даймон не мог понять, что же плохого в таком безразличии.
Байки «ястребов», все еще стоящие кольцом вокруг Паука, вдруг взревели моторами и рванулись с места как звери, которых спустили с цепи. Стаей пронеслись через дорогу, взрыли колесами жесткую траву на обочине, и где-то там, далеко, свалились наконец-то. Двигатели продолжали рычать, но на таком расстоянии это уже не действовало на нервы.
– Ты проводишь меня к своему создателю, – сообщил… Паук? Видимо, все-таки Паук, хотя, конечно, на самом деле, он – Ди. Что?!
– Нет! – еще час назад Даймон знал, что бессмертен. Сейчас он чувствовал себя более смертным, чем любой человек, потому что его смерть стояла от него в нескольких шагах. И все же он повторил:
– Нет.
– Тебе придется, – равнодушно сказал Паук, – я знаю, где он, и я могу найти его сам, но кто-то должен пригласить меня в его логово. Поэтому ты станешь моим проводником. Больше некому, – носком сапога он поворошил ближайшую к нему куртку, кажется, она принадлежала Кэтти, Печальной Кэт, Темной Кэт… превратившейся в кучку пыли. – Видишь? – Паук развел руками. – Никто из них не сможет мне помочь.
Вот черт! Да у этого парня просто дар убеждения.
Он пугал Даймона, пугал гораздо больше, чем когда-то хозяин. Те несколько дней, когда Даймона – тогда еще живого – преследовал во сне и наяву кто-то чудовищный и неотвратимый, казались самым страшным переживанием до и после смерти. Но вот он встретил Паука и понял, что тот страх был нормальным, обычным человеческим страхом перед неизбежной гибелью. А настоящий ужас Даймон испытал только сейчас.
Он не знал, чего боится. Умереть? Понятное дело, что и этого тоже. Очень погано умирать, когда уже успел привыкнуть к бессмертию. Но при жизни было гораздо хуже: тогда он знал, что ему никто не поможет. Никто не спасет. Он ведь пробовал… что-нибудь предпринять. Не в его натуре было просто взять и смириться с неизбежным. Но друзья его высмеяли, а родители потащили к врачу, а в вампиров он тогда не верил, и ему в голову не пришло попробовать защититься каким-нибудь дурацким способом. Типа, там, чеснок, или серебряный крест.
Все равно бы не помогло.
Сейчас Даймон был в лучшем положении, потому что надеялся на помощь хозяина. Тот, кто однажды спас его от смерти, сделав бессмертным, может спасти вновь. Даймон уже воззвал к нему, зная, что будет наказан за то, что уступил чужаку, и зная, что теперь он под защитой. Но кто спасет от другого страха? Когда смотришь на Паука, он как будто пьет твою душу – это больно. Тянущее чувство в груди. Не нужно смотреть, но взгляд отвести невозможно. И ты не умираешь, ты просто таешь.
Чувствуют ли боль леденцы, когда тают?
– Ты не педик? – осторожно спросил Даймон, прежде чем оседлать свой байк. Хрен их поймет, японцев: в аниме каждый третий – педераст.
– Нет, – отрезал Паук. Тускло блеснула серьга в правом ухе.
«Жаль», – подумал Даймон. И изумился этой мысли.
Юный упырь очень хотел до рассвета вернуться в убежище. Альгирдас не стал объяснять ему, что смерть придет раньше, чем закончится ночь. Зачем? Парень уже достаточно взрослый, чтобы понимать очевидное. По дороге к городу они немного пообщались и, хотя понятно было далеко не все, судьбу упыря это общение определило. Он ничего не знал о Договоре. Его создатель почему-то не счел нужным рассказать своим детям о добровольно принятых упырями правилах поведения. Может, он и сам о них не слышал? Нестыковок хватало. Альгирдас, например, понятия не имел о городе под названием Ведиус, а если верить упыренышу, это был… как они теперь говорят? мегаполис? – да, мегаполис, с населением в десять миллионов человек. Даже будь Альгирдас таким дикарем, как воображал эмпат Максим, он и то знал бы, существуй такой город в его реальности.
Кроме того, упырь ничего не знал о катастрофе, разразившейся в тварном мире. И был в этом не одинок: пока они добирались до города, Альгирдас и сам убедился, что здесь жизнь идет, как шла, со всеми благами и ужасами «человеческой цивилизации».
Ну и, конечно, фейри… их не было. Ни одного. Даже комэйрк не отзывались. Как будто и здесь гнев Паука, помноженный на рвение дивных народов, уничтожил всех до одного духов местности. Только вот почему же в таком случае уцелело все остальное? То, что эти духи, собственно, и олицетворяли.
Непонятно. Непонятно. Непонятно. Ни-че-го.
Впрочем, много ли толку от молодого парня, который еще и жить-то не начал, когда старый вампир решил взять его себе на службу? Что он может знать, кроме жажды крови и иллюзии полной безнаказанности?
Они приехали в город, покружили по залитым огнями, людным улицам, где дурно пахло и от смертных, и от их мыслей, и в конце концов остановились у входа в какой-то… эйт трэйсе?
– Клуб «Кор Марди Грас» [83], – сказал упырь. – Это наше место, и хозяин всегда здесь.
«Клуб», – повторил про себя Альгирдас. Слово это он, конечно, знал, и что такое Кор Марди Грас, или Кор Кадавр, тоже знал не понаслышке. Но он не чувствовал поблизости никого из духов. А для места силы, каким являлось большое темное здание, подошло бы, скорее, название «храм» или «капище». Ладно, пусть будет клуб.
У Паука слегка рябило в глазах от ярких огней, полыхающих над тяжелыми дверьми и по всей стене до самой крыши. Кажется, огни складывались в слова, но попытка прочесть их была чревата головной болью. Странное дело, фейри любят яркие, цветные, ослепительные зрелища, но почему-то феерическое буйство красок не раздражает взгляд и не отдается звоном в ушах. А люди, как специально, подбирают такие цвета, оттенки, ритм вспышек, что хочется зажмуриться и бежать подальше.
Может, и в самом деле, специально?
Двери открылись, выпуская наружу грохочущие раскаты музыки. «Варварской», как определял ее Орнольф, и Альгирдас всегда соглашался с ним. Да, она была варварской – ревущая, грохочущая, безудержная. Нечеловеческая, в этом и прелесть. Музыка высших демонов, а кому как не им знать толк в подлинной гармонии?
Когда Паук узнал, что смертные пытаются воссоздать музыку Ифэрэнн, он сначала отнесся к этому скептически. А потом… стал уважать людей немножко больше. Потому что у них получилось. И теперь Орнольф проклинает тот день, когда принес Пауку первые… э-э… «записи», да?
Альгирдас улыбнулся воспоминаниям, разглядывая компанию из шестерых смертных, вывалившихся из дверей вместе со звуками адских песен. Молодые, веселые, шумные и пьяные. Принюхавшись, он уловил, что люди еще и под действием какого-то наркотика. Удивило его не это, а то, что четверо из шестерых: трое парней и одна девушка, были одеты в плащи, очень похожие на его собственный. Лица их казались неестественно-бледными, глаза и губы у всех шестерых были накрашены.
Черным. И ногти тоже.
– На входе фейс-контроль, – сообщил упырь, пока Альгирдас изучал смертных. И угрем ввинтился между двумя крупными молодыми людьми в униформе. Видимо, местной стражей.
Двери закрылись.
Пожав плечами, Паук, не торопясь, скинул плащ, застегнул перевязь с мечом и снова облачился в шуршащую змеиную кожу. По пути к дверям он добрым словом помянул Малышку. Девочка не ленилась рассказывать ему о нравах и обычаях смертных, и слова «фейс-контроль» Альгирдас отыскал в памяти без труда. Если там, внутри, все такие, как эти шестеро, к нему не должно возникнуть претензий. Вот только непонятно, зачем эти молодые – живые! – люди так искажают собственную внешность. Или это ритуал для обмана злых духов?
«Каких духов, Паук? – он сердито мотнул головой. – Тусау асву [84]. Они так играют… развлекаются. Это маскарад ради маскарада, не забивай голову ерундой».
Он мог бы войти внутрь, просто отведя глаза и страже, и тем смертным, что веселились внутри, и упырям, которых там, за стенами, тоже было предостаточно. Но, начав с убийства вассалов, не очень-то красиво прятаться от сюзерена. Тот, кого молодой упырь называл своим хозяином, уже знал о том, что его дети уничтожены и, разумеется, знал, что убийца рядом, а единственный выживший из стаи сейчас изо всех сил спешил к нему, надеясь найти защиту.
Ниточка паутины разматывалась, а Паук не спешил ее натянуть. Все равно убивать придется обоих – и хозяина, и молодого упыря, и, наверное, всех мертвяков, которые собрались здесь. Так какая разница, когда это случится: сейчас, или чуть позже?
«Недалеко, недолго и осторожно», – сказал Орнольф. Что ж, так и будет. Альгирдас пробыл в белом пятне всего ничего, каких-нибудь два часа. Осторожность же нужна только тогда, когда грозит опасность, а здесь ему не грозило ничего.
…Его почти пропустили. Стражники скользнули равнодушными взглядами. И оживились лишь когда Альгирдас уже прошел мимо. Преграждая путь, из стены выскользнул металлический барьер.
– Погоди, парень, – чуть не в один голос произнесли оба стража.
– У нас тут порядок такой, – объяснил тот, что бы справа, – безопасность, понимаешь, ли.
– На входе – обыск, – дополнил второй.
И голос его прозвучал со сбивчивым придыханием, до того знакомым – липким… Малышка так и говорит: липко смотрят, липко дышат – это она о людях, на свою беду увидевших Паука.
– Ты, вообще-то, парень или девчонка? – приближаясь, поинтересовался первый. – Так вот сразу и не скажешь.
Альгирдас не разозлился. Мог бы, но его уже захватила музыка. Развеселился – это да. Он хотел прийти открыто, но прийти громко, это ведь даже лучше.
– Я, вообще-то, убийца, – сообщил он, с мягким шелестом вынимая из ножен меч, – в этом случае пол не имеет значения, правда?
Лорд Маркус Инблакки был раздосадован. И заинтригован. Какой-то придурок, подвинутый на аниме и фильмах про «Горца» оказался достаточно крутым, чтобы угробить четырнадцать очень перспективных ребят. «Ястребы» были не единственной, созданной Маркусом, бандой, но в них вложено достаточно средств, сил и времени, чтобы разозлиться на такое бездарное завершение еще не начавшейся карьеры.
Что, черт возьми, происходит?
Маркус не афишировал то, что эти ребята, как и несколько других банд, понадобятся ему для работы в чужих округах. Собственно, он сразу заявил их как будущих телохранителей, и другие лорды, вроде бы, приняли заявление на веру. Любой из них нуждался в охране, и любой время от времени искал талантливую молодежь на замену старшим поколениям, продвигавшимся дальше по иерархической лестнице. На то, чтобы вырастить из молодняка надежных бойцов, требовалось не одно десятилетие, поэтому в окружении лордов всегда хватало молодых вампиров. А за всю историю округов ни разу не было такого, чтобы один лорд вмешался в дела другого. Маркус намеревался стать в этом деле пионером. Таким образом, предположение о том, что кто-то из лордов прислал своего слугу, чтобы слегка укоротить ему руки, было ничем не оправдано.
Кроме того факта, что одну руку все же оттяпали. А справиться с «ястребами» обычному смертному было не под силу. С любым из «ястребов», не говоря уже сразу обо всех пятнадцати.
Но присылать в чужой округ слугу такого уровня: по сбивчивому рассказу Даймона и образам в его памяти, парень, назвавшийся Пауком, сам тянул на лорда – это очень наглая выходка. Все равно, что прямо заявить: я влезаю в твои дела, Маркус, и нарушаю все законы. Этот Паук – личность приметная: выяснить, кому он служит, не составит труда.
Лорды не любят нарушения законов. И обожают наказывать преступников.
Включив обзорные мониторы в своем кабинете, Маркус смотрел, как Паук входит в двери его клуба. Даймон, притихший за спинкой его кресла, тихо заскулил, когда вновь увидел чужака. Это было неправильно: никто из слуг не смеет бояться чего бы то ни было в присутствии хозяина, что Маркус и дал понять Даймону, не отвлекаясь от мониторов.
Теперь тот скулил уже от боли. Зато не мешал.
Охранники на входе, обычные люди, хоть и не были предупреждены, повели себя странно. Вообще-то они должны были пропустить Паука, не задавая лишних вопросов. Выглядел он точь-в-точь как завсегдатаи «Кор Марди Грас», смертные идиоты, изображающие из себя вампиров. Длинный кожаный плащ, длинные черные волосы, белый грим на лице. Разве что губы накрашены густым серебром, вместо более традиционной черной помады.
А он красавчик… О, такой красавчик, что становится понятным странное поведение охраны. И он кажется нежным, как лилия. Хочется налюбоваться на него вдоволь, а потом – сломать. И, возможно, это самый лучший вариант.
Маркус с удовольствием наблюдал, как Паук обнажил длинный блестящий клинок. Даймон прав – это что-то японское. Одним плавным ударом сверху вниз меч рассек стальной барьер, преграждающий вход в зал, и, продолжая движение, теперь уже снизу вверх, разрубил пополам пистолет в руках одного из секъюрити… а потом Паук еще чуть развернулся – самую малость, но этот поворот был уже за пределами человеческих возможностей – и, не останавливая клинка, так же аккуратно развалил надвое оружие второго.
Меч скользнул в ножны. Паук пошел вперед. А оба охранника, вместо того, чтобы действовать по инструкции и осуществлять задержание нарушителя, применив на этот раз боевое оружие вместо «нетравматических» пистолетов, выскочили на улицу, отталкивая друг друга плечами.
У Маркуса сложилось впечатление, что возвращаться они не собираются.
Интересно, что это было за воздействие?
Внушить человеку какую-нибудь несложную идею, тем более эмоцию вроде страха, мог даже самый юный из вампиров, но не здесь же, не в клубе Маркуса, где все было подчинено ему одному, и им одним контролировалось.
В первый раз с той минуты, как были уничтожены «ястребы», господин Ведиуса ощутил укол беспокойства. И пришлось приложить усилие, чтобы убедить себя в отсутствии причин для страха.
Это было его место, место, где сотни смертных каждую ночь впадали в экстаз от бешеной музыки, наркотиков и полной ирреальности происходящего. Кор Марди Грас, вот что было у них, и чего не было у Маркуса, но они – дураки, недоумки – щедро и бездумно отдавали ему эту Силу. Отдавали в неистовых танцах и таких же неистовых совокуплениях по темным углам, в наркотическом трансе, в потере себя и собственной личности, смытой, затертой страшным напором музыки. Эту дикую музыку Маркус ненавидел, давно позаботившись о том, чтобы ни звука не проникало за стену, разделяющую зал и административные помещения.
Кто мог угрожать ему здесь?
Тем более что к приходу Паука стали готовиться с момента гибели «ястребов». И теперь гостя ожидала добрая встреча. Его ждали не смертные, и даже не молодежь, вроде «ястребов». «Кровавые братья» – проверенные бойцы, каждому из которых уже почти столетие и «вечные» – личная гвардия Маркуса. Они ждали, хотя убить могли бы прямо сейчас. Но Маркус, прежде чем уничтожить Паука, хотел насладиться его странной красотой.
Вот он идет через зал, двигается так, словно скользит над полом. Как призрак. И музыка омывает его, сполохи света скользят по блестящему плащу, ластятся, сбиваются с рваного ритма. Что за странная иллюзия? Музыка звучит только для него. Стены дрожат от грохота – для него. Свет ласкает только его. Люди выпадают из исступленности в реальность и расступаются, давая ему дорогу. Застывший зал, в центре которого не осталось уже ни одного человека. Музей восковых фигур, зал современной культуры, экспозиция «готик-пати».
И лишь музыканты продолжают бесноваться, как будто не замечают, что зал уже не слышит музыки. Плевать им на зал. Они играют для этого – единственного, нереального, как сам сатана.
Если Паук чей-то слуга, хотел бы Маркус знать имя его господина. Кто оказался достаточно могущественным, чтобы создать это дивное существо? Впору поверить, что он пришел из какой-то легенды, из сказок, которые рассказывают эти смертные.
Маркус мысленно отвесил поклон имиджмейкеру Паука. Или самому Пауку, если этот образ – его заслуга.
Дверь в административные помещения распахнулась сама. А ведь была заперта. Уже нужно начинать удивляться? Уже можно снова паниковать? Что там говорил Даймон, что-то о колдовстве, о вуду? Это смешно. Особенно, последнее. Маркус сам убил семьдесят лет на попытки познать тайны магии вуду и узнал лишь то, что никаких тайн не существует. Только Кор Кадавр – истинная Сила живой плоти. Но это не тайна, а то, что составляет хлеб насущный любого вампира.
И дверь, скорее всего, просто не заперли. Трудно поверить в недосмотр «кровавых братьев», однако других объяснений быть не может.
Маркус хотел распорядиться о том, чтобы незваного гостя проводили в конференц-зал. Там больше места, там уже размещена охрана. Однако, подумав, решил, что Пауку не вредно будет поплутать по коридорам. На подходах к своему логову, лорд давным-давно создал иллюзию хаоса и бесконечности. Возможно, когда Паук заблудится, с него слетит немного спеси…
Уже через минуту пришлось признать, что чужак не нуждался в проводниках. Видимо, он шел по следу Даймона. И Маркус счел для себя возможным проявить поспешность. Оставив последнего «ястреба» дожидаться Паука, он в сопровождении «вечных» проследовал в конференц-зал, уютный, тихий, с прекрасной звукоизоляцией. И едва успел войти, как двустворчатые двери вновь распахнулись.
Чужак! Маркус почувствовал это кожей. Чужак слишком близко. Маска респектабельности слетела в одно мгновенье, оставляя пришельца один на один с истинным господином Ведиуса. Стремительным, жестоким и хищным существом, лишь внешне похожим на человека.
– Ты старше, чем мне казалось, – отметил Паук, обходя развернувшегося к нему вампира.
Остальные, включая Лорел, – командира «вечных» – вряд ли успели хотя бы заметить движение хозяина. И наверняка не услышали слов Паука. Слишком быстро для них. Опасных, надежных, старых… Маркус был старше их всех.
Кроме Паука?
Они медленно двигались по двум невидимым, ломаным линиям, не сближаясь и не расходясь, до дюйма выдерживая дистанцию. «Кровавые братья», загодя размещенные в зале, безмолвно проклинали все на свете, потому что сектора стрельбы менялись каждую секунду, и невозможно было предугадать, где окажется цель в следующее мгновение. «Вечные» и Лорел безуспешно пытались подстроиться к текучему ритму движений хозяина. Их задачей было в любой момент предотвратить любую опасность. Но Паук… он оказался гораздо опаснее, чем ожидали они все. Все, включая Маркуса.
Маркус разглядывал Паука, зная, что тот в свою очередь изучает его, и зная, что Паук действительно изучает, в то время как он сам невольно любуется каждым движением прекрасной бестии.
– Кто прислал тебя? – спросил он, наконец. Мягко, очень мягко, не позволяя себе глубоко заглядывать в мерцающие сиреневые глаза, потянулся разумом. Что у тебя на душе, красивый мальчик? – Это мое место, я здесь хозяин, и я не звал тебя в гости. Зачем ты пришел?
Реакция Паука на такой невинный вопрос оказалась неожиданной. Внешне ничего не изменилось, но Маркус смотрел глубже и увидел гнев, брезгливое недоумение. Так хозяин мог отреагировать на дерзость последнего из рабов. Паук не привык, чтобы ему задавали вопросы.
И все же он ответил. Сдержанный гнев сделал его нежный голос более живым, а самого Паука – более реальным.
– Я ищу твоего создателя, – сказал Паук.
Маркус, воспользовавшись установившимся контактом, смог сделать последний, недостающий шаг вперед. В пропасть чужой души. В ту область, где он привык чувствовать себя хозяином.
…Он увидел солнце! Нет! Небо – синее, чистое, прохладное. Увидел блики на листьях деревьев и блеск воды на асфальте, мокром после недавнего дождя. Увидел День! Несбыточную, убийственную, прекрасную мечту. Свою, и любого другого вампира. Маркус прожил достаточно долго, чтобы все чаще думать о смерти. Смерть эта казалась счастьем, потому что включала в себя солнце, и небо, и зеленую листву, и утренний, мокрый асфальт, и облака, как белые легкие перья…
Он остановился, потрясенный, растерянный, застыл между счастьем и отчаянием. И это послужило сигналом остальным.
Что-то пошло не так.
Хозяин в опасности.
Чужак слишком близко…
Первой отреагировала Лорел: прыгнула вперед, сбив Маркуса с ног, закрыла его своим телом и моментально наведенным полем искажения времени. «Кровавые братья» почти тут же открыли стрельбу. А Маркус пришел в себя. Контакт оказался разорван, и господин Ведиуса, сориентировавшись в ситуации, поддержал защиту Лорел своей собственной. А заодно понял, что Паук окружил себя точно таким же полем. Один в один, без малейших признаков индивидуальности, как будто сделал копию с защит, созданных Лорел, а сейчас усилил их за счет энергии самого Маркуса.
Оба поля тут же оказались нашпигованы сотнями пуль. Как в кино, тупоносые, раскаленные кусочки металла застыли в воздухе. Только в отличие от того фильма, здесь, в реальности, они не осыплются на пол безобидными блестящими зернами. Поле истощится, и пули полетят в цель. И если цель – ты, лучше отойди в сторонку, пока защита еще действует.
– Будь ты проклят, придурок, у меня нет создателя! – рявкнул Маркус, как только стрельба прекратилась, и стало тихо.
Он не двинулся с места. Паук тоже остался стоять. Интересно, долго ли он сможет удерживать искажающее поле? И понимает ли он, что случится, когда силы иссякнут? Должен понимать, раз уж умеет создавать такую защиту.
Лорел змеей скользнула в тень, убедившись в том, что боссу ничего не угрожает.
– Ты очень дерзок, упырь, – заметил Паук.
Потом все было очень быстро. Маркус успел увидеть, как пули, застывшие в поле, поменяли направление, скругленные острия все разом обратились к нему. Он успел даже вскрикнуть от… удивления. Испугаться уже не успел. Защита сдулась, как чертов воздушный шар.
– Думаю, это не повредит тебе, – мурлыкнул лилейный демон, пока Маркус бился у его ног, раздираемый на куски сотнями пуль. – Не повредит, но послужит уроком.
Где-то на галерее и в густых тенях по углам, один за другим превратились в прах четверо «кровавых братьев». Маркус забрал из них кровь, забрал все, что поддерживало жизнь в телах. Исцелился. И вскочил на ноги, изрыгнув в серебряную тварь поток пламени.
Паук без труда увернулся. Лишь слегка нахмурились длинные черные брови, обозначив на лбу тонкую морщинку.
– Сделай так еще раз, упырь. Это было интересно.
«Он, вообще-то, понимает, над кем смеется?!»
Отступая в тень, призывая тьму, Маркус заставил свой гнев улечься. Эмоции – это его поле боя, власть над чувствами – его прерогатива. Слепая ярость – удел врага, предвестник поражения. И Маркус стал невидимкой, тенью во тьме. В его арсенале было не только адское пламя… Живые, жадные, бесплотные щупальца окружили Паука. Увернуться от них было невозможно. Просто некуда. Тень, тьма, мороки – они повсюду, нереальные, но способные убивать. «Вечные» присоединились к Маркусу, создавая из тьмы своих чудовищ, воплощая свои кошмарные грезы. И, уходя все дальше в темноту, чувствуя вокруг себя тех, с кем связан он узами созидания и подчинения, Маркус даже пожалел, что все закончилось так быстро. Пожалел, что не успел налюбоваться красотой демона, не смог снова увидеть солнце… Мечту, которой не суждено стать реальностью.
Нарушая все правила, длинный меч сверкнул в темноте. Сверкнул? Но такого быть не могло. Если только клинок не сиял собственным светом…
И пришла музыка. Та самая. Омерзительная и дикая какофония, ненавидимая Маркусом. А с музыкой пришел свет. Бесчисленные, изломанные молнии, вспыхнувшие вокруг Паука. Это меч заплясал в тонких руках, блеск стали преломлялся в блестящих чешуйках плаща, острое лезвие кромсало теневые мороки. Неуязвимые! Конечно, но только не для этого клинка.
– Магия?! – не то пропел, не то рассмеялся Паук. Развернулся, припав на колено, и змеиный выпад меча рассек горло гвардейцу, не успевшему даже понять, что случилось. – Боги, как банально, Маркус! Забудь о магии, покажи мне что-нибудь, с чем я незнаком.
Меч от паха до грудины взрезал плоть еще одного «вечного».
Маркус не верил в магию!
Еще он не верил в демонов.
И в свою смерть – тоже. Даже сейчас.
Еще четверо «кровавых братьев» перестали быть. Исцелившиеся гвардейцы, с рыком, в котором не было ничего человеческого, бросились в атаку. И на долгие полминуты все скрылось за сплошной пеленой жидкого огня, изрыгаемого сразу десятком глоток. Но Маркус, в отличие от своих бойцов, успел увидеть, как Паук крутнулся волчком – только взметнулись тяжелые полы плаща – и меч, чертов невероятный меч, словно отсек огненные струи.
Паук атаковал. Его противник успел призвать «теневое зеркало», чтобы отразить удар с удвоенной силой, но зеркало отразилось от зеркала, швырнув в гвардейца и в Маркуса, и во всех, кто оказался слишком близко, огонь и разъяренные тени, набросившиеся на своих создателей, и музыку, оглушительную музыку, бьющую прямо в мозг.
Маркус не понял, что произошло. И никто не понял. «Кровавых братьев» оставалось все меньше, хотя ни один из них так и не вступил в открытый бой. Они умирали для того, чтобы гвардия могла защищать хозяина.
Терять было уже нечего. Лучше пожертвовать этим залом, всем клубом, смертными, если понадобится, чем погибнуть самому. Тем более что Лорел держалась рядом с хозяином. Лорел – единственная, о чьей гибели Маркус пожалел бы по-настоящему. А от Паука сейчас останется мокрое место. В буквальном смысле. Ну, может быть, еще десяток особо прочных костей. Зубов, например.
Он ударил, и поспешно отступил еще глубже в тень. Подальше от того, что должно было случиться.
Тела «вечных» стали изменяться: страшно, больно… кости разрывали кожу, гниющая плоть кусками валилась под ноги, жутко скалились удлинившиеся челюсти. Жидкой слизью потекло покрытие на полу, обнажая неприглядную арматуру. Пылью посыпался на головы потолок. А Паук… будь он проклят, демон! – одним длинным прыжком оказался рядом, и горло Маркуса будто сжала тонкая, прочная удавка.
Один страшный, черный миг, когда кажется, что вот… что это – все. А потом грохот выстрелов, струна на шее разжимается, Паук исчезает среди собственных теней. И крик Лорел, перекрывающий грохот музыки.
– Маркус!!! – она кричала, забыв о том, что можно говорить безмолвно, забыв о том, что прилюдно она всегда обращалась к хозяину на «вы». – Он – зеркало! Он сам – зеркало! Что бы ты ни сделал… это вернется!
«Разорвите его! – приказал Маркус, обращаясь сразу ко всем. К „кровавым братьям“ и к „вечным“, – разорвите тварь, и принесите мне его сердце!»
«Отлично сказано!» – услышал он на той же волне насмешливый, мягкий голос.
И Маркус атаковал его в последний раз, насылая на демона безумие. Если Паук отразит и это, все, кто окружает его, станут берсерками и ринутся в бой, окончательно позабыв себя. Если же не отразит… один берсерк не долго продержится против стольких умелых бойцов.
Страшный меч за какую-то секунду полоснул сразу по десятку кинетических щитов – искры разлетелись, как от праздничного фейерверка. Щиты выдержали первые удары, но поддались под следующими, а сам Паук, неуязвимый, заплясал в окружении «вечных», бросившихся в ближний бой. Кажется, ему распороли плащ. И это было единственным достижением. А смельчак, сумевший совершить такой подвиг, превратился в пыль, и даже сам Маркус не смог бы вернуть его к жизни.
«Уходим! – опомнившаяся Лорел тащила хозяина к выходу. – Бежим отсюда!»
Это было правильно – бежать. Прямо сейчас, пока взбесившаяся мельница прореживает ряды «вечных», а «кровавые братья» один за другим теряют плоть и подобие жизни. Сгнивший пол скользил под ногами, проваливался. Но это была ерунда. Маркус устоял бы даже на канате в бурю, а Лорел, пожалуй, могла бы на этом канате сплясать.
Дверь распахнулась перед ними…
И захлопнулась.
– Не так быстро, упырь, – спокойно произнес Паук в неожиданно наступившей тишине. – Или ты считаешь, что мы достаточно развлеклись?
Маркус не обернулся.
Дверь разлетелась в щепы. А зал взорвался за спиной. Все, что еще не сгнило – дерево и металл, пластик и стекло, бетон, ткань и бумага – все разлетелось на клочки, осколки, острые щепки. И обрушилось на Паука.
Разорвать, пробить, задушить. Уничтожить!!!
Пули не взяли его, но это – не пули, это гнев и страх лорда Маркуса Инблакки, его разрушительная, неудержимая сила.
Ему не нужно было смотреть, чтобы понять: удары не достигли цели. Что бы там ни сделал Паук, Маркуса это уже не волновало. Лорд Ведиуса рассыпался стаей летучих мышей, тысячами пауков разбежался во все стороны, струйкой тумана потек в коридор. Паук, восхитительнейший из демонов, неужели ты думал, что сможешь поймать настоящего вампира?
– Гэбо, бохт[85] Маркус, – печально сказал Паук, вкладывая меч в ножны, – настоящий вампир – это я.
Лорел стояла в дверном проеме, вытряхивая из волос бетонную крошку. Убегать она не собиралась. Умереть – не боялась. И еще она знала, что Паук соврал. Он не был вампиром, он не мог быть вампиром, потому что о вампирах Лорел знала все. Вообще все. Даже то, о чем неизвестно было Маркусу и остальным лордам.
Паук не вписывался в рамки.
И демоном он тоже не был, демонов не бывает.
А еще он не был магом, потому что магия – выдумки.
И все же, он был.
Он смерил ее равнодушным взглядом, потом оглядел еще раз, уже с большим интересом. И это Лорел понравилось, это доказывало, что хоть в чем-то Паук – нормальный, поскольку причиной интереса стала ее грудь, обтянутая эластичной черной безрукавкой, и ее бедра, обтянутые блестящими кожаными штанами.
– Уходите, леди, – сказал Паук.
И отвернулся.
Длинные пальцы с черными ногтями слегка шевельнулись, формируя из воздуха, как из глины лорда Маркуса. Бедного Маркуса, который так и не смог убежать, даже развоплотившись.
…Весь бой занял от силы три минуты, так что ту часть обещания, где было «недолго», Альгирдас по-прежнему выполнял. Здесь Орнольфу придраться будет не к чему. Вот насчет «осторожно», увы, все прошло не так гладко. Можно было бы вести себя гораздо аккуратнее, просто взять и убить всех, не ввязываясь в драку. Но слуги Маркуса накинулись на него… не то, чтобы слишком неожиданно… ох, ладно, это действительно было слишком. Но кто же знал, что столько старых, по-настоящему старых упырей, могут служить одному хозяину? А Альгирдас, начав бой, уже не мог остановиться и сосредоточиться на том, чтобы каждому вражине досталось по своей смертельной ниточке. Где уж там! Он едва успевал перехватывать их магию, пока не сожгли, не изуродовали, не разорвали на куски, не… маллэт! – у них богатый арсенал заклятий, у этих мертвяков, не каждый маг может себе такой позволить. Если бы не зачарованный клинок, кто знает, как бы все обернулось.
В общем, Орнольф разозлится, и будет прав.
Как обычно.
Женщина, кстати, красивая, хоть и смертная. Жалко ее убивать, да и не за что, вроде… Красивая. Странно. Смертные не бывают такими, чтобы без изъянов, во всяком случае, без изъянов, которые бросаются в глаза. А от этой и пахнет приятно, и пятна крови на одежде расположились очень живописно, и волосы растрепались так, что только подчеркивают миловидность бледного личика.
«Отставить баб, Паук! – мысленно одернул себя Альгирдас. – Это тебе не суккуб!»
Все верно, сейчас нужно побеседовать с Маркусом, пока он окончательно не утек и не разбежался.
Захватить паутиной всех тварей, спеленать липким полотном струйки тумана, сжать, измять, придать форму – после такого боя это не работа, забава. Кое-как, на скорую руку слепив для Маркуса подобие человеческого облика, Альгирдас закрыл глаза и запустил в разум упыря ищущие, жадные ниточки.
Надо же, а мразь-то считает себя одушевленным созданием! Бывает ведь…
Он искал. Ниточки, нити, узлы, невод, раскидывающийся все шире бредень – основа, поверх которой постепенно ткется некрасивый, яркий гобелен. Люди. Мертвые, мертвые, мертвые – так много, что хочется прямо сейчас раздавить в ладонях то, что решено считать головой Маркуса. Живые… то есть, не-мертвые, создания лорда, их еще немало, оказывается. Уничтожить! Вот так. Эта пыль гораздо лучше, чем тела с противоестественным подобием жизни. А это кто? Лорды. Подобные Маркусу, равные ему, не все настолько стары, не все так могущественны, но все связаны между собой взаимной неприязнью, подозрениями, вынужденным нейтралитетом, хрупким, неустойчивым миром.
Уничтожить!
Ха!
Но где же создатель? Или создатель создателя, или кто там в начале цепочки? Ведь не Маркус же прародитель всех здешних упырей! Не дорос он до того, чтобы назвать себя Сенасом, сиречь – Первым. Нет, не дорос. Равного себе Паук узнал бы сразу. Маркус равным не был…
Стоп. А это что?
Не прерывая контакта с безвольным подобием лорда, Альгирдас медленно начал разворачиваться к оставшейся за спиной рыжеволосой красавице.
Он не успел.
За спиной грохнуло, и страшной силы удар заставил Паука перелететь через уродливую груду плоти. Упав на плечо, он перекатился по грязному полу, вскочил на ноги, лицом к Лорел. Только для того, чтобы увидеть нацеленный в него ствол какого-то кошмарного оружия. Нечто в таком роде Орнольф подвешивал на ездовых демонов.
Она что, выстрелила в него изэтого ?!
Альгирдас машинально потер затылок и покосился на изрядную дыру в стене под потолком. Паутинный кокон, вообще-то, даже от пуль не защищал, не то, что от снарядов или гранат, или чем там стреляют такие страшные штуки. Выстрел прошел вскользь, и это можно считать бешеной удачей.
– Вы спятили, леди? – аккуратно поинтересовался Альгирдас, не зная, заряжена ли страшная штука, но предполагая на всякий случай самое худшее. – Зачем вы это сделали?
– Дерьмо! – ответила леди. – Предполагалось, что это тебя вырубит.
– Вырубают лес, – наставительно сообщил Паук, – а это могло меня убить.
– Правда? – удивилась красавица, опуская оружие. – Ну, извини. Так далеко мои планы не заходили. Я, видишь ли, просто хотела, чтобы ты отключился на минутку.
– Но зачем?
– Чтобы поцеловать, пока ты снова на что-нибудь не отвлекся. – Ее прямота почти обескураживала. – Ты очень красивый, знаешь ли. Но такой занятой…
Она совершенно определенно была смертной. Не фейри, не демоном – просто человеком, просто магом. И все же именно к ней сходились ниточки от Маркуса и от всех других лордов. Эта женщина, Лорел, была в центре паутины. А еще она была настоящей красавицей.
Превратив Маркуса в прах, Альгирдас перешагнул пыльную кучку и забрал у дамы оружие. У него были свои принципы, один из которых гласил, что инициативу всегда лучше перехватить.
ГЛАВА 5
…А еще она курила в постели. Привычка такая. Бывает. У Альгирдаса, может быть, тоже была бы такая привычка, оказывайся он почаще с женщинами именно в постели, а не на лужайке, облаке, чашечке цветка, подводных глубинах, между знаками Зодиака и, где там еще приходит к фейри желание предаться любви.
– Не делай этого больше, – хрипло попросила Лорел.
– Чего именно?
– Не улыбайся так, будто ты не здесь… Мне хочется плакать, когда я на тебя смотрю. О чем ты задумался?
– О том, что постель – не лучшее место. Но я представить не мог, что со смертной будет так хорошо.
– Хочешь сказать, раньше у тебя были только вампиры?
– Упыри? – Альгирдас брезгливо поморщился. – Ну, уж нет, благодарю покорно! Мы отвлеклись от темы: ты сказала, что придумала все это… планету, города, вампиров.
– И людей. Не всех, конечно. Мир, который я создала, прошел испытание реальностью и уцелел, как видишь. Продолжил жить и развиваться уже без моего вмешательства. Более того, – Лорел отложила сигарету и кончиками алых ногтей пробежалась по плечу Альгирдаса, – здесь появился ты. А я даже не знаю, кто ты: демон или ангел, или и вправду оживший герой аниме.
Так, так, так… что ж, это многое объясняет. В том числе и несказанную красоту рыжеволосой леди, и ее искусство любви. Вот, кстати, что не очень понятно, так это, каким чудом женщина умудрилась придумать для себя образ, полностью отвечающий чаяниям мужчин. Хотя, кто их знает, нынешних женщин?
На какое-то время ему стало не до размышлений…
Здесь были окна. По словам Лорел, ее покои были единственным во всем здании помещением с окнами. Так и должно быть, учитывая, что дом использовался как убежище старого упыря – им ведь, тварям, чем меньше окон, тем лучше.
А здесь были окна, и за окнами светало, хотя до восхода солнца еще оставалась пара часов.
– Дневной свет… – сонно пробормотала Лорел. – Он не убьет тебя?
– Нет.
– Тогда не уходи, ладно?
Солнечный свет его, конечно, не убьет. А вот насчет того, не убьет ли Лорел восход, уверенности не было. Молитвами Артура, Альгирдаса больше не сводило с ума алое солнце, но только потому, что Нордан-старший решил проблему кардинально: взял и отменил вечернюю и утреннюю зори. Ну, ладно, может, он не сам это сделал, однако тут важен результат. В общем, в реальности, созданной Лорел восходы и закаты наличествовали, это Паук уже выяснил. И он не очень верил в то, что молитвы Артура будут хранить его в мире, выдуманном от начала и до конца.
Выдуманном… где-то здесь что-то было как-то…
Не так.
Женщина спала. Альгирдас стоял у окна в ее гостиной, задумчиво разглядывая открывающийся вид. Что-то было не так, и сейчас он пытался понять, что именно.
Он не нашел здесь книг. Ни одной. Но это еще ни о чем не говорило, книги могли быть ненастоящими… то есть, бр-р-р! – как же это, а, да, электронными. В комнате, которую он определил как кабинет Лорел, наличествовал компьютер, но пользоваться им Паук, ясное дело, не умел, а гремлинов, всегда готовых помочь, просто не было.
Ее речь изменилась. После второго или третьего, хм, раза, когда они каким-то чудом все-таки добрались до спальни, в объятиях Альгирдаса уже была словно бы совсем другая женщина. Она уже не сыпала ругательствами и не изъяснялась на диком арго современной молодежи. И потом, насытившись друг другом на некоторое время, они разговаривали уже на одном языке. Почти на одном… несколько раз Лорел смеялась над тем, что она назвала «чудесными архаизмами».
Да, и конечно ванная комната, в которой почти не было всяких там бутылочек, баночек, пузырьков и прочей дребедени, без которой женщины не обходились никогда. Вообще никогда, даже в те времена, когда Альгирдас еще был живым. А между тем, за тысячу лет он усвоил, что только фейри могут оставаться красавицами без дополнительных ухищрений. Фейри и Лорел, а?
«Что скажешь, Паук?»
«Скажу, что она не настоящая».
Она сама сказала, что выдуманный мир существует без ее вмешательства. Так и есть. Она не вмешивается и обитает не здесь. Здешняя Лорел – такая же фантазия, как все остальное. Фантазия, ставшая реальностью.
Теперь он примерно понимал, как сам оказался именно здесь. Как вообще смог попасть в белое пятно. На входе действовало только одно правило: душа продана – входи. Душа была не продана, а подарена, и не хозяину белого пятна, а Орнольфу, но такие тонкости на кордоне, видимо, не учитывались. А в том, что занесло его не туда, куда собирался, скорее всего, сыграли свою роль кровь и статус. Альгирдас затруднился бы с определенностью сказать, человека или фейри было в нем больше, когда он пересек границу белого пятна. И вот, извольте видеть, его приняли за выдуманного вампира. Удостоился, высокий владыка?
Да уж…
Но где же, в таком случае, подлинная Лорел, или как там ее имя на самом деле? Где-то близко, где-то почти вплотную к женщине, спящей сейчас за две комнаты отсюда. Это она говорила с Альгирдасом на нормальном языке, она, в отличие от здешней Лорел, читает книги, и скорее всего она некрасива. То есть не может сравниться с фейри. Но не в этом дело. Совершенно все равно, как она выглядит, главное, что ему обязательно нужно попасть в ее реальность, в их общую реальность, где, по словам Лорел, произошел конец света, и где великое множество людей спаслось от смерти, благодаря сверхъестественному вмешательству.
Ничего сверхъестественного, насколько смог понять Альгирдас. Обычная скупка душ, просто в масштабах несколько больших, чем позволяют правила хорошего тона.
В какой-то степени даже приятно сознавать, что многие смертные, которых считали погибшими, оказались просто слишком… предприимчивыми? Хм-м… Как, скажите, назвать людей, продающих душу в обмен на место в личном раю?
На память не пришло ничего, кроме нескольких емких эпитетов из лексикона Артура Нордана.
«Святой…» – Альгирдас улыбался, глядя на мокрый от дождя восход.
Алое солнце. Нельзя сказать, чтобы оно совсем не беспокоило, это огромное солнце, до крови режущее облака. Слишком красивый восход, чтобы, увидев его, остаться равнодушным.
«Я буду молиться о том, чтобы рассветы и закаты больше не беспокоили тебя» .
– Спасибо, – пробормотал Альгирдас.
Чем-то подобным ему приходилось заниматься, когда он готовился к охоте на монстра по имени Очкарик. Только сейчас Альгирдас действовал с другой стороны: из мира грез пытался пробиться в реальность. И конечно тогда ему неоценимую помощь оказала Малышка, а теперь приходилось справляться своими силами. Но с другой стороны, маловероятно, чтобы автор этой фантазии умела, как Очкарик, рассыпаться на бессчетное количество образов там, в настоящем мире.
Он искал, стараясь не погрузиться в процесс целиком, поскольку не в его интересах было, чтобы Лорел, проснувшись, обнаружила в своей гостиной фейри в состоянии транса. Искал… Мир за миром – насквозь, реальность, где обитала рыжая леди, оказалась не единственной, созданной фантазией неведомого творца. И Паук обшаривал мир за миром, все рядом, вплотную, наслаивающиеся друг на друга, он курил сигарету за сигаретой, дым и густой сладкий запах колыхались волнами, помогая ему удерживаться на поверхности… Он искал.
А когда нашел, прокусил от изумления мундштук.
Женщина оказалась мужчиной. Пожилым господином, с брюшком и лысиной. Нет, при ближайшем рассмотрении, господин был ничего такой, приятный, с ироническим, умным взглядом, с неплохими мозгами под черепом, с неуемной фантазией, породившей бездну миров, и изрядно затруднившей Альгирдасу поиск. Словом, достойный человек, если забыть, что он продал душу.
И если забыть прошедшую ночь…
Паук сидел на полу и тихо поскуливал от смеха.
Это судьба! Боги свидетели – это его судьба, делить ложе с мужчинами, даже если кажется, что это женщины. Даже когда уверен в том, что это женщины! Даже когда они действительно женщины, чтоб им икнулось, потому что эти женщины – всегда фейри, а у фейри зачастую очень нетвердые представления о разнице между полами.
«Надеюсь, ты придумаешь, как ей выбраться из этого без потерь? – обратился Альгирдас к творцу Лорел. – Мне бы не хотелось, чтобы она умерла».
К его удовлетворению, творец вздрогнул и недоверчиво огляделся. Значит, контакт есть. Осталась сущая ерунда – пройти по натянутой нити и снова стать настоящим.
– О, – сказала Лорел, появляясь на пороге гостиной, – куришь травку с утра пораньше? Это правильно. А я боялась, что ты ушел. Будешь кофе?
– Кофе – не буду, – Альгирдас поднялся с ковра и в последний раз затянулся, – и уйду очень скоро. Прямо сейчас. Ты извини, что так получилось.
Она не успела ничего сделать, только тихо, удивленно ахнула, когда клыки прокусили нежную шею.
Кровь…
Прикрыв глаза, Паук сделал несколько глотков и без страха ступил на звенящую от напряжения и боли алую нить. Кровь на паутине – тонкий и прочный мост от грез к реальности.
Он понятия не имел, как это выглядело со стороны. Хотелось только надеяться, что материализация произошла без грохота, дыма и пламени, каковые Альгирдас считал проявлением дурного вкуса.
Бледно-голубые глаза творца стали круглыми и слегка выкатились из орбит, как будто кто-то надавил на них пальцами изнутри.
– Ты-ы? – сдавленно выползло из задрожавших губ. – Здесь?! К-как…
– Даже и не знаю, что ответить, – Альгирдас пожал плечами, – я же сказал, что я настоящий. Не надо никуда звонить, – он отодвинул от хозяина телефонный аппарат, – и не надо звать охрану. Я уйду, как только ты скажешь мне, где твой хозяин.
– Где мой создатель? – творца трясло, но держался он молодцом, и это Пауку понравилось. – Ты у всех об этом спрашиваешь, или только лорду Маркусу так повезло?
– Я ищу того, кто затеял все это, – мягко объяснил Альгирдас.
– Значит, ты все-таки ангел.
С точки зрения Альгирдаса, вывод был совершенно неочевидным, но спорить он не стал, лишь слегка поклонился:
– Как скажешь.
– Мне необходимо выпить, – пробормотал творец, – тебе налить чего-нибудь? Или ты только кровь употребляешь?
– Только кровь, – соврал Альгирдас. Он понятия не имел, не придется ли ему сделать с этим смертным что-нибудь нехорошее, а принять угощение значило в определенной степени пообещать безопасность хозяину дома.
– А я ведь ничего не могу тебе рассказать, – сообщил тот, наливая в стакан с кубиками льда что-то крепкое и, кажется, кукурузное, – я, видишь ли, сам знаю очень немного. Выполняю замысел божий в меру скромных сил, творю, даю имена, наполняю жизнью образы. Да ты и сам все это знаешь, если ты ангел. И, как я уже сказал, там, в Ведиусе, – он сделал глоток и улыбнулся, – нас таких много. Лорел удалась мне, не так ли? Черт, я поверить не могу…
Под его взглядом Альгирдасу стало неуютно. Он прекрасно понял, во что не может поверить этот смертный, точнее, что он вспоминает сейчас. Сам Паук испытывал двойственное чувство: гадливость пополам с истерическим весельем.
– Я догадался, что она ненастоящая, – напомнил он.
– В том-то и дело, что настоящая. Все – настоящее. – Творец сделал многозначительную паузу. – В этом и состоит величие замысла, его грандиозность. Мы наконец-то получили возможность полностью использовать свой потенциал, реализовать все, что заложено в нас Господом. Разве не по образу и подобию Его созданы люди? Разве не должны мы, каждый из нас, стать новыми Создателями? Разве…
– Кому ты продал душу?
– Мне казалось, что это был посланник божий, – сообщил творец, нисколько не обидевшись на то, что его перебили, – и только когда начался весь этот ужас, буквально ведь конец света, только тогда я задумался и начал сопоставлять. Кто уцелел, Паук? Ведь кто уцелел! Те, кто принял метку Зверя. И только мы можем теперь «покупать и продавать». Говоря иными словами, вся существовавшая до конца света система человеческих взаимоотношений… я включаю в это понятие, в том числе и систему коммуникаций, и уровень технического развития, сделавший людей абсолютно неприспособленными к жизни, и… – он поймал взгляд Альгирдаса и осекся: – Извини, я многословен, да? Я хочу сказать, что сомнительные блага цивилизации, без которых тем не менее мы уже не выживем, остались только в распоряжении тех, кто заключил эту сделку. Вверил свою душу… чему-то. Или кому-то? …
– Где он? – перебил Альгирдас. – Как его найти?
– А вот этого я как раз и не знаю, – лед в стакане печально звякнул. – Я рад бы помочь тебе, даже несмотря на то что явился всех нас покарать. Думаю, кара будет заслуженной. Но, увы!
Он говорил правду. Он, – майлухт брийн! – говорил правду, и ниточки от этого человека расходились только к другим смертным. Обычным смертным, продавшим душу, реализующим данное от богов право созидать, но ничего, вообще ничего не знающих о том, с кем они заключали сделку.
Альгирдас знал, кто умеет вовремя обрывать все связи, кто с той же легкостью способен в любой момент обновить их, кто держит на кончиках пальцев упругие нити паутины. Кто, кроме него…
Он знал еще двоих. И один из них носил имя Сенас, а второй… второму когда-то дал имя он сам. Но совсем не был уверен в том, что имя это осталось прежним.
А еще он не знал, что теперь делать. Где искать? Знал только, что найдет обязательно.
Из дома творца он ушел не прощаясь. Обнаружил у крыльца свой байк и нисколько этому не удивился. Не хотелось удивляться, может же хоть что-то идти так, как должно? Ведь может?
– Ты вернешься? – смертный все-таки догнал его и теперь тянулся рукой, пытаясь коснуться хотя бы края плаща. – Ты вернешься, Паук? Прежде чем все это закончится?
– Нет, конечно, – ответил Альгирдас.
И в тот момент, когда он повернул ключ зажигания, в голове взорвался злой, очень злой голос Орнольфа:
«Хельг! Отродье сидов, где тебя носит, брэлл съяньшэ, тин асву, зараза! Если ты не явишься сию же секунду…»
«Я уже, рыжий, – Альгирдас подавил желание зажмуриться и втянуть голову в плечи, – уже еду. Как ты здесь оказался?»
Недалеко, недолго, и очень осторожно.
Орнольф был в ярости.
Ладно, недалеко в понимании Хельга могло растянуться на сотни километров. Осторожно, в его же интерпретации могло включать в себя бой с драконом врукопашную. Но недолго означало именно недолго. Не больше суток! Учитывая, что они пробыли вместе всего одну ночь после четырех дней разлуки, трудно было представить себе, что Хельг исчезнет дольше чем на двадцать четыре часа.
Трудно. Однако фантазия Хельга, по всей видимости, была богаче, чем у Орнольфа. Он не только смог себе это представить, но и реализовал во всем блеске. Два чертовых дня! Две отвратительных ночи! Паук не отвечал на вызовы, не спешил явиться к месту встречи и вообще не давал о себе знать. На третий день утром Орнольф вручил детям телепортационные активаторы и отправил их в одно из убежищ в Кавказских горах. Командиром там был старший брат Марины, и хотелось верить, что он послужит для детей хоть каким-то авторитетом. Орнольф с большей охотой отослал бы всех троих в Воратинклис, но это предложение было встречено возмущенным воплем, смысл которого сводился к тому, что дети хотят на передовую, а в тылу пусть сидят писаря.
Ладно. Не спорить же с ними. Это Хельгу достаточно бровь приподнять, чтобы детишки притихли и стали шелковыми. А Орнольфа они почему-то считали добрым… И Хельг, похоже, поддался общему заблуждению. Иначе, чем объяснить столь долгую отлучку?
Он был жив. В этом Орнольф не сомневался. Но вот все ли с ним в порядке? Если нет, пусть позаботится о том, чтобы, когда Орнольф его отыщет, все уже наладилось. Иначе… После «иначе» ничего, кроме тихого рыка, не складывалось.
Ездового демона он отпустил гулять до новых распоряжений и пересек границу белого пятна на зачарованном «мерседесе», понадеявшись на то, что чары не подведут.
Чары не подвели. Но вот приехать на автомобиле в Гародню было плохой идеей. Потому что пробраться через густые леса, окружавшие городище, не получилось бы и на танке.
Правда, сначала Орнольф об этом не думал. Он просто остановил машину и смотрел, чувствуя, как тупая, теплая боль сжимает сердце. Сжимает и отпускает. И снова. И опять.
Город. Тын. За раскрытыми воротами видны землянки. Улицы пусты, но город не кажется брошенным. А чуть в стороне, на холме, с которого течет маленькая речушка, скорее даже, большой ручей, стоит обнесенный стеной терем. Золотой, яркий, дерево не потемнело за несколько лет. В широких окнах – настоящие стекла, а стены покрыты резьбой.
Дерево не потемнело. За сколько лет?! Этот дом сгорел – Орнольф сам видел пепелище. Видел остатки погребального костра над конунгом Оржелисом, видел прах, в который превратилось тело золотоволосой Эльне, видел пепел, которым стала жизнь Хельга.
Когда тот, живой и невредимый, вышел из ворот и направился к машине, первым побуждением Орнольфа было выйти навстречу и оторвать паршивцу голову. Потом он понял, что перед ним не Хельг, и слегка пожалел о том, что ввязался во все это.
– Добрый день, – сказал подошедший хозяин на тягучем как мед наречии, которого Орнольф не слышал уже больше тысячи лет. – Мое имя Наривилас. Я ждал вас. Пойдемте в дом.
Не Хельг. И не похож. Только кажется похожим.
Похож, злые боги, невозможно отличить сына от отца!
Нет. Орнольф вздохнул и постарался успокоиться. Сходство определенно есть, сходство меди с золотом, фианита с бриллиантом, сходство подделки с оригиналом. Эй, Касур, полегче! Парень не виноват в том, что не унаследовал отцовскую красоту.
Отцовскую? … Неужели ты веришь, Орнольф? Веришь в то, что этот человек – Наривилас? Веришь в то, что он настоящий?
И еще мысль, нелепая, но ведь и вся ситуация была где-то за гранью реальности: «Таким был бы Хельг, если бы Сенас не убил его».
Наривилас выглядел взрослым. Лет на двадцать пять, может быть, чуть старше. Как и сам Орнольф, как любой бессмертный человек, из тех, кого довелось повидать. Наривилас выглядел старше, чем Хельг. Тот едва успел перешагнуть порог двадцатилетия, так и остался мальчишкой, пусть даже в те далекие времена взрослыми считались лет с тринадцати. Он и был взрослым, Хельг Оржельссон, Паук Гвинн Брэйрэ, вот только вырасти не успел. Цветок, так и оставшийся полураскрытым бутоном, и плевать, что с цветами принято сравнивать женщин, а не мужчин.
Наривиласу повезло больше. Или меньше? Это как посмотреть.
Таким был бы Хельг, если бы не был так красив.
Артур сказал бы: «Если бы душа его не была так красива». Артур, конечно же, прав. Он, зараза, всегда прав! Значит ли это, что душа Наривиласа не так чиста, как у его отца? Орнольф, ты идиот! Хельга вырастил наставник Син, а Наривиласа – древнейший из упырей, – есть разница, как ты думаешь?
Разница, конечно, была.
И она бросалась в глаза.
Черты лица, о которых, применительно к Хельгу и без лишней поэтичности лучше всего говорило слово «точеные», в случае Наривиласа становились просто «резкими». Гладко выбритая кожа, но брюнет, он и есть брюнет, и как ни брейся, все равно останутся синеватые тени, подчеркивающие скулы, придающие лицу что-то хищное, ястребиное или волчье. Кожа Хельга была гладкой, шелковой и нежной. Ну, не росла у него борода, и когда-то давным-давно это здорово его злило. Так же как отсутствие волос на теле. Он до сих пор иногда завороженно наблюдает, как бреется Орнольф. Мальчишка… боги, такой мальчишка!
И глаза… да-а, о глазах Хельга говорить можно только стихами, тут никаких поблажек. Глаза его сына были почти бесцветными, светло-светло-серыми, и смотрелось это на фоне загорелой кожи, в обрамлении черных ресниц довольно жутко.
«Белоглазый», – с неприязнью вспомнил Орнольф. – Так кричал когда-то Дигр, Дигр Проклятый, уже тогда влюбленный в красивого как сид, своевольного мальчишку. Что ж, Наривиласу это определение подходило как нельзя лучше.
Хельг был «хрупким», «изящным», «грациозным», «стройным», он был прекрасен, будь оно все неладно! Наривилас был худым и жилистым. Это правда, как она есть. Это и применительно к Хельгу должно быть правдой, ведь худой же – Орнольф мог обхватить его ладонями за пояс, и кончики пальцы сходились, – но жилистый, зараза, как будто стальными тросами перевит под тонкой кожей. И все же сказать так о Хельге не получалось. Это все равно, что сказать о молниях, что они блестящие. Блестящие, конечно. Только в этом ли дело?
…– Надеюсь, вы добрались без происшествий? – поинтересовался Наривилас, указывая Орнольфу на кресло у низкого столика, – присаживайтесь. И скажите, как мне к вам обращаться. Ведь как-то же надо, верно?
Ах, да, он же так и не представился! Задумался, ничего не скажешь. Хорошо хоть, ненадолго.
– Меня называют Касур, – сказал Орнольф.
– Такое имя… необычное, – черные брови знакомо сдвинулись, – я наслышан о некоем Касуре. Правда, не припомню, чтобы он продавал душу. Да и вряд ли кто-то купил бы ее, слишком дорогая вышла бы покупка.
Так вот в чем фокус! Чтобы попасть в белое пятно, нужно продать душу. Продать или подарить. А кому, выходит, неважно? Да нет, важно, наверное, но таких как они с Хельгом вряд ли больше, чем двое. И где же он, где он, куда попал, когда пересек границу? Не сюда, это понятно.
Маллэт! Хочется думать, что не сюда. Потому что кто знает, чего ждать от этого Наривиласа – плохой копии, неумелого подобия, подделки…
Орнольф, остынь!
– Что происходит с фейри, – спросил он, – когда они пересекают границу, куда их заносит?
– В переработку, – пожал плечами Наривилас. – Фейри – идеальный материал для воплощения творческих замыслов. Приятно встретить человека, который знает, что они существуют.
«Твою мать! – молча прокомментировал Орнольф. – А уж мне-то как приятно!»
– А мертвые? Сюда уходит множество мертвецов.
– Мертвые используются для разных нужд. Я властвую над ними, но это лишь малая часть моих полномочий. А почему вы спрашиваете, господин Касур?
– Потому что пришел сюда следом за мертвецами и фейри, – честно ответил Орнольф.
– Разве, оформляя сделку, вы не выяснили, как сюда попасть?
– Ни даже чем я здесь должен буду заниматься.
Наривилас поверил в это, по крайней мере сделал вид, что поверил. Понимающе кивнул и спросил:
– Будете что-нибудь пить?
– Кофе.
– Я велю подать.
– Объяснения, боюсь, получатся долгими, – продолжил хозяин, когда им обоим подали кофе в маленьких как цветы кувшинки и таких же белых чашках, – последние сделки вообще совершаются второпях – что правда, то правда. Люди хотят спастись и ни о чем больше не заботятся, даже выяснить, как следует, что же их ожидает. Мы строим новый мир, господин Касур. Новую вселенную, если хотите. Старая отжила свое и умирает, причем, заметьте, без нашей помощи. То есть, без всех этих, «разрушим до основанья, а затем…» Хочется верить, что новая реальность, точнее, множество реальностей будут лучше, чем прежние. И все, кто не хочет бездарно погибнуть или умереть в убежищах, – если они еще остались, эти убежища, – приходят сюда. Чтобы начать жизнь заново. Это в общих чертах. Знаете, – Наривилас одним глотком выпил свой кофе, – вам, я думаю, будет полезно осмотреться на местности. Этот лес и город – всего лишь мои воспоминания, печаль моей души. То, что я создал, если можно так выразиться, для личного пользования. Вы можете выбрать место, где хотите жить. Для начала, разумеется, пока не определитесь, чего же хотите по-настоящему. Познакомитесь с людьми, сделаете выводы, поймете, что вам по душе, а что не нравится. И – милости прошу, приходите снова, мой дом открыт для вас в любое время. Добраться сюда будет очень просто, достаточно назвать мое имя и открыть любую дверь.
«Магия… Ненавижу!!!» – взвыл про себя Орнольф.
И в самом деле, ну, сколько же можно?!
На следующий день после полудня он почувствовал на конце ниточки, протянутой между ним и Хельгом, признаки жизни. Рассердился, и удивился, и обрадовался, но за злостью даже радости не заметил. И счастье для Паука, что он оказался не настолько близко, чтобы немедленно явиться пред очи Молота Данов. За те десять минут, что ушли на дорогу, Орнольф успел сменить гнев на милость.
Хотя, наверное, он менял гнев на милость каждый раз, как видел Хельга, независимо от того, какие глупости тот успел совершить. Иначе чем объяснить то, что он до сих пор не свернул своей птахе шею?
Первые пару минут Орнольф просто любовался им, просто… сравнивал с Наривиласом и смотрел, боясь даже моргнуть. Разрываясь между желаниями поцеловать и придушить.
– Душить меня бесполезно, – напомнил Хельг и нагло прищурился.
Это решило дело. Орнольф сдавил его горло и хорошенько встряхнул. Тут же получил сразу три удара. Короткий и точный – в печень, крайне болезненный ногой – под колено, и прямой снизу – в челюсть.
– Полегчало? – ядовито осведомился Паук.
– М-мгм-м, – невнятно отозвался Орнольф, боясь пошевелить прикушенным языком. Все прочее тоже болело… тайрибл… а чего ты ждал от поганца?
Холодные губы накрыли его рот, язык Хельга скользнул между зубов, ранка заныла болезненно, но сладко. Накатило и отхлынуло завораживающее ощущение предельной близости, когда кровь смешалась с кровью, и тут же все закончилось.
– Мы с тобой… – сказал Орнольф, отдышавшись, – впишем новую статью в здешние законы. Штраф за оказание первой медицинской помощи в общественном месте.
В глазах цвета горького шоколада заплясала румбу целая стая демонов, но длинные ресницы немедленно опустились, скрывая адскую пляску.
– Какой еще помощи? – невинно прошелестел нежный голос. – Мы просто целовались, разве нет?
Вопрос «где ты шлялся, недоразумение?» пришлось отложить. Потому что сначала Хельг, недоверчиво принюхиваясь, обошел весь дом. Затем проинспектировал бар. После пришлось объяснять ему, почему Орнольф, всегда предпочитавший людные и густонаселенные места, выбрал уединенный коттедж за городом.
Потому что кто-то дикий и очень красивый городов не любит, а в том, что он здесь появится, Орнольф не сомневался, но поди объясни это Пауку, не заработав обвинение в сентиментальности.
Ну а потом спрашивать стало уже как-то глупо. Хельг сам все рассказал… Ага. Сразу после выпуска телевизионных новостей, в котором темой дня стал ночной клуб «Кор Марди Грас», в городе Ведиус, штат Калифорния. В результате загадочных и пугающих событий, владелец клуба бесследно исчез. В конференц-зале… э-э, как бы это помягче, полный разгром и следы перестрелки плюс изрядный пролом в стене. Совладелица найдена едва живой в состоянии геморрагического шока. [86]
«По словам врачей, сейчас ее жизни ничего не угрожает…» – бодро сообщила ведущая, чьи слова Хельг прокомментировал оторопевшим:
– Ничего себе… Так это все настоящее?
И они, наконец-то, собрались поговорить всерьез.
«Все» настоящим, конечно не было. Еще вчера, когда Орнольф знакомился с новым миром, город Ведиус не значился на картах. Но сейчас запрос в сети послушно выдал информацию: «Ведиус, г. и порт на юге Тихоокеанского побережья США. 5 млн. жителей, с пригородами более 10 млн.»…
Статья была довольно большая, читать все Орнольф не стал. Достаточно того, что этот Ведиус каким-то чудом разместился где-то поблизости от Лос-Анжелеса, причем города, похоже, друг другу нисколько не мешали.
Все это укладывалось в рамки действующих здесь правил. Миров создавалось множество, и некоторые из них, пройдя через бесконечные тесты, становились частью реальности. Реальность и виртуальность местные жители умели разделять гораздо лучше, чем те, кто остался на Земле и сохранил душу. Для оставшихся граница между явью и сном оказалась стерта.
– Акт творения снова и снова, – объяснил Орнольф, – они пытаются создать идеальный мир. Адова работа, Хельг, продумывать вариант за вариантом, обыгрывать в разных условиях, смотреть, что получится в итоге. Мир, где Каин не убивал своего брата. Где кровь так и не пролилась. Никогда.
– Это невозможно.
– Они стараются. Тестируют миллионы виртуальных миров, каждый из которых – копия Земли. Считают, испытывают, переделывают, тестируют снова. Те фрагменты истории, которые проходят испытания, становятся реальностью. А помимо этого, люди, конечно, творят кое-что для себя и для развлечения других. Ведиус никогда не задумывался как часть реальности, там ведь сплошь кровь, насилие, убийства и, страшно сказать, коррупция…
– Смешно?
– Пойми меня правильно, Хельг, – Орнольф старался не улыбаться. – Люди из кожи вон лезут, пытаясь сделать свой мир чище, оставив грязь исключительно в дурных снах и фантазиях. Но вдруг являешься ты и проламываешься из фантазии в реальность, оставив за собой широченную дорогу, по которой радостно прут остальные персонажи кошмара. Что людям теперь делать с этим Ведиусом, а? С этими вампирами…
– Вампиров я почти всех убил.
– …гангстерами, продажными чиновниками, диким капитализмом, загрязненной атмосферой и гей-клубами?
– Гей-клубы надо было сжечь, я понял.
– Хельг!
– Это неправильно, Орнольф! – Паук вскочил на ноги и нервно прошелся от стены к стене, – ты же сам понимаешь, что это неправильно.
– Нет, птаха, не понимаю. Чувствую – да, но не могу объяснить. Люди наконец-то получили возможность творить – это прекрасно. Люди смогли реализовать себя – замечательно. Люди пытаются исправить совершенные в прошлом ошибки, искупают грехи, готовят для новых поколений совсем иную жизнь. То, что они помимо этого ищут еще и острых ощущений, придумывая себе Ведиусы и другие страсти, не так уж плохо, до тех пор пока все это остается виртуальным. Теоретически, если не второе поколение, так третье уже сможет получать удовольствие от чего-нибудь не связанного с насильственной смертью. Ты и сам всегда хотел, чтобы люди были свободны. Здесь они получили свободу. И мне все это страшно не нравится. Но я не знаю почему.
– Потому что, когда белый бог творил этот мир, он подарил душу людям, – Альгирдас замер перед сидящим Орнольфом, глядя сверху вниз с сумрачной настойчивостью. – Когда Сын Утра творил этот мир, он подарил душу миру. Оба раздавали себя, оба не жалели себя, но ни один не продался за возможность стать творцом. У них было право созидать, и они воспользовались этим правом. У людей оно тоже есть, но эти люди, пришедшие сюда, предпочли его купить, а не добиться.
– Ты говоришь, как Артур, – отметил Орнольф
– Я говорю как человек, извративший саму идею христианства, – резко бросил Альгирдас, отворачиваясь, – у меня прекрасно получилось, если ты помнишь. И в подтверждение заслуг я заработал бессрочное проклятие. Я знаю, о чем говорю. То, что происходит здесь, отвратительно от начала и до конца, неважно, насколько хорошо оно выглядит. И то, что человек, назвавшийся Наривиласом, имеет прямое отношение к происходящему, тоже не радует. Что ты можешь сказать о нем?
– Он… похож на тебя. Я уже сказал, что не знаю: действительно ли он тот, за кого…
– Действительно, – отрезал Альгирдас. – Я спросил не об этом.
– Он не понравился мне, – Орнольф решился, наконец, назвать вещи своими именами. – Мы ведь с самого начала не ожидали от белого пятна ничего хорошего, и, не знаю, как ты, а я был настроен предвзято. И увидеть человека, так похожего на тебя, но при этом не имеющего с тобой ничего общего, было не самым приятным переживанием. Я уж не говорю о копии твоего дома. И Гародня. И даже лес вокруг… Слишком много воспоминаний, Эйни. Слишком долгая память. Ты хочешь увидеть его?
– Не смей называть меня так! – Паук фыркнул. – И перестань задавать дурацкие вопросы!
ГЛАВА 6
Холод до сердца проник
На гребень жены покойной
В спальне я наступил. [87]
Альгирдас был готов к тому, что увидит. Спасибо Орнольфу. Очередное спасибо за очередную неоценимую помощь, но благодарность в очередной раз останется непроизнесенной.
Дурак?
Дурак. Ну, и ладно.
Использовать подаренное Орнольфу заклинание не потребовалось, Наривилас прилепил к рыжему паутинку, да так и оставил ее. Забыл оборвать? Вряд ли. Скорее всего, он узнал своего гостя и дал понять, что готов встретиться… с другим визитером. Зачем ему это?
Было бы славно заранее знать ответы на все вопросы. К сожалению, такое знание не для людей, даже не для высоких фейри.
Альгирдас вышел к подножью холма, на котором стоял дом. Его дом. В последний раз, когда он видел все это, было так же тихо. Его никто не встретил тогда, на выходе с Межи в тварный мир, и следовало бы насторожиться, а он лишь удивился. Забыл об осторожности. Обо всем забыл.
С тех пор многое изменилось, и забывать Паук разучился.
Он поднялся по склону, толкнул незапертую калитку и вошел в просторный двор, разбрасывая вокруг любопытные сенсорные нити. И что у нас здесь? Несколько домовых духов – наверное, единственные фейри на весь этот мир, – и два человека в доме. Один – живой. Второй, точнее, вторая…
Злые боги! …
На мужчину, появившегося в дверях, Паук почти не обратил внимания. Бросил мимолетный взгляд, как в зеркало, лет на пять опередившее время. Он смотрел на женщину, выглянувшую из окна. На девочку, семнадцатилетнюю, тоненькую, большеглазую девочку с волосами цвета мягкого льна.
Эльне.
– Альгирдас, – прошептала она, и даже сквозь стекло Паук услышал каждый долгий, тягучий слог своего имени, – освободи меня! Помоги мне! Спаси меня, любимый!
– Мам, ну чего ты там прячешься? – улыбнувшись, крикнул Наривилас. – Выходи, ты же хозяйка. Здравствуй, отец! Наконец-то ты дома.
Альгирдаса не учили притворяться. Не учили, и не научили. Поэтому он и не пытался.
Этот дом, да, очень похож на тот, что он построил когда-то. И внутреннее убранство скопировано в точности. А потому очень трудно удержаться, не вздрагивать каждый раз, как взгляд цепляется за детали, вызывающие… воспоминания.
Слишком долгая память, да, рыжий?
В доме, похожем на этот, счастья было больше, чем бед. Но беда, однажды случившись, зачеркнула все, что было хорошего.
Эльне…
– Зачем ты призвал ее?
– Отец? – во взгляде Наривиласа почти детская обида. – У меня же никого не было. Ты не знаешь, каково это, быть совсем одному – с тобой всегда был Касур. Я позвал маму, как только смог. Как только убил Сенаса, и власть над мертвыми перешла ко мне.
– Ей плохо здесь.
– Она просто еще не привыкла. Если ты не уйдешь, мама тоже останется, ради тебя она согласится остаться. А вот ради меня не хочет, – взрослый мальчик грустно пожал плечами. – Ты хотя бы искал меня. Ты столько всего сделал, чтобы меня найти. А она – умерла и все.
Он говорил, говорил и говорил. Альгирдас слушал. И молчал.
Его сын убил Сенаса – это славный подвиг, самому Альгирдасу так и не удалось прикончить упыря окончательно. Его сын стал служить Элиато. Не лучший выбор, но Наривилас и не выбирал, просто занял при Элиато место Сенаса. Его сын очень хотел, чтобы отец мог им гордиться.
Альгирдас мог бы… проклятье, он гордился бы сыном, даже будь тот никчемным бездельником, но испытывать гордость за то, что сделал Наривилас не получалось, даже если очень постараться.
Альгирдас не старался.
Мальчик продал душу. Это не повод для гордости. Впрочем, осуждать его за это тоже нельзя – у него своя жизнь, и он вправе распоряжаться ею так, как считает нужным.
И – пугаясь сам себя – Альгирдас даже сейчас выбирал из речи своего сына то, что могло пригодиться им с Орнольфом. Полезные сведения. Факты, заполняющие пробелы в том, что было уже известно.
Элиато стер Межу не случайно. Он действительно испугался Волка и, зная, что тот – технократ (незнакомое слово, но Орнольф наверняка переведет), постарался лишить противника любых возможных преимуществ. Сам Жрец гораздо увереннее чувствовал себя в мире, переполненном волшебством. И то, что затея его удалась только в этой… нет, не в этой, а в той реальности, расположенной за границами белого пятна, действительно связано с Альгирдасом. Как и сказал Артур. А связь – вот она, сидит напротив и говорит, говорит без конца.
Боги, мальчик, почему бы тебе ни замолчать хоть на минуту?
– Я надеялся, что люди и фейри смогут жить в мире. Понимаешь, там, где я вырос, они сосуществуют. В той реальности, откуда родом вайрд итархэ, – там все иначе, все не так, как здесь. Добрее, лучше, чище.
– Просто – иначе, – поправил Альгирдас. Ему было тошно. Наривилас младше его всего на восемнадцать лет, неужели за тысячелетие он не понял, что сравнивать реальности – большая ошибка? И что попытка сделать один мир похожим на другой всегда заканчивается катастрофой.
– Нет, – Наривилас с улыбкой покачал головой, – поверь мне, в этом я разбираюсь гораздо лучше. У меня были хорошие учителя. И я с радостью вызвался помочь Адаму. Он преследовал свои цели, я – свои. Правда, ни он, ни я не добились всего, чего хотели. Но по крайней мере я убедился, что в своем родном мире способен на многое. А теперь с каждым днем все больше я убеждаюсь в том, что все вместе мы, люди, можем создать лучший мир…
Альгирдас закурил. Все то же самое, чуть другими словами, уже изложил ему Орнольф. Старый мир был ужасен, люди убивали друг друга без жалости и сомнений, правители лгали, наместники крали, женщины взрывали детей, а мужчины прятались от ответственности. Мы не хотим менять старый мир, мы хотим создать лучший. Ничего нового, увы. Но лучший мир, он всем известно где.
Эльне сидела в деревянном кресле, склонившись над пяльцами, и Альгирдас видел, как из ее глаз падают на натянутое полотно горькие капли.
Ей плохо здесь! Конечно же, ей здесь плохо. Ее место там, за Звездным Мостом, куда давно ушли все, кого она любила. Все, кроме него и Наривиласа.
«Если ты захочешь, чтобы я осталась, любимый, я останусь с радостью, – в глазах ее стояли слезы, но она улыбалась, губы оставались неподвижными, но она говорила, – если бы ты позвал меня, я бы пришла. Ты просто никогда не звал, ты сам хотел прийти ко мне. И я ждала. Я готова ждать тебя еще вечность, мой князь…»
– Отец, – тихо сказал Наривилас, – ты можешь помочь мне. Но я не знаю, захочешь ли?
– Я могу помочь тебе прекратить все это, – ответил Альгирдас, чувствуя, как опутывает тело паутина, и заставляя себя оставаться спокойным, – это лучшее, что ты можешь сделать, и это единственная помощь, в которой ты нуждаешься.
– Ты – фейри, – Наривилас не шевельнулся, но оказался чуть ближе, – я – чародей. Мы оба нужны друг другу. Ты ведь ничего не можешь без помощи чар своего любовника, и ты, конечно же, понимаешь, что я гораздо могущественнее, чем он. Вместе мы могли бы… могли бы все. Ведь это же ты помог мне здесь. Ты расчистил для меня место, уничтожив этих жалких комэйрк, тех, что посмели выступить против тебя. Если ты поможешь мне, я перестану служить Адаму. Стану свободен. И ты тоже освободишься. И фейри, высокие и высочайшие, они ведь служат тебе, а мне так не хватает этой власти. Мы будем вместе, отец, будем пить кровь друг друга…
– Да ты рехнулся, мальчик! – Альгирдас поневоле отодвинулся от сына вместе с креслом. – Или Сенас не объяснял тебе…
– Объяснял! – губы Наривиласа дернулись, показав клыки. – Мне повезло меньше чем тебе, я уже говорил об этом, не так ли? Моим любовником стал не поэт и чародей, а сумасшедший упырь. И он ненавидел тебя, знаешь ли. Ненавидел так, что порой издыхал от ненависти. Жаль, что он всегда возрождался. И жаль, что я так на тебя похож.
– Мне следует извиниться за это? – холодно поинтересовался Альгирдас.
– Следовало бы, отец. Я вырос на рассказах о твоих подвигах, черт, Сенас говорил о тебе, только о тебе, и говорил без конца. Он был на тебе помешан, он мечтал тебя победить, но побеждал всегда ты. Можешь себе представить, каким я видел тебя в воображении? Настоящий герой, великий правитель, мудрец, воин… Я, мать твою, думал, что ты трехметрового роста, и сильнее, чем чемпион мира по штанге.
– Кто?!
– Не важно, – Наривилас тихо рассмеялся и помотал головой, – ты совсем другой, и, слава богу, что это так. Посмотри на нее, – он кивнул на Эльне, – посмотри на себя. Я поверить не могу, вы такие юные – оба. Совсем дети. Как ты мог сделать все, что сделал? За что тебе такая удача? Откуда в тебе столько силы? И почему эта сила не может быть моей?
– Я так понимаю, ты сейчас занят тем, что крадешь ее, – Альгирдас попробовал шевельнуться и не смог, как, впрочем, и ожидал.
– Ты ведь не хочешь поделиться, – заметил Наривилас. – Ты не оставил мне выбора. Я возьму твою силу. Я возьму твою кровь. Я возьму твою красоту.
– О, – Альгирдас улыбнулся в первый раз за все время разговора, – уверяю тебя, от красоты одни неприятности.
– Прячешь в рукаве козырь? – поинтересовался сын, наклоняясь к нему, щекоча губы дыханьем. – Это в твоем стиле, я знаю. Но у меня тоже есть кое-что, не слишком для тебя приятное. Только попробуй дернуться, Паук, и мама отправится в ад. Слышал о таком месте? У меня там большие связи, и, уверяю тебя, это именно то, чего заслуживает твоя драгоценная Эльне. Черт, отец, ты согласился быть шлюхой Хрольфа ради ее спасения, так неужели откажешь мне. Я ведь хочу не так много.
– Не так много, – повторил его слова Альгирдас. – Правильно ли я понимаю, что тебе нужны мои силы – цуу, оусэи и тэриен?
– Да. Я же сказал…
– Так нужны, что ради того, чтобы получить их, ты готов, – он снова растянул губы в улыбке, – пожертвовать своей матерью.
– Я на все готов, отец!
– Да или нет?! – рявкнул Альгирдас.
Паутина на его горле сжалась так, что будь он человеком, гортань оказалась бы раздавлена.
– Следи за своим тоном, – с нехорошей мягкостью попросил Наривилас. – Да. Я готов.
– Жаль, – сказал Альгирдас.
И перестал сопротивляться.
Вся сила, что жила в нем, сила, использовать которую он не мог и отдать которую было просто-напросто некому, беспредельная, всесжигающая сила рванулась по жадно пульсирующим нитям в тело Наривиласа. Ослепительный и грозный поток. Чтобы принять его в себя, нужно было быть Пауком Гвинн Брэйрэ, но даже он собирал свою силу по капле в течение тысячи лет. Даже он не смог бы забрать все разом.
Его сын… тем более не смог. И сначала выгорел изнутри, а уж потом огнем занялось безжизненное, лишенное души тело.
– Извини, – сказал Альгирдас, глядя на Эльне. – Я попросил бы тебя остаться, но от этого будет только хуже.
– Ты мой муж, и мой господин, – она встала, уронив пяльцы, улыбаясь так же, как когда-то, когда они оба были живыми, – я повинуюсь. Как всегда. И спасибо, что отпускаешь меня, любимый…
Тысячу лет сумрак леса касался лиц,
Тысячу лет он – лишь тень от твоих ресниц.
Мой лесной принц, я тебя не увижу вновь,
Мой лесной принц, повелитель семи ветров.
Скован клинок, переплавлено сердце в меч,
С призрачных плеч мне не снять травяной венок…
Альгирдас спускался с холма, а дом за его спиной разгорался пожаром. Оказывается, родной сын может послужить неплохой растопкой. Глупо все вышло. Так глупо. А потом будет еще и больно, но – потом. Впереди, не так далеко отсюда, курган, где похоронен древний вождь фейри. Там горит костер, и Орнольф ждет у огня.
Что он скажет Пауку? Захочет ли вообще говорить с ним. Теперь. После того, что сделано? И как объяснить ему, что все сделано правильно?
Все сделано правильно.
Эта история должна была когда-то закончиться. Так или иначе.
ЭПИЛОГ
Небо пальнуло в землю одиночным выстрелом.
Раскаленная остроносая пуля пробила воздух, пронеслась сквозь верхушки деревьев, но у самой поверхности вдруг изменила траекторию полета. Сбросила скорость и превратилась в маленький, одноместный «болид». Машина сделала круг над пепелищем на холме, метнулась в сторону и села на опушке густого леса. Откинув колпак, наружу выбрался невысокий, черноглазый блондин. Он понюхал воздух, еще пахнущий гарью, поморщился и кивнул:
– Порядок.
Последнее препятствие на пути к логову Адама Элиато было устранено. И то, что для этого кому-то пришлось убить собственного сына, просто стечение обстоятельств. Никто ведь не заставлял Наривиласа становиться стражем у входа в убежище Элиато. К тому же сучонок просто не заслужил такого отца, как Паук. Нет. Не заслужил.
Проблема отцов и детей была летуну не чужда. Уже завтра ему станет все равно, абсолютно все равно, но сегодня еще не закончилось. И сегодня он знал, что если бы его отец походил на Паука, он душу бы продал, лишь бы ему угодить. Вот блин… на Паука его отец нисколько не походил, а душу таки придется отдать.
Завтра. Все завтра.
Угрюмо оскалившись, как будто желая лишний раз доказать, что он заслужил свое имя, короткое и звонкое имя «Волк», парень пошел наверх. Где-то там, на холме прятался тайный ход во вражескую крепость.
Подумать только, какой ерундой приходится заниматься приличному человеку, полковнику военно-космических сил, между прочим! «Звездные войны», мать их так, против «Властелина колец». Один черный властелин идет мочить другого черного властелина, выполняя работу, которая больше пристала бы этим… как бишь их, благородным воителям.
Строго говоря, «черным властелином» Волк пока еще не был. Несмотря на слухи, распускаемые его отцом, несмотря на порожденную слухами панику. Грамотная пропаганда – это наполовину выигранная война. И Элиато сидит сейчас в своем логове, весь из себя такой тревожный, взволнованный, смотрят в небо зенитки, подходы к Жрецу заминированы – ступить некуда, войска готовы к бою. Ждут, голубчики. Черного властелина ждут. А обычного человека никто не ждет: кому он нужен, обычный, мало их тут шляется, что ли?
Мало, конечно. Один, да и тот, так себе обычный. Высокооплачиваемый киллер с паранормальными способностями. Ну и ладно. Сойдет.
В чем Волк был полностью уверен, так это в том, что он ни у кого не вызовет подозрений, даже ввалившись прямо с улицы в личные покои Элиато. Он не вызывал бы подозрений даже у среднестатистической европейской домохозяйки, появись он на ее среднестатистической кухне прямиком из холодильника. Что уж говорить о людях и нелюдях, привыкших к разным странностям?
Развлекая себя подобными размышлениями, Волк нашел посреди пепелища силовой шлюз и прошел насквозь, как вода просочившись сквозь защитное поле.
– Привет! – сказал он в спину Элиато.
Тот вздрогнул, но справился с собой и развернулся степенно, с большим достоинством. С вежливым недоумением смерил Волка взглядом и мягко поинтересовался:
– Кто ты, дитя мое, и как попал сюда?
– Меня зовут Герман, – сообщил Волк, вместе с именем старшего брата примеряя на себя и его чуть измененную личность. Он полагал, что Герману Гюнхельду, погибшему от рук Элиато, приятно будет снова встретиться со старым знакомцем. И он не ошибся в предположениях. – Я поговорить пришел, вы ведь не против, правда?
Да, он не ошибся. Отказать человеку, так похожему на того, настоящего, Элиато не смог. Трудно, знаете ли, просто взять и отвернуться от своей первой жертвы. О, да… почти невозможно.
А дела-то оказалось на полчаса. Тоже, нашли антихриста! Бессмертный, неуязвимый, всемогущий, души скупает, желания выполняет… Так себе, прямо скажем, неуязвимый. И уж точно не бессмертный, как показала практика. Убить его, может, и в самом деле было нельзя: как его убьешь, неуязвимого? Но ведь от мыслей о тщете всего сущего вообще, и собственного существования в частности, никто не застрахован.
– Вы о самоубийстве не думали?
– Нет.
– Подумайте.
Хороший совет от хорошего человека. Последовал ему бессмертный и неуязвимый, и самоуничтожился. Потому что желания выполнять он действительно умел и искренне пожелал самому себе не быть.
Вот молодец.
Даже как-то обидно. А пугали: Жрец, Жрец…
А перед Пауком он теперь в долгу. Доступ Волку в этот субмир открыл Паук. Наривиласа уничтожил Паук… Черт! Черт-черт-черт! Вот за это Волк перед ним в долгу вообще неоплатном. Но, с другой стороны, так ведь и задумывалось. Паук должен был сделать это сам. Для своей же пользы. Чтобы не испытывать потом ни сомнений, ни сожалений. А прикончи его сына кто другой, разве поверил бы Паук, что другого выхода не было? Нет. И никто бы на его месте не поверил.
В общем, не так все и плохо. Для начала правления вайрд итархэ заполучил очень неплохую команду. Паука и Касура, которые будут служить ему – будут, никуда не денутся. Тут весь фокус в том, чтобы им не захотелось куда-нибудь деваться. Чтобы они понятия не имели о том, что кому-то служат. А это организовать не трудно. Марину Чавдарову, обещающую когда-нибудь превзойти Касура в искусстве чародейства. Андрея Панкрашина, который очень скоро станет магом необыкновенной силы и способностей. И Максима Адасова, выдающегося эмпата. Эмпаты, они всегда в цене.
Паук щедро поделился со всеми тремя силой и талантами Гвинн Брэйрэ. Хороший человек. Надо позаботиться о том, чтобы он никогда не пожалел о том, что сделал.
…Волк смотрел в густеющую синеву вечернего неба.
Завтра, уже завтра его самого ожидала мучительная смерть, и чтобы отвлечься от мыслей об этом, построение планов на будущее подходило как нельзя кстати.
Не хотелось умирать.
Ему довелось однажды потерять память, он знал, каково это, и знал, что завтра потеряет не только память. Потеряет всего себя. Свою душу. Свою личность. Свое небо.
С завтрашнего дня он разучится летать.
Волку было страшно. Ох, до чего же ему было страшно…
Он весело улыбнулся и, насвистывая, пошел по склону вниз, к ожидающему его на опушке леса «болиду».
…И, словно ток от локтя к запястью,
Течет, отмеренное сполна,
Звенит нелепое твое счастье —
Твоя нейлоновая струна,
Гремит фугасная медь латыни,
Летит слепой мотылек к огню,
Ты слышишь – звездами золотыми
Небо падает на броню… 
Браво, парень, ты не грустен нисколько.
Завтра в дальний путь, а пока —
Все по плану: ты становишься волком,
Ты знаешь все, что нужно в жизни волкам. [88]
ПОЯСНЕНИЯ
Адана – ревность. Одна из высочайших фейри.
Аждарха – драконоподобное существо, по достижении ста лет превращается в демона ювха.
Албасты – демоническое существо, персонаж тюркской мифологии.
Альп – дух, относящийся к благородным фейри, отчасти сродни эльфам, только ни в коем случае не таким, каких мы все знаем из книг Профессора. Альпы – духи жестокие, высокомерные и безжалостные.
Амсэйр – сумеречные фейри, духи погоды и времен года.
Баст – обряд инициации и получения имени.
Белый бог, или «фийн диу» – Святая Троица, а заодно так называемый «единый бог», т.е. бог иудеев, бог различных христианских конфессий, и мусульманский бог.
Большой выезд – люди иногда называют его Дикой Охотой, но, вообще-то, это праздничный выезд фейри в последние ночи июля, октября, января и апреля. В Большом выезде непременно участвует Владыка Темных Путей, или тот, кто на данный момент выполняет обязанности Владыки. Понятно, что люди, попавшиеся на пути Большого выезда этой встречи не переживают.
Вайрд итархэ – Владыка Темных Путей, Черный Властелин, воплощенная сила, питающая всех неблагих фейри от низших до высочайших.
Воратинклис – voratinklis (лит.) паутина. Название крепости Паука, выстроенной на месте Ниэв Эйд, после того, как школа была уничтожена.
Гвинн Брэйрэ – на языке Ниэв Эйд это означает духовное или святое братство.
Гремлин – сравнительно молодые фейри, появившиеся на Земле в конце 19-го века. Появление их связывают с ростом технического развития, вроде бы, первые гремлины появились в первых самолетах. Может быть, так оно и есть. Гремлины сами по себе существа довольно вредные, но байки о том, что они портят механизмы, мешают работе двигателей или устраивают неполадки в компьютерах – не более чем байки. Кто же пакостит в собственном доме? Для того чтобы гремлин начал по-настоящему вредить механизму, в котором обитает, его нужно сильно разозлить.
Гудфред – первый конунг, попытавшийся объединить Данию.
Диил – стихии, сумеречные фейри, олицетворяющие основные стихии.
Договор – в «Охотнике за смертью» это устный документ, регламентирующий взаимоотношения вампиров и людей, а также вампиров между собой.
Дракула, он же Влад Третий (1431 – 1476 гг.) – господарь Валахии, человек, на мой взгляд, великий и заслуживающий уважения. Хотя, это вопрос, конечно, спорный. Широкой публике имя Дракула стало известно благодаря одноименному роману Брэма Стокера, хотя, конечно, стокеровский Дракула и реальный валашский воевода – люди очень разные.
Дроттин (датск.) – боевая дружина.
Зайда – пришелец, чужак.
Заморье – земля по ту сторону моря, считалось, что за морем живут сверхъестественные существа и туда же порой попадают души умерших. Живому человеку, оказавшемуся в заморье, нет пути обратно к людям.
Змей – он же Крылатый, или Эйтлиайн. Жемчужный Господин, владыка стихий, в силу обстоятельств выполняющий работу Владыки Темных Путей (см. Черный Властелин).
Игошкин Камень – «игошка» – утонувший некрещеный младенец, готовый заложный покойник. Камень – это скала. Таким образом, место под названием Игошкин Камень – это заметная на общем фоне скалка, вероятнее всего считающая «плохим местом».
Империя Великого Карла – земли, которые удалось объединить под своей властью Шарлеманю, Карлу IX.
Конунг (см. Старейший) – князь. Правитель, иногда только военный вождь, но в описываемом времени уже полноправный владыка над людьми и землями.
Ифэрэнн – преисподняя.
Крылатый – Эйтлиайн, он же Змей или Жемчужный Господин. Временно исполняющий обязанности Владыки Темных Путей.
Лаэр – волшебная страна. Лаэр переводится, как центр, средоточие, основа, поэтому фейри называют его еще и срединным миром, в то время как люди называют срединным миром свой собственный, тварный, мир, имея в виду, что он расположен между богами и демонами.
Межа (Идир) – граница между волшебным и тварным мирами.
Науза – наговоренный оберег, который носится на одежде или на теле.
Поместье – имеется в виду бывшая территория Ниэв Эйд, расположенная на Меже, находящаяся под властью и защитой Паука и принадлежащая крепости Воратинклис.
Псионик – существо, наделенное паранормальными способностями, к которым относятся: телекинез, телепатия, пирокинез, и разного рода биоэнергетические дисциплины.
Сенас – Первый. Он первый из мерворожденных, иначе говоря, первый и самый могущественный из живых мертвецов.
Хейлиг фэрд – святая дорога. Относительно безопасный, и короткий путь от святилища к святилищу, или от места силы к месту силы. Путешествие по хейлиг фэрд отнимает больше времени, чем путь по Меже, но зато не требует расхода сил.
Хуналанд – обозначение южных стран.
Эйт Трейсе – место силы, или волшебное место, иногда – святое место. В местах силы ставят, например, храмы, на эйт трейсе расположены языческие капища, зачастую место силы – это так называемое «плохое место», с которым связаны различные загадочные, а то и трагические события.
Эльфы – духи, относящийся к благородным фейри. Жестокие, высокомерные и безжалостные. Найдите десять отличий от альпов.
Типы фейри:
Три основных типа: фейри Полуденные, фейри Полуночные и фейри Сумеречные.
Полуденных и Полуночных фейри знающие люди, например Гвинн Брэйрэ, называют, соответственно Благими и Неблагими. Деление это очень условное, поскольку ни от тех, ни от других добра ждать чаще всего не приходится. Несмотря на то, что многие из Благих фейри были созданы для того, чтобы защищать смертных, их отношение к людям давным-давно изменилось, и вреда от них стало больше, чем пользы.
Как Благие, так и Неблагие фейри подразделяются на низших, благородных (или рыцарственных), а также высоких и высочайших владык.
Низшие фейри – это чудовищные существа из плоти и крови, чаще всего неразумные, и обычно агрессивные. Такие, например, как оборотни (в животном облике) или ожившие мертвецы. Впрочем, точно так же к низшим фейри относятся и вампиры, и некоторые демоны, а уж их-то к неразумным отнести затруднительно.
Фейри благородные – это те, кого собственно, и принято называть «фейри». Прекрасные дамы, суровые рыцари, а также многочисленные духи, начиная с домовых и заканчивая баньши. Все они, такие разные, объединены одним общим названием только потому, что куда больше похожи на людей, чем, скажем высокие и высочайшие владыки, но при этом отнести их к низшим фейри, все таки, нельзя.
Владыки же, высокие и высочайшие – это то, что у людей называется чувствами, эмоциями, поведением, привычками и т.п. Движения души, те или иные поступки, верные или неверные решения – все то, плохо изученное пространство, которым занимаются психологи, священники, поэты и хорошие педагоги. (Это если мы допускаем мысль о том, что хорошие педагоги до сих пор существуют).
Во главе Полуденных, или Благих фейри стоит Сияющая-в-Небесах, упоминание о которой есть в романе «Врагов выбирай сам». Сияющая-в-Небесах не только направляет действия своих подданных, но и является для них источником силы, дает им возможность существовать.
Во главе Полуночных, или Неблагих фейри должен стоять Владыка Темных Путей (вайрд итархэ). Точно такой же источник силы для своих рабов, как Сияющая-в-Небесах для Полуденных фейри.
Без своих владык Благие и Неблагие фейри лишаются средств к существованию, и, чтобы не закончиться, начинают, кто как может, кормиться от смертных, подталкивая их к разного рода поступкам, напрямую вмешиваясь в человеческую жизнь, и внося в наш беспорядочный мир еще больший беспорядок. Поэтому, всем лучше, когда и Сияющая-в-Небесах, и Владыка Темных Путей «живы», сильны и благополучны. Тогда и волки сыты, и овцы целы, и тем и другим на радость.
Сумеречные фейри – это духи природы. Они от смертных зависят лишь постольку, поскольку смертные мешают им жить спокойно. Часто их можно принять за благородных фейри, но если какая-нибудь «фея миртового дерева» проявляет интерес к человеческому принцу, это означает, что никакая она не фея дерева, а фейри Полуночи или Полудня. Настоящим Сумеречным духам люди почти безразличны.
Сумеречные фейри также имеют свою иерархию:
Комэйрк – покровители всего, что есть в тварном мире, начиная с цветов, и заканчивая океанами и горными массивами. Комэйрк расположены в самом низу иерархии природных фейри, зато их принято считать «настоящими», то есть, существующими в действительности, в отличие от природных фейри более высоких рангов. Комэйрк считают своей собственностью кое-какие участки тварного мира, и туда заходить не рекомендуется. Если дух-покровитель доберется до нарушителя границ, он разорвет его на куски. А порчу может наслать, даже если не доберется.
Амсэйр– природные духи погоды. К ним относятся, например, времена года. Их называют Повелителями или Повелительницами (пол, на самом деле, не имеет значения, но на разных человеческих языках он может быть разным).
Диил– стихии. Самые высокие из природных фейри. Стихии принято называть Царственными Повелителями, или Царственными Повелительницами (пол, опять-таки, не важен).
Разумеется, и у амсэйр, и у диил есть множество слуг, так называемых элементалей. На мой взгляд, понятие «элементаль» еще более расплывчато, чем понятие «благородные фейри», но за неимением лучшего, остается пользоваться тем, что есть.
Во главе иерархии Сумеречных, или природных фейри стоят Жемчужные Господа. Их двое: Господин и Госпожа, и если не станет одного, другой, скорее всего, тоже очень скоро иссякнет. Правда, в отличие от Владыки Темных Путей, или от Сияющей-в-Небесах, Жемчужные Господа не являются для своих подданных единственным источником силы. Скорее уж, они —своеобразный залог гармоничного сосуществование всех природных явлений. Символ благополучия и радости жизни, которая станет идеальной, когда из нее уберутся куда-нибудь смертные.
Другие понятия
Закон – необходимость сохранять равновесие в противостоянии Света и Тьмы (Полудня и Полуночи). Закон никем и ничем не воплощен, он проявляет себя только в том, что миры, где упомянутое равновесие нарушилось и не было восстановлено, оказываются уничтожены. Уничтожает эти миры Меч Закона, он же Звездный. В то, что Меч на самом деле вполне себе живой фейри никто не верит, принято думать, что Звездный – это нечто непостижимое и неотвратимое, как, собственно, Закон.
Кристалл (правильно «Благодать Закона») – называется Кристаллом только потому, что когда-то, по слухам, имел вид драгоценного камня (см. «Змея в тени орла»). В существование Кристалла никто не верит, поскольку от Закона нет и не может быть никакой благодати, описать его толком никто не может, сказки гласят, что это – источник силы, способной питать как Полдень, так и Полночь, в зависимости от того, представитель Полудня или Полуночи становится его хранителем. То есть, Кристалл – это то, чего нет, и что могло бы, существуй оно в действительности, удержать от падения покачнувшийся мир.
В нашем случае Благодатью Закона оказался Крылатый Змей (к большому удивлению в первую очередь для себя самого). А его Хранителем стала Элис Ластхоп.
Представляющий Силу – это титул фейри, который в нормальных обстоятельствах служит проводником силы от ее источника (Сияющей-в-Небесах или Владыки Темных Путей) к их подданным, фейри Полудня или Полуночи. В нашем случае источника силы для фейри Полуночи нет, и Представляющий Силу вынужден поддерживать неблагих фейри за счет собственной силы.
Санкрист (меч) – один из трех мечей, принадлежащих трем основам мироздания: Свету, Тьме и Закону. За владение любым из этих мечей нужно отдать свою душу. Санкрист принадлежит Владыке Темных Путей.
Светлая Ярость (меч) – один из трех мечей, принадлежащих трем основам мироздания: Свету, Тьме и Закону. За владение любым из этих мечей нужно отдать свою душу. Светлая Ярость принадлежит рыцарю-защитнику Сияющей-в-Небесах.
Примечания
1
Жирный Пес (здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, перевод с языка Ниэв Эйд)
2
Синица
3
В именах Орнольф и Хрольф есть корень «волк». Орнольф – «орел» и «волк», Хрольф «слава» и «волк»
4
автор – Павел Воронин.
5
Обряд инициации и получения имени
6
Дети от нагов и людей рождались болезненными, очень худыми, и жили недолго
7
Возишься
8
автор – Лариса Бочарова
9
Бог, хранящий усадьбу, скот и двор
10
Дух-хозяин дома и усадьбы
11
Я вызываю тебя на бой, Сенас!
12
Хочешь умереть – сражайся!
13
Щит
14
автор – Павел Воронин
15
Младший
16
Драконоподобное существо, по достижении ста лет превращающееся в демона ювха
17
Вернулся! (япон.) (приветствие члену семьи, вернувшемуся домой)
18
Ругательство… очень приблизительно это можно перевести как «проклятие»
19
автор – Марина Цветаева
20
Voras – паук (литов.)
21
автор – Марина Цветаева
22
автор – Марина Цветаева
23
автор – Марина Цветаева
24
Заклинание, приказывающее бесплотному духу появиться перед заклинателем
25
Непереводимое ругательство
26
Невежливое пожелание следовать по всем известному адресу
27
Ругательство, с упоминанием осла и ослиного запаха
28
Сердце мое, что он говорит?
29
Ослиная задница
30
Еса Буссон, пер. В.Сановича
31
Нордан – «С севера» (др. исл.)
32
Саке-но Тайфу Акисукэ, перевод В.Сановича
33
Идиосинкразия – непереносимость чего-либо
34
Шарль Бодлер
35
Хочешь меня? Возьми!
36
Чары окаменения
37
Так называют фирмы, предоставляющие заказчику профессиональных солдат
38
Убирайся!
39
Заклинание ветра
40
Призывающее заклятье
41
Рассекающие чары
42
Сон
43
Иосиф Бродский
44
ГОТОБА-ИН, пер. В.С.Сановича
45
ТиккиА. Шельен
46
Первое слово цензурно непереводимо, второе означает нечто дурно пахнущее
47
Ругательство, приблизительно можно перевести как «дерьмо»
48
Чары освобождения от пут
49
Служебные журналы, которые программы составляют в процессе работы
50
стихии
51
духи-покровители местностей и природы
52
Лариса Бочарова
53
Дурак! Безумец!
54
Боувр – чары, задающие направление движению
55
Эа – вспомогательное заклятие, заставляющее чары действовать наоборот
56
Невозможно поверить!
57
Это безумие, Хельг!
58
Ты устал от меня?
59
Кому выгодно? (лат.)
60
Проклятие и ругательства
61
Существо, не способное совершать осмысленные действия
62
Также одно из проклятий. В данном случае не ругательство, а, скорее, выражение сожаления
63
Пасть порву!
64
Позаботься о нем
65
По воле Паука, исполняй!
66
Слово, обозначающее неприятности или бедствия
67
К бою!
68
Ругательство, сродни «тийн асву», но более грубое
69
Одна из модификаций огненного заклятья «каор»
70
Чары, приводящие к взрыву отмеченного объекта
71
Нечто, от чего одни неприятности и беспокойство
72
Девушка, появившаяся на свет в результате ошибки
73
Парень, появившийся на свет в результате ошибки
74
Мечта
75
Милосердие
76
Честь
77
Васи – японская бумага, изготовляемая вручную по традиционным китайским канонам
78
Благодарю (яп.)
79
Молодец (яп.)
80
Лариса Бочарова
81
Мийлте Деир – Тысяча Слез, это имя ночного ясного неба
82
Хватит грезить (приблизительный перевод)
83
В вудуистской терминологии – физическое тело или дух смертной плоти. Освобожденный, он превращается в неконтролируемую силу
84
Ругательство, опять-таки, связанное с ослом
85
Бедный, жалкий
86
Гемморрагический шок – шок от большой потери крови
87
Еса Буссон, пер. В.С.Сановича
88
Олег Медведев
Bashka__7 для Spaces.ru