Юрьев день


«Никогда не разговаривайте с неизвестными» – так предупреждал Булгаков. Сан Саныч Смолянинов, авиационный инженер на пенсии, не внял совету классика… И угодил прямиком в конец XIX века.
Вроде бы в такой рокировке много приятного – молодость, богатство, неограниченные возможности карьерного роста… Но появились и новые обязанности, которые он вынужден сам на себя возложить. Так ли просто быть великим князем, вторым сыном Александра Третьего, от рождения кавалером многих высших орденов Российской империи, будущим наследником престола, любимым братом Николая Второго, зная, что совсем скоро одна за другой произойдут три революции, а за ними гражданская война?



Андрей Величко
Юрьев день
Пролог
Сквер между проезжими частями Нахимовского проспекта был почти безлюден. Он в любое время не самое востребованное место для прогулок, а уж ранним утром в субботу, да еще в середине июля, когда многие в отпуске или просто уехали на дачу, и тем более. Или, если какие-либо обстоятельства не дали им сделать ни того ни другого, некоторые прошедшим вечером традиционно отметили приближение выходных и теперь раньше одиннадцати просыпаться не собирались. В общем, на всем протяжении сквера от метро «Профсоюзная» до улицы Ивана Бабушкина сейчас находились всего два человека. Двое пожилых людей сидели на лавочке и неторопливо беседовали. Говорил в основном тот, что на вид был немного моложе, а одет так, будто собирался сразу после беседы отправиться на важный прием или на премьеру в Большой театр. Второй никакими излишествами в одежде не выделялся – обычный пенсионер на прогулке. Сейчас он молчал, говорил первый.
– Ну что вы, я ничего доказывать не собираюсь, да это и невозможно. Вы же все равно никуда не спешите? Вот я и предлагаю послушать соображения, которые, возможно, покажутся вам не лишенными некоторого смысла. И, главное, не нужно делать вид, будто вы мне поверили, это совершенно лишнее.
Второй собеседник, которого звали Александр Александрович Смолянинов, кивнул. Он решил, что, даже если его визави и является тружеником сетевого маркетинга или агитатором какой-нибудь секты, хоть он это и отрицает, то все равно выслушать его будет интересно. Один хрен, заняться-то нечем! А этот вон как излагает – заслушаешься, причем с таким видом, будто сам в это верит. Денег с собой все равно нет, кроме какой-то мелочи, так что пусть старается.
– В качестве иллюстрации тезиса о параллельно-тождественных мирах позвольте описать некий маленький виртуальный эксперимент, – продолжал тем временем тип в вечернем костюме. – Вы же вроде хотите чихнуть, если я не ошибаюсь? Но пока сдерживаетесь. Значит, в данный момент времени во Вселенной есть два примерно равновероятных пути развития означенной ситуации. Вы либо чихнете, либо нет. Согласны?
– А-а-апчхи! – от души подтвердил Александр Александрович.
– Будьте здоровы. Так вот, именно сейчас образовались два параллельно-тождественных мира. В одном вы чихнули, а в другом все-таки воздержались. Они неотличимы друг от друга во всем, кроме последствий только что произошедшего в одном из них и не произошедшего в другом события. То есть небольшого количества ваших, извините, органических выделений, пары сотен вырвавшихся на волю безобидных бактерий и мизерного количества водяного пара. Через какое-то время все это исчезнет, не оставив иных следов, кроме наших воспоминаний. Потом вместе с нами исчезнут и они – мы же, увы, не вечны. Миры снова сойдутся в один, что означает – никакие сколь угодно совершенные методики исследований не позволят однозначно определить, чихали вы сегодняшним утром или нет.
– Интересно, – согласился Александр Александрович. Ему действительно было интересно – неужели этот тип всерьез считает, что когда-нибудь найдется идиот, которому будет нечем заняться, кроме подсчета чихов во Вселенной? Однако, кажется, уже началась какая-то следующая глава сказки, можно послушать, что там поет этот… хм… ладно, раз сказка, пусть рассказчик будет Шахерезад.
– Тождественно-параллельные миры образуются часто – например, со смертью почти каждого человека. Ведь многие больные могли бы умереть в один момент времени, а могли и через, скажем, пять минут. Но в подавляющем большинстве случаев это ни на что не повлияет – миры вновь сойдутся даже намного быстрее, чем в только что рассмотренном примере. Но не всегда, и мы наконец-то вплотную подошли к тому, ради чего я и затеял этот не самый обычный разговор. Он вас еще не утомил?
– Нет, что вы, я ведь уже скоро семьдесят лет как живу на свете. Мне, бывало, знакомые по пьяни и не такое рассказывали. Хотя, конечно, не каждый день, тут вы правы.
– Не всегда, – повторил тот, кого только что мысленно назвали Шахерезадом. – Если, например, больной перед своей отложенной смертью успеет заразить еще кого-нибудь, а этому «кому-то» суждено, предположим, нажать на красную кнопку грядущей ядерной войны, а теперь он помрет и война начнется позже или не начнется вообще, то различия будут столь велики, что миры не смогут сойтись никогда и станут параллельно-различными.
– Охренеть как интересно, – согласился Александр Александрович. – Вы, случаем, не писатель?
– Увы, теперь даже и не читатель. Вряд ли вы станете возражать против того, что последнее время читать решительно нечего, на фоне современных авторов даже Казанцев с Кочетовым кажутся чуть ли не Ефремовыми и Симоновыми, но я, с вашего позволения, продолжу. Итак, параллельно-различные миры существуют, и в них возможны путешествия во времени, но с двумя ограничениями. Во-первых, путешествовать может только информация, но никак не материальные объекты, имеющие отличную от нуля массу. Во-вторых, переброс информационных пакетов возможен только в момент, когда вероятность образования нового параллельно-различного мира достаточно велика. Но зато эти самые пакеты могут быть сколь угодно велики – вплоть до полного слепка личности человека. Этот пакет можно внедрить в мозг умирающего, и он с достаточно высокой степенью вероятности поможет выжить реципиенту, если у донора не было той болезни, от которой реципиент скончался. Однако тут есть определенные технические трудности. В частности, для путешествия в прошлое нужно одновременно отправить соизмеримый по объему пакет в будущее. И наоборот. Нечто вроде третьего закона Ньютона. Так вот, лично мне позарез нужно в будущее, и я предлагаю вам – разумеется, чисто теоретически – прикинуть, кого из ранее живущих людей вы согласились бы заменить в момент их смерти, то есть переместиться сознанием в прошлое. При этом, как я уже говорил, информационный пакет гарантированно даст возможность подвергшемуся его воздействию организму справиться со смертельной болезнью. Но он, в смысле организм, должен быть комплектным, то есть тела казненных или погибших от взрыва лучше не использовать. Могут не реанимироваться. Временной диапазон – от ста двадцати до ста восьмидесяти лет назад.
– Читал про такое, – кивнул Смолянинов, – и не раз. Я бы сказал, очень даже не раз. Однако вопросы все равно есть. Первый – сохранятся ли воспоминания реципиента?
– Нет, они исчезнут полностью. Даже условные рефлексы и те заменятся на ваши.
– Второй вопрос. Как требуется обозначить выбранную личность? Нужны ли полные, так сказать, анкетные данные?
– Нет, что вы. Вполне хватит набора сведений, описывающих только этого человека и никого более. Например, определение «одноглазый алкоголик из деревни Гадюкино» будет достаточным, если за всю историю существования упомянутого населенного пункта таковой там был только один. Если же их было более одного, потребуется указать еще и порядковый номер.
– И, наконец, третий вопрос. Почему, если изложенное вами правда, вы выбрали именно меня?
– Да потому, что к подобному способен далеко не каждый! В лучшем случае один из тысячи, и поди еще этих способных найди. А у меня почти не осталось времени на поиски – рак желудка. И тут вы мне на пути попадаетесь, так недолго и поверить в высшие силы. Да и у вас дней впереди тоже не очень много – если с вами приключится второй инфаркт, то шансы выжить после него, учитывая недавно произведенную оптимизацию системы здравоохранения, не так уж велики.
– Ладненько, – усмехнулся убеждаемый, – будем считать, что я вам поверил и проникся. Насколько я понял, выбор реципиента нужно сделать прямо сейчас?
– Да, только учтите, что в ваших же интересах выбрать тело как можно моложе.
– Это понятно, в старого кривого алкаша из Гадюкино, да еще в момент, когда он, к восторгу окружающих, наконец-то отбросит копыта, меня вселяться не тянет. В младенцев тоже можно?
– Они что, не люди? Конечно. Итак, кого же выберете, если вдруг то, что я вам предложил, вопреки всему окажется реальностью? Если вам так удобнее, считайте это чисто умозрительным экспериментом.
– Ну так вроде договорились уже, что я вам поверил. Лучше вот что скажите, перед тем как я назову своего кандидата: как там у меня будет с компанией? Вы же явно не бог, они раком не болеют. А что сделал один человек, в большинстве случаев сможет повторить и другой. Не окажется ли так, что в тех временах скоро станет не протолкнуться от вселенцев? К тому же они явно не полезут в тела умерших от голода крестьян, а постараются проникнуть в высшие слои общества – как я, например, постараюсь. Вот так посмотришь – вроде перед тобой граф с приличной родословной, а на самом деле это старая проститутка из Биробиджана или даже думский депутат. В общем, сколько там предполагается, так сказать, собратьев по духу? Хотя бы порядок цифр назовите, если нетрудно.
– Порядок – ноль, – усмехнулся Шахерезад, – то есть вы там будете единственным в своем роде. Да, я не бог, но подобный мне в мире может быть только один. Просто потому, что самим фактом своего существования он блокирует инициацию всех других, имеющих потенциальные способности. Впрочем, их очень мало, на всю Землю хорошо если наберется десятка два. Вот когда я этот мир покину, может, мое место кто-нибудь и займет, хоть и не сразу, потому как одних способностей мало, им нужна аппаратная поддержка, а ее просто так не обеспечишь. Но вас он даже в случае инициации не сможет побеспокоить никак, ибо отправлять информпакеты можно только в прошлое и будущее своего мира. Там же, где вы займете чье-то место, почти сразу образуется новый, параллельно-различный. Вы удовлетворены? Тогда назовите своего кандидата, пожалуйста.
Смолянинов сделал глубокий вдох, помолчал и решительно сказал:
– Александр Александрович Романов, умерший в раннем детстве. Второй сын цесаревича Александра Александровича, будущего императора Александра Третьего.
На тела двух пожилых мужчин, привалившихся друг к другу на скамейке в сквере посередине Нахимовского проспекта, обратили внимание только ближе к полудню. Приехавшая «Скорая» зафиксировала смерть – у одного от обширного инфаркта, а у второго от острой сердечной недостаточности. И никто не обратил внимания на валяющийся под лавкой кусок обгорелой пластмассы. Это было все, что осталось после самоликвидации от небольшого прибора, с которым перед смертью оперировал тот, кого собеседник назвал Шахерезадом.
Глава 1
Похоже, меня и в этот раз успели откачать… примерно так я подумал, когда ко мне вернулось сознание. Интересно, с операцией это произошло или без таковой? Похоже, что без, потому как никаких последствий наркоза вроде не ощущается, да и ни сердце, ни вообще в груди ничего не болит. Даже как-то странно, честное слово. Правда, побаливает голова, но вполне терпимо – будь я у себя дома, даже не полез бы за пенталгином. Так, ладно, но где я вообще-то нахожусь?
Попытка открыть глаза удалась, но не принесла почти никаких результатов. Во-первых, видел я почему-то очень смазано и расплывчато, а во-вторых, вокруг было довольно темно. Примерно как в больнице ночью, когда горит только слабое дежурное освещение. Хорошо, пусть сейчас ночь, но с глазами-то у меня что? Вот уж на что до сих пор не было особых поводов жаловаться, так это на них. Несколько раз моргнул – и картина стала гораздо резче. Оказывается, мне мешали смотреть слезы? С чего бы я тут, не приходя в сознание, рыдал как крокодил, совершенно непонятно. Но это не столь интересно, как то, что меня окружает. Сейчас ясно видно, что я лежу на очень большой кровати, весь обмотанный тряпками, а рядом стена. Разглядеть больше мешала полутьма, причем какая-то желтоватая и слегка мерцающая. Кажется, именно такой свет давала плохо отрегулированная керосиновая лампа, вспомнил далекое деревенское детство я. Хорошо, но зачем меня так всего замотали? Жарко же!
Я попытался позвать сестру или врача, но, к моему изумлению, получилось только какое-то еле слышное невнятное мяуканье. Однако удалось высвободить левую руку… и только тут я начал понимать, что со мной случилось. Рука была не моя! Пухленькая такая, со складочками – в общем, совершенно детская. И слушалась она меня не очень – пальцы сжимались и разжимались только вместе, а по отдельности никак. Так что же, этот хренов Ша… блин… херезад – он действительно ухитрился отправить мое сознание в чье-то детское тело?
От полноты чувств я позволил себе произнести краткую нецензурную тираду… точнее, попытался. Получилось же что-то вроде жалобного «бя-я-я…». Однако оно было услышано, и где-то рядом оглушительно завопили:
– Господи, живой ангелочек-то! Жи-и-вой!!!
Зато сейчас, кажется, оглохнет, мысленно продолжил я. Невидимая же тетка не унималась:
– Доктора, доктора скорее верните! И их высочеств! И вовсе он ничего не помер, живехонек ненаглядный наш!
Ага, прикинул я. Вопль про высочеств явно намекает, что меня, в смысле информационный пакет с моим сознанием, закинули, куда и было заказано, то есть в тело второго сына цесаревича Александра. Причем, похоже, сразу после остановки его сердечка, которое в результате тут же запустилось по новой, потому как иначе эта голосистая тетка не стала бы впадать в такой экстаз только оттого, что я жив. Вот именно – жив! И это будет продолжаться не до ближайшего инфаркта, как я считал еще час назад, а несколько десятилетий! Уже одно это искупало все неудобства, связанные с переселением сознания в тело десятимесячного ребенка. Который вообще-то практически умер от менингита, но Шахерезад обещал мне почти стопроцентный иммунитет к той болезни, что свела в могилу реципиента. Жалко, я не знаю, какой именно менингит был у маленького Александра, то есть уже меня – туберкулезный или еще какой-нибудь. Потому как получить иммунитет против туберкулеза было бы очень кстати, в высшем свете им болели многие. Эх, мне бы хоть полдня на подготовку! А то ведь все пришлось решать в течение буквально пяти минут, да еще и не веря в реальность предложенного.
Помнится, раздумья над ответом неожиданному утреннему собеседнику заняли совсем немного времени. Ведь требовался безвременно умерший ребенок из семьи с достаточно высоким положением в обществе, причем это событие должно укладываться в обозначенные временные рамки. Навскидку я смог припомнить всего двоих, да и то первый почти сразу отсеялся. Это был сын императора Александра Второго, Николай, умерший молодым в Ницце. Так ведь молодым же, а не младенцем! То есть он уже владел несколькими иностранными языками, имел вполне сформировавшийся почерк, массу знакомых, знающих его очень неплохо, – и даже невесту, в конце-то концов! А я в упор не представляю себе правил дореформенной орфографии, и единственный выход – симулировать полную амнезию. Нет, это не подходит, но я вовремя вспомнил, что был и еще один кандидат в реципиенты, подходящий по всем статьям. Да заодно еще и тезка, так что не придется привыкать к новому имени. Фамилия, правда, другая и до моей по звучности немного не дотягивает, но ничего, и такая сойдет. Вот, значит, этого мальца и назвал, а теперь, как выяснилось, мне тут предстоит жить.
Тем временем в комнате, где я лежал, стало довольно многолюдно. И заметно светлее – вошедшие, похоже, принесли еще несколько ламп. Или свечей, я не видел. Меня наконец-то распутали из тряпок, и сильно пахнущий каким-то одеколоном мужчина начал меня мять, переворачивать и прослушивать при помощи маленькой трубочки с раструбом – кажется, это был стетоскоп. Наконец он отлип от меня, выпрямился и довольно растерянно заявил:
– Ваше высочество, это просто какое-то чудо. Разумеется, до полного выздоровления пациенту еще далеко, этот процесс может затянуться на месяц или более, но кризис совершенно явно миновал.
– Чудо, говоришь? – уточнил чей-то внушительный бас. – А почему бы и нет, во здравие ведь молились очень усердно. И не только мы, грешные, но и святой жизни люди. Доктор, делайте все необходимое для скорейшего выздоровления маленького Саши. Господа, пойдем – мы, кажется, здесь мешаем.
Потом этот человек сказал еще что-то, но уже, насколько я смог понять, по-французски. Ему на том же языке ответила женщина, причем явно не та, что недавно тут орала. Кажется, это были мои родители. Впрочем, почти все довольно быстро ушли, оставив в комнате врача и тетку, которую я решил считать нянькой. А мне просто неудержимо захотелось спать. Последняя мысль была – если я вдруг проснусь на той скамейке посреди Нахимовского проспекта, вот это будет облом! Прямо хоть сразу идти топиться, так ведь ближайший пруд довольно далеко, аж за Черемушкинским рынком.
Однако проснулся я в том же теле, в коем засыпал, и в той же комнате. Уже светало. Я попытался повернуться, и мне это довольно быстро удалось – тело слушалось заметно лучше, чем сразу после переноса. Теперь я смог рассмотреть не только стену, рядом с которой находилась моя кровать, но и большую часть комнаты. Так, доктор, похоже, умаялся и дремлет в кресле. Няньки, или кто там эта голосистая, вообще не видно. Что ж, пока обстановка спокойная, можно немного поразмышлять на тему, как жить дальше.
Что не вызывало у меня ни малейшего сомнения – так это то, что Сашенька Романов должен расти совершенно обычным ребенком. Упаси господь, никакого вундеркиндства! Жалко, что в десять месяцев дети еще не говорят, поэтому и пытаться не надо, по крайней мере на людях. А когда они, кстати, начинают? Помнится, мой сын начал болтать года в три, и жена беспокоилась, якобы это поздно. Как же давно это было – сорок пять лет тому назад! Однако смотреть следует в нынешнее будущее, а не предыдущее прошлое. Насколько я помню, книжка Чуковского про перлы детей называется «От двух до пяти», из чего можно сделать вывод, что человек начинает разговаривать в два года. Значит, решено – до второго дня рождения никому ни слова, а вот после него можно будет потихоньку начинать, но без фанатизма. Например, слово «эксгибиционизм» в моих устах может вызвать ненужные вопросы у окружающих. Да и более простые, но менее цензурные слова тоже, так что придется внимательно следить за базаром. Это, пожалуй, будет не так уж трудно – ведь я уже не в двадцать первом веке, где большинство действий власти можно комментировать только упомянутым выше способом.
Далее, чем будет интересоваться второй сын наследника престола, когда хоть немного подрастет? Скорее всего, математикой, физикой, химией и инженерным делом, хоть это и сильно удивит родных и близких. Но идти по накатанной стезе, то есть готовиться к армейской службе, мне совершенно не хотелось. Ведь служить-то придется в гвардии, а она, насколько я уяснил из всяких исторических и псевдоисторических книжек, твердо стояла на четырех китах – картах, разврате, безудержном пьянстве и строевой подготовке. И если с первым я при каких-то условиях еще мог бы смириться, то со вторым, третьим и особенно четвертым – никогда. Пусть всем этим старший брат Николай занимается, а я не наследник престола, можно и увильнуть от гвардейской карьеры. Значит, придется увлечься техникой и даже изобрести что-нибудь этакое, сравнительно безобидное. Вроде велосипеда. Ведь не все великие князья шли по военной линии! Кто-то, как мне помнится, был неплохим поэтом, а какой-то другой ухитрился сделать имя в археологии. И в архитектуре кто-то из Романовых вроде успел засветиться, так что пусть для разнообразия среди них появится еще и один инженер.
Да уж… если бы мои теперешние мысли стали известны в двадцать первом веке, многие впали бы в тягостное недоумение. Мне, по их мнению, следовало срочно начинать строить планы спасения России и расширения ее во все стороны, включая верх и низ. Как же можно пренебрегать такой задачей?
Да запросто, ответил бы я любопытствующим. Например, вдруг поставленная задача вообще не имеет решения? Вот это и следует прояснить в первую очередь, а уж только потом начинать прикидывать, кого спасать и куда расширяться. И вообще думать сейчас нужно не о глобальных проблемах, а о том, как прожить первые несколько лет. Ни с кем толком не разговаривая, ничего не читая и вообще с минимальными сведениями об окружающем мире. Хотя, с другой стороны, все люди, и я в том числе, однажды побывали в такой ситуации, и ничего. Если кто и помер, так явно не от скуки, а остальные не жаловались. Так что не бойся, Саша, прорвемся!
Мне уже давно хотелось есть, а тут вдруг резко и со страшной силой захотелось совершить обратный процесс. Я набрал полную грудь воздуха, поднатужился и заорал. Получилось не как ночью, а громко, звонко и переливчато. Ну не гадить же под себя в постели! Пусть хоть на руки возьмут – младенец же, не надорвутся сначала поднять, а потом почиститься.
Глава 2
Вот она и закончилась, золотая пора младенчества, про которую, кстати, никто из хоть сколько-нибудь заметных классиков вроде бы ничего не писал. Наверное, таланта не хватило – я бы, например, точно не взялся такое описывать. И, значит, началось детство. За ним, насколько я в курсе, наступит отрочество, потом юность. Правда, кто из Толстых написал серию повестей с такими названиями, припомнить мне не удалось, в прошлой жизни я этого банально не знал. Если бы знал, обязательно вспомнил бы, ибо память младенца – это, честно вам скажу, что-то с чем-то. Главное – сообразить, что ты это помнишь, а потом воспоминания пойдут сами собой и уже не потеряются. Теперь я понимаю, почему кто-то очень известный (кто именно – не в курсе, так как никогда не интересовался) заявил, что в младенчестве все люди являются гениями. Дураками они становятся потом, повзрослев. В общем, только скромность могла удержать меня от признания своей гениальности в самом начале второй жизни. Могла бы, но не стала ввиду своего отсутствия. Впрочем, так я считал исключительно молча, про себя. Для того чтобы не говорить подобное вслух, скромность была не нужна, хватало простой осторожности.
Алик Романов, то есть я, рос спокойным и молчаливым ребенком. До двух лет он в полном соответствии с планами вообще не говорил. И даже немного подзатянул свое молчание, потому как дату моего рождения мне тогда никто не сказал, да и узнать, какое сегодня число, было не так просто. Но я спохватился почти вовремя и начал, причем, как оказалось, не очень правильно. В словах «папа» и «мама» ударение здесь было положено ставить на втором слоге. Хорошо хоть «няня» произносилась по-человечески!
Потом я быстро освоил «да» и «нет», и последним приходилось пользоваться значительно чаще. Дело в том, что окружающие постоянно хотели обозвать меня какими-то совершенно неподходящими кличками. Ладно, когда кормилица звала «ангелочком» – это прекратилось само собой вместе с переходом на нормальное питание. А, скажем, «Сандро» – вам такое понравится? Вот и мне тоже нет. Просто Сашей меня почему-то никто не звал, так что во избежание чего-нибудь худшего пришлось согласиться на Алика. Так меня назвал старший брат Ники, с которым мы стали очень дружны. А как иначе – это же будущий император Николай Второй! Впрочем, пока он даже не цесаревич, так как дедушка, Александр Второй, еще живехонек, чтоб ему пусто было с его неизвестно каким местом придуманными реформами. Отчего, блин, эти народовольцы такие уроды, что покушение у них удастся только с седьмого раза? В Америке вон, как понадобилось, так сразу Авраама своего Линкольна шлепнули, и без всяких неудачных попыток. Правильно их в моем мире повесили – страшно далеки они были от народа. Не был бы Каракозов столь безруким и не промахнись он в царя еще в шестьдесят шестом году, осталась бы Аляска русской, уж мой отец-то ее точно продавать не стал бы. И, возвращаясь к деду, даже первая жена Александра Освободителя еще жива, что меня особенно напрягало. Дело в том, что императрице вскорости предстояло умереть от туберкулеза, а это означало, что он, скорее всего, уже перешел в открытую стадию. Хорошо хоть, что мне удалось заранее вспомнить, как она выглядела – слава безукоризненной младенческой памяти, видел-то ее портрет я в прошлой жизни всего раз и особого внимания тогда на него не обратил. Однако узнал сразу, как только эта разносчица палочек Коха зашла в комнату, и на всякий случай закатил истерику, благо возраст позволял. В общем, мне удалось избежать объятий и обливаний слезами и прочими выделениями, а вот Николаю – нет. И маленький Жоржи, в другом мире будущий цесаревич Георгий, тоже не успел спрятаться. Не исключено, что именно от бабушки он и подхватил туберкулез, который в конце концов сведет его в могилу на переломе веков. Оставалось только радоваться, что императрица посетила Аничков дворец, где жила наша семья, всего раз и вообще много времени проводила в Крыму и в Италии.
К трем годам я в первом приближении составил планы на ближайшее десятилетие. Главной задачей было признано завоевание полного доверия старшего брата и его воспитание в требуемом ключе.
Разумеется, я прекрасно знал, как в случае отсутствия дополнительного влияния с моей стороны будет править Ники и чего добьется своим правлением. Первое время я даже потихоньку прикидывал, можно ли его как-нибудь прибить и не спалиться при этом, чтобы на трон, когда придет время, сел уже не он, а я. Но, подумав, признал подобный образ действий неоптимальным. Ведь Николай сейчас никто! И что из него вырастет, в немалой степени зависит и от меня в том числе. А вот я уже вполне сформировавшаяся личность, и сомнительно, что здесь мне удастся радикально перевоспитаться. Без этого же мои перспективы выглядят не очень радужно – уж свои-то недостатки я знаю неплохо. Главный из них – почти полное отсутствие способностей к руководству. То есть стоять во главе небольшого коллектива единомышленников у меня выйдет, это проверено. А вот командовать произвольно подобранными людьми, да еще если им не нравится то, чем предстоит заниматься, – нет. К сожалению, в этом я тоже имел возможность убедиться на практике, когда меня чуть ли не с позором турнули из замзавотделом обратно в ведущие инженеры. Причем, что самое обидное, это было совершенно справедливо. Так что пусть лучше Ники приобретает качества, коих у него в другой истории не было, и садится на трон, а я скромненько так постою рядом, время от времени подавая ценные советы. Если же у меня ничего не выйдет и старший брат вырастет таким же недоумком, что и в моей истории, тогда и прикинем, что с ним вдруг ни с того ни с сего случится – несчастный случай на водах, смертельная болезнь или даже несчастная любовь, от которой он, к изумлению окружающих, возьмет и застрелится.
Кроме того, надо будет заранее подготовить пути отхода куда-нибудь в Новую Зеландию, где в ближайшие сто с лишним лет точно не будет ни войн, ни революций. И всяких ядовитых гадов там тоже нет, в отличие от соседней Австралии. Но это на совсем уж крайний случай, да и заниматься этим придется еще не скоро. Сначала должны кончиться не только детство с отрочеством, но и юность.
Однако дальнейшие раздумья привели к пониманию, что первоначальные планы нуждаются в корректировке. Помните, там было насчет не выделяться? Так вот, этот пункт вступал в противоречие с необходимостью приобрести влияние на Николая. Ибо сделать это проще всего было, отвечая на вопросы, которые он в силу пробудившегося детского любопытства задавал всем и про все, но приемлемых ответов не получал почти никогда. От него либо отмахивались, либо начинали сюсюкать. Так пусть у него появится стойкая привычка – если что непонятно, надо идти к Алику и спрашивать! Брат ответит всегда, даже если будет занят.
Да, но ведь тогда довольно скоро придется ответить на вопрос – а откуда я все это знаю? И, значит, чтобы уверенно сообщить «из книг», надо в хорошем темпе научиться читать. Или, если точнее, суметь достаточно убедительно объяснить окружающим, когда и как у меня вдруг появилось такое умение.
Это оказалось не так трудно. Всякий раз, когда я видел кого-то с книгой или газетой, следовала просьба показать мне буквы – мол, очень хочется научиться читать. Некоторые показывали, и вскоре об этом узнал отец.
– Да что же ты, Алик, все норовишь вперед забежать? – добродушно вопросил он. – Подойдет время, и начнешь учиться, еще небось и от уроков станешь отлынивать. А пока рано.
– И что мне делать? – состроил я самое огорченное лицо, какое смог. – Я ведь уже научился читать!
– Врешь, поди, – усмехнулся родитель. – Что, точно не врешь? А пошли-ка со мной в кабинет, тут недалеко.
Там я еще не бывал, так что, зайдя, с интересом осмотрелся. Впрочем, особо и смотреть-то было не на что – кабинетом явно пользовались очень редко. Похоже, цесаревич, а мой отец сейчас пребывал именно в этом статусе, канцелярскими делами не перегружен.
Тем временем родитель достал с полки тоненькую книжицу, раскрыл ее, ткнул мне под нос и предложил:
– Читай, Алик, раз говоришь, что умеешь.
Я начал, стараясь делать это по складам, с заиканиями и ошибками:
Ф-ф… флаги ве-е-е-ют на Бо… спо… Босфоре,
Пушки пры… пра… здни… чно зву… чат…
Небо я…сно, бля… бле… щет море,
И ликует Царе…град!
Последнюю строчку четверостишия я специально прочел почти без задержек и с гордым видом. Отец был глубоко изумлен.
– Ну, Алик, ты и даешь! Ведь четыре года только два месяца назад стукнуло, а вон уже как шпаришь! В кого бы это ты у меня такой умный?
После чего он немного смущенно хмыкнул – видимо, сам понял некоторую двусмысленность последней фразы.
– В родителей, – подхалимским тоном ответил я.
– Хм… а что ты еще умеешь?
– Сочинять сказки! – приступил я к поэтапной реализации своих планов. – Одну уже почти совсем сочинил, завтра закончу и расскажу Ники. Можно?
– Ого… а нам с маман разрешишь послушать?
– Конечно!
– Тогда завтра после полдника и начнешь.
Вообще-то насчет «сочинил» – это было в значительной мере преувеличение. Как я уже говорил, детская память работала великолепно, и те книги, которые в прошлой жизни не раз перечитывались, я мог воспроизвести почти дословно. То есть страницы просто появлялись перед моим мысленным взором, и только в отдельных местах текст слегка расплывался. Но конкретно в «Волшебнике Изумрудного города» таких мест было совсем немного. К тому же я в общих чертах помнил, что там происходило, и смогу как-нибудь пересказать своими словами – надеюсь, получится не сильно хуже, чем у Волкова. Анахронизмов же в этой сказке нет, и ее можно будет читать один к одному. А вот с той, что планировалась потом – «Приключения Незнайки», – придется немного поработать, дабы привести ее в соответствие с реалиями времени.
В том, что я решил интенсифицировать приобретение авторитета в глазах старшего, хоть и всего на год, брата, была заслуга и наших с ним родителей. Дело в том, что они наконец-то начали говорить между собой по-русски – по крайней мере, в моем присутствии. А то ведь первое время шел сплошной французский, на котором я знал от силы два десятка слов, и все. Но, видимо, бывшая принцесса Дагмара, а ныне великая княгиня Мария Федоровна, наконец-то настолько выучила язык своей новой родины, что, к большой радости отца, начала использовать его постоянно. И как-то раз мне удалось подслушать разговор о том, что пора бы к детям прикрепить постоянного воспитателя, причем кандидатура у матери уже имелась. Это был какой-то Чарльз Хис.
Мне это сразу не понравилось. Во-первых, имя совершенно не вызывало подозрений в том, что его носитель русский. Во-вторых, оказалось, что в прошлой жизни я о нем читал, хоть и очень немного. А сейчас вспомнил. Типа это был простой человек, далекий от придворных интриг и увлекающийся рисованием. Он относился к детям Александра с искренней теплотой, и они в ответ его не менее искренне уважали. Вот, собственно, и все, но мне было достаточно. Потому как я вспомнил еще и то, что многие подозревали – мол, Николай Второй думает по-английски и только потом переводит мысли на русский. Действительно, язык Туманного Альбиона он знал уж всяко не хуже родного, тому есть много подтверждений. И чего в этом хорошего, спрашивается? Нет, дорогой братец, коли решено, что будущего императора должен воспитывать я, то так тому и быть. И, значит, к моменту появления в Аничковом дворце упомянутого Хиса младший брат, то есть Алик, уже должен стать в глазах Ники почти непререкаемым авторитетом. А то набегут тут всякие, навоспитывают, и кто за них расхлебывать последствия будет? Сам-то Хис небось помрет еще до революции пятого года.
Ближе к вечеру вся семья цесаревича – он сам, его жена Мария Федоровна, старший сын Николай, средний – Александр, то есть я, и даже маленький Жоржи, которому еще не исполнилось трех лет, собралась в комнате, где обычно мы с Ники играли, расселись вдоль стены и уставились на меня. Я подошел к небольшому столику, где стоял графин воды, налил в стакан, выпил, сдержанно кашлянул и начал:
– Итак, сказка называется «Волшебник Изумрудного города». Вот, значит, в далекой стране Америке жила девочка Элли…
Тут, конечно, знатоки, если бы таковые нашлись в девятнадцатом веке, обязательно сказали бы мне, что у Волкова сказка начинается немного не так. Да в курсе я! Но пришлось нести отсебятину, ибо про Канзас малолетний Алик знать никак не мог. И про саму Америку-то придется придумывать, что я это слово от кого-то слышал и запомнил. Если спросят, конечно.
Дальше повествование потекло гладко, но продолжалось это сравнительно недолго. Нет, помнил-то я все прекрасно, но внезапно оказалось, что к длительным речам моя детская глотка совершенно не готова. Уже на встрече Элли с жевунами начало першить в горле, и вода, которой я выхлебал почти полграфина, помогала не очень. По плану в первый день у меня было дойти до людоеда, но уже к моменту посещения Тотошкой пещеры Гингемы я понял, что это волюнтаризм. И заодно преисполнился запоздалым уважением к Брежневу, который с полупарализованной челюстью и вообще стоя одной ногой в могиле – ухитрялся зачитывать многочасовые отчетные доклады. Мало того, выпитая вода как-то очень быстро прошла весь цикл по организму и начала проситься наружу. То есть про встречу со Страшилой я рассказывал не только вконец охрипшим голосом, но еще и слегка приплясывая на месте. В общем, вынужден был там и закончить сегодняшнюю порцию сказки, иначе мог произойти конфуз.
Но все же, несмотря на означенные мелкие недостатки, выступление мое имело большой успех. Причем не только у Ники, которому, собственно говоря, оно и было предназначено, но и у отца тоже. Он заявил, что ему очень интересно и чтобы я, значит, без него продолжение не рассказывал. Но вот мать, как мне показалось, смотрела на меня несколько странно. Неужели я в чем-то прокололся? А, ерунда – может же у ребенка быть не по годам развитая фантазия! Он ведь им не принцип работы двухконтурного турбореактивного двигателя объяснял. Хотя, между прочим, мог бы – по профессии я авиационный инженер, причем вплоть до инфаркта работавший по специальности. Однако такое если и случится, то очень не скоро, и адресовано оно будет не родителям, а пока первоочередная задача – составить новый план чтения по дням, учитывающий реалии моего нежного возраста. В первый день, как я прикинул, была рассказана примерно одна восьмая часть всей книги, но это потребовало от меня слишком уж больших усилий. Значит, теперь следует озвучивать по две, максимум три главы в день, тогда на всю книгу потребуется дней десять. А ведь когда-то, в далеком будущем, читая «Волшебника» сыну, я уложился в пять вечеров! Вот только было мне тогда отнюдь не четыре с небольшим года от роду.
Реально вся эпопея с чтением заняла две недели, и в основном из-за отца. У него просто не было времени слушать меня каждый вечер, а без него он просил не рассказывать, так что пришлось делать перерывы. И закончились мои выступления хоть и примерно так, как предполагалось, но все же не совсем. Я-то думал, что насчет воздушного шара ко мне пристанет Николай, и подготовил порцию объяснений о том, как это устройство летает, а заодно озаботился придумыванием отмазок насчет того, где я все это узнал. Но рассчитаны-то все эти аргументы были на Николая! Однако первым начал спрашивать отец, наследник престола Александр Александрович.
Сначала я немного офигел, а потом ушел в глухую оборону. Мол, мое дело придумать сказку так, чтобы ее было интересно слушать. А уж как там устроены летающие шары, пусть слушатели додумывают сами.
Вот только хоть и очень поверхностное, но все же знание основ тактики конкретно в этом случае меня немного подвело. Ведь согласно канонам военной науки, после успешной обороны нужно переходить в контрнаступление! Ну я и попросил рассказать отца, как на самом деле выглядят воздушные шары и почему они летают. Кто же знал, что цесаревича так смутит неспособность ответить на вопрос своего сына! А отец явно смутился. Потом сказал, что прямо так, с кондачка, он мне рассказывать ничего не будет – мол, сначала надо подумать, вспомнить, прикинуть, что к чему. И вообще, как я смотрю на то, чтобы к нам пришел человек, знающий о воздушных шарах все, и поделился своими знаниями?
Я отнесся к предложению отца с тщательно разыгранным восторгом, Николай тоже был не против. Меня очень интересовал вопрос: кого папаня притащит в качестве специалиста по аэронавике?
Действительность превзошла самые смелые ожидания. В середине осени в Аничков дворец был приглашен Дмитрий Иванович Менделеев. Интересно, отец знал, что тот как раз в это время разрабатывал проект первого в мире стратостата с герметичной кабиной, или все получилось случайно?
Глава 3
Надо сказать, что историю техники, а в особенности авиации, я знаю весьма неплохо, потому как специально изучал. А вот общую историю – всего лишь читал на досуге, а это несколько иное. То есть в чем-то я был весьма сведущ, если оно меня в свое время заинтересовало. Но никакой системы в моих исторических познаниях не имелось. Например, я тупо не имел понятия, что происходило в России от момента продажи Аляски и до самой Русско-турецкой войны. То есть мраком тайны оказались покрыты те самые годы, во время которых началась моя вторая жизнь. При желании в этом можно было усмотреть и положительный момент – ведь коли я ничего не знаю, то и разболтать не смогу! И никому не придется объяснять, с чего это вдруг на меня накатил дар предвидения, да еще в столь нежном возрасте.
В общем, я просто жил, наблюдал окружающее и делал выводы. Некоторые из них напрямую касались моих родителей. Например, в той жизни я неоднократно читал, что императрица Мария Федоровна была очень маленького роста. Ну да, рядом с отцом, который вымахал явно за метр девяносто и при этом не отличался избыточной утонченностью облика, она выглядела невысокой. По моим измерениям (а их, между прочим, было очень нелегко произвести, да еще так, чтобы мать ничего не заметила) ее рост составлял от метра шестидесяти до метра шестидесяти двух. Вполне нормально, особенно для девятнадцатого века, еще не затронутого акселерацией. Супруга, скончавшаяся за три года до переселения моего сознания в иные времена и молодое тело, была примерно такого роста, и ничего. Хотя здесь маман, кажется, все же немного комплексовала, из-за чего всегда носила высоченные прически, зрительно увеличивающие рост.
Еще одно наблюдение удалось сделать относительно отношения родителей друг к другу. Все материалы, прочитанные мной в двадцатом и двадцать первом веках, однозначно утверждали, что Александр Третий жил в любви и согласии со своей женой. Так вот, согласие действительно было. Довольно часто, но не всегда. В частности, великой княгине не очень понравилось увлечение двух старших сыновей воздушными шарами, но отец вопреки мнению жены нам с Николаем в этом помогал по мере возможностей. А вот хоть сколько-нибудь заметной любви между супругами явно не замечалось. Не исключено, что причиной этого был их второй сын Александр, в данный момент я.
Ведь когда в другой истории он, не будучи мной, умер младенцем, это было большое горе для обоих родителей, которое, скорее всего, их сильно сблизило. А тут сын выжил, горя не приключилось, и, как следствие, особого сближения тоже. К добру это или нет, я пока однозначно не решил.
Как уже говорилось, Марии Федоровне не очень понравилось то, что мы с Ники под руководством иногда приезжавшего в Аничков дворец Менделеева и при активном попустительстве ее мужа начали созидать воздушный шар. Причем довольно большой – диаметром семь футов, то есть чуть больше двух метров. В какой-то мере я ее понимал. Если бы в прошлой жизни кто-нибудь оккупировал самую большую комнату моей малогабаритной трешки и на три месяца развел бы там бардак из обрезков, обрывков, обломков, банок с полузасохшим столярным клеем (а он, между прочим, пахнет, и не сказать что розами) и прочими отходами безудержного творчества, я бы это тоже не одобрил. Причем, скорее всего, далеко не так мягко, как маман, а сразу матом – и далее вплоть до рукоприкладства. Правда, умеренность ее недовольства в значительной мере объяснялась тем, что комнат во дворце было очень много. По моим предварительным подсчетам – до хрена, и под изготовление шара мы заняли далеко не самую большую, но зато одну из самых неудобно расположенных.
Вообще-то всю эту возню с шаром я не планировал. Если бы, как предполагалось, им заинтересовался один Николай, я бы по-быстрому склеил ему нечто вроде китайского летучего бумажного фонарика, благо в прошлой жизни неоднократно делал такие сначала для сына, а потом для внучки. Но вот к тому, что шаром заинтересуется отец, да еще и притащит к нам во дворец Менделеева, я был не готов. Впрочем, сам Дмитрий Иванович, как выяснилось, был готов еще меньше. Он, наверное, не предполагал, что тот, кому надо рассказать о состоянии дел в аэронавтике, столь молод. К тому же поначалу беседа была затруднена тем, что и меня, и отца он называл высочествами, и было не всегда понятно, к кому именно обращается ученый. Но потом все помаленьку утряслось, я в силу юного возраста стал просто Александром, и беседа свернула в конструктивное русло. Менделеев объяснил мне, что летучий воздух действительно существует в природе и называется водородом. Кроме того, если обычный воздух достаточно сильно нагреть, он тоже становится летучим. Но почему-то, когда я спросил о подъемной силе, в последний момент едва успев выкинуть из вопроса слово «удельная», Дмитрий Иванович впал в недоумение и ответил не сразу. Но все же мне было сообщено, что один кубический фут водорода может поднять четверть фунта груза, а такой же объем горячего воздуха примерно в два – два с половиной раза меньше. Из чего следует, что воздушный шар лучше наполнять водородом.
Ага, подумал я, и доживет такой только до первой искры от статики. Но сказал другое, причем, к сожалению, опять не подумав:
– Но ведь мы же собираемся клеить шар из бумаги!
– И что? – не въехал Менделеев.
А я понял, что надо как-то выкручиваться. Ведь не рассказывать же Дмитрию Ивановичу, как его малолетний собеседник в тысяча девятьсот семьдесят каком-то году уже пытался надуть бумажный шар водородом и ничего хорошего из этого не вышло.
– Ну-у, – заблеял я, – наверное, раз этот водород летучий, то, наверное, и очень текучий тоже? Вот он возьмет и утечет в щели, кои мы не заметим при склейке.
Видимо, Менделеев до сих пор бумажных шаров не клеил, потому как на то, чтобы сообразить – водород действительно будет утекать в щели, а для теплового шара с непрерывным подогревом это не очень важно, ему потребовалось почти полминуты.
– Да, – сказал он, – вы, похоже, правы, Александр. Бумажный шар предпочтительно делать тепловым.
Я с тревогой покосился на отца – а вдруг он что-нибудь заподозрит? Однако родителя буквально распирало от гордости за то, что его отпрыск почти на равных беседует с научной звездой первой величины. И даже, кажется, в чем-то оную слегка уел. А маман, к моему счастью, на беседе не присутствовала.
– Но тогда, чтобы полететь, такой шар должен быть достаточно большим, – продолжил Менделеев. – Полагаю, не менее пяти футов в диаметре.
Блин, мысленно застонал я, хорошо хоть дядя не дирижабль «Гинденбург» предлагает строить. Ведь есть же тут тонкая и легкая папиросная бумага, сам видел! А из такой можно за полчаса склеить нечто вроде мешка с огрызком свечи в качестве нагревателя, и все это прекрасно полетит.
Зато Николай от предполагаемых размеров шара был в восторге, и я, вспомнив, что вообще-то целью всей этой возни является произведение впечатления именно на него, предложил:
– Наверно, лучше немного побольше. Там же внизу еще должна висеть какая-то печка для подогрева воздуха, и шару потребуется поднять не только себя, но и ее тоже.
Уже в конце нашей первой встречи я понял, что дипломатическое искусство в число талантов Дмитрия Ивановича если и входит, то в гомеопатических дозах. Прощаясь, он долго объяснял отцу, сколь поразительно ему видеть такое влечение к наукам в столь юных сыновьях наследника престола. Причем из тех речей нетрудно было сделать вывод – прояви подобные таланты дети из семьи какого-нибудь профессора, он бы так не удивился. Хорошо хоть, что проницательность отца находилась примерно на одном уровне с дипломатичностью Дмитрия Ивановича. В общем, к моей радости, никто не заметил явной двусмысленности ситуации.
На составление проекта шара ушел почти месяц. Причем у Менделеева он явно был готов сразу, но Дмитрий Иванович не пожалел сил и времени, дабы убедить нас с Николаем в том, что мы тоже участвуем в творческом процессе. И действительно, под конец Ники понимал назначение уже почти всех элементов конструкции. А вот я – нет! Хоть убей, но мне было решительно непонятно – какого лешего шар диаметром всего два с мелочью метра делать каркасным, как будто это дирижабль в сто раз больших размеров? Причем каркас этот должен быть деформируемым, дабы имелась возможность вытащить шар через все двери на улицу. Объяснение у меня было только одно – Менделеев задумался именно о дирижабле, причем, скорее всего, полужестком, а подвернувшуюся эпопею с шаром использует для прикидочного моделирования.
Эх, если бы я знал, к чему довольно скоро приведет моя авантюра с постройкой шара! Хотя, впрочем, даже если бы и знал, то все равно не факт, что повел бы себя иначе.
Глава 4
Первый запуск воздушного шара состоялся в январе семьдесят четвертого года. Летательный аппарат под восторженный визг Николая поднялся, причем довольно неуверенно, натянул нитку, коей был привязан к кусту на площадке за дворцом, повисел на высоте метров двадцати минут десять и плавно опустился, когда кончился спирт в горелке, принесенной нам Менделеевым. После чего маман заявила, что подобные представления чуть ли не в центре Питера могут вызвать ненужное возбуждение публики, неуместное для семьи цесаревича. И что если мы собираемся вновь запускать свое изделие, то это следует производить в каком-то более уединенном месте.
Надо сказать, что опасения великой княгини в какой-то мере оправдались. Нет, насколько я был в курсе, никто ее осуждать за странности детей не стал, но про единственный полет шара быстро узнал сам император Александр Второй. И лично явился в Аничков дворец посмотреть на своих столь оригинально развлекающихся внуков и на продукт их творчества. Хорошо хоть он предупредил о своем визите за день, и я, хоть времени было катастрофически мало, постарался использовать его максимально эффективно. То есть заставил Николая почти наизусть выучить краткую речь, которую ему предстояло произнести перед дедом. Попытки брата увильнуть и свалить все на меня я отмел, заявив, что он старший – и, значит, главный. А я, как младший брат, могу только по мере сил ему помогать, но ни в коем случае не должен лезть на первые роли.
Так что когда его величество зашел в комнату, где в углу скромно лежал наш шар, и попросил рассказать, образно говоря, как мы дошли до такой жизни, вперед выступил Николай. И почти без ошибок отбарабанил все то, что я старательно ему вдалбливал весь предыдущий вечер да еще повторил сегодняшним утром. Как я и надеялся, брат меня не посрамил. Он уверенно озвучил диаметр, объем, вес и подъемную силу шара, рассказал про внутренний силовой каркас и ненагруженную обшивку, а под конец поделился предположениями о том, какова может быть грузоподъемность шара и высота, на которую он сможет подняться, не будучи привязан ниткой к кусту. В общем, он наглядно доказал, что хорошая память может быть у любого ребенка, а не только у того, который в прошлой жизни сумел дожить до пенсии.
Отец смотрел на своего отпрыска с нескрываемой гордостью. На его лице при желании можно было прочитать мысль: «Надо же, я-то думал, что ты у нас дурак, а на самом деле вон оно как!» Зато два остальных слушателя – маман и дед – являли собой безусловные примеры эпического охренения. Я даже не сразу определил, кто был поражен больше, но к концу выступления брата пришел к выводу, что это все-таки Мария Федоровна. Она смотрела на своего старшего сына так, как будто перед ней стоял инопланетянин. А император уставился на внука с тем выражением лица, с каким, наверное, взирал бы на внезапно заговорившую любимую собаку.
Николай тем временем закончил озвучивать вызубренный текст, но почему-то решил, что сольное выступление прекращать рано. И заявил:
– Все это придумал мой брат Алик, он очень умный.
Хорошо хоть догадался не уточнить, что именно он подразумевал под словами «все это». Наверняка ведь имел в виду не проект шара, который был все-таки куда больше менделеевским, чем моим, а речь, заученную с моей подачи.
– Браво, юноша, – очнулся от столбняка император, – я рад, что у меня растет столь способный внук. А ты можешь показать мне, как летает ваш шар?
– Не могу! – решительно заявил Николай. – Маман нам это запретила.
– Почему? – не понял император.
Брат молчал, и я видел, что он полностью исчерпал душевные силы сначала произнесением речи, почти сплошь состоявшей из незнакомых слов, а потом жалобой деду на мать. Ники надо было спасать, и я, мысленно чертыхнувшись, встрял в беседу:
– Потому что повышенное внимание зевак, коих немало в городе, может отрицательно сказаться на…
Тут я чуть не выдал слово «репутации» без всяких заминок, но вовремя спохватился и произнес его более соответствующим возрасту способом.
– На ре… попу… тации нашей семьи!
И только потом сообразил, что «отрицательно» тоже не мешало бы озвучить подобным образом. Впрочем, хрен с ним – пусть близкие потихоньку привыкают, что у Алика обширный словарный запас.
Дед глянул на меня с веселым изумлением. Ей-богу, он явно собирался сказать что-то вроде «надо же, еще один», но сдержался и подтвердил:
– Совершенно правильное решение. Однако в моей загородной резиденции, в Гатчине, есть места, где чужих глаз не бывает, и я приглашаю всех вас на днях отдохнуть там. И шар с собой можете захватить. Николай, ты что, не согласен?
– Ой, конечно, нет! – очнулся Ники. – То есть да! То есть очень большое спасибо за приглашение, мы обязательно приедем!
И наконец замолк, сообразив, что отвечать согласием на предложение ему пока не по чину.
– И ты тоже, хранитель «репопутации»? – это дед спросил уже у меня. И, не дожидаясь ответа, обернулся к матери:
– Минни, я поражен, сколь хорошо образованны и воспитаны ваши дети. Они у вас все такие?
– Нет, что вы, – наконец-то вышла из ступора маман, – Жоржи еще совсем маленький, только-только начал говорить.
– Ничего, судя по этим двоим, скоро он тоже нас чем-нибудь удивит. Значит, жду вас в Гатчине. Саша (это он уже отцу), пройдем в твой кабинет, я ведь приехал не только из-за шара, у нас есть тема для приватной беседы.
В следующие полгода я мог воочию наблюдать, как нарастают различия между мирами – тем, историю которого я изучал в прошлой жизни, и тем, в котором жил сейчас. Возможно, визит императора в гости к сыну имел бы место и без меня, хотя, конечно, Александр Второй тогда при всем желании не увидел бы ни воздушного шара, ни умных и образованных детей. Однако это были отличия примерно того же порядка, что и в мысленном эксперименте Шахерезада с моим чихом. Но вот дальше расхождение стало нарастать лавинообразно. Вряд ли в другой истории цесаревич с семьей зимой семьдесят четвертого года почти две недели отдыхали бы в Гатчине. Впрочем, точно я этого не знал. Но вот то, что случилось летом, совершенно однозначно не имело аналогов в мире, где я прожил свою первую жизнь. Решением императора в Гатчине был создан Особый воздухоплавательный отряд. Тем, кто не поймет, чего же здесь удивительного, я отвечу – ваш покорный слуга, как уже говорилось, изучал историю авиации и точно знал, что этот отряд должен был возникнуть на десять лет позже! А благодаря тому, что здесь не помер в младенчестве некто Алик Романов, возник сейчас. Правда, командовал им не Кованько, которому, кажется, еще и восемнадцати лет не исполнилось, а какой-то совершенно неизвестный мне штабс-капитан Нефедов. Кроме того, шефом новоиспеченного отряда стал не кто иной, как Николай, получивший свое первое звание – прапорщик – почти на год раньше, чем это произошло бы без нашего воздушного шара. Я долго не мог сообразить, как Ники ухитрился не лопнуть от гордости после такого головокружительного взлета своей карьеры. Впрочем, он, кажется, хорошо понимал, кому им обязан. Но вообще-то, если подумать, – надо же, какое влияние могут оказать на историю куски папиросной бумаги, наклеенные на каркас из липовых реек! Пожалуй, не меньше иного броненосца, а то и двух. Ведь в результате Николай стал горячим приверженцем метрической системы, про которую, естественно, он узнал от меня, а я – якобы от Менделеева. Да уж, мне пришлось три вечера подряд задавать замаскированные наводящие вопросы, пока наконец Дмитрий Иванович не понял, чего не хватает его юному собеседнику, и не рассказал про французскую систему мер и весов. Так что в воздухоплавании теперь никаких кубических футов и фунтов не было. Были кубометры и килограммы. Главным аргументом для Николая стало то, что в метрической системе подъемная сила кубометра водорода составляла один килограмм. На самом деле, конечно, чуть больше, но это ерунда, такой неточностью можно пренебречь. Зато как считать-то стало удобно! Николай, которому арифметика давалась не так чтобы уж очень, это сразу оценил. И вцепился в метрическую систему, как бульдог.
Весной семьдесят пятого года в семействе цесаревича случилось пополнение – родилась дочь Ксения. Николай был очень рад появлению сестрички. Я тоже, потому как благодаря ей мать стала уделять нам с Ники несколько меньше внимания. Увы, следует признать – отношений с Марией Федоровной я выстроить не сумел. Они были довольно прохладными. А вот с отцом вроде пока получалось неплохо.
Да, чуть не забыл – нашим воспитателем действительно стал тот самый Чарльз Хис, который при ближайшем рассмотрении оказался вполне приличным дядькой, не слишком сильно донимавшим нас с Николаем. Зато образованием детей наследника престола в области естественных наук занимался сам Менделеев, а это уже давало надежду, что Николай получит хотя бы самые минимальные знания по физике и химии раньше, чем научится свободно болтать по-английски.
Это были, так сказать, положительные стороны моей активности. Но, к сожалению, не обошлось и без противоположных – или как минимум неоднозначных. Да, Ники стал шефом Особого воздухоплавательного отряда. Однако ежу понятно, что его участие в делах этого образования было весьма мало и пока ограничилось только введением метрической системы в рамках отдельно взятой воинской части. Командовал отрядом, как уже говорилось, штабс-капитан Нефедов, но для разруливания постоянно возникающих проблем подразделения, никаких аналогов не имеющего, его политический вес был пренебрежимо мал. Всем этим занимался мой отец, цесаревич Александр. Оно бы и ничего, но ведь скоро – всего через полтора года – начнется Русско-турецкая война, в которой наследник престола примет самое непосредственное участие.
В прошлой истории он вернулся с войны целым и невредимым, но совершенно не факт, что так произойдет и в этой. Ведь он явно потащит с собой и своих воздухоплавателей! А там мало ли – захочется ему, например, обозреть сверху поле боя, и сверзится он с высоты, да так, что останки потом от земли отскребать придется. Да и вообще сейчас отличия миров настолько велики, что все может пойти не так и без всяких аэростатов. И что будет, если цесаревич геройски погибнет на войне? Вот уж точно ничего хорошего. После смерти деда на трон тогда сядет великий князь Владимир, и вряд ли он станет править столь же успешно, как это вышло у моего отца. А потом, когда дядя Володя наконец-то склеит ласты от пьянства, на императорское место взгромоздится его сынок Кирилл, который, правда, пока еще даже не родился, но все равно из него образуется чмо даже хуже того Николая, что вырос без моего благотворного влияния. Нет уж, если с отцом что-нибудь случится – в Новую Зеландию придется сдергивать практически сразу после совершеннолетия. Но повлиять на развитие событий я не смогу никак, так что остается только ждать конца войны и надеяться на беспочвенность моих опасений.
Потом случилась еще одна неприятность, причем уж насчет нее-то у меня никаких сомнений не было. И ведь вроде дед при личном общении производил впечатление очень неглупого человека, да еще и с чувством юмора. Но это каким-то образом не мешало ему в качестве императора быть классическим недоумком. Наверное, в силу врожденной нерешительности.
Так как с нашей семьей он общался не очень часто, то считал самым сообразительным среди братьев Николая. И вот однажды, встретив его в Гатчине, куда Ники теперь приезжал довольно часто в сопровождении отцовского адъютанта Шереметева, император не придумал ничего лучше, как начать рассказывать внуку о стенании болгарского народа под игом турецких угнетателей. Как-то объяснить это можно было тем, то Александр Второй пребывал в сомнениях насчет грядущей войны и все никак не мог решить – начинать ее или нет, а если начинать, то когда и зачем. Ну а Николай, наслушавшись ужастиков в исполнении деда, без всяких сомнений заявил, что болгарским братьям, разумеется, надо помочь. И уверял меня, что император отнесся к его словам с большим вниманием. Ой, блин, да как же этот осел на троне догадался обратиться за советом к семилетнему отроку? И это в то время, когда в Аничковом дворце маялся бездельем другой, шестилетний, по имени Алик. Уж он-то такой ереси советовать не стал бы! Ну вот будто России сейчас совсем нечем заняться, кроме как вприпрыжку нестись спасать болгар, которые после этого прочно и надолго обоснуются в лагере наших противников. Главное, денег, денег-то на это сколько уйдет! И жизней, между прочим, тоже немало. Тьфу, да и только.
Не берусь судить, эта ли беседа изменила ход событий или что-нибудь другое, но только война у нас началась на одиннадцать месяцев раньше, чем я помнил – в мае тысяча восемьсот семьдесят шестого года. А закончилась всего на полгода раньше, чем в другой истории, то есть длилась эта война на пять месяцев дольше. К счастью, отец вернулся с нее живым и даже ни разу не раненым.
Глава 5
Мне было видно, что Чарльз Хис, которого теперь звали Карл Осипович, пребывает на грани отчаяния. Как же так, столь способный ребенок, как я, а английский язык ему ну совершенно никак не дается! Несмотря на огромные усилия преподавателя. Увы, его огорчение было в значительной мере оправдано. Дело в том, что английский я неплохо знал и до первой встречи с воспитателем. Ну то есть как знал – свободно читал технические тексты по специальности, почти свободно – художественные, а вот разговорной практики у меня, считай, совсем не было. Понятное дело, что Хис пришел в ужас от моего произношения, а так как он считал, что правильное произношение гораздо важнее словарного запаса, то, с его точки зрения, мое знание языка было чрезвычайно близко к нулю. А сразу все исправить не получалось, потому как слова эти вместе с их неправильным звучанием я помнил давно, и вот так сразу взять и все заменить мне не удавалось. С одной стороны, это было неплохо, так как должно же в мире быть хоть что-то, в чем Алик не силен! Ну так вот вам – английский язык. С другой – не в меру трудолюбивый Хис, будучи огорчен моими на редкость скромными достижениями, убедил отца, что со мной надо заниматься дополнительно. И вот конкретно сейчас он и занимался. А я страдал, но продолжалось это недолго, потому как в комнату ворвалась совершенно взъерошенная горничная.
– Ой, господин Хис, ваше высочество, что у нас в Питере деется-то! Вот ведь страсть-то какая, Зимний дворец взорвался! Прямо весь, и убитых видимо-невидимо.
– Уот ду ю сэйнг? – продемонстрировал свое безупречное произношение Хис, даже не поинтересовавшись, знает ли тетка хоть слово по-английски. Но она не то знала, не то просто сообразила, о чем ее могут спрашивать, и затараторила:
– Говорят, что светильный газ взорвался, вот только я этому ни капельки не верю. Ну какой может быть газ, когда чуть ли не весь дворец по кирпичику разнесло? Это, наверное, бомбисты.
– Александр, – с беспокойством привстал Хис, – увы, наши занятия вынужденно прерываются. И на случай, если и здесь произойдет нечто подобное, я должен препроводить вас в безопасное место, но, к сожалению, не знаю, где оно. Мне не успели сказать.
– Зато я знаю – в садике за дворцом, где мы первый раз запускали шар. Газ там наверняка не взорвется, и бомбисты туда вряд ли проникнут.
Разумеется, это место я назвал вовсе не из тех соображений, которые озвучил. А просто потому, что в комнате, где мы занимались, было жарко и душно, и небольшая прогулка на свежем воздухе оказалась бы очень кстати.
– Тогда идем скорее!
– Может, лучше сначала одеться? Февраль же на дворе, – зевнул я. Действительно, а чего мельтешить-то? Как уже было сказано, на дворе февраль, причем тысяча восемьсот восьмидесятого года. И это значит, что никакой газ в Зимнем не взрывался. А рванул там динамит, притащенный в подвал Степаном Халтуриным. Он хотел убить царя, но отправил на тот свет десяток с небольшим солдат охраны, и еще около пятидесяти было ранено. Император же не пострадал – его, кажется, в тот момент вообще во дворце не было. Хотя… кто его знает, у нас же давно многое идет не так! Остается только ждать, пока кто-нибудь прояснит обстановку.
– Александр, вам помочь одеться?
– Карл Осипович, я уже готов и жду только вас. Застегните пальто, и мы можем идти.
Когда мы пришли на место, там, к некоторому моему удивлению, уже маялись маман, пара ее фрейлин, одна из которых держала на руках нашего четвертого брата, годовалого Михаила, Жорж с Ксенией и Ники. Я шепотом спросил у брата:
– Вы-то как здесь оказались?
– Мне показалось, что это самое безопасное место. Я так и сказал, когда спросили, – тоже шепотом ответил брат.
Мать тем временем пыталась узнать у Хиса, что все-таки произошло. А он – у нее. Мне их беседа показалась похожей на викторину, где соревнующиеся стараются выяснить, кто же из них меньше знает о предмете разговора. Но пока соревнование явно шло вничью.
Наконец Мария Федоровна поняла, что ничего от Хиса не добьется, и накинулась на меня:
– Алик, ну, может, ты нам хоть что-нибудь скажешь?
– Только то, что вряд ли взорвался газ. Скорее поработали бомбисты.
– Это неважно, но что с отцом и его величеством?
– Я думаю, мы узнаем об этом минуты через три-четыре.
– Почему ты так решил?
– Потому что вон там, между деревьями, только что проскакал всадник без шапки и на взмыленной лошади. Скорее всего, он сейчас у центрального входа. Мне показалось, что это адъютант отца, Сергей Шереметев.
– Так что же мы здесь стоим? – чуть не сорвалась на визг маман. – Скорее к нему!
Это действительно был адъютант цесаревича. На его мундире ясно виднелись следы кирпичной пыли, а на лице – потеки какой-то копоти.
– Что с ними? – еще не добежав, крикнула маман.
– Его императорское величество Александр Второй погиб, – хмуро сказал адъютант. – Только что опознали тело.
Ого, успел подумать я. Как это его угораздило?
– А Саша? – заломила руки великая княгиня. – Что с моим мужем?
– Его императорское величество Александр Третий, – все так же хмуро молвил Шереметев, – на месте руководит спасательными работами. Очень много пострадавших.
Маман как стояла, так и опустилась на пол. Вокруг нее захлопотали фрейлины. Я же, убедившись, что на меня, кажется, никто специального внимания не обращает, подошел к адъютанту.
– Сергей Дмитриевич, с каким заданием вас отправил сюда его величество?
– Рассказать семье о произошедшем. Убедиться, что с ней все в порядке. Далее действовать по обстоятельствам.
– Мне кажется, что ваше место сейчас там. Это так?
– Да.
– Тогда передайте, пожалуйста, отцу вот что. Поиск и спасение уцелевших – это, конечно, важнейшее дело. Однако не менее важным является расследование взрыва по горячим следам. Если им пренебречь, то организаторы преступления уйдут от ответственности, а тогда, боюсь, совсем скоро придется разворачивать спасательные работы в каком-нибудь другом месте. И хорошо, если только в одном. Почувствовав силу и безнаказанность, мерзавцы воспрянут духом.
– По-моему, его величество это понимает не хуже вас.
– Не сомневаюсь, но напомнить все равно лишним не будет.
Шереметев ускакал, но минут через сорок вернулся, уже в шапке и во главе полутора десятков казаков. Я встречал его у дверей, и он сразу обратился ко мне:
– Ваше высочество, мне поставлена задача охранять императорскую семью. Причем главное, как сказал его величество, – это безопасность наследника цесаревича. Кроме того, он советовал обратиться к вам и принять во внимание то, что вы скажете.
– Только ко мне?
– Да, мнение остальных следует учитывать во вторую очередь.
– Хорошо. Мне думается, что нам, в смысле всей семье, следует переместиться в ту комнату, где мы клеили шар. Она в конце длинного коридора, и других путей попасть в нее нет. Окна высоко, третий этаж, бомбу туда так просто не закинешь, однако патрулировать пространство под окнами все-таки нужно. Ну и подвалы под всем крылом, как мне кажется, надо внимательно осмотреть и взять под охрану.
– Разумно, – кивнул Шереметев. Кажется, адъютанта совершенно не смущало, что его собеседнику неполных одиннадцать лет.
– Алик, что теперь будет? – с тревогой спросил меня Николай, когда спешный переезд в выбранную под временное обиталище комнату завершился. – Неужели надежды этих бомбистов имели под собой какую-нибудь реальную основу?
– Нет, – насколько мог твердо ответил я. – Никакого народного подъема, а уж тем более восстания не произойдет. Более того, злодейское убийство императора даст отцу повод так ужесточить режим противодействия всяким революционерам, что большинству станет не до борьбы.
– Так ты считаешь, что покушений на нас не будет? – с надеждой посмотрел на меня брат.
Ага, подумал я, так тебе и дали расслабиться. Бдительность повышать надо, бдительность! И ответил:
– С чего это ты взял? Обязательно будут! И если мы станем вести себя столь же беззаботно, как это делал дед, какое-то очередное увенчается успехом.
– Страшно, – поежился Николай.
– А жить вообще страшно. Риск в конце концов помереть – стопроцентный. И ничего, живут же люди.
Брат задумался. Кажется, в таком разрезе он эту проблему еще не рассматривал.
Отец приехал только поздним вечером, почти ночью. Вопреки распорядку никто не спал, даже Георгий с Ксенией. Все ждали его возвращения.
Первым делом свежеиспеченный император обнялся с женой, теперь уже императрицей. Что-то пошептал ей на ухо, видимо, успокаивая. Потом подошел к нам с Николаем.
– Вот так, ребята, – грустно сказал он, – кончилось ваше счастливое детство. Теперь вам надо как можно быстрее взрослеть, чтобы начать помогать мне в нелегком труде управления державой.
Так как я предполагал, что примерно скажет нам император по возвращении, то заранее объяснил Николаю, как следует отвечать. И сейчас незаметно ткнул его кулаком в бок. Он сделал шаг вперед.
– Мы это понимаем, отец, – твердо сказал Ники, – и приложим все силы, чтобы стать вам полезными как можно скорее.
– Да, – скромно подтвердил я из-за спины брата, – мы обязательно приложим.
Глава 6
Первое настоящее поручение нам с Николаем пришлось выполнять в мае восемьдесят второго года, сразу после того, как Николаю исполнилось четырнадцать лет, а мне оставалась неделя до тринадцатилетия.
– В шесть часов вечера нам надлежит быть в кабинете отца, – сообщил мне Николай сразу после обеда.
– В парадном виде или как?
– Он не уточнял.
– Значит, можно в повседневном. Не знаешь зачем?
– Точно не знаю, но отец потом сказал что-то вроде «не зря же вы который год вокруг летающих шаров носитесь».
– Ладно, чего сейчас гадать-то. У тебя вечером тактика?
– Нет, государственное право.
– Жалко будет такой урок прогуливать. Вот у меня английский – повезло! Впрочем, может быть, отец нас надолго и не задержит. Значит, давай встретимся без пяти шесть у лестницы.
В Гатчинский дворец из Аничкова мы переехали через три дня после взрыва, в результате которого наш отец стал императором на год с небольшим раньше, чем в другой истории. И поселились на втором этаже Арсенального каре – то есть правого, если смотреть со стороны площади. Маман, когда увидела, где нам предстоит жить, была поражена аж до потери дара речи. Действительно, отец выбрал довольно своеобразное место, коим до него ни один из владельцев дворца вообще не интересовался. Дело в том, что реально этот самый второй этаж был всего лишь чердаком первого. Он так и назывался – антресольный, и по замыслу архитектора предназначался для прислуги, но к моменту нашего приезда там вообще никто не жил. Комнаты, по всеобщему мнению, имели низкие сводчатые потолки. Насчет сводчатости я спорить не буду, что есть, то есть. Но низкие?! Зажрались, гады! Два метра у стен, больше двух с половиной в центре. Вас бы в хрущевку шестьдесят третьего года постройки, буржуи! В общем, нам с Ники новое место понравилось, отцу, естественно, тоже, раз уж он его выбрал, а мнение всех остальных было проигнорировано. Правда, Мария Федоровна довольно быстро привыкла, а к текущему восемьдесят второму году даже полюбила эти, как она их называла, «наши антресоли».
Кабинет отца находился в башне Арсенального каре, все на том же антресольном этаже, и представлял собой сплюснутую по вертикали копию кабинета Николая Первого на первом этаже и Александра Второго – на третьем. Оба они сейчас были мемориальными, то есть там по возможности все сохранялось так, как было при их последних хозяевах.
– Так, сыновья, проходите, садитесь, – показал нам на стулья перед длинным столом отец и сел сам. – Пора вам заняться настоящим делом. Вот, значит, есть у меня любопытная бумага. Контр-адмирал Александр Федорович Можайский подал прошение о выделении участка в Красном Селе для постройки и последующих испытаний летательного аппарата своей конструкции. А также полутора тысяч рублей, необходимых для этого. Вот папка, в которой собраны все материалы по аппарату. Вам надлежит с ней ознакомиться, разобраться в конструкции, составить о ней свое мнение и доложить его мне. Срок – две недели.
Я немного повернулся так, чтобы отцу была видна только правая половина моего лица. И три раза моргнул левым глазом.
– Три недели! – твердо заявил Николай. Что говорить дальше, он знал и сам, без моих подсказок. –  Потому что проблема сложная и потребует больших усилий, дабы в ней разобраться. Ведь вашему величеству нужны обоснованные рекомендации? Глупых советов, наверное, и без нас есть кому давать.
– Ладно, три, – согласился отец. – И когда только успел таких умных слов-то нахвататься… А ты, Алик, что скажешь? Справитесь?
– Справимся, если на эти три недели отменить дневные и вечерние занятия, оставив только утренние, – заявил я. – Иначе можем не успеть.
Теперь отец ответил не сразу, а после пары минут раздумий.
– Уговорил! – наконец решился он. – С маман сам поговорю. Но чтоб мне за вас краснеть не пришлось! Чтоб все было как… как… в общем, сами знаете как. Идите!
Смотреть документы мы решили в комнате для занятий Николая. Открыв папку, я довольно быстро нашел там искомое, то есть эскизный проект самолета Можайского. Именно эта бумага до двадцатого века не дожила, я мог сказать точно. Исследователям пришлось восстанавливать конструкцию по косвенным признакам, что оказалось непросто. Впрочем, у них в конце концов получилось довольно близко к оригиналу.
Я смотрел на чертеж, но не с целью вникнуть в подробности конструкции. А просто размышлял – что нам теперь делать? Вариантов вырисовалось три.
Первый – написать про это дело чистую правду. Мол, проект неудачный. Он не полетит из-за совершенно недостаточной тяги винтомоторной группы. Для того чтобы эта конструкция даже в идеальных условиях смогла оторваться от земли, тягу надо увеличить раза в три как минимум. Если же аппарат как-то удастся поднять в воздух – например, методом разгона по наклонной полосе, – то он, едва взлетев, тут же завалится набок, ибо у него нет ни поперечного угла V крыла, ни элеронов либо еще каких-нибудь элементов управления по крену. И ведь все это будет чистейшей правдой!
Однако такой вариант мне совершенно не нравился. Как же так – своими руками на корню зарубить первый в мире самолет, причем почти правильных очертаний! Только нелетающий. Нет, это не комильфо.
Второй вариант – оставить все как есть, то есть дать положительное заключение и не вмешиваться в процесс постройки и летных испытаний. Уже лучше, но тоже не годится, так как неудачные испытания станут серьезным ударом по нашему с Николаем имиджу, а удачные в таком варианте практически исключены.
И, наконец, третий путь. Вмешаться в процесс постройки, напрячь все силы и сделать так, чтобы это устройство все-таки полетело. Между прочим, не такая уж безнадежная задача. Дело в том, что творение Можайского по своим пропорциям гораздо больше напоминало экраноплан, нежели самолет. Ну так и пусть летает в режиме экраноплана! То есть низенько-низенько. Прекрасный вариант, но в три недели тут никак не уложишься. Да, но отец же дал нам их только на то, чтобы разобраться в проблеме! Вот, значит, мы и заявим – разобрались. Изделие перспективное, запросто может полететь, но только в случае, если будут проведены определенные доработки, список прилагается. Просим разрешить нам принять непосредственное участие в работах, иначе мы не можем гарантировать ожидаемый результат. Все!
Пока я раздумывал, Николай с надеждой смотрел на меня, но в конце концов не выдержал:
– Что же ты молчишь? Сможет оно летать или нет?
– Пока не знаю, надо построить модель этого уе… в смысле, аэроплана.
– Как ты его назвал?
– Аэропланом. Ведь он должен летать за счет обтекания поверхностей крыльев встречным воздухом. Воздух – «аэр», поверхность – «план». Согласен?
– Да…
– Значит, так – ты еще ножницы, нож, рубанок в руках держать не разучился?
– С тобой разучишься, как же!
– Тогда за тобой бумага. Пять больших листов папиросной, три обычной писчей, два картона. И нитки, возьмешь их у кастелянши. А я схожу в столярку за рейками и клеем. Встречаемся здесь, может, до темноты успеем начать.
Два дня после этого мы сразу после обеда уходили в комнату Ники, где до самого вечера резали, клеили и строгали. Пару раз к нам заглядывала мать, один раз – отец, но, посмотрев на наш творческий порыв, они тихо уходили, не мешая нам работать. Мелочь, то есть Георгия, Ксению и Михаила, к нам вообще не пускали. Наконец модель была готова. Я в последний раз проверил центровку и сказал:
– Вроде все в порядке, пошли испытывать.
– Куда?
– В коридор, естественно! Он достаточно длинный.
– А почему не на улицу?
– Потому что нам нужен абсолютно спокойный воздух, а там ветрено.
Мы вышли в коридор, и я несколько раз запустил модель вдоль него. Естественно, никакого двигателя она не имела, так что просто планировала.
– Летает! – обрадовался Николай.
– Ага, а теперь осталось только понять закономерности ее полета.
Я сделал еще три запуска. Для понимания параметров модели они были не нужны, потому как все меня интересующее я увидел в первых двух полетах, а общие закономерности знал и так, причем давно. Но, пожалуй, пора знакомить Николая с теоретическими основами полета аппаратов тяжелее воздуха.
– Смотри, – обратился я к нему, – вот мы запускаем модель с высоты метра примерно со скоростью ее собственного последующего движения. Как далеко она улетела?
– Метров на семь с небольшим.
– Ее траектория снижения была прямолинейной?
– Нет.
Надо же, какой молодец, подумал я. Не зря с тобой маялись больше десяти лет! Ибо Николай был совершенно прав. Модель сначала планировала довольно плохо, то есть быстро снижалась. А что можно желать от конструкции с таким малым удлинением крыла, да к тому же еще и плоского. Но сантиметрах в пятнадцати от пола она вдруг резко замедляла снижение, и этой мизерной высоты ей хватало на то, чтобы пролететь последние три метра. Это работал экранный эффект. Как и предполагалось, аппарат Можайского был довольно плохим самолетом, но вполне приличным экранопланом.
– Молодец! – оценил я наблюдательность брата. – А теперь возвращаемся в твой кабинет, мне надо кое-что подсчитать.
На самом деле это было надо не мне, а ему, я-то все уже давно подсчитал в уме.
В комнате я быстро изобразил траекторию полета модели в виде двух отрезков прямых, а потом в начале каждого расставил действующие силы.
– Что это? – спросил Николай.
– Летать можно хорошо, так себе и плохо, – начал я блицлекцию. – То есть нужно как-то более или менее объективно оценивать качество полета. Мне кажется, что для этого лучше всего подходит отношение пройденного пути вперед к снижению. То есть на первом этапе своего полета наша модель пролетела метра четыре, снизившись на метр. Значит, ее качество равно четырем.
– Зато на втором – не меньше пятнадцати! – сообщил Николай, приглядевшись к цифрам на чертеже. – А это что за стрелочки?
– Векторы сил, действующих на модель в полете. Вот сила тяготения, вот подъемная сила крыла, вот сила сопротивления воздуха. Если приложить к модели такую же по величине, но противоположную по направлению силу тяги, то модель сможет лететь, не снижаясь.
– Она очень большая, эта сила?
– Вес модели, умноженный на тангенс угла снижения.
– А по-людски никак нельзя? – жалобно спросил брат. Изучать тригонометрию он уже начал, но пока был далек от хоть сколько-нибудь заметных успехов.
– Можно вес поделить на качество, получишь то же самое.
– Вот так бы сразу и сказал! А развел тут – тангенсы, векторы… М-да… ты мне все эти слова все-таки запиши на бумажке, а рядом – в каком порядке их произносить.
Ясно, брат на всякий случай готовится к беседе с отцом. Что ж, напишу, мне не жалко, а тягу к образованию нужно поощрять. Пусть сначала хоть как попугай термины запомнит, потом их будет проще осмыслить. Но все же когда он наконец поймет, ради чего я перед ним тут скоро уже час как выступаю?
Николай понял это довольно быстро.
– Значит, – наморщил он лоб, – если тяга двигателя аппарата Можайского будет более четверти его веса, он сможет летать высоко. Если более одной пятнадцатой – то только низко. А если менее одной пятнадцатой, то аппарат вообще не сможет взлететь и нам придется писать отрицательный отзыв.
– Нет.
– Почему? В чем я ошибся?
– Даже если тяги не хватит, нам надо будет не писать разгромное резюме, а садиться и думать, как уменьшить вес аппарата и увеличить тягу его двигателя до таких величин, чтобы он все-таки полетел.
– Уф, а я-то думал… конечно. А ты сможешь?
– Постараюсь.
– Значит, аппарат обязательно полетит! – уверенно заявил Николай. – Не было ни одного случая, чтобы ты сказал «постараюсь» и потом не смог сделать. А кто будет им управлять?
– Как это кто? Разумеется, я.
Действительно, если у кого сейчас и был шанс поднять эту бандуру в воздух, то только у меня. Просто потому, что я был единственным человеком в мире, умеющим летать. Не как Чкалов, конечно, и даже не как выпускник летной школы, но все же. Остальные же не только не умели, но не имели даже самого приблизительного представления, как это делается.
Однако Николай этого, ясное дело, не знал, поэтому обиженно осведомился:
– А почему не я?
– Потому что ты цесаревич.
По лицу брата было видно, что мой аргумент его не убедил, и я решил ответить развернуто.
– Чему ты удивляешься? Так всегда было, есть и будет. Если нужно что-то кому-то приказать, кого-то убедить или с кем-то договориться, то впереди всегда ты. Потому что цесаревич. Что, скажешь, у нас раньше было не так? Нет, только так, и никак иначе. Все это всегда делал ты, а я стоял сзади и лишь иногда советовал. А вот если надо что-то сделать для претворения в жизнь твоего или отцовского решения, то это уже пойду делать я, а ты будешь стоять сзади. Потому что сейчас ты наследник, а со временем станешь императором.
– Я подумаю над твоими словами. Возможно, ты прав, – после недолгой паузы сказал Николай. И вернулся к самолету Можайского: – Когда поедем взвешивать аппарат и мерить силу тяги?
– После того, как ты договоришься об этом с отцом.
– Потому что я цесаревич? Ну ты хорошо устроился, надо сказать.
Мы оба рассмеялись.
Глава 7
– Вот так, Александр Федорович, – сказал Николай, сочувственно глядя на Можайского. – Если вы согласитесь с предлагаемыми нами доработками аппарата, то мы готовы по мере сил способствовать тому, чтобы они прошли быстрее и лучше. Ну а если нет, в отчете на высочайшее имя придется написать то, что имеем на данный момент. А именно – аппарат, неспособный произвести хоть сколько-нибудь устойчивый и продолжительный полет.
– Но как же так, ваше высочество…
Можайский явно был несколько деморализован тем, что ему приходится спорить с двумя мальчишками, но пока держался.
– Я еще могу согласиться с тем, что часть верхних растяжек в моей конструкции можно убрать, хотя они почти ничего не весят…
– Зато оказывают совершенно лишнее сопротивление встречному потоку воздуха, – пожал плечами брат. К этой беседе он готовился очень серьезно.
– Хорошо, я уже сказал, что согласен. Но как можно уменьшать сечение продольных брусьев крыла? Ведь простейшие расчеты показывают, что на них действуют такие же нагрузки, как и на поперечные.
Тут Николай повернулся ко мне – такой вопрос уже явно выходил за пределы его познаний.
– Простейшими расчетами тут не обойдешься, – вступил я в беседу. – От поперечных брусьев требуется обеспечение не только прочности, но жесткости крыла. А от продольных – только прочности, небольшие деформации в этом направлении вполне допустимы. Мы это проверили на модели.
– Ладно, в принципе, можно согласиться даже с этим. Но ваши предложения насчет двигателя – это уже, извините, не лезет ни в какие ворота! Вдвое против заявленного изготовителем поднять давление в котле – разве так можно? Ведь машину проектировали не дураки!
– Разумеется, не дураки. Перестраховщики. Каждый заботящийся о своей репутации производитель…
– Надо говорить «репопутации», – ехидным шепотом подсказал мне Николай. Но я, естественно, не поддался на провокацию.
– …Всегда хоть немного, но перестраховщик. Потому что для него выход изделия из строя – это сомнение всех последующих клиентов в надежности оного. Я уверен, что и у котла, и у двигателей, по крайней мере, двойной запас.
– Но если все же что-то сломается?
– Починим, – хмыкнул я, – чай, руки не из задницы растут.
– Но ведь котел может взорваться!
– Что? Александр Федорович, вы, часом, не переутомились? Тогда объясните мне, высочеству неграмотному, как может взорваться прямоточный котел столь мизерного объема!
Можайский понял, что немного перегнул палку. Действительно, котел такой конструкции выйти из строя мог, а вот взорваться – нет. И вообще он устал с нами спорить.
– Ладно, – сказал он, помолчав. – Как я понимаю, для меня единственный способ продолжить работу – это согласиться со всеми предлагаемыми вами доделками.
– Совершенно верно, – перехватил нить беседы Николай, так как она явно перешла на уровень его компетенции, – мы с братом рады, что вы это вовремя поняли. Распишитесь, пожалуйста, здесь, здесь и здесь.
Хм… даже я не успел заметить, когда в его руках появилась папка и авторучка, которую тут называли вечным пером. Растет братец!
– Что это?
– План работ и смета. А вы как думали – я пойду к его величеству просить денег под красивые речи? Не даст. Только под документ, к тому же правильно составленный.
Отчет перед императором состоялся через три дня после беседы с Можайским. Раньше отец не мог, он каждый день работал до часу ночи, да и сейчас принял нас с братом около десяти вечера.
– Ну вы тут и навертели! – не то осуждающе, не то с чем-то вроде зависти заявил он, потыкав пальцем в нашу докладную записку. – То, что вместо полутора тысяч там уже требуются три с половиной, я видел. Остальное подождет. Да, три с половиной тысячи. И, главное, сами же не постеснялись написать, что деньги уже выделялись полтора года назад – те же самые три с половиной. Что происходит? Я денег не рисую!
Разумеется, первую скрипку в беседе играл Николай. Причем он не столько озвучивал мои инструкции, сколько следовал своему плану – довольно, кстати, рискованному, но в случае успеха сулящему многое. В общем, брат, так сказать, намеренно вызвал огонь на себя.
– Те деньги выделялись на покупку паровых машин и приобретение материалов для постройки аэроплана. Машины куплены, однако их мощность совершенно недостаточна для того, чтобы данный аэроплан взлетел. Обоснование на втором листе.
Лицо императора начало заметно краснеть.
– Кроме того, в конструкции примерно сто – сто двадцать килограммов лишнего веса. Далее, органов управления явно недостаточно, а их приводы не позволят оперативно управлять аппаратом. Все это вместе делает вероятность успешного полета пренебрежимо малой.
– И на такое я должен выкинуть три с половиной тысячи? – взревел император, грохнув кулаком по столу. – Сопляки!
– Нет, не на это, – спокойно возразил Николай.
– А на что же?!
– На то, чтобы точно выяснить – мы с братом действительно сопляки или все же люди, не бросающие слов на ветер, которым можно доверять серьезные дела, не опасаясь, что они погубят порученное.
– Та-ак…
Император потихоньку отходил от приступа гнева.
– Кто это все придумал – Алик?
– Нет, отец, я.
– Да? Ну и дела. Решил, значит, все поставить на карту… тоже мне игрок. Ладно, ты свое сказал, теперь брат пусть говорит. Алик, эта машинерия действительно полетит, если сделать все то, что у тебя тут понаписано?
– Почти наверняка.
– Ох, и выросли же у меня детки… ну да бог с вами. Рискуйте. Я вам тут, пожалуй, даже цифру немного своей рукой подправлю – с трех с половиной на пять тысяч. Ежели что останется, вернете. Эх, кабы все дела свои так тщательно готовили да связно излагали, а то ведь иногда семь потов сойдет, пока поймешь…
С этими словами отец размашисто расписался на нашей докладной.
Я облегченно вздохнул, постаравшись сделать это понезаметнее. Дело в том, что в документе имелся один пункт, на безусловное одобрение которого я не надеялся. Выглядел он так:
«Обязанность испытать в полете изделие возлагается на в.к. А. А. Романова». Похоже, до этого пункта отец просто не дочитал.
– Когда оно у вас полетит-то? – уже вполне добродушно поинтересовался Александр Третий, передав Николаю папку с подписанными сметами.
– В конце зимы или в самом начале марта, – ответил брат. – Иначе придется спешить, а спешка без причины есть…
– Знаю. Идите, а то мне тут вообще до ночи сидеть придется, вон еще два доклада непрочитанные лежат.
Мы с Николаем не подвели императора – первый в истории управляемый полет аппарата тяжелее воздуха состоялся двадцатого января тысяча восемьсот восемьдесят третьего года – естественно, по юлианскому календарю. Аэроплан под моим управлением поднялся на высоту пяти метров (выше он смог только в самом начале полета, но всего на несколько секунд) и пролетел по Г-образному маршруту полтора километра, затратив на это около двух минут. Вообще-то я собирался вернуться к месту старта, но после первого же поворота решил – ну его на фиг, так рисковать, того и гляди крылом за землю зацепишься. Причем это был почти предел дальности, ибо для уменьшения веса я убрал конденсатор отработанного пара со всем сопутствующим оборудованием.
Управление этим летающим недоразумением оказалось одновременно и тупым, и весьма тяжелым, ручку приходилось ворочать двумя руками. Особенно по крену – ведь элеронов у самолета не было, тросы от ручки просто перекашивали концы крыльев. Дикость, конечно, но все же лучше, чем совсем ничего, как было по первоначальному проекту. Зато управлять тягой двигателей вообще не требовалось, она весь полет стояла на максимуме.
Полет состоялся утром, а в восемь вечера мы с Николаем докладывали о нем императору. В качестве иллюстраций прилагалась не такая уж тонкая пачка свежеотпечатанных фотографий – обязанность зафиксировать полет для истории была возложена на Николая, и он с ней неплохо справился. Кроме него снимали два офицера из воздухоплавательного отряда, но лучший кадр все-таки ухитрился сделать мой брат. Сразу после взлета за счет накопленной при разбеге по наклонной плоскости энергии у меня вышла небольшая горка, и Николай ухитрился зафиксировать этот момент. Снимок получился отличный – задрав нос, самолет вылетал из облака снежной пыли, и было ясно видно, что от колес до земли метров семь, если не больше.
Брат заслуженно гордился удачным кадром. Кажется, он всерьез заинтересовался фотографией. Впрочем, чего тут удивительного? В другой истории Николай Второй тоже увлекался фотографированием чуть ли не с детства.
– Молодцы, ребята, ой, молодцы, не подвели меня, – император был доволен и не скрывал этого. – Вот только почему ты, Алик, сам в небо полез – ретивое взыграло?
– Нет, ваше величество, ответственность за порученное дело. У любого другого шансов совершить успешный полет было бы гораздо меньше.
– С чего это вдруг?
– Мой вес примерно вдвое меньше веса взрослого мужчины. Кроме того, любому, кроме меня, пришлось бы долго объяснять закономерности полета, и не факт, что он их правильно понял бы, а я все это уже знал.
– Не боялся упасть и разбиться?
– Нет, высота была небольшая, да и в снег в случае чего падать мягко.
– Тоже верно. Ну а на будущее у вас какие-нибудь планы есть?
– Конечно, отец, – заявил Николай. – Ведь это же, наверное, было не первое прошение подобного рода? И уж точно не последнее.
– Да, Ники, ты прав. Вот тут мне недавно один поляк очередную докладную прислал. Ох и настырный же! Изобрел какую-то под водой плавающую лодку и утверждает, что она может стать грозой для кораблей супостата. Вот бы вам разобраться, правда это или фантазии беспочвенные. Осилите такое? Она ведь не летает.
– Надо все правильно организовать, тогда осилим, – цесаревич был в ударе. – Нужно специальное учреждение, кое на постоянной основе станет подобными вопросами заниматься. Например, императорский научно-технический консультативный комитет.
Название брат придумал сам и сейчас выдал его без запинок и с нескрываемой гордостью.
– Председателем предлагаю Дмитрия Ивановича Менделеева, Алика – главным инженером, а меня…
– Стоп, не мельтеши. Чай, уже не мальчик, хватит за чужими спинами прятаться. Ты и будешь председателем, а для Менделеева лучше подойдет должность ученого консультанта. Сможете ли сами составить смету на организацию комитета, я даже не спрашиваю – и так ясно, что сможете. Сколько вам на нее потребуется времени?
– Вот она, ваше величество.
– Хитер бобер! А еще не хотел в председатели идти. Хорошо, положи вон туда, дня за три ознакомлюсь. Убедился уже, что ваши бумаги подписывать не читая нельзя, надо в каждую запятую внимательно всматриваться. Должностные оклады там указаны?
– Разумеется.
– Вот заодно и посмотрю, во сколько мои сыновья себя оценивают.
Глава 8
– А не устроить ли мне свой кабинет в башне? – задумался Николай. – На самом верху. Комнатка там хоть и небольшая, но ее можно сделать довольно уютной. И вид из окон прекрасный.
– Ага, – усмехнулся я, – только заранее придумай, что ты ответишь отцу, когда он наконец-то поднимется по крутой и узкой винтовой лестнице, переведет дух и выскажет все, что думает о твоих умственных способностях. Скорее всего, он напомнит тебе пословицу «бешеной собаке семь верст не крюк». А уж если какого-нибудь чиновника в годах, приглашенного на аудиенцию, хватит кондрашка от непомерных физических усилий при подъеме, станет совсем весело.
– Умеешь ты низвергать самые возвышенные мечты, – вздохнул брат.
– Конечно, умею, но в данный момент этим не занимаюсь. Потому как зачем в кабинете уют? И уж тем более красивый вид из окон. Там работать надо, а не глазеть на пейзажи! Поэтому на верхней площадке башни не кабинет надо устраивать, а комнату именно для возвышенных размышлений. Захочет кто-нибудь из нас подумать в тишине о чем-нибудь высоком, вот и будет ему куда направить стопы для этого. Пока наверх лезешь, мысли-то дурацкие, глядишь, из головы и выветрятся. А заодно туда можно будет дам водить, место для таких целей довольно удобное. Не только не видно, что там происходит, но и не слышно тоже.
– Ты собираешься?.. – покраснел Николай.
– Ну, не сегодня и даже не завтра, однако в принципе – почему бы и нет?
– Э-э-э… а что отец скажет?
– Думаю, ничего, если мы наглеть не будем. Но это все не сейчас, а пока давай вернемся к планировке. Предлагаю такую. На первом этаже основного здания – секретариат, канцелярия, библиотека и архив. На втором – приемная, наши кабинеты и конференц-зал. В пристройках – мастерские. Охране хватит караулки, она все равно первое время будет приходящей.
– А разве канцелярия и секретариат – это не одно и то же?
Господи ты боже мой, обреченно подумал я. Сколько всяких, по большому счету, ненужных знаний впихивают в голову наследнику престола! В мою тоже пытаются, но я давно, еще во времена студенчества, освоил высокое искусство при необходимости быстро переходить в режим «в одно ухо влетело – в другое вылетело». Такие предметы, как научный коммунизм и политэкономия социализма – они очень, знаете ли, способствуют. Даже жалко, что Николаю их не преподают. Зато в его учебной программе, кроме тактики, рассматриваемой на примере Наполеоновских войн, латыни и древнегреческого, есть даже богословие. Ну вот зачем будущему императору латынь – он что, аптекарь? Или чтобы ученость свою в высшем свете демонстрировать? Так изречение «фемина ин вино нон куратор вагина» я ему и без всяких уроков могу процитировать, для демонстрации учености его вполне хватит. Зато основ делопроизводства не преподают и даже не собираются! Кошмар. В той истории у Николая Второго вообще не было не только секретариата, но даже самого занюханного личного секретаря. Кстати, у нашего отца, Александра Третьего, тоже. Как в таких условиях можно управлять чем-либо крупнее небольшой сети пивных ларьков, я решительно не понимал. Так что, дабы не оставить брата в полном неведении, пришлось просвещать его самому, хотя, скажем прямо, в вопросах делопроизводства я тоже был не таким уж корифеем.
– Нет, Ники, это совершенно разные конторы. Секретариат поможет тебе правильно организовать рабочий день, обеспечит фильтрацию и прием посетителей, запишет твои устные указания на бумагу и потом будет следить за их исполнением. А задача канцелярии – правильное оформление, копирование, занесение в каталог всех входящих и исходящих документов нашего комитета. Поначалу канцелярия может вести архив, но со временем и он должен стать отдельным подразделением.
– Кто будет всем этим заниматься? Я же почти ничего в таких делах не понимаю!
– Не волнуйся, я в них тоже понимаю не намного больше твоего. Ничего, главное – начать, а там видно будет. Как говорится, глаза боятся, а руки делают.
В качестве резиденции организующегося Императорского консультативного комитета нам с братом удалось дожать отца до выделения Приоратского дворца. Это оказалось не так трудно, ибо Александр Третий не очень-то представлял, что с ним делать. Поначалу он вообще собирался его слегка подремонтировать и кому-нибудь сдать – ну прямо как мой сын после рождения дочери. Сынуля сказал, что нашу малогабаритную трешку, где мы уже чуть ли не на головах друг у друга сидим, надо подремонтировать и сдать на длительный срок приличным людям, а самим взять ипотеку. Идея была здравая, мы так и сделали, однако для императора она все-таки подходила не очень. В другой истории Александр Третий в середине восьмидесятых годов поселил во дворце певчих, но мне казалось, что сейчас дожидаться такого ни к чему. Мало ли, вдруг они по ночам орать начнут! Певчие же. У меня вон в прошлой жизни одно время жила певчая птица попугай, так он, собака, орал. Нет, дорогие мои, если кому приспичит, я и сам смогу спеть, причем так, что повторять уж точно никто не попросит. «Мурку», например. Или народную песню «Тихо в лесу», благодаря которой я в свое время запомнил мелодию вальса «На сопках Маньчжурии», благо она почти такая же.
Короче говоря, император подписал распоряжение о выделении нам Приоратского дворца. Хотя, конечно, дворцом его можно было назвать исключительно из вежливости. Так, небольшой двухэтажный дом с пристройками и тонкой высокой башней сбоку. Если бы, скажем, у какого-нибудь думского депутата нашелся загородный дом столь скромных размеров, да еще на таком мизерном участке, его совершенно справедливо посчитали бы позорящим коллектив нищебродом.
Располагался Приорат примерно в километре от Большого Гатчинского дворца, на дальнем от него берегу озера Черного. А мы с Николаем сейчас осматривали его на предмет решить, где тут что у нас будет.
– Не помешает еще место под склад, – заметил Николай, когда мы спустились со второго этажа. – А то мало ли, вдруг мы решим построить свой аэроплан? Тот, что сделал Можайский, мне не очень нравится, да он к тому же еще и сломался. И нам может понадобиться место для хранения материалов.
Да, где-то на пятом полете, когда на пилотском месте сидел уже не я, а офицер из воздухоплавательного отряда, вышел из строя малый двигатель – сказалась его сильнейшая форсировка. Большой тоже явно собирался в ближайшее же время последовать примеру собрата, так что аппарат был поставлен на прикол.
– Пошли посмотрим, какие тут подвалы, – предложил я.
Они оказались вполне приличными. Правда, проход мог быть и пошире, чтобы пролезали и крупногабаритные вещи, но пока и такой сойдет, а потом видно будет. Может, и расширим, если понадобится.
Торец подвальной стены под самой большой пристройкой я осматривал особенно внимательно. Да, если присмотреться и напрячь фантазию, можно предположить, что кладка здесь немного отличается от прочей.
– Посвети вот тут, – попросил я брата.
– Что ты там нашел? – поинтересовался он.
– Еще не знаю.
Я достал из кармана складной нож и, не раскрывая его, постучал рукояткой по кирпичу сначала на участке, к коему проявил демонстративный интерес, а потом по перпендикулярной ему стене.
– Слышишь? Звук отличается.
– Не слышу, – разочарованно признался Николай.
Я, честно говоря, тоже ничего особенного не слышал. То есть звук действительно немного отличался, но в таких пределах он бы отличался везде, куда ни постучи.
– Наверное, это заложенное начало подземного хода, – задумчиво сказал я. – Как-нибудь в свободное время не помешает его исследовать, а пока, по-моему, лучше о нашей находке молчать.
– Да, согласен… и как только у тебя получается все замечать?
Как-как, подумал я. Да очень просто! Журналы читать надо. «Огонек» или «Работницу», точно не помню. Там была небольшая заметка про этот подземный ход. Но вслух я, естественно, ответил иначе. В стиле героя О. Генри – Сэнди Пратта, который в похожей ситуации заявил: «Странствуя по свету, я не закрываю глаз». Ну а ваш покорный слуга сказал:
– Так ты смотри вокруг внимательней и не пропускай детали, тогда и у тебя начнет получаться. Ладно, пошли наверх, сядем прикидывать, в каком порядке будем начинать работать.
Поразмыслив, мы решили не откладывать составление аргументированного мнения относительно подводной лодки на будущее, а заниматься этим параллельно обустройству на новом месте. В конце концов, мнение прекрасно можно составить и в пустой комнате, где из мебели только стол и два стула, причем один из них настоятельно просит ремонта. Ведь с подводной лодкой Джевецкого ситуация была куда яснее, чем с самолетом Можайского. Я точно знал, что лодка без всякого нашего вмешательства способна нырнуть примерно на такую глубину, на какую высоту в конце концов поднялся самолет. И даже при соблюдении определенных условий всплыть после этого. Единственное, что меня удивило, когда я про нее услышал от отца – почему так поздно? Насколько я помнил, она была одобрена еще летом восьмидесятого года. Но быстро сообразил, в чем тут дело.
В той истории изобретатель Джевецкий продемонстрировал, что из него мог бы выйти и неплохой придворный. Он добился того, что демонстрация лодки производилась на Серебряном озере в Гатчине. Лодка нырнула, под водой подплыла к плотику, изображавшему вражеский корабль, прицепила к нему взрывпакет и взорвала его. После чего, не выныривая, подплыла к шлюпке, с которой за ходом испытаний следили цесаревич, будущий Александр Третий, и его супруга. Подводная лодка всплыла, люк открылся, оттуда высунулся Джевецкий, одетый в безукоризненный фрак, и вручил великой княгине великолепный букет цветов. Артист, блин, больших и малых императорских театров!
Цесаревичу представление очень понравилось, и он пробил изготовление сразу аж пятидесяти этих подводных велосипедов. Почему я их так назвал? Да потому, что лодка Джевецкого имела мускульный привод! Чтобы она двигалась, надо было крутить педали.
Из пятидесяти построенных лодок хоть как-то плавали только две – одна в Кронштадте, другая на Черном море. Но недолго – моряки быстро убедились в их полнейшей боевой бесполезности. Все прочие вообще так и остались ржаветь на берегу. Более провальный проект в морском деле я навскидку могу назвать только один – это круглые броненосцы адмирала Попова, вошедшие в историю под неуважительным названием «поповки». Летающую тарелку вы себе хорошо представляете? Вот это и было почти то же самое, только не летающее. И даже толком не плавающее, ибо форма не позволяла.
Так вот, благодаря тому, что у нас народовольцы ликвидировали Александра Второго на год с небольшим раньше, эпопея с подводными велосипедами Джевецкого сильно затормозилась. Нашему отцу летом восьмидесятого года было совершенно не до каких-то лодок, а других столь же легковерных и облеченных властью лиц ни в Адмиралтействе, ни в Морском техническом комитете не нашлось. И довести свое прошение до рассмотрения на высочайшем уровне Джевецкий смог только сейчас.
– Ну и что нам со всем этим делать? – поинтересовался Николай, когда на стол легли прилагаемые к докладной Джевецкого бумаги.
– Как что? Читать. Причем, как и положено, с первого листа.
– Там написано, что испытания могут быть проведены в нашем Серебряном озере.
– Замечательно! Для чего, по словам ее конструктора, предназначена подводная лодка?
– Для уничтожения кораблей противника путем прикрепления мин к их днищам.
– Согласен. Какова вероятность появления этих кораблей в Серебряном озере?
– Очень маленькая, – рассмеялся Николай. – Но они могут появиться в Финском заливе, например. И даже в Маркизовой луже.
– Там будут такие же условия в смысле глубины, волнения и прочего, как в озере?
– Нет.
– Значит?
– Испытывать подводную лодку надо не в Гатчине, а в Кронштадте.
– Отлично! Первый вывод нашего комитета уже есть. Так как секретаря у нас пока нет, вместо него поработаю я. Итак, первый пункт записали, двигаемся дальше. К чему должна прикреплять свою мину лодка на испытаниях?
– К кораблю, изображающему вражеский.
– Где он должен находиться?
– Ну… наверное, где-нибудь неподалеку.
– Что станет с вражеским кораблем, вошедшим в зону действия береговой артиллерии? Во время Крымской войны англичане так и не рискнули приблизиться к Кронштадту на расстояние выстрела.
– Значит, корабль должен стоять не ближе чем в четырех морских милях, – догадался Николай. – Но лодка столь далеко уплыть не сможет, ее матросы устанут раньше.
– Возможно, но точно мы этого не знаем и узнаем только по результатам испытаний. Вот только с чего ты решил, что вражеский корабль будет стоять? Гораздо вероятнее, что он станет маневрировать, ведь у нас тоже есть боевые корабли, которым окажется куда легче попасть по неподвижной цели.
– Но тогда лодка совершенно точно никогда не сможет к нему приблизиться, даже если каким-то чудом и проплывет четыре мили!
– Проверим. Пусть на первом этапе она крепит мину к неподвижному кораблю, а на втором – к движущемуся. Что еще надо написать?
– Не знаю, – вздохнул Николай.
Он уже устал, и я решил не давить на него новыми наводящими вопросами.
– На море бывают всякие непредвиденные случайности, и если из-за них с лодкой что-нибудь случится, испытания не будут доведены до конца.
– Получается, надо построить еще одну на всякий случай! – догадался цесаревич.
– Лучше две, и одну отдать морякам. Они, возможно, смогут заметить что-то, ускользнувшее от внимания Джевецкого. Изобретатели часто бывают пристрастны к своим творениям. Как, например, Можайский.
– Теперь-то наконец все?
– Почти. Человек старался, изобретал, строил. Возможно, даже на собственные средства. Если так, то ему их надо возместить. И дать поощрительную премию, пусть и не очень большую. Не знаю, что покажут испытания, но сама идея очень перспективная. Это запишем пятым пунктом. Вот теперь все, расписывайся тут. Если бы у нас была канцелярия, то она по команде из секретариата оформила бы эту бумаженцию как положено, в трех экземплярах. Один вернула бы в секретариат, второй отправила по назначению, третий положила в архив. И завела бы в картотеке еще одну карточку с кратким описанием документа. Любой документ по карточкам при необходимости можно будет найти гораздо быстрее.
– Пошли домой, а, – взмолился Николай, – у меня уже глаза слипаются.
Спали мы с Николаем в одной комнате, так было заведено с раннего детства. Цесаревич быстро уснул, а я не мог. Как там в песне? «Кипит наш разум возмущенный!» Вот и у меня он был близок к точке кипения. Ну как же так, чему только не учили Николая что в этой, что в той истории! И никто не догадался научить его решать простейшие управленческие задачи вроде той, с которой мы недавно разбирались. И ведь для этого вообще не потребовалось никаких специальных технических знаний. А потом еще удивляются, что под руководством Николая Второго страна дошла до революции. Да скажите спасибо, что чего похуже не случилось!
Глава 9
Честно говоря, я был даже слегка разочарован тем, сколь малый резонанс произвел первый в мире управляемый полет аппарата тяжелее воздуха. Он еще до своего свершения был объявлен государственным секретом, так что в газетах про него не писали. Слухи тоже не поползли, Можайскому дали премию, а мне вообще пришлось удовольствоваться устной благодарностью самодержца. Жалко, в глубине души я вообще-то надеялся на хоть какой-нибудь орденок. Ведь Николаю и то присвоили звание подпоручика, а мне – ничего.
Правда, у меня висюлек и без того было весьма немало, причем высших. Судите сами – орден Андрея Первозванного, орден Александра Невского, орден Белого орла, орден Святой Анны первой степени и орден Святого Станислава – тоже первой. Не как у Брежнева, конечно, но все равно довольно внушительный иконостас. В свое оправдание я могу сказать только то, что лично я ко всем этим побрякушкам вообще никакого отношения не имел. Их пожаловали Александру Романову, когда ему исполнился месяц от роду.
Однако почти через год после полета выяснилось, что я был несколько несправедлив к родителю. Это только в кино, да и то про войну, императоры снимают со своей груди ордена и вешают их замеченным в геройстве солдатам и офицерам. В реальности и в мирное время работает бюрократическая машина, и отец просто не считал этичным вмешиваться в неспешное вращение ее шестеренок. В общем, аккурат к моменту завершения хлопот с организацией нашего комитета я получил первый в обеих жизнях действительно свой орден – Святого Владимира четвертой степени. Причем гражданский, без мечей.
– Его же чиновникам дают за выслугу лет, – разочарованно просветил меня Николай после торжественного вручения.
– Ну и что? Мое положение уж во всяком случае ближе к чиновнику, чем к военному. А до выслуги я бы его еще пятнадцать лет ждал, так что все нормально. Наконец, он мне за мои заслуги дан, а не по факту рождения! И вообще, чего ты здесь прохлаждаешься? У тебя, между прочим, сегодня самый что ни на есть рабочий день. Это у меня выходной по императорскому указу.
– Там в приемной Джевецкий сидит, а я с ним без главного инженера общаться не могу. Так что хоть у тебя и выходной, придется тебе, Алик, все равно поработать. Пошли, нас бричка ждет. С ним нужно обязательно до четырех часов пополудни разобраться, чтобы вечерние занятия не пропустить, а то маман будет недовольна.
Я, разумеется, не сказал «да и хрен бы с ее недовольством!». Просто подумал это и пошел за Николаем к выходу.
Смысл регулярных появлений Джевецкого в Приорате состоял в том, что деньги на изготовление двух дополнительных экземпляров были выделены, причем даже с запасом, но любые изменения в проект можно было вносить только по согласованию с Императорским консультативным комитетом. А так как Степан Карлович сразу понял, что испытания по утвержденной программе его лодка наверняка с треском провалит, изменения поперли косяком. Первым делом лодки приобрели вертикальный руль позади винта – раньше роль руля играл сам винт, поворачивающийся на карданном шарнире. Затем вместо подвижного балласта появились горизонтальные рули – один спереди и один сзади. Потом удлинился перископ, ибо тот огрызок, что стоял по первоначальному проекту, залила бы любая волна. И, наконец, в этот раз Степан Карлович пришел с идеей установить в дополнение к педальному приводу электромотор мощностью пятьсот ватт, а вместо балласта поместить в отсек аккумуляторы. В таком виде лодка уже начинала напоминать нечто более или менее работоспособное, но последняя модернизация выходила за пределы сметы. Однако у нашего комитета имелись собственные средства, и мы с Николаем после недолгого совещания решили вскрыть эту копилку. Теперь оставалось только заменить вооружение, то есть вместо идиотских прикрепляемых к днищу цели мин использовать торпеды, которые сейчас назывались минами Уайтхеда, и получится хоть и маленькая, недоношенная, но все же настоящая подводная лодка. Но пока Степан Карлович такого не предлагал – видимо, мало намучился с теми минами, что сейчас несли его лодки. Ничего, все еще впереди.
– Как это отразится на сроках? – поинтересовался я, прежде чем подписывать лист изменений.
– Петр Акиндинович сказал, что успеет к установленной дате.
Джевецкий имел в виду корабельного инженера Титова, надзирающего за постройкой лодок на Невском заводе. Он уже предложил немного изменить конструкцию корпуса, что резко упростило его сборку, так что образовался резерв времени. Ну, раз Титов говорит, то так оно и будет, проверено.
Мы с Николаем подписали лист изменений, и Джевецкий без напоминаний понес его регистрировать в канцелярию.
Да, у нас уже имелась не только канцелярия, но и секретариат из трех человек. Между прочим, подобрать для них кадры было не самой простой задачей. Дело в том, что круг знакомых любого человека сильно ограничен его социальным положением. Вряд ли министр будет иметь в знакомых хоть одного бомжа. То есть наш круг знакомств ограничивался в основном высшим светом, прислугой дворца, казаками отцовской охраны и офицерами воздухоплавательного отряда. Подумав, мы решили, что Николай прошерстит прислугу, а я пойду к офицерам.
Секретарей нашел Николай, и довольно быстро. Это были три сына одной знакомой нашей кастелянши. Старшему недавно стукнуло двадцать, младшему шестнадцать, про возраст среднего я не интересовался. Старший обладал хорошей памятью, средний – красивым почерком и усидчивостью, а младший любил кошек и в иных достоинствах пока замечен не был. В общем, так себе получился секретариат, но я решил, что лучше уж такой, чем вовсе никакого. Зато канцелярия, хоть и организовалась позже, лично у меня вообще никаких нареканий не вызывала. Возглавил ее дядя одного из прапорщиков воздухоплавательного отряда, коллежский регистратор с двадцатилетним опытом крючкотворства. Да, это был настоящий зубр. Акула, так сказать, канцелярского пера! Естественно, на предложение работать под началом самого цесаревича он согласился сразу. Двух письмоводителей он подобрал сам, и канцелярия заработала. Теперь я был уверен, что ни одна бумага, прошедшая через нее, не содержит отклонений от принятых бюрократических стандартов, это раз. И копия любого документа будет при необходимости быстро найдена – это два.
А вот мастерские пока стояли пустыми, но это вряд ли затянется надолго. Ибо пора было реализовать план, составленный еще в младенчестве, когда я еще и ходить-то толком не умел! То есть изобрести велосипед, а то ведь его скоро изобретут без меня. Нормальный, я имею в виду, ибо ублюдочные тут уже были – так называемые «пенни-фартинг». Здоровенное переднее колесо, насаженные прямо на его ось педали, маленькое заднее и литая резина вместо пневматических шин – кошмар! У него имелось и другое название – костотряс. Кроме полнейшего отсутствия комфорта эти велосипеды были еще и довольно опасны. Так как седок располагался почти по оси переднего колеса, то попытка хоть сколько-нибудь интенсивного торможения приводила к изящному перевороту через руль. Учитывая же немалую высоту велосипеда, такое редко обходилось без травм. В общем, я начал потихоньку рисовать чертежи нормального дорожного велосипеда. А вот строить свой самолет мне пока не хотелось.
Да, я смог бы довольно быстро соорудить простейший движок, работающий на спирту, так как приличного бензина пока нет, но зачем? Подстегивать технический прогресс Англии, Франции и Штатов мне не хотелось, а в России он все равно не пойдет – не те условия. Вот когда у нашего комитета появится своя серьезная производственная база, можно будет замахнуться на что-нибудь этакое вплоть до самолета или, точнее, авиетки типа «небесной блохи». Пока же за изготовлением даже самой простой железяки приходится ездить на Невский завод к Титову, ограничимся велосипедом. А также канцелярскими скрепками, дыроколами и скоросшивателями – здесь, оказывается, еще не изобрели этих полезнейших в деле прикладной бюрократии вещей.
Вообще-то в нашем комитете, кроме секретариата и канцелярии, имелось еще одно подразделение, но совершенно неофициальное. Настолько, что о нем не знал даже Николай.
Естественно, что в Приоратском дворце для обеспечения его нормального функционирования должна быть какая-то обслуга, и она была – девять человек. Семеро из них работали тут еще до того, как Приорат отдали нам, а двое – экономка и ее помощница – появились уже после. Я, честно говоря, даже не сразу понял глубинную суть происходящего. Имеем место, где проводят довольно много времени наследник престола и его брат. Значит, тут должно быть тесно от агентов охранки. А их нет! Чем же вообще занимаются в этой конторе? Ибо экономка и ее подручная, появившиеся здесь уже после изменения статуса дворца, разумеется, стучали. Но не отцу и не генералу Черевину, а матери! Об этом я узнал, так как сразу после принятия решения о выделении нам дворца озаботился вербовкой осведомителей. Пока их у меня было трое – истопник, его помощник и тетка, моющая полы на первом этаже. Причем истопник и тетка занимались общим сбором сведений, а помощник истопника приглядывал за ними. Он был единственным, кто знал всех моих агентов. Истопник и тетка – каждый в отдельности – считали, что они у меня единственные и неповторимые. Деньги на оплату их услуг я проводил по статье «прочие расходы», строгой отчетности по которой не было. Впрочем, помощник истопника, кажется, работал не за деньги – во всяком случае, не только за них. Он был молод, явно честолюбив и понимал, какие сияющие перспективы в будущем открывает доверие брата наследника престола.
Первой хоть сколько-то интересные сведения принесла тетка, после чего я стал уважительно звать ее тетей Машей.
– Евсеевна-то, экономка наша, себе двух новых помощниц берет. Зачем, чем она их займет-то? От безделья же девки опухнут! Отчего появилось у меня подозрение. Я одну мельком видела – уж больно она молода да пригожа. Вы уж извините меня, ваше высочество, но только думаю я…
– Да не извиняйся, понятно мне, о чем ты думаешь. Я, кстати, думаю то же самое. Если узнаешь, чья это креатура…
– Что, ваш-сочство?
– Ну то есть кто нам с братом решил их подложить. То тогда сразу сообщай мне, даже если сама будешь не до конца уверена.
– Императрица это, больше некому. Больно уж экономка с той, что я видела, разговаривала уважительно.
Не факт, подумал я. Может, наконец-то охранка спохватилась. Впрочем, проверить будет нетрудно – нужно лишь отказаться подписывать изменения в штатном расписании. Мало ли, вдруг у меня в преддверии осени случилось обострение жадности! Кто после этого начнет на меня давить, того и тапки, в смысле девки.
Давить на меня начал брат, и не составило большого труда узнать, что делал он это с подачи матери. То есть ситуация более или менее прояснилась. Маман решила, что пора заняться сексуальным просвещением детишек, а то вон какие лбы вымахали. Плюс заодно приобрести дополнительный канал влияния на них, а в случае необходимости – даже и шантажа. Что ж, все ожидаемо. Интересно, дамы сами нас поделят или предоставят право выбора нам? Мне-то, в общем, все равно, а вот как Николай отнесется к тому, что за него все решили, я не знаю. Но посмотреть будет интересно, а то я все-таки иногда не до конца понимаю брата. И надо срочно дооборудовать комнату в башне. Сейчас там можно без помех предаваться возвышенным размышлениям, но вот хоть сколько-нибудь тесному общению с симпатичной особой… тоже можно, конечно. Мне приходилось заниматься подобным и не в таких условиях, но зачем? Значит, первым делом надо как-то втащить туда хотя бы небольшую кушетку, а то там пока только бюро и два кресла. На полу, конечно, тоже можно, тем более что он покрыт ковром, но потом будут болеть колени. Принести пару комплектов постельного белья. Умывальник уже стоит, а душ там все равно не устроить, придется довольствоваться тем, что есть. Сообразить чего закусить и чем запить закуску. Спиваться нам еще рано, так что обойдемся без шампанского, пусть будет ситро, оно слабенькое. Ничего не забыл? Вроде нет, но ближе к вечеру надо будет вернуться к теме, может, и вспомню еще чего. А как вы хотели? Это в молодости можно предаваться подобным утехам в самых неподходящих местах, а пожив на свете с мое, начинаешь ценить комфорт.
Глава 10
Шестого мая тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года Николай достиг совершеннолетия – для цесаревича оно наступало в шестнадцать лет. Он принес присягу в Большой церкви Зимнего дворца, о чем наш августейший родитель тут же издал манифест. А сразу за ним разродился и Николай, издав два рескрипта уже от своего имени и под только что подтвержденным титулом.
Первый рескрипт был элементом обязательной программы – Ники его не писал и даже, кажется, особо внимательно не читал. В нем цесаревич предлагал московскому генерал-губернатору раздать пятнадцать тысяч рублей наиболее нуждающимся жителям Москвы. Почему обошли вниманием Питер, нам никто не сказал, а мы не спрашивали.
Зато второй рескрипт был плодом нашего с братом совместного творчества, да к тому же одобренным его величеством Александром Третьим. В этом документе министру финансов предписывалось рассмотреть возможность выделения нашему комитету ста пятидесяти тысяч рублей на организацию исследований инертных газов. Причем пятьдесят тысяч предназначались в личный фонд главного ученого консультанта, то есть Дмитрий Иванович сможет тратить их даже без наших с Николаем утверждающих подписей.
Прочитав наш черновик, отец поначалу уперся, но мы быстро объяснили ему, что такое гелий и зачем он нужен. Так что министр финансов Бунге уже получил необходимые указания лично от императора, и в ближайшие же дни ожидалось поступление первой порции денег.
Согласно традиции, цесаревич сразу после совершеннолетия должен был начать службу. Не так уж просто, между прочим, нам было добиться того, чтобы родитель определил местом службы не гвардию, а армейскую часть. Конкретно – Особый воздухоплавательный отряд. Там Николай получил должность старшего офицера, и это означало, что поручиком ему осталось ходить совсем недолго, настала пора подрасти до штабс-капитана.
Это будет первый случай за все время, когда Николай хоть и не совсем, но все же уйдет из-под моей, как хотелось надеяться, не столь заметной опеки. Жить мы теперь станем в разных комнатах, хоть и соседних. Опять же большую часть своего времени цесаревич отныне будет проводить не дома и не в Приорате, а на летном поле отряда. Хорошо хоть оно находилось довольно близко, примерно в пяти километрах от Большого Гатчинского дворца, неподалеку от деревни Залесье. Впрочем, на некоторых картах она называлась Сализи. Если ехать туда на велосипеде, то это займет от силы полчаса или даже меньше – при интенсивной работе ногами.
Да, у нас с братом уже имелось два вполне приемлемых велосипеда и собирался третий, а деталей было заказано еще на шесть штук. Причем, что удивительно, третий велосипед предназначался для императрицы! То есть он отличался от наших дамской рамой. Посмотрев, как мы с Ники рассекаем по парку на своих драндулетах, она захотела себе такой же, но только чтобы на нем можно было ездить в платье. Причем захотела всерьез, то есть убедила отца дополнительно профинансировать это дело. Хотя могла бы и не утруждаться, ведь наличие у самой императрицы велосипеда послужит столь мощной рекламой именно в высшем свете, что следующие несколько экземпляров можно будет продать по цене небольших океанских пароходиков. А на вырученные деньги построить велосипедную фабрику, я уже начал прикидывать, где ее лучше разместить.
Николай в отряде собирался не только постигать основы воинской службы, но и продолжать занятия техническим творчеством. Теперь он загорелся идеей построить дирижабль. И, разумеется, все работы по проектированию своего воздушного лайнера свалил на меня, тем более что я особо и не отбрыкивался. Мне самому было интересно построить тепловой дирижабль. Почему именно тепловой? Да потому, что водородные даже в этой истории уже взрывались, не говоря уж о другой. А с паровым двигателем, из трубы которого летят искры, это будет мина, причем даже не замедленного действия. Небось еще на земле рванет, не успев толком взлететь.
Николай, самостоятельно рассчитавший предполагаемую подъемную силу своего детища в водородном варианте, поначалу уперся. Но я не поленился склеить из папиросной бумаги мешок, наполнить его смесью водорода с воздухом и показать, как она взрывается. Брат вздохнул, согласился с моими опасениями и сел делить свои цифры на два с половиной. Получилось, конечно, не так оптимистично, но все равно еще в пределах реального. А мне, кроме самого дирижабля, предстояло спроектировать еще и двигатели для него. Николай сперва собирался приватизировать движки с самолета Можайского, но я был резко против. Во-первых, мне хотелось сохранить самолет в оригинальном виде для будущего музея. А во-вторых, его движки были откровенно хреноватыми и для дирижабля годились не очень. У меня имелся вариант намного лучше.
Давно, еще в прошлой жизни, я наткнулся на упоминание о паровом самолете братьев Беслеров, построенном в начале тридцатых годов. И изучил все, что смог раскопать про него, потому что меня очень заинтересовал вопрос – да как вообще паровоз может летать?
Оказалось, что может, и очень прилично, если в голове у его создателей не опилки, а руки растут не из задницы. Так вот, мотор того аэроплана ничего запредельно сложного собой не представлял, и я собирался его по мере возможностей воспроизвести. Нормальные же двигатели внутреннего сгорания выставлять на всеобщее обозрение было, по моему предварительному мнению, еще рано.
Можайскому я уже сказал, что собираюсь разработать новые комплекты двигателей и котлов, которые при том же весе, что и установленные на его аэроплане, смогут выдать как минимум втрое большую мощность. Александр Федорович тут же загорелся идеей поставить их на свой аппарат, но я слегка обломал его возвышенный порыв, предоставив данные испытаний нескольких моделей. Из коих следовало, что крыло малого удлинения имеет худшее аэродинамическое качество, чем крыло большого. И что плоский профиль крыла – самый неэффективный из всех возможных. После чего Можайский вынужден был признать, что под новую двигательную установку лучше спроектировать новый самолет, чем он и занялся.
Ну я надеялся, у меня получится спроектировать тепловой дирижабль – и он будет не так уж плохо летать. А чтобы он полетел хорошо и, главное, безопасно, его надо будет надуть гелием! Вот на реализацию этого плана и работал второй рескрипт цесаревича.
Сам же я собирался заняться прикладной химией, благо Приоратский дворец теперь был практически в моем единоличном пользовании. Увы, даже слишком единоличном – юные прелестницы Лиззи и Нинель уже почти полгода тут не появлялись. Понятное дело, мать решила, что нечего нас с Ники баловать, освоили необходимый минимум, и хватит. Все правильно, но один черт жалко. Эх, какие были дни, а особенно вечера! Но, еще раз увы, все на свете преходяще, и пора вернуться к прозе жизни. Так вот, о химии. Раньше я опасался – как бы Николай не залез куда не надо, не отравился бы чем, не получил химический ожог и не взорвался. Теперь же причина для опасений исчезла. И, значит, пора вспоминать школьные годы, когда я всерьез увлекался прикладной пиротехникой, приглашать в Приорат Менделеева и вместе с ним срочно изобретать бездымный порох Вьеля, а то ведь, если мы будем хлопать ушами, француз в конце года изобретет его сам. Ну а потом уж Дмитрий Иванович на данной основе создаст пироколлодий, как он уже один раз это сделал в другой истории.
Однако в мои планы внес свои коррективы император. Причем для этого он не стал вызывать меня в свой кабинет, а не поленился сам явиться в Приорат, причем пешком. И в сопровождении всего лишь двух казаков из так называемого «собственного его императорского величества конвоя». Я решил, что сейчас самое время обратить его внимание на вопросы личной безопасности.
– Отец, почему вы без охраны?
– Ты что, не видел? Казаки на первом этаже остались.
– Видел, но это не охрана. Это эскорт.
– И в чем, по-твоему, разница?
– В том, что задача охраны – в случае необходимости защитить вашу жизнь, а эскорта – прибавить вашим передвижениям торжественности.
– Так ты считаешь, что казаки меня не защитят? Не много ль на себя берешь?
– Отвечаю в обратном порядке. Нет, не много. Потому что – нет, не защитят. Вспомните, как на деда еще до моего рождения покушался какой-то дурак по фамилии, кажется, Каракозов. Подошел и выстрелил из револьвера! Мог бы и попасть, если бы руки не тряслись. А казаки, увидев грозящую вам опасность, должны скинуть с плеча свою длиннющую берданку, поднять ее, снять с предохранителя, прицелиться и выстрелить! Они просто не успеют, если покушавшийся будет подготовлен хоть немного лучше того Каракозова. С бомбистом выйдет то же самое.
– Да они ко мне просто никого не подпустят!
– Нет, подпустят, я сам только что видел в окно, как неподалеку отсюда вам встретилась телега с какими-то палками. И вы сами подошли к ней, о чем-то поговорили с возницей. А если бы это был революционер с револьвером? Или у него в телеге под палками лежал бы динамит? Ваше величество – Николай, хоть и признан совершеннолетним, не справится с управлением державой даже с моей помощью. Тем более в такое непростое время, как сейчас. Поэтому вам нельзя без необходимости рисковать своей жизнью.
– Сам разберусь, чего мне можно, а чего нельзя, – буркнул отец, но потом все-таки добавил: – Ты, наверное, уже подумал, как можно улучшить охрану, иначе не выступал бы. Сколько времени тебе нужно для подготовки обстоятельного доклада на эту тему?
– Нисколько, доклад написан, и я готов.
– Так и думал, – вздохнул император, – больно уж ты у меня рассудительный вырос. Значит, завтра после ужина жду, а пока вот что. Я ведь чего к тебе зашел, изменив обычный маршрут прогулки. То, что Николай задумал строить свой, как его, дирижабель – пускай себе. Но вот с аэропланами как быть? Деньги, хоть и небольшие, все истрачены, ты мне сам доказывал, что это очень перспективные машины, и что? Стоит один, гниет потихоньку под навесом, и все. Я понимаю, что Можайский уже в летах, болеет часто, но ты-то мог бы руки и голову приложить! Нехорошо бросать начатое на полдороге.
– Знаю, но сейчас мне это не осилить. Не хватит ни мозгов, ни рук, ни денег.
– Мозги и руки сам ищи, иначе грош тебе цена, ежели все в одиночку делать станешь. Денег дам, понял уже, что лишнего ты не запросишь. Кстати, знаешь, чего я с тем мужиком разговорился у телеги? Он метлы вез во дворец продавать! Так оказалось, что комендант ему за них платит чуть ли не впятеро меньше, чем потом в отчете указывает! Ну вот как такое назвать?
– Воровством. Думаете, он один такой?
– В том-то и дело, что нет. Эх, если бы ты мог план составить, как в России воровство прекратить, я бы тебе никаких денег не пожалел!
– Не смогу.
– Понятное дело, этого никто не сможет. Ладно, пошел я, пока маман беспокоиться не начала.
Отец ушел, а я поначалу не испытывал после нашей встречи ничего, кроме раздражения. Ну рано еще самолеты всем показывать, рано! Ведь с секретностью дела в России сейчас если и обстоят лучше, чем никак, то совсем немного. Все хоть сколько-нибудь перспективное утекает. Очень нам нужны будут через двадцать лет эскадрильи японских бомбардировщиков над Порт-Артуром? А ведь появятся, англичане их продадут, а у нас только-только начнется производство предсерийных образцов.
Однако потом я задумался. Есть ведь разновидность двигателя, которую не так уж страшно засветить – это двухтактный калильный на спиртовом топливе. По такому принципу в двадцать первом веке работает большинство авиамодельных моторчиков, но перспектив развития у данной схемы нет. И подходящая разновидность летательных аппаратов тяжелее воздуха тоже имеется! Какая именно? Дельтаплан. Ни скоростным, ни хоть сколько-нибудь грузоподъемным его не сделаешь при всем желании, так что пусть все, кому не лень, воруют схему и совершенствуют ее хоть до посинения. Значит, пора заказывать бамбуковые палки, ибо с дюралем пока никак, а в качестве материала крыла сойдет аэростатный шелк, он достаточно легкий и прочный. Итак, с чего начать? Надо сегодня же вечером зайти в библиотеку и поискать там что-нибудь про Леонардо да Винчи. Он там на досуге однажды нарисовал нечто, в коем мои современники с удивлением узнали дельтаплан. А раз уж тот рисунок дошел до двадцатого и двадцать первого веков, то должен быть известен и в девятнадцатом. Надо его найти, посмотреть, действительно ли похож, и при наличии хоть малейшего сходства заявлять при всяком удобном случае, что я всего лишь реализую идею великого итальянца. Хотя, может, он был каким-нибудь генуэзцем или флорентинцем? Тоже надо посмотреть, дабы не попасть впросак со своими заявлениями. Хотя… мне же отец только что сделал втык за стремление все брать на себя. А в Приорате, вообще-то говоря, есть секретариат! Правда, не мой, а брата. Будь он моим, я бы его давно разогнал. Или, по крайней мере, понизил бы всю секретарскую братию до курьеров.
Сказано – сделано, и по дороге домой я задержался на первом этаже. Секретари, все три экземпляра, явно предчувствовали скорое окончание рабочего дня, а тут такой облом! Мое появление явно подразумевало какое-то задание.
– Здравствуйте, господа, у меня есть для вас небольшое поручение, – я не стал разочаровывать служивых. – Значит, жил в Средние века один такой довольно известный художник, которого звали Леонардо да Винчи.
На физиономиях старшего и среднего братьев было ясно написано, что они про него слышат в первый раз. А вот младший, похоже, что-то про Леонардо знает. Хотя, может быть, у него просто есть знакомый кот с похожим именем, и он про эту животину сейчас вспомнил.
– Так вот, – продолжал я, – да Винчи был не только художником, но и талантливым инженером-изобретателем. Ваша задача – найти в библиотеке все книги на русском и английском языках, где упоминаются изобретения Леонардо. Срок – до послезавтрашнего утра.
– В-ваше высочество, – решил попробовать поторговаться старший, – но это же очень сложная задача! Мы можем не успеть.
– Надо же, какое совпадение! Я ведь тоже кое-что могу. Например, разогнать вас к чертям, коли работать не хотите, да так, что ближе ста верст от Питера не сможете никуда устроиться даже золотарями. Намек понятен?
Старший брат побледнел и попытался что-то сказать, но не смог – похоже, Николай с ними в подобном тоне не разговаривал. Зато средний меня приятно удивил. Он вытянулся и молодцевато гаркнул:
– Так точно, ваше высочество!
– Вопросы есть?
– Есть, ваше высочество, – это он сказал уже полутоном ниже. – Вас интересуют все изобретения этого художника одинаково или какие-то больше, а какие-то меньше?
– Молодец, хороший вопрос. В основном меня интересует все, что он придумал в области летающих механизмов. Остальное – в меньшей степени. Больше вопросов нет? Тогда желаю вам успеха, господа, и до встречи послезавтра утром.
Как ни странно, братья-секретари все-таки нашли мне искомое в Британской энциклопедии. Я поблагодарил их, взял том и поднялся в свой кабинет, где внимательно рассмотрел рисунок. Да уж, лично мне нарисованное сооружение больше всего напоминало скелет вороны. Чтобы увидеть в этом дельтаплан, нужно было обладать на редкость развитой фантазией. Хотя, если подумать, она у меня что, плохо развита? Значит, увеличиваем угол стреловидности передней кромки крыла и делаем ее прямой. Затем убираем все поперечины, а продольные элементы будем трактовать как гибкие вставки для придания крылу соответствующего профиля. Странного вида хвост, похожий на сорочий, заменяем выступающим продолжением центральной продольной балки. И что, скажете, получился не дельтаплан? Да типун вам на язык!
Против воли гордясь могуществом своего разума, я записал номера тома и страницы, после чего отнес книгу секретарям, дабы они вернули ее в библиотеку. Хоть какая-то польза от дармоедов! Блин, вот ведь дебил – забыл уточнить, кем был Леонардо – итальянцем, генуэзцем или таки флорентинцем. Сообразил я это на лестнице, и снова спускаться, а потом подниматься мне было лень. Ладно, станем называть его просто гениальным художником эпохи Возрождения, и все тут.
Глава 11
Заблуждения иногда бывают очень стойкими. Причем степень этой стойкости зависит не столько от правдоподобности, сколько от того, какое количество людей их по тем или иным причинам разделяют. Вообще-то подозревать я это начал еще в двадцать первом веке, но всерьез поверил своим подозрениям только здесь, в веке девятнадцатом. Вот вам один из самых простых примеров. Что означает, например, слово «незабываемо»? То, чего нельзя забыть. А «невидимо»? То, чего нельзя увидеть. «Независимо»? То, что от чего-то не зависит. Надеюсь, закономерность понятна? Но возьмем слово «необходимо» и с удивлением сообразим, что его синоним – «очень нужно». Или, если выразиться канцеляритом, «то, без чего нельзя обойтись». Но должно-то быть «то, что нельзя обойти», то есть «неизбежно»! Почему так?
Думаю, потому, что когда-то, по моим прикидкам в начале текущего века, стало модным коверкать русский язык, подменяя исходные значения слов. Наверное, потому, что тогдашняя элита знала русский язык существенно хуже французского. Большая часть этих попыток забылась, не оставив следов, но некоторые прижились. Причем это был долгий процесс – в конце девятнадцатого века некоторые старики, особенно происхождением попроще, еще употребляли слово «необходимо» именно в значении «неизбежно». А теперь вспомним известное изречение Козьмы Пруткова, про которое учительница литературы объясняла нам на факультативе, что это пародия, она высмеивает потуги безграмотного директора пробирной палаты на глубокомысленность. Вот оно: «Всякий необходимо причиняет пользу, будучи употреблен на своем месте». Но для тех, кто знает исходное значение слово «необходимо», это чеканный афоризм, достойный Марка Аврелия! Еще одно всеобщее заблуждение – по крайней мере, судя по тому, что я успел тут увидеть своими глазами – о недоразвитости промышленности Российской империи. Да вот ни шиша подобного! Недоразвитой была только система управления ею, причем на всех уровнях. Если же в каких-то исключительных условиях хотя бы треть управленцев получалось заменить на квалифицированных людей, промышленность начинала творить чудеса. Один из самых ярких примеров – в кратчайшие сроки изготовленная под руководством Путилова партия канонерских лодок для обороны Петербурга во время Крымской войны.
Но к чему я это сюда приплел? Да к тому, что в мелком эпизоде с секретарями Николая повел себя именно как типичный неквалифицированный управленец, к тому же начисто забывший вышеприведенное изречение Козьмы Пруткова. Хотя до того его прекрасно помнил. В общем, если отбросить политкорректность и назвать вещи своими именами, то я слегка обделался на ровном месте. И ткнул меня носом в мою кучу не кто иной, как брат, причем сделал это мягко и деликатно. Я рассказал ему о придуманном еще гениальным Леонардо да Винчи летательном аппарате и мельком упомянул о сопутствующих обнаружению этого изобретения обстоятельствах.
– Зря ты с ними так, – вздохнул Николай, ненадолго забежавший в Приорат. – Нет, конечно, в идеале они должны работать так, как ты хочешь. Но ведь нет у нас идеальных людей! А есть пока только эти. И, значит, коль уж они такие, то пусть работают так, как умеют, но с максимальной эффективностью. Мне кажется, что при другом подходе ты получил бы требуемое не через день, а через пару-тройку часов, причем тебе бы тот рисунок еще и скопировали, не пришлось бы самому возиться.
Я не стал говорить, что копировал эскиз Леонардо творчески, но в остальном, похоже, брат был прав. Да, выбирать, когда следует применить кнут, а когда пряник, я пока не умею. Так, может, попробовать научиться этому здесь, раз уж не вышло там? Кроме того, не помешает задать брату один вопрос.
– А твои методы в отряде помогают? Если ты их, конечно, там используешь.
– Так у меня других-то и нет, – пожал плечами Николай. – Обхожусь как-то, причем Нефедов говорит, что вполне прилично. Впрочем, мне помогает то, что отряд – это не гвардия. И даже не флот, образовательный уровень даже у нижних чинов заметно выше среднего, не говоря уж про офицеров. Но это ладно, ты мне рисунок Леонардо покажи!
– Оригинал не могу, том уже вернули в библиотеку. А моя копия – вот она.
– Хм… действительно интересно. Удлинение крыла раза в два больше, чем у Можайского. А стреловидность тут зачем, ты не знаешь?
– По-моему, для повышения продольной устойчивости. Я на простенькой модельке проверил – действительно повышает.
– Настолько, что становится не нужно хвостовое оперение? Как-то не верится. У птиц же у всех хвост есть!
– Мне поначалу тоже не верилось, а потом я сообразил. Хвост нужен птице не столько для устойчивости, сколько для возможности резко маневрировать. Но это могут только мелкие птицы, гриф не смог бы вертеться, как сорока, даже имей он длинный хвост. Поэтому у крупных птиц хвосты существенно короче, чем у мелких, – относительно собственного размаха крыльев, разумеется.
– А это устройство будет настолько крупным, что ему вообще хвост не понадобится, – догадался Николай. – Кстати, ты его уже как-нибудь назвал?
– Да, дельтапланом.
– Оттого что в плане он похож на греческую букву дельта? Действительно, сходство есть. Но ведь судя по твоему чертежу, он совсем простой! Очень быстро можно будет построить.
– Это пока не чертеж, а всего лишь эскиз, но ты все равно прав. Построить дельтаплан будет гораздо проще, чем аэроплан и уж тем более чем дирижабль. Но ему нужен мощный и легкий двигатель. Сразу говорю, что стоящие на аэроплане Можайского не годятся, слишком тяжелые.
– Так займись им!
– Где деньги? – вопросил я, с трудом удержавшись от добавления в конце слова «Зин».
– Я дам! – огорошил меня Николай. – После совершеннолетия отец разрешил мне брать со своего особого счета, а там сейчас больше миллиона. Правда, только по его специальному письменному разрешению, но, думаю, уж на двигатель-то он его даст.
Причем с удовольствием, подумал я. Потому что иначе придется давать мне свои или государственные деньги, он ведь обещал.
– Ну так и давай строить сначала дельтаплан, а дирижабль потом! Больно уж он большой и сложный, – не унимался брат.
– Лучше пусть сразу работают две бригады – одна над дельтапланом, другая над дирижаблем. И для дельтаплана понадобятся бамбуковые рейки, а их так просто не купишь.
– Почему ты так решил? – удивился Николай. – Я на прошлой неделе видел в какой-то газете объявление именно про них. Озадачу секретариат, и самое большее через пару часов найдут, подшивки-то у них есть.
Заказывать детали для двигателя я отправился на Невский завод. Вообще-то по железной дороге попасть туда получилось бы быстрее, но, к сожалению, персонального паровоза мне пока никто не выделил. И даже захудалого вагона. А ездить как все люди мне не позволял статус императорского сына, поэтому приходилось или четыре часа подряд трястись в карете, или три с небольшим скакать на лошади, благо уж чему-чему, а этому меня научили. Естественно, в сопровождении казачьего конвоя.
Однако такие поездки почему-то не добавляли мне оптимизма. Но, правда, переход на следующий уровень прогресса был уже близок. Ведь двигателей будет делаться сразу несколько, и один из них можно будет дефорсировать примерно вдвое для увеличения ресурса и на его основе соорудить что-нибудь, хоть отдаленно напоминающее автомобиль. То, что это чудо станет жрать довольно дорогое горючее – смесь этанола с касторкой, расход же его получится не как у малолитражки, а скорее как у самосвала, меня волновало не очень. Далеко ездить я пока не собирался, а на ближние вояжи хватит и объема бака, и денег.
Петр Акиндинович Титов, к которому я направлялся, был довольно колоритным мужиком. Именно так – ведь он происходил из семьи крестьянина, подавшегося в кочегары на речном пароходе. И, не заканчивая даже церковно-приходскую школу, Петр Акиндинович ухитрился стать одним из самых квалифицированных российских инженеров-кораблестроителей. Мы с ним понравились друг другу с первой же встречи, быстро перешли на «ты», и сейчас он меня ждал, так как я всегда заранее извещал о своих визитах.
– Поди, за деталями для своих велосипедов приехал? – поинтересовался Титов, пожимая мне руку своей лапищей. – Почти все готово, кроме втулок. И, кстати, у меня к тебе, Алик, вот какой вопрос есть. Как ты посмотришь на то, что я для себя велосипед твоей конструкции сделаю? За свой счет, ясное дело, и на сроках прочих заказов это никак не отразится.
– Дядя Петя, – удивился я, – да куда ж ты свою наблюдательность-то засунул? Неужели не обратил внимания, что две рамы изначально массивнее всех прочих, а два комплекта колес имеют более толстые спицы?
– Я считал, что это для его величества.
– И правильно считал, но куда ему два велосипеда? Седалище-то одно. Так вот, второй – для тебя. Хотел сюрприз сделать, но раз уж так получилось, говорю сейчас. И не надо мне тут про деньги, это подарок. Детали я пока забирать не буду, возьму потом все вместе. На вот, взгляни на чертежи – смогут у вас тут такое изготовить?
– А чего ж тут не смочь, смочь-то все можно, ежели захотеть да не лениться, – бормотал Титов, быстро просматривая мои листы. – Никак ты, Алик, газовый двигатель соорудить задумал?
– Не газовый, сгорать будет испаренный спирт.
– Видел я двигатель немецкого инженера Отто, так он по удельным параметрам хуже парового.
– Это потому, что у Отто смесь газа с воздухом перед воспламенением почти не сжимается, а я свою собираюсь сжимать в десять раз.
– Ага, – с ходу сообразил Титов, – ежели смесь сжать в десять раз, то в том же объеме камеры сгорания выделится в десять раз больше энергии. Неплохо задумано! Думаешь, заработает?
– Вот это мы и посмотрим. Сколько понадобится времени на изготовление?
– Месяца за два должны управиться. Может, выйдет и быстрее, но этого я обещать не могу.
Нашими с Титовым стараниями на Невском заводе было организовано нечто вроде кооператива времен перестройки, где рабочие и инженеры могли во внеурочное время очень основательно подработать. Причем правильного кооператива, который действительно что-то делал, а не тупо перегонял безналичные деньги завода в наличные на счетах избранных лиц. Такие кооперативы тоже встречались, хоть и не очень часто.
Разумеется, в Российской империи человеку с улицы никто бы не дал учредить ничего подобного, но мне, с использованием семейного положения, это удалось, причем без особого труда. Даже взяток никому давать не пришлось.
Тем временем Титов закончил просмотр моих чертежей и начал задавать вопросы.
– Поршни у тебя, я смотрю, из бронзы?
– Да, а что?
– На паровых-то двигателях они хорошо работают, так ведь у пара температура гораздо ниже, чем будет у продуктов сгорания спирта. Думаю, как бы чего не вышло из-за того, что у чугуна, из коего цилиндры сделаны, и у бронзы коэффициенты теплового расширения разные. Может, на каждый двигатель изготовить по два комплекта поршней – один чугунный, другой бронзовый? И посмотреть, какие лучше работать будут.
– Согласен.
– И насчет редуктора. У тебя же валы расположены близко один от другого, так, может, сделать его не цепным, а шестеренчатым?
– Пожалуй, поступим как с поршнями – сделаем и такой, и такой. А в процессе испытаний решим, который оставить.
– А для чего тебе, Алик, такие двигатели понадобились? Ежели не секрет, конечно.
– Для тебя, дядя Петя, не секрет, но только для тебя. Это будет летательный аппарат тяжелее воздуха, именуемый дельтапланом. Их я собираюсь заложить сразу две штуки, причем понадобится три двигателя, один будет запасным. А четвертый движок, если с первыми тремя все нормально выйдет, я хочу на бричку приспособить, чтобы она без лошади ездила.
– Да уж, дал Господь государю-императору сыновей-то, – усмехнулся Титов, – с такими не заскучаешь. Чем же тебе лошади-то не угодили?
– Читал я статейку одного англичанина, в которой он подсчитал, что при сохранении существующих темпов увеличения количества извозчиков через сто лет мостовые крупных городов будут покрыты двухметровым слоем навоза.
– А ежели вместо лошади у каждого извозчика будет работающий на спирту двигатель, то они по пьяни все население гораздо раньше передавят, – развил Титов прогноз англичанина.
– Поначалу такая самоходная коляска будет только у меня, а я даже шампанское не пью, куда там спирт. А если серьезно, то больно уж медленный это вид транспорта – лошадь. С проходимостью у нее все в порядке, а вот со скоростью, особенно если нужно подальше, чем за пару километров, – не очень. Долго приходится к вам ехать.
– А чего же ты на своем дельтаплане сюда летать не хочешь? Боишься, не долетит?
– Нет, я боюсь другого. Что увидят его все, кому можно и кому нельзя, а потом такие машины в Англии, Германии и Франции появятся, причем их там станет больше, чем у нас, и сделаны они будут лучше. И кончится это тем, что в грядущих войнах чужие дельтапланы начнут кидать бомбы на позиции наших солдат, а нам и ответить будет нечем. Нет уж, показывать первые летательные аппараты можно будет только после того, как они устареют и у нас появятся более совершенные.
– Да, – согласился Титов, – очень даже может такое быть. Не волнуйся, никому я не разболтаю про твои задумки. Скажу рабочим, что двигатели нужны для самобеглых колясок. По две штуки на каждую – один будет крутить передние колеса, а другой – задние.
Может, действительно такой джип построить, мелькнула у меня мысль, но я ее вовремя задавил. Ну его в зад, с синхронизацией геморроя не оберешься. Лучше просто запасной движок в багажнике возить на случай, если основной издохнет. А по бездорожью можно неплохо ездить и на лошади.
Глава 12
Вряд ли кто станет спорить о том, что жизнь похожа на зебру. Правда, у многих эта зебра такая… серенькая, в общем. Не очень контрастная. Черные полосы совсем ненамного темнее светлых, так сразу и не разберешь, где кончается одна и начинается другая. Собственно говоря, уверенно разделяет их только сам владелец зебры, остальные же, если почему-то заинтересуются, то недоумевают. Мол, тоже мне трагедия! А потом – и чему тут радоваться?
Я в силу возраста это понимал, а Николай в силу его же – нет. То есть довольно серая, с моей точки зрения, жизнь в его глазах представляла чередование ослепительно-белых и замогильно-черных полос. Он, например, вполне серьезно считал таковой исчезновение из нашей жизни Нинель и Лиззи. Чуть трагические стихи не начал писать! Вот и сейчас произошло что-то подобное – примерно так я подумал, увидев из окна, как он бросил велосипед у входа, снял надетую задом наперед, чтобы не сдуло в дороге, фуражку и почти бегом бросился на второй этаж. Что ж такого случилось в особом отряде, что господин поручик сломя голову кинулся в Приорат – сгорел стапель для будущего дирижабля или его благородие проглотил муху, залетевшую ему в компот?
Оказалось, нечто среднее. Николай подошел к тому самому стапелю и начал размечать опорные точки согласно плану. Увлекшись работой, он не заметил, когда там появились двое нижних чинов – то ли незаметно подошли после Николая, то ли уже были там до его прихода. Брат знал обоих – это были ефрейтор Хусаинов и младший унтер-офицер Ермаков.
Я кивнул – мне они тоже были знакомы. Унтер – дородный сверхсрочник лет сорока, служивший в отряде с момента его основания. Говорили, что капитан Нефедов вытащил его из каких-то неприятностей, и сейчас он был при командире кем-то вроде ординарца. Добродушный, большинство солдат звали его «дядя Митя». Ефрейтор же обратил на себя мое внимание благодаря высокому даже для отряда образовательному уровню. Он не только неплохо ориентировался в алгебре, тригонометрии и физике, но даже, кажется, знал, кто такой Томас Мор.
– Представляешь? – сделал страшные глаза Николай. – Оказывается, Хусаинов – революционер!
– Поподробнее рассказать можешь?
В пересказе Николая беседа нижних чинов протекала так. Ефрейтор начал полоскать унтеру мозги насчет социальной справедливости и того, что многие талантливые люди прозябают в нищете, не в силах из нее выбраться, а знатные либо богатые бездарности пьют из них кровь и чуть ли не лопаются от жира. Унтер сначала просто слушал, а потом дал ефрейтору в морду и сказал краткую, но выразительную речь. Привести ее хоть сколько-нибудь дословно Николай не смог, зато отчаянно покраснел. Я смотрел на него и думал, что педагог из меня – как из хрена дирижабль. Есть небольшое внешнее сходство, но не более того. Цесаревич, оказывается, в свои шестнадцать лет имеет весьма слабое понятие о нецензурной лексике. В другой истории он служил в гвардии, а там, наверное, этот недостаток быстро исправили, но сейчас он попал в подразделение, где матом действительно почти не разговаривали. Только ругались, когда не оставалось других слов, да и то не при Николае.
– Это ужасно! – закончил свой рассказ брат. – Но, знаешь… я подумал… а ведь он в чем-то прав. Ефрейтор знает и умеет гораздо больше меня, но живу я намного лучше его.
– Разумеется, прав, причем именно в чем-то, а не во всем. Вот тебе пример. Предположим, кто-то заболел, у него мигрень. Знаешь такую болезнь?
Николай кивнул.
– Так вот, к нему пришел врач. Он осмотрел больного, выслушал его жалобы и поставил диагноз. Причем врач был абсолютно прав, он точно определил болезнь пациента.
– Ты считаешь, что Хусаинов – это как твой врач?
– Да, слушай дальше. Доктор заявляет, что он знает гарантированный метод лечения. После него со стопроцентной вероятностью с мигренью будет покончено навсегда. И он действительно знает такой метод! И мигрень на самом деле навсегда исчезнет. Этот метод по-латыни называется декапитацией, а по-русски – обезглавливанием. Очень, кстати, действенный – не только голова, вообще ничего никогда болеть не будет! Так вот, революционеры, по-моему, правы в том, что наша страна больна. И в том, что ее надо лечить, пока не стало поздно, но вот их методы лечения гораздо страшнее самой болезни.
– Так ты считаешь, что Россия действительно больна?
– Да.
Я понимал, что порядочно рискую. Ведь если о нашей беседе узнает отец, его доверие ко мне будет сильно подорвано – и хорошо, если не навсегда. К тому же родитель вполне может разъяриться и законопатить меня служить в ту самую гвардию, чего мне совершенно не хотелось. Но оставлять Николая в уверенности, что вокруг все прекрасно и замечательно, тоже было нельзя. Иначе он так до самого конца за хрустом французской булки ничего не услышит и не поймет.
– Так что же делать? Ты знаешь, как лечить?
– Нет. И никто, по-моему, не знает. Задача слишком сложна для одного человека и для двух тоже. Но начать искать пути можно и вдвоем, чтобы, когда наступит время, у нас было что сказать государю.
– А сейчас, по-твоему, ему говорить нельзя?
Вот подтверди я это брату, и он тут же побежит делиться сомнениями с отцом. В силу чего ему было сказано:
– Почему же? Можно. Но пользы это не принесет никакой, потому как, кроме «ой, ужас, все плохо», мы пока сказать ничего не способны. Зато вред будет – государь, скорее всего, начнет искать нам какое-нибудь занятие, чтобы времени на всякую, с его точки зрения, ерунду не оставалось. И найдет, не сомневайся.
– Так что же, оставить все как есть? Я имею в виду Хусаинова.
– Ты же старший офицер! То есть в числе прочего отвечаешь и за работу с личным составом. Вот и постарайся сам выяснить, что представляет собой этот ефрейтор. Наверное, не помешает привлечь Ермакова, он мужик хоть и не очень образованный, но неглупый.
– А поточнее можешь сказать, что именно я должен узнать?
– М-мм… попробую. Значит, мне кажется, что закономерности развития любой революции таковы. Ее готовят идеалисты, делают фанатики, а пользуются плодами мерзавцы. Время последних еще не пришло, и, значит, твой смутьян может быть либо первым, либо вторым. Вот это и надо выяснить как можно быстрее.
– Откуда ты это взял, про революцию?
– Не помню. То ли слышал где-то краем уха, то ли сам придумал, но это неважно. Главное, что это правда – вспомни, например, историю Франции второй половины восемнадцатого века.
Тут я слегка слукавил. То, что данное изречение было придумано не мной, я помнил прекрасно. А вот кем именно – увы. Великолепная память младенца ушла вместе с детством. И если я не догадался вспомнить что-то из прошлой жизни тогда, то уже не мог это сделать сейчас. Блин, ведь читал же когда-то «Капитал»! И даже конспектировал. А сейчас не могу припомнить ни шиша, кроме того, что некий портной сшил какой-то дурацкий сюртук. А ведь в идеологии революционеров придется как-то разбираться! Или те, что действуют сейчас, еще не марксисты? Но тогда кто они, заразы? Вот ведь гадство, ну кто же мог подумать, что старательно забытые в студенческие времена история партии и научный коммунизм когда-то окажутся востребованными! А теперь еще небось и «Капитал» не достанешь, в библиотеке Гатчинского дворца его точно нет. Озадачить секретарей? Во-первых, не смогут найти, а во-вторых, мигом донесут. Пожалуй, лучше всего, как это ни странно, обратиться к отцу. Мол, враг серьезный, и для успешной борьбы с ним необходимо глубоко изучить его побудительные мотивы. Не прямо завтра, разумеется – попозже. После того, как будет готова вторая часть моего доклада об обеспечении безопасности первых лиц государства.
Первую часть, как и обещал, я предоставил отцу на следующий день после его визита в Приорат, и кое-что из затронутого там было уже реализовано. Например, непосредственно охраняющие императора казаки теперь были вооружены не винтовками, а револьверами, причем специально для них спешно изготовленными на Сестрорецком заводе. Разумеется, это была не оригинальная разработка, а переделка армейского «смит-вессона». Прототипу укоротили ствол и снабдили ударно-спусковым механизмом двойного действия, то есть сделали его самовзводом. Правда, некоторые задавали вроде бы вполне оправданный вопрос – зачем? Ведь после первого же выстрела дым скроет цель, и следующий станет возможным только после того, как дым рассеется. Зачем тут самовзвод? Порох-то в патронах дымный, другого все равно нет.
– Все правильно, но из него тот самый первый выстрел получится произвести быстрее, а ведь иногда счет идет на доли секунды, – отвечал скептикам я. И отец поддержал мое мнение. О том же, что скоро появится и бездымный порох, говорить во всеуслышание не следовало.
Следующим нововведением стало то, что охрана начала проводить регулярные учения. Как правило, роль охраняемого лица исполнял один и тот же подхорунжий – он по габаритам, пожалуй, даже слегка превосходил отца. Остальные по очереди становились то охранниками, то террористами. В револьверы заряжались тренировочные патроны с уменьшенной навеской пороха и резиновыми пулями, а вместо бомб использовали пороховые взрывпакеты, засунутые в картонные коробочки с густой краской. Кого обляпает при взрыве, тот ранен или убит. С моей точки зрения, у охраны уже через месяц начало что-то получаться. Во всяком случае, появилась надежда – если группу Александра Ульянова не удастся взять заранее, как в той истории, то метнуть бомбу в императора исполнителю все равно не дадут. Или, по крайней мере, прикроют его своими телами, если увидят, что обезвреживать бомбиста поздно – такой вариант тоже отрабатывался на тренировках.
На них часто присутствовал генерал-адъютант его величества Петр Александрович Черевин, к которому мы с Николаем, мягко говоря, относились неоднозначно. Дело в том, что это был человек умный, честный, преданный отцу, но, к сожалению, имевший один весьма существенный недостаток. Нет, пьяным до потери человеческого облика его никто никогда не видел, но и трезвым тоже. Такое впечатление, что этот экземпляр родился уже под мухой и твердо решил не выходить из-под нее до самой смерти. И хрен бы с ним, пусть себе пил бы, но ведь после того, как он занял свою должность, отец стал закладывать за воротник заметно чаще, чем раньше. Вот ведь, блин, встретились два одиночества! Хотя, будем справедливы, важность улучшения охраны императора Черевин понимал и поддержал все мои предложения. Возможно, потому, что сам в восемьдесят первом году пережил покушение, причем остался живым и даже не раненным по чистой случайности.
А вообще в этом мире ситуация с народовольцами примерно повторяла известную мне – естественно, с поправкой на то, что здесь удачным оказалось другое покушение.
Пятерых, в том числе и Халтурина, поймали в течение трех дней после взрыва, и еще через полтора месяца повесили. Все это время регулярно появлялись петиции с просьбой императору помиловать народовольцев. Причем, что удивительно, подписантов не только не сажали, но и вообще, насколько я был в курсе, никак не преследовали. Как вам такой разгул реакции? Мне – не очень, честно скажу.
Еще троих через год поймали на подготовке теракта в Одессе. Этих повесили через два дня, и волна террора пошла на убыль. Однако говорить о том, что «Народная воля» полностью прекратила свою деятельность, было рано. Казаки это, кажется, понимали и относились к тренировкам серьезно. И вот – на тебе! Агитатор появился чуть ли не под стенами Гатчинского дворца.
Мне хотелось надеяться, что оставшиеся на свободе народовольцы все же не полные дебилы и не станут светиться с агитацией там, где готовят теракт. То есть это либо одиночка, либо представитель более мирной организации. Но стопроцентной уверенности не было – а вдруг все-таки они дебилы именно полные? Как тот песец, коего я видел на демотиваторе в двадцать первом веке.
На всякий случай я высказал свои опасения Николаю и получил прямо противоположное тому, на что рассчитывал. Брат заявил, что праздновать труса он не будет, и ходил по летному полю с таким видом, будто у него в руках был плакат «Вот он я, стреляйте в меня, гады!». В общем, цесаревич в меру способностей проявлял героизм, а я корпел над бумагами в Приорате. Вторая часть меморандума давалась мне куда тяжелее первой.
Впрочем, Ники не только сколь старательно, столь и безуспешно изображал собой мишень, но и выполнял свои служебные обязанности, в число которых входила и работа с личным составом. Так вот, брат вспомнил о моем совете и побеседовал с младшим унтером Ермаковым. По словам Николая, он рассказал дяде Мите, к каким пагубным последствиям может привести развитие революционных умонастроений в массах, и попросил как-то воздействовать на ефрейтора Хусаинова, дабы тот тоже проникся.
То, как унтер выполнил поручение старшего офицера, получило у нас с братом диаметрально противоположные оценки.
– Я же ему ничего такого не приказывал! – жаловался мне Николай. – Что теперь обо мне могут подумать?
– А тебе разве не начхать? – искренне удивился я. – Если нет, то прими мои соболезнования.
Николай, кажется, задумался. Хотя, по-моему, унтер выполнил его приказ точно, быстро и результативно.
В процессе той встречи, что прошла на глазах цесаревича, морда ефрейтора в результате близкого знакомства с кулачищем дяди Мити никаких видимых повреждений не получила. Однако уже на следующий день после беседы унтера с цесаревичем Хусаинов обзавелся великолепным синяком под левым глазом. Но не прошло и пары дней, как физиономия ефрейтора вернула утраченную было симметрию – под правым глазом тоже расцвел фонарь ничуть не хуже первого. Потом воспитуемый слегка перекосился и захромал на правую ногу. С логикой у него явно было все в порядке, и он, не дожидаясь дальнейшего развития событий, подал рапорт о переводе в другую часть, который был почти мгновенно удовлетворен. На этом перспективы революционного движения в отдельно взятом Особом воздухоплавательном отряде и закончились.
А вот у меня все никак не получалось логически состыковать основные положения пишущегося меморандума. С одной стороны, я делал весьма прозрачные намеки на недостаточность усилий власти в борьбе с революционерами. Как будто оттого, что некоторые из них сбежали за границу, они отказались от своих разрушительных планов – как же, держите карман шире. Почему тогда эти типы чувствуют там себя в полной безопасности? Ведь организовать покушение на царя из Парижа или Брюсселя хоть и немного труднее, чем из Санкт-Петербурга, но зато значительно безопасней. Трудности же революционеров не пугают, они это сами не раз заявляли. Так почему до сих пор не создано секретное подразделение, задачей которого будет проследить, чтобы мирно летящий, например, по своим делам кирпич в конце концов упал на нужную голову? Даже если оная находится в Амстердаме. Или в утреннем кофе какого-нибудь отмороженного индивидуума случайно оказался ингредиент, несовместимый с продолжением жизнедеятельности организма.
С другой же стороны – необходимо было подчеркнуть, что доводить борьбу с революционерами до того, что из России побегут всего лишь слегка сочувствующие социалистическим идеям ученые и инженеры, тоже не следует. Вон Лодыгин уже убежал, а Доливо-Добровольский слиняет со дня на день. Я, может, этим идеям и сам сочувствую! Правда, представления о социализме, а тем более о коммунизме у меня несколько своеобразные, но это исключительно мое дело.
И вот наконец меня посетило вдохновение. Не помню уж, кто из бонз Третьего рейха – кажется, Геринг – на доносе о еврейских корнях одного своего офицера начертал резолюцию:
«Я сам решаю, кто у меня еврей, а кто нет!»
Так вот, не помешало бы приобрести подобное право на классификацию революционеров. А для этого надо слегка изменить название нашего комитета, убрав из него слово «консультативный». Пусть будет просто «Его императорского величества личный научно-технический комитет». С соответствующим расширением полномочий, разумеется. Да, но такую идею отцу в одиночку не преподнесешь, нужна поддержка Николая. Ничего, постараюсь обеспечить, не в первый же раз. Зато в нашем комитете мы сами будем решать, кто тут у нас революционер, а кто верный слуга государю.
Глава 13
Поезд мчался на юг. Да, по теперешним меркам он на самом деле мчался: временами скорость превышала шестьдесят километров в час – правда, совсем немного. Я действительно воспринимал такую скорость как большую. Воспоминания о том, что вообще-то для поезда и двести не предел, этому не мешали.
Николай пребывал в восторженном предвкушении отдыха в Крыму, а я – в некотором беспокойстве. Дело в том, что именно на этой дороге именно такой царский поезд в свое время потерпел крушение – правда, в другой истории. Вообще-то я помнил, что та катастрофа произошла в восемьдесят восьмом году, а у нас сейчас идет восемьдесят пятый, но мало ли! Поезд-то такой же, его тянут два паровоза. Длинный, то есть по массе приближающийся к товарняку, но едущий со скоростью курьерского.
Я начал вспоминать факторы, приведшие к тому крушению. Два паровоза, тянущие поезд запредельной для пассажирского массы? Это и сейчас есть. Раздолбанные пути? Ничего сказать нельзя – может, они еще не успели прийти в плачевное состояние, а может, еще находятся в нем, ибо ремонтируют их тут довольно часто. Думаете, попил бабла путем постройки дороги так, что ее потом приходится непрерывно ремонтировать, изобрели в двадцать первом веке? Вынужден разочаровать – гораздо раньше. Но, кажется, среди причин той катастрофы еще что-то было? Немного подумав, я вспомнил. Да, было. Или, точнее, был. Вагон министра путей сообщения Посьета, прицепленный последним. Он по каким-то причинам оказался сильно перекошенным, болтался и уменьшал и без того не особо великую устойчивость поезда.
Не поленившись сходить в хвост, я с облегчением убедился, что сейчас никакого министерского вагона там нет. Ну хоть что-то! Похоже, действительно есть реальные шансы добраться до Крыма без потерь.
Наша семья полным составом ехала туда на отдых. Подобное случалось не так уж часто – в последний раз два года назад, в восемьдесят третьем. Я бы, честно говоря, и сейчас в этот Крым не поехал, но одного в Гатчине меня никто не оставил бы – все-таки еще слишком молод, так что пришлось смириться. Ладно, месяц с небольшим как-нибудь перекантуемся – например, надо постараться все-таки закончить наш с Николаем меморандум о преобразовании консультативного комитета и представить его отцу. Я, поразмыслив, решил отделить мух от котлет, то есть вопросы усиления и, главное, географического расширения борьбы с революционерами от принципов их классификации. Первый пункт уже был доложен отцу и, что удивительно, не вызвал у него особого возмущения. Он только вздохнул:
– Узнают – скандал будет.
– Переживем. Скандал – это все-таки не взорванный Зимний. Кроме того, мы же будем далеко не первыми! Англичане вон вообще принимали самое непосредственное участие в подготовке убийства Павла Первого, и ничего, хотя все, кому интересно, об этом прекрасно знают.
– Все – ладно, но ты-то об этом откуда узнал?
– Так у меня же свободный доступ в дворцовую библиотеку. Прямо так, чтобы все было в одном месте, описания убийства Павла там нет, но сопоставить сведения из разных источников и сделать выводы нетрудно. И это же был император, а не какие-то нигилисты! В общем, по-моему, пусть скандалят, кому не лень.
– Дело в том, сын, что сейчас англичане решают, что соответствует нормам международного права, а что нет.
– Ничего, мы люди простые, можем согласиться с их решениями, а можем и не согласиться в силу общего недостатка культуры. Это уж как нам будет удобнее.
– Ладно, иди, политик, – рассмеялся отец, – а то доболтаешься, что я тебя на место Гирса назначу.
Разработка концепции безопасности затянулась потому, что кроме нее приходилось еще много чем заниматься. Например, изобретение бездымного пороха ждать не могло, Вьель ведь буквально дышал нам в затылок. Хорошо хоть Менделеев это понимал не хуже меня! Хотя Дмитрия Ивановича так и подмывало все бросить и заняться исследованием инертных газов, тем более что деньги на это были уже получены. Оказалось, что сам термин «инертные газы» он впервые увидел в платежных документах. Как это я так лопухнулся? Хотя кто же мог подумать, что аргон до сих пор не открыт! Ведь его не так уж мало в атмосфере. Убрать из воздуха кислород, азот и углекислоту, и вуаля. То, что останется, и будет аргоном. Почему же этого до сих пор никто не сделал?
Пришлось спешно сбежать в библиотеку, и там выяснилось, что описанный мной опыт уже проделан аж сто лет назад самим Кавендишем, но что за пузырек газа у него в конце концов остался, он так и не понял. А всех остальных это вообще не интересовало целых сто лет. Вот, значит, мне якобы и пришла в голову идея – ведь один газ, который ни с чем не реагирует, уже известен! Это гелий. Так почему бы остатку Кавендиша не быть его родственником согласно вашей, Дмитрий Иванович, периодической таблице? Расположенным в той же группе, что и гелий, только ниже.
В общем, сразу после завершения опытов с пироколлодием Менделеев погрузился в исследование аргона, а его помощники разъехались по России, пытаясь найти гелий в рудничных газах. Я же с чистой совестью вернулся к разработке концепции государственной безопасности.
Ливадийский дворец, в котором наша семья жила во время пребывания в Крыму, был не тот, в котором проходила Ялтинская конференция и который я в прошлой жизни посещал во время экскурсии. Во-первых, несколько меньше, а во-вторых, построенный совсем в другом стиле. Что-то в его облике просматривалось татарское, как мне показалось. Но стоял он на том же самом месте, что и в двадцатом веке, когда я тут был в первый раз. Похоже, кому-то пришла в голову идея старый дворец снести и на его развалинах построить новый. Хотя что значит «кому-то»? Николаю, больше некому! Вот что получается, если не уделять воспитанию цесаревича должного внимания. Впрочем, пока он особого недовольства дворцом не проявлял, а, наоборот, пребывал в состоянии восторга. Я же ждал, когда он немного придет в себя, дабы начать готовить брата к обработке отца в целях скорейшего переименования и расширения полномочий нашего комитета.
Примерно через неделю после нас в Ливадию приехали два сына великого князя Михаила Николаевича – Михаил, которого домашние звали Миш-Миш, и мой тезка Александр по кличке Сандро. В другой истории данный тип стал чуть ли не ближайшим другом молодого Ники, но в этой был я, ничего подобного не допустивший. Да и не нужен был теперь этот Сандро Николаю! Цесаревичу с ним было неинтересно.
– Вроде и старше меня на два года, – заметил как-то брат, – а все равно какой-то инфантильный.
Это не он такой, а ты, милый мой братец, начал взрослеть раньше благодаря моим стараниям, подумал тогда я, но озвучивать свою мысль не стал.
Миш-Миш довольно быстро уехал, а Сандро остался и начал увиваться вокруг нашего брата Георгия. В принципе, еще можно было поверить в то, что в иной истории он сошелся с Николаем не из шкурных побуждений, а по велению души, хотя лично мне это казалось сомнительным. Но теперь его внезапно возникшая дружба с Георгием никаких сомнений не вызывала. Ну не может девятнадцатилетнему дылде быть настолько интересно общаться с четырнадцатилетним пацаном! Хочет, гад, примазаться к императорской семье, ибо на Кавказе, где он жил, влиятельных знакомых особо и не приобретешь. Эх, опять я сел в лужу! Направил все усилия на Николая, а Георгия оставил без внимания. Впрочем, у меня все равно не хватило бы сил и умений воспитывать еще и этого. В общем, Георгий рос в некотором отдалении от нас с Николаем, и сейчас Сандро этим пользовался.
Я, кстати, в прошлой жизни читал его мемуары. Ничего не скажешь, талантливое произведение. Сколь убедительно автор описывал, какой он умный, честный и бескорыстный в отличие от всех остальных Романовых! Кто-то ведь мог и поверить. А потом этот рыцарь без страха и упрека долго убеждал читателя, что к авантюре с концессией на реке Ялу он никакого отношения не имел и вообще всегда был против нее. И, наверное, чисто случайно забыл упомянуть, что являлся в той концессии одним из главных акционеров.
А вот дальше благороднейший летописец слегка прокололся. Он написал, что вышел из концессии (в которой вроде бы вообще не состоял) и занялся расширением и благоустройством своего крымского имения, на что ушло более двух миллионов рублей. Да где же можно было наворовать столько денег? Наверняка их ему заплатили за активное участие в подготовке развязывания Русско-японской войны.
Опять же, как ярко Александр Михайлович описывал свою пылкую, беззаветную и, естественно, бескорыстную любовь к нашей с Ники сестре Ксении! Прямо-таки какой-то Вальтер Скотт и Вильям Шекспир в одном лице, а не великий князь. И сколь бегло потом упомянул, что бросил ее сразу, как только оказался в эмиграции, ибо она там стала уже не сестрой царя, а простой беглянкой, к тому же небогатой. А ведь бедная девочка любила эту сволочь до самой смерти!
И вот, значит, теперь этот тип приступил к охмурению Георгия. Впрочем, отец, кажется, понимал, чего стоит Сандро, и проявлял к нему расположение лишь в пределах обязательного протокола. А вот маман в нем души не чаяла.
Одним прекрасным вечером я прогуливался по парку, с раздражением наблюдая за о чем-то увлеченно беседующими в отдалении Сандро и Георгием, а в голове роились мысли, более приличествующие какому-нибудь Чацкому. Ну типа – сюда я больше не ездок! Сколько можно отдыхать, в конце-то концов? Надоело по самое дальше некуда! Как там потом? Карету мне, карету! Хотя, конечно, лучше паровоз с одним или двумя вагонами, больше не надо. Впрочем, я бы отсюда и в кабине машиниста уехал. Но – увы!
И в тот момент, когда моя мысль дошла до этой пессимистической ноты, на дорожке показался отец. Он подошел, глянул туда, где только что виднелись Сандро с Георгием, а сейчас они срочно исчезли, и вздохнул:
– Да, Алик, зря вы с Ники Жоржа в свои сначала игры, а потом дела не посвящали. Впрочем, и я тоже хорош. Ладно, я с тобой о другом хотел поговорить, а ты потом брату перескажешь. Может, и посоветуете чего дельного, как не раз бывало. В общем, не дает мне покоя мысль, что Дальний Восток только на бумагах наш, а на самом деле неизвестно чей. Да и про богатства Сибири еще Ломоносов говорил, а дело с тех пор ненамного сдвинулось. Нужен туда нормальный путь для людей и грузов. Можно его сделать двояко. Первый вариант – сравнительно дешевый. Во всяком случае, наскрести на него мы, наверное, сможем. Он такой – дорогу делать кусочками. Где-то железную пустить, в основном от одной великой реки до другой, где-то по воде. Может, прорыть несколько каналов придется, дабы стало удобней плавать. И второй вариант – железная дорога через всю Россию до самого Владивостока. Это, конечно, лучше, но ведь железных дорог такой длины да по столь диким местам никто в мире еще не строил. Оно бы ничего, русским не впервой за невозможные дела браться, но денег-то где столько взять? Казна ни за что не потянет, тут и гадать нечего.
Я чуть было не начал излагать все, что думаю по этому поводу, но вовремя спохватился. Это серьезное дело, не какой-нибудь воздушный шар из палок и бумаги и даже не подводная лодка. Тут надо семь раз мерить и только потом резать. То есть передать Николаю содержание разговора, потом убедить его – это он сам додумался до того, что я сейчас чуть было не начал излагать императору, и только после всего вышеизложенного вместе с ним идти на доклад к его величеству.
План удалось реализовать лишь частично. Николай проникся, даже воспринял какие-то тезисы как свои, но играть главную роль на грядущем докладе отказался категорически.
– У тебя получится гораздо лучше, – заявил он. – И не спорь со мной! Могу же я как старший брат, да к тому же еще и цесаревич, хоть иногда настоять на своем?
– Можешь, – вынужден был согласиться я. – Тогда иди и договаривайся с отцом насчет времени доклада. Вот уж это-то на меня спихивать не надо!
– Ага, – усмехнулся император, услышав, что докладывать буду я, – вы, значит, такое придумали, что Ники опасается мне это излагать? Ну, Алик, дерзай, послушаем.
– Мы считаем, – откашлявшись, начал я, – что, разумеется, строить надо непрерывную железную дорогу. Всякие отрезки – это полумеры, они потом дороже обойдутся, да и не позволят быстро освоить Сибирь и Дальний Восток. Деньги же на дорогу можно попросить в долг у французов. Но не просто так, а прозрачно намекнув им, что надеяться на помощь России в деле возвращения Эльзаса и Лотарингии можно будет только после предоставления нам займа в полмиллиарда рублей золотом. Под два процента годовых и с отсрочкой выплаты основного массива долга на пятнадцать лет после завершения строительства дороги. Во время его мы будем платить только проценты.
– Ну ты и наглец! – удивился отец. – Не дадут, сразу могу сказать.
– Я тоже так считаю, но об этих переговорах обязательно узнают немцы. И к ним можно будет обратиться с просьбой уже об обычном льготном кредите, причем не золотом, а поставками материалов и оборудования для постройки дороги. Под встречные поставки необходимого им сырья и разрешения соответствующих концессий. Можно пригласить их инженеров, немцы народ толковый. И как дополнение – обещание благожелательного нейтралитета России в случае войны Германии с Францией. Немцы, насколько я понял, не против решить французский вопрос радикально, и у них сейчас есть возможности для этого, но они опасаются реакции России. На таких условиях – дадут, да еще и попросят, чтобы мы брали поскорее, не откладывая в долгий ящик.
– Хм… и чем же это тебе французы так не нравятся?
– Своим республиканским строем. В случае необходимости им достаточно будет сказать: «Это были обязательства предыдущего руководства» – и не выполнять ничего, что им хоть чем-то невыгодно. С ними можно только проиграть, а с немцами – и проиграть, и выиграть, это уж как получится.
– Да, – согласился после недолгого раздумья отец, – Бисмарк, конечно, тот еще жучара. Но у французов вообще жиды правят бал! Правильно ты сказал – без мыла в любую дыру пролезут, вот только… не знаю, говорить ли это вам, ребята… наверное, скажу. Я и сам о чем-то таком подумывал, но только… не нравятся маман пруссаки. Очень не нравятся, хоть ты тресни.
– Знаю, – кивнул я, а сам подумал, что наступил ключевой момент беседы. – Но тут уж ваше величество сами должны решить, что для вас важнее – интересы державы или неудовольствие императрицы. Никто за императора это сделать не сможет.
Глава 14
– Скажи, Алик, а ты веришь в мистику?
Такой вопрос брат мне задал осенью, вскоре после нашего возвращения из Крыма.
– Это смотря в какую мистику, – дипломатично ответил я. – В дешевую – нет.
Вообще-то я ни в какую не верил вплоть до встречи с Шахерезадом. Но после нее вынужден был признать – похоже, что-то такое все-таки иногда случается. Как, например, со мной случилось. Но ведь не со всеми же подряд и не каждый год! И вообще, может, это была не мистика, а нечто вполне научное, просто основанное на неизвестных широкой публике законах мироздания.
– В предсказания, – уточнил Николай.
– В те, дата появления которых установлена точно и которые нельзя толковать двояко или трояко, – конечно, верю. Только, по-моему, таких до сих не было. Во всяком случае, мне про них ничего не известно. Всегда либо с датой полная неясность, либо текст можно трактовать как угодно. А с тобой-то что стряслось – цыганка погадала? Ты бумажник и деньги в карманах проверь на всякий случай, а то мало ли, вдруг пропало чего.
– Да, цыганка, только не мне и не сейчас. Нашему несчастному деду еще в шестьдесят пятом году. Он незадолго до второго покушения рассказал об этом княгине Долгоруковой, а она решила, что не имеет права держать такое в тайне.
– И как же звучало предсказание?
– Примерно так – смерть четыре раза пройдет рядом с императором, лишь задев его своим крылом, но пятый раз будет роковым и для него, и для России.
Я чуть не опошлил высокую торжественность момента жизнерадостным ржанием. Дело в том, что про это предсказание я читал еще в двадцать первом веке. Только там фигурировали другие итоговые цифры – когда шесть, когда семь, а иногда и вовсе восемь. Скорее всего, из-за лени и поспешности распространителей слухов – один что-то прочитал в Вики, второй в каком-то левом блоге, третий вообще в Твиттере – и кинулись знакомить публику со своими озарениями, даже не подумав согласовать числа. Ну а здесь и сейчас, ввиду отсутствия Интернета, источников распространения слухов гораздо меньше. Пока прорезался всего один.
– Где же это тебя познакомили со столь ярким образцом предикторского искусства?
– На приеме у Юсуповых. Там была Екатерина Михайловна, она недавно приехала из Ниццы. И рассказала мне эту историю.
– Только тебе или во всеуслышание?
– Ну… так, камерно. Кроме меня ее слушал молодой князь Вяземский и, кажется, рядом стоял какой-то гвардейский поручик.
Я вздохнул. Ну неймется княгине Долгоруковой, в этой истории так и не успевшей стать морганатической женой Александра Второго светлейшей княгиней Юрьевской. Что, кстати, пошло ей только на пользу – ее не успела возненавидеть большая часть петербургского высшего света. Подумаешь, бывшая любовница предыдущего императора! Тут и не таких видели. Ее по-прежнему принимали во многих домах, да и сама она время от времени устраивала какие-то сборища в Малом Мраморном дворце, отошедшем ей по завещанию деда.
– Помимо того она сказала, что еще до смерти деда говорила об этом старшему Вяземскому, он должен помнить, – не унимался Николай.
– Не спорю, вполне могла говорить. Дело в том, что в шестьдесят пятом году не так уж трудно было без всяких цыганок догадаться, что на императора обязательно начнутся покушения. А дальше – дело техники. В разных местах сделать несколько предсказаний, отличающихся только цифрами. Два раза смерть промахнется, три, четыре, пять и, наверное, шесть. Хотя для гарантии можно добавить семь и восемь. Совпавшее с действительностью предсказание вспомнится, остальные забудутся.
– Неужели ты считаешь княгиню шарлатанкой?
– Нет, всего лишь добросовестно заблуждающейся женщиной, к тому же до сих пор тяжело переживающей смерть деда. Жаль, что не удастся выяснить, кто именно сделал ей это предсказание. И кому еще – с другим числом покушений. Хотя… в общем, над этим надо подумать.
На самом деле тут пора было уже не столько думать, сколько трясти – это я цитирую известный анекдот. То есть настало время идти с сольным выступлением к отцу, что я при первом же удобном случае и проделал. Нужно было продолжать капать ему на мозги по поводу задуманной мной спецслужбы, и мне казалось, что слухи о предсказании вкупе с моей интерпретацией могут оказаться кстати.
Однако отца в первую очередь заинтересовали не мои новые соображения, а вопрос – почему я пришел один, без Николая?
– Потому что создаваемая служба обязана быть по сути своей абсолютно секретной. А Ники не должен принимать участия в ее работе из опасений хоть и маловероятного, но тем не менее возможного скандала в случае утечки сведений. Он все-таки цесаревич и должен быть вне подозрений.
– А я, по-твоему, не должен?
– В идеале и вы должны, но, так как идеал недостижим, тут можно применить волшебное слово «официально». Потому что без вашего разрешения я при всем желании ничего сделать не смогу, но официально вы ничего знать не будете.
На самом деле я, конечно, слегка лукавил. Смог бы я что-то сделать и без помощи венценосного родителя! Но получилось бы хуже и отняло бы существенно больше времени.
– Вообще-то мне Судейкин уже говорил о чем-то подобном, – вздохнул император. – И я не хотел идти тебе навстречу вот из каких соображений.
Они явно были непростыми, император время от времени замолкал и вообще с некоторым трудом подбирал слова.
– Ведь если ты вдруг захочешь… в смысле подумаешь… или решишь… А, пропади оно все пропадом! Скажу как есть. Если ты вдруг пожелаешь убрать с дороги Николая и царствовать сам, такая служба станет мощным инструментом в твоих руках.
Я молчал. В такой ситуации оправдываться – последнее дело. Хотя, если бы я действительно хотел убрать брата, то действовал бы сам, с минимально возможным числом как можно меньше знающих помощников. Потому как спецслужба, имеющая на меня такой мощный компромат, как мое участие в убийстве цесаревича, а то и вовсе императора, очень быстро выйдет из-под контроля и сделает меня своей марионеткой.
– Вот этого я опасался, – продолжал отец. – Но потом подумал, присмотрелся к тебе и понял – нет. Ты не хочешь на трон. Очень сильно не хочешь. И взойдешь на него, только если не будет никакого другого выхода.
– Это правда, но мне просто интересно, почему вы так решили?
– Потому что только недавно понял – ты лентяй!
Я, честно говоря, был удивлен. У меня своих недостатков хватает, зачем же на меня еще чужие-то вешать!
– Может, и не совсем обычный, но лентяй, – продолжал отец. – Ты горы можешь свернуть, но своего добьешься, пока тебе это интересно. Однако как только надоест – все. Найдешь кучу причин и оправданий, не только меня, но и самого себя уговоришь, но делать ничего не станешь. Аэроплан Можайского смог в воздух поднять, хотя никто в это не верил. А потом что? Забросил. Первую часть доклада о моей охране представил мгновенно, а со второй возился более полугода, пока наконец домучил. Да ты таким с самого раннего детства был! Сказку про Изумрудный город отбарабанил так, что любо-дорого слушать, ты аж подпрыгивал от нетерпения. Про Незнайку начал неплохо, но ближе к концу увял, скомкал его. Обещал вторую часть, но тянул с ней до тех пор, пока Николай интерес не потерял. А мне, между прочим, до сих пор охота послушать! К чему я это все говорю – ты ведь уже давно понял, какой это тяжкий труд – быть императором. И заниматься на этом месте часто приходится тем, на что глаза бы мои не глядели! А уж тем более твои. Вот ты и хочешь, чтобы работал Ники, пусть ему и противно будет, но он потянет, а сам станешь заниматься своими игрушками да время от времени умные советы брату подавать. Я прав?
– Ну… наверное, да, отец.
Действительно, конкретно с этой точки зрения я проблему не рассматривал, но что-то в рассуждениях императора явно было.
– Не наверное, а так оно и есть. Поэтому делай свою службу, чую, польза от нее может быть. Однако не так, как ты мне понаписал. Какой еще, к псам, департамент безопасности – у нас их что, без того мало? А уж если на него поставить великого князя, брата цесаревича, то им заинтересуются все подряд, и не только в России. К вашему комитету уже более или менее привыкли, вот и работай в его рамках. Придумай какую-нибудь ерунду, на которую я тебе выделю двести тысяч. И в течение года больше не проси, все равно не дам.
– А…
– А как сделать, чтобы Ники про настоящие задачи того, что там устроишь, знать не знал и ведать не ведал, сам сообразишь. Потому как если ты даже этого не сможешь, куда тебе на новую секретную службу замахиваться? Лисапедами своими тогда занимайся.
Уже на следующий день император утвердил изменение названия и расширение задач нашего с Николаем комитета, и сразу после этого я познакомил брата со своим черновиком прошения на высочайшее имя о выделении комитету двухсот тысяч рублей на проведение социопатологических исследований.
– Это еще что такое? – изумился цесаревич.
– Двухкоренное слово. Образовано от «социум», то есть общество, и «патология», она же болезнь. Мы ведь до сих пор не знаем, о чем свидетельствует появление революционеров. Общество больно или отдельных его членов пора подлечить? Это не только меня, еще и отца интересует, так что деньги он даст.
– Да? Ну тогда расскажешь мне, как узнаешь что-нибудь интересное.
С этими словами Николай подписал черновик. Моя подпись там уже стояла, и бумага была отнесена в канцелярию для надлежащего оформления.
Структура будущей спецслужбы мне представлялась так. Главный – естественно, я. У меня три зама. По организационным вопросам, режиму и собственной безопасности – один. По силовым операциям, когда кого-нибудь надо будет слегка того (или даже не слегка, это уж будет от самого объекта воздействия зависеть) – другой. И по идеологии, потому как добрым словом и револьвером можно добиться большего, чем одним только револьвером, – третий. Вот этот триумвират и потащит всю работу, мне же останется только общее руководство. Причем три – это очень хорошее число. За каждым будут пристально наблюдать две пары глаз. Даже если двое сумеют как-то договориться о чем-то нехорошем, третий их обязательно заложит. Разумеется, ссучиться могут и все трое одновременно, но это весьма маловероятный вариант.
Начать поиски кадров я решил сначала у себя под носом, то есть, если перейти от высоких аллегорий к прозе жизни, в нашей канцелярии. Но, разумеется, не стал ломиться туда с радостным криком «Вот вы-то мне и нужны!». На дворе все же конец девятнадцатого века, и прогресс идет семимильными шагами. Поэтому я чинно прошел в свой кабинет, сел за стол, около минуты полюбовался лепниной под потолком и совершил длинное нажатие на одну из кнопок в правом углу моего рабочего места. Кнопка замыкала цепь лампы, расположенной в канцелярии, а одна длинная вспышка означала, что мне нужен ее начальник. Причем прямо сейчас.
Не прошло и минуты, как он появился в дверях.
– Проходите, Петр Маркелович, садитесь, – я указал на место за моим столом напротив меня. – Разговор у нас будет, может, и не очень долгий, но достаточно серьезный. Мне кажется, что вы уже переросли свою должность. Пора подниматься выше. Согласны?
– Как будет угодно вашему высочеству.
– Хм… высочеству будет угодно примерно так. Значит, у нас есть прекрасно работающая канцелярия. Есть секретариат, который сам по себе почти ничего не может и, по сути, является всего лишь отделением канцелярии. Так вот, мне кажется, что двух отделений мало. Нужно еще одно.
Я помолчал для пущего эффекта и конкретизировал:
– Третье отделение собственной его императорского высочества канцелярии. Вам предлагается сначала принять активное участие в его создании, а потом стать одним из трех товарищей (так тут назывались заместители) директора, то есть меня.
Мне было интересно – поймет человек, что ему предлагают, или решит, что его неизвестно за какие грехи решили задвинуть в какие-то зам замычи?
Нет, он все понял сразу, хотя знаменитое Третье отделение и было упразднено шесть лет назад.
– Наверное, называться оно должно как-то не столь… вызывающе? – слегка улыбнулся коллежский регистратор. – Очень интересно, ваше высочество, очень. Но прежде чем я отвечу согласием, позвольте уточнить один вопрос. Это только ваша инициатива или она поддержана его императорским величеством?
– К сожалению, ответить прямо я не имею права, но если вы вспомните содержание последнего документа, прошедшего через канцелярию, то, я думаю, получите ответ сами.
– А, то странное прошение? Действительно, если император его удовлетворит, вопросов больше не будет.
– Он уже наложил утверждающую резолюцию, деньги начнут поступать на днях. Кстати, нашему комитету стала необходима и бухгалтерия. Этим я тоже попрошу заняться вас.
– Слушаюсь. И готов узнать, какие обязанности будут возложены на меня в новой службе.
– Точно такие же, как и в канцелярии. Сделать так, чтобы эта служба работала не хуже. Чтобы ни одно распоряжение начальника не ушло в песок, а было запротоколировано, снабжено идентификационным номером и заняло свое место в архиве. Чтобы всегда было точно известно, кто за что отвечает и чем в данный момент занимается – хотя бы формально. Разумеется, на каждого из сотрудников должно быть заведено личное дело, где будет фиксироваться абсолютно все про него известное. Методы соблюдения секретности и четко прописанные санкции за их нарушение. И так далее, всего я сейчас предусмотреть не могу. Кстати, предлагаю первым делом подумать, под что будет замаскирована новая служба. Может, поделить комитет на отделы? Научный, технический, образовательный и еще какой-нибудь, где вы будете заниматься тем, что мы сейчас обсуждаем.
– Отделы – это своевременно, – кивнул канцелярист, – упомянутую же службу лучше всего просто совместить с канцелярией, тогда не возникнет никаких вопросов. Старший письмоводитель господин Прохоров, как мне кажется, неплохо справится и с новыми обязанностями. Вот Минаков – вряд ли, его надо повысить и поручить организовать бухгалтерию, пусть деньги считает, он человек дотошный.
– Кстати, насчет повышения. Напомните, какой там идет следующий классный чин после коллежского регистратора? Или вас сразу через один для большей солидности?
– Провинциальный секретарь. Но вплоть до десятого класса чины на самом деле мало отличаются, поэтому, если вы не возражаете, лучше сделать так. Пока оставить все как есть, а когда организационный период закончится и вы убедитесь, что я выполнил все на меня возложенное, напишете представление на орден Святого Станислава третьей степени. Желательно, чтобы к этому моменту комитет добился каких-либо успехов и я просто был одним из награжденных. А с орденом уже можно будет спокойно представлять меня к коллежскому секретарю. На первое время это станет достаточным для решения текущих вопросов, прямо к деятельности службы не относящихся.
К сожалению, с двумя другими предполагаемыми замами так удачно получиться не могло. Да, на эти две должности у меня теоретически было аж три, скажем так, кандидата в кандидатуры. Однако подойдет ли хоть один из них и если да, то на какое место, я себе не представлял.
Первый из этих людей мне был хорошо знаком и обитал ненамного дальше Петра Маркеловича Рыбакова. Правда, проводки с лампочкой на его рабочем месте не имелось, придется спускаться. Второй жил в Москве, там же и работал, причем я приблизительно представлял, где именно. Кроме того, мне были известны его фамилия, имя и отчество.
Про третьего же кандидата я знал совсем немного. Только фамилию и то, что в это время, но в другой истории, он сидел в Шлиссельбургской крепости.
Глава 15
Если бы Михаилу Михайловичу Рогачеву десять лет назад кто-нибудь сказал бы, что все это время он будет мало того что работать помощником истопника в Гатчине, но и окажется этим полностью удовлетворен, он бы не поверил. Однако именно так все и вышло. Его арестовали по делу, которое потом стало называться «процесс ста девяноста трех». Тогда вообще похватали почти тысячу человек, пока наверху кто-то наконец сообразил, что устроить хоть сколько-нибудь нормальный показательный суд над такой прорвой народа невозможно. И многих выпустили, в том числе и Рогачева. Вообще-то у охранки на него почти ничего не было, кроме подозрений (кстати, вполне обоснованных) в том, что он не только сочувствует так называемым чайковцам, но даже читал некоторые статьи Герцена. Между прочим, они ему не очень понравились. Но, скорее всего, взяли его из-за ошибочной уверенности, что он младший брат Дмитрия Рогачева, одного из организаторов «хождения в народ». Когда же выяснилось, что Михаил просто однофамилец и с Дмитрием не встречался ни разу в жизни, следствие потеряло к нему всякий интерес.
Так вот, из каталажки Михаила выпустили, но оказалось, что за время недолгой отсидки он был отчислен из университета. И ему ничего не оставалось, как именно уйти в народ, тем более что он из него не так уж давно и вышел.
Работа в пустом Приоратском дворце хоть и не очень щедро оплачивалась, но давала жилье и оставляла много свободного времени, которое Михаил употребил на чтение всего, что только попадалось под руку. И вскоре он разочаровался почти во всем, в чем только мог. Главным образом, конечно, во властях, хотя и раньше они у Михаила особым уважением не пользовались. Но такого кретинизма, что был продемонстрирован на наконец-то начавшемся «процессе ста девяноста трех», он не ожидал. Задачей властей, судя по всему, было доказать народу, что революционные идеи не несут в себе ничего, кроме запредельного зла. И, как следствие, необходимо было максимально дискредитировать самих революционеров. Так вот, обе задачи оказались проваленными с оглушительным треском. Популярность революционных идей многократно возросла, а сами осужденные в глазах образованной публики стали героями. И, главное, никто за этот вопиющий провал не был наказан! Хотя Михаил про себя думал, что на месте императора он бы загнал всю судейскую и следовательскую братию, имеющую отношение к позорно проваленному судилищу, в самый дальний край Сибири. Да и то потому, что Аляску не так давно продали американцам, а то бы туда.
Поэтому убийству Александра Второго молодой человек не очень и удивился. Царь сам выбрал свою судьбу, вовремя не разогнав бездарей от подножия трона.
Впрочем, и новоявленные герои, то есть революционеры, тоже особого восторга не вызывали. Казалось бы, господа, первая часть вашего плана, то есть убийство императора (а заодно и полутора десятков ни в чем не повинных людей), выполнена. Так приступайте ко второй! Что, ее нет даже в самом первом приближении? Ну вы даете!
То есть народовольцы надеялись, что после их акции все пойдет само собой. Воодушевленные народные массы поднимутся на революцию, сметут эксплуататоров, после чего восторжествует всеобщая социальная справедливость. Идиоты! Причем отнюдь не в трактовке Федора Михайловича Достоевского.
Три года назад персонал Приората был взбудоражен известием, что дворец выделен цесаревичу и его младшему брату для организации тут чего-то непонятного. Михаил ожидал нашествия агентов охранки, но появились только две тетки, кои на агентов совершенно не тянули. Максимум – на стукачек невеликого пошиба.
Рогачев с трудом сдержал смех, когда младший брат цесаревича, едва появившись во дворце, тут же без особых экивоков предложил ему стать его осведомителем. Ясное дело, ребенок хочет поиграть во взрослые игры. Почему бы и не помочь, раз он собирается оплачивать свои капризы, да и знакомство с такой фигурой может оказаться полезным. Будь у него подобный знакомый несколько раньше, никто бы его так просто не посадил.
Однако всего через полгода смеяться Михаилу уже не хотелось. Сыновья императора оказались неожиданно умными, образованными и серьезными людьми, особенно младший. Вот уж этого можно было считать кем угодно, но только не ребенком. И Александр ни во что не играл – он работал. Совершенно случайно Михаил узнал, что этот якобы ребенок, оказывается, помог контр-адмиралу Можайскому достроить летательный аппарат, а потом лично поднял машину в воздух! Да уж, это вам не Александр Второй. И даже не Третий. Правда, царствовать будет его старший брат. Но это, во-первых, еще неизвестно, будет ли. А во-вторых, при любом варианте развития событий младший тоже без весьма заметного влияния не останется.
В общем, к новому заданию своего юного шефа Михаил отнесся со всей серьезностью. Оно было не очень простым, но и не запредельно сложным. Требовалось найти в Москве человека, возраст известен, фамилия, имя и отчество тоже. А также то, что он работает в библиотеке, название которой содержит слово, начинающееся на букву «м». Это было все, что смог узнать Александр об интересующей его персоне. Интересно, почему такой странноватый набор сведений? И откуда они вообще у Александра?
Разумеется, задавать подобных вопросов Михаил не стал. А сел прикидывать, сколько времени и денег ему понадобится для осуществления поиска.
Сергей Зубатов прочитал документ и поднял глаза на доставившего его. Как-то не тянул этот человек на императорского курьера. По одежде – не то мастеровой, не то приказчик, не то отчисленный за неуспеваемость студент. Но принесенный им документ явно настоящий – на бланке его императорского величества научно-технического комитета, с печатью и подписью великого князя Александра, брата цесаревича. Содержание же было кратким – «податель сего Михаил Михайлович Рогачев выполняет особо важное поручение комитета». Все.
– Чтобы помочь вам в выполнении оного поручения, мне, наверное, следует знать, в чем оно заключается, – заметил Зубатов.
– Не спорю. Задание мое заключается в том, чтобы передать вам приглашение на беседу от великого князя Александра Александровича.
– Надо же… не подскажете, зачем я ему понадобился?
– Ну мало ли – например, поговорить о жизни под стаканчик брусничного компота или кофе. В общем, узнаете.
– Когда и куда мне следует прибыть?
– Пока никуда. Вы же в библиотеке госпожи Михиной кем-то вроде директора?
– Нет, простой сотрудник.
– Скромничаете, но это неважно. Напишите в наш комитет письмо на тему улучшения системы образования. Или библиотечного дела, вам виднее. Или еще чего-нибудь, у нас в России в улучшении нуждается многое. В ответе будут назначены дата, время и место аудиенции.
– Но зачем же так сложно?
– Если вы сможете добиться доверия его высочества, то сами поймете, почему не следует задавать лишние вопросы. А если не сможете, то вам и тем более знать ничего не надо. В общем, жду письма. Не особо волнуйтесь насчет привнесения туда глубокого смысла, попадет оно все равно ко мне. Вы вроде согласны? Тогда извольте получить деньги на дорогу, расписываться нигде не надо. До свидания, господин Зубатов.
В Санкт-Петербурге на вокзале Сергея встретил все тот же Михаил, только одетый несколько более презентабельно. Сейчас его можно было принять за преуспевающего стряпчего или коллежского асессора. Вечером того же дня они были в Гатчине, в Приоратском дворце.
Сергей не знал, сколько лет Александру, и по умолчанию считал, что около двадцати. Однако сидевший напротив юноша выглядел значительно моложе.
– Ну и что вы думаете по поводу моего предложения? – поинтересовался великий князь после объяснения, в чем именно оно состоит.
– Оно, конечно, очень лестное, но…
– Смелее! Что именно у вас за «но»? Они бывают разные.
– Дело в том, что… как бы это сказать… ко мне уже обратились с подобным.
– Из полиции?
– Да, ваше высочество.
– Кто конкретно?
– Ротмистр Бердяев.
– Начальник московской охранки? Надеюсь, вы ответили безоговорочным согласием.
– Да, именно так.
– Тогда какой смысл отвергать мое предложение? Мы же с Николаем Сергеевичем делаем одно дело, только, может быть, с несколько различающихся позиций. Единственное уточнение – я все-таки по положению заметно выше ротмистра. В силу чего ему о вашей работе на меня знать необязательно, а мне – наоборот. Итак, ваше решение?
– Согласен по всем пунктам.
– И даже не спрашиваете про жалованье?
– Мне это показалось несколько неудобным.
– Зря. Для начала сто двадцать рублей в месяц, потом возможно существенное повышение. Естественно, возмещение всех сопутствующих службе расходов. Первое задание перед вашим возвращением в Москву – помогите Михаилу найти народовольца Морозова.
– Какого именно?
– К сожалению, больше про него мне почти ничего не известно. Возможно, он ученый, но точно сказать не берусь. В общем, мне нужны сведения обо всех народовольцах по фамилии Морозов.
На следующий день с самого утра Михаил с Сергеем приступили к обсуждению задания великого князя. Так как они были почти ровесниками, примерно равны по положению, а со вчерашнего дня стали коллегами, то молодые люди решили не разводить лишних церемоний и перешли на «ты».
– Неужели ему всего шестнадцать лет? – не сдержал недоумения Зубатов перед началом обсуждения.
– Полгода назад исполнилось. Это что, когда он меня привлек, ему вообще четырнадцати не было! Так что я уже привык, и ты привыкай. Знает он, я думаю, больше, чем мы оба, вместе взятые. Так что там у нас с Морозовыми?
– С одним я знаком, его зовут Василий Иванович. И вроде слышал еще про одного, но мельком.
– Я тоже слышал о человеке с такой фамилией. Возможно, он и состоял в «Народной воле», но меня-то там не было. Имя – Николай. Мне говорили, что в семьдесят восьмом году он уехал во Францию, но мог и вернуться. Да и наврать про заграницу тоже могли.
– Мне кажется, нужно первым делом решить вопрос – под каким предлогом мы будем о них расспрашивать?
– Можно под большим секретом объявить, что недавно в Нью-Йорке умер миллионер с русскими корнями и оставил завещание, согласно которому половина его огромного состояния должна отойти народовольцу по фамилии Морозов. Причем само завещание нам не нужно, хватит стряпчего с должным образом заверенным поручением, а это нетрудно. Боюсь, всяких Морозовых тогда столько набежит, что мы замучаемся отсеивать самозванцев.
Николай Александрович Морозов, услышав скрежет замка, еле успел убрать под топчан тетрадь, где он записывал свои соображения на тему всемирной истории. Странно, время же совершенно неурочное! Кому он понадобился?
Дверь открылась, и в камеру заглянул коридорный надзиратель. Но заходить не стал, а посторонился, пропуская франтовато одетого молодого человека. После чего сделал шаг назад и осторожно прикрыл дверь.
Вошедший с интересом огляделся и хмыкнул:
– А ничего тут у вас! Сравнительно тепло, сухо, окно довольно большое. Топчан вон какой удобный! Камера, правда, маловата, но это как посмотреть. Когда я сидел, нас в такой шесть душ обитало, по очереди спали. Но все же, согласитесь, это не самое комфортное место для проживания, а уж тем более для научной деятельности.
– Простите, а не могли бы вы представиться? – спросил обескураженный Николай Александрович. – И объяснить цель своего визита.
– Извольте. Зовут меня Михаил Михайлович Рогачев, высокими должностями и чинами не обременен. А нахожусь я здесь по поручению моего начальника, чрезвычайно влиятельной персоны. Он предлагает вам сменить место заключения. Как вам трехкомнатная камера с санузлом, четырехразовое питание на уровне ресторана средней руки и – в случае если дадите слово не бежать – прогулки по желанию? Плюс, разумеется, письменные принадлежности, тетради, газеты, книги из очень неплохой библиотеки и вообще все, что вам может понадобиться для научной работы. И, наконец, самое главное. Здесь вы пожизненно. Там же появляется надежда на освобождение, причем довольно скорое. Как только мой начальник убедится, что вы можете быть ему полезны, так сразу и обретете свободу. Ну или почти сразу. Думайте, Николай Александрович, думайте! Я никуда не спешу. Только просьба иметь в виду, что терять вам, по сути дела, нечего. Что, уже согласны? Тогда ждите, скоро вам объявят о переводе. Тетради свои можете не прятать, их никто не заметит, даже если вы ими начнете размахивать перед носом у надзирателя. На этом позвольте откланяться. Мы наверняка еще встретимся, причем скоро.
Глава 16
Разговор с отцом заставил меня несколько ускорить работы над дельтапланами, а то действительно получалось как-то неудобно. Хотя главной причиной была не приписываемая мне лень, а то, что калильные движки никак не получалось заставить нормально работать. Почти сразу удалось выяснить, что чугунные поршни немного лучше бронзовых, а коэффициент полезного действия шестеренчатого редуктора несколько выше, чем цепного, но дальнейшее движение вперед резко замедлилось.
Во-первых, движки серьезно недодавали мощность. Я надеялся получить тридцать сил, но с большим трудом добился двадцати – двадцати двух. Оказалось, что калильный двигатель работает тем хуже, чем больше его объем. У авиамодельных в двадцать первом веке он не превышал десять кубиков, с которых некоторые фирмы ухитрялись снять полторы лошадиные силы. Объем же моего движка составлял пол-литра, то есть два цилиндра по двести пятьдесят кубов. Но – увы – литровая мощность моего творения оказалась существенно ниже, чем у прототипов.
Во-вторых, двигатели очень плохо заводились. На морозе запустить движок вручную, просто проворачивая винт, было вообще невозможно, приходилось использовать внешний стартер, то есть тележку с электромотором и аккумуляторами. А ведь я собирался испытывать свои изделия зимой именно из тех соображений, что в свое время озвучил отцу – в снег падать мягче.
И в-третьих, они не могли долго работать на малых оборотах – головки охлаждались, и мотор глох. Этого можно было избежать, постоянно подавая напряжение на калильные свечи, но ставить на вал генератор – это не только лишний вес, но и снижение мощности, которой и так не хватает. Брать же с собой в полет аккумулятор еще хуже – в девятнадцатом веке они были весьма массивными.
Вдоволь намучившись, я в конце концов повел себя как и полагается порядочному инженеру, то есть плюнул и заявил: «А и хрен с ним!» Не держит малые обороты? В полете придется иметь это в виду. Недодает мощности? Ничего, даже с такой статическая тяга получилась порядка семидесяти килограммов, как-нибудь хватит. Подумаешь, удлинится разбег! Тоже мне трагедия. Летное поле большое, километр на полтора, как-нибудь взлечу. Поэтому я волевым решением прекратил доводку двигателей, объявил их готовыми и приступил к сборке самих дельтапланов, благо материалы для них были давно заготовлены.
Если бы в двадцать первом веке меня спросили, сколько надо времени для изготовления дельтаплана, когда для него все есть, я ответил бы «две недели». И это было бы с запасом. Здесь я положил себе два месяца, и в конце концов еле-еле уложился в срок, причем вовсе не потому, что материалы оказались какими-то не теми или помощники – безрукими. Нет, главная причина состояла в том, что Алик Романов был очень популярной личностью. Он, блин, всем оказался нужен ну просто позарез! Даже матери, с которой я последнее время и виделся-то не каждый день. Так вот, она уже успела похвастаться велосипедом своей сестре, жене английского наследника престола, и та захотела себе аналогичное изделие. Услышав про такие дела, я натянул на физиономию самое почтительное выражение, какое только смог, и объяснил, что готов приступить к изготовлению в ближайшее же время. То есть сразу после того, как в Англии моя конструкция будет защищена патентом, ибо иначе ее мигом сопрут и начнут производить пиратские копии, что нанесет ущерб не только мне лично, но и России в целом. Но так как у меня на это нет ни денег, ни людей и до середины следующего года ничего не появится, то вы, маман, если хотите ускорить получение сестрой велосипеда, помогите мне в этом. Императрица окинула меня взглядом, в котором ясно читалось: «О боже, кого я только родила», – и сказала, что в ближайшее время пришлет ко мне человека, коему я должен буду все объяснить.
Следующим по мою душу явился Ники. Оказывается, он где-то раскопал недавно вышедшую статью Циолковского о проекте цельнометаллического дирижабля и даже успел узнать, что ее автор живет не только в нищете, но и в какой-то заднице в географическом смысле этого слова. И начал капать мне на мозг насчет того, что автора нужно вытащить как из бедности, так и из прочего, а также обратить внимание на его проект. Мне пришлось пообещать заняться, однако я помнил, что этот проект был хоть и неплохим, но, кроме того, неосуществимым. Циолковский замахнулся на объем аж в полмиллиона кубометров! То есть в два с лишним раза больше, чем у приснопамятного «Гинденбурга». Если вспомнить, сколько сейчас стоил алюминий, то нетрудно вычислить, что постройка такого дирижабля может обойтись дороже Транссиба. Но самого Циолковского, разумеется, поддержать не помешает, так что я зашел в секретариат, велел найти Константина Эдуардовича в Боровске, где он сейчас учительствовал, и пригласить в Гатчину.
– На каких условиях? – захотел уточнить средний секретарь Василий.
– По деньгам – в полтора раза больше, чем он получает там, плюс возможность приобретения дома в беспроцентную рассрочку. Заниматься ему придется расчетами конструкций летающих машин. Не исключено участие в постройке дирижабля, правда, не такого, какой он описал в своей статье, а гораздо скромнее по размерам. Но зато он, скорее всего, окажется летающим.
Про себя же я подумал, что если уж секретари в разумное время не справятся даже с этим, то я их разгоню, и пусть Ники говорит что хочет. Хотя младшего можно оставить, только не третьим секретарем, а старшим дворцовым кошатником. Два его кота меньше чем за полгода уменьшили поголовье мышей в Приорате почти до нуля и с тех пор поддерживали установленный порядок на должном уровне.
Однако это все были еще цветочки, ягодки же на меня вывалил царственный родитель, не поленившийся ради этого лично явиться в Приорат. Причем в сопровождении нормальной охраны, а не декоративного эскорта, как в прошлый раз.
– Решил еще разок поговорить с тобой о том, о чем мы начали в Крыму, – сообщил отец, опускаясь на жалобно скрипнувший стул. Я даже подумал, что на случай визитов родителя надо иметь в кабинете одно сидячее место попрочнее.
– Помнишь, насчет железной дороги на Дальний Восток? Так вот, если мы хотим вовремя получить деньги на строительство, то пора уже начинать что-то делать. У меня, конечно, советников и без тебя хватает, но и твое мнение тоже будет интересно.
Ага, подумал я. Так ты и рассказал тем советникам о главном препятствии в осуществлении задуманного. Посмотрел бы я, как император жалуется тому же, например, Николаю Христиановичу Бунге на то, что ему не разрешает обратиться за помощью к немцам жена! Подкаблучник ты, ваше величество, и более никто. Интересно, а мне-то он скажет прямо или попытается отделаться туманными намеками?
В общем, совсем уж прямо излагать ситуацию отец не стал. Он просто предложил мне поднять вопрос о развитии более тесных отношений с Германией в присутствии матери. То есть, если сказать прямо, поработать громоотводом.
Угу, подумал я, действительно довольно здравая мысль. Дело в том, что даже если между родителями моего тела и нет любви (и то не факт, вдруг она есть, а я просто ее не вижу), все равно они давно живут вместе и жена прекрасно знает, как наиболее эффективно проесть плешь мужу. А вот со мной у нее так просто не получится. Короткие нотации я вполне перенесу без малейшего вреда для организма, а в случае длинных всегда смогу сбежать в Приорат, на летное поле или даже на Невский завод к Титову. Уж в цех-то она за мной не полезет! Как я уже говорил, отношения с матерью у меня не сложились, но в этом была и положительная сторона. Я не очень опасался огорчить ее своим поведением. Ибо был уверен, что в большинстве случаев человек огорчает себя сам. А ведь нужно всего лишь твердо сказать себе волшебные слова: «Да начхать мне на все на это!» – и многие проблемы рассосутся сами собой. Жаль, что в отношении действительно близких людей этот прекрасный алгоритм не работает.
Так что я с пониманием воспринял поползновение отца. И даже отнесся к нему творчески.
Очень давно – в самом начале семидесятых годов двадцатого века – мне было семнадцать лет, и у меня появился мотоцикл. Причем не какая-нибудь «Макака» и даже не «Восход», а двухцилиндровая «Ява». Тогда это было очень и очень круто, примерно как в двадцать первом веке «Гелендваген». И далось мне это приобретение отнюдь не даром – я два года подряд все летние каникулы работал в Ботаническом саду. Разумеется, на новый мотоцикл денег все равно не хватило бы, но я был согласен и на подержанный. Плюс родители немного добавили, их средства пошли на приведение «Явы» в идеальное состояние.
А еще у меня была девушка Вика. Или, если точнее, это я у нее был. Мои родители тогда очень опасались, что у Вики получится женить меня на себе, и не без оснований. А что вы хотели – первая любовь, первая женщина в жизни и все такое прочее! Кто с подобной ситуацией знаком на личном опыте, тому объяснять ничего не надо, а кто сумел как-то проскочить опасный возраст, все равно не поймет.
Так вот, к моменту моих первых студенческих каникул наши отношения с Викой уже вплотную подошли к разрыву. И не оттого, что во мне вдруг пробудилась проницательность, вовсе нет. Просто Вика пришла к выводу, что в качестве будущего мужа я далеко не идеальный вариант, и начала меня потихоньку отваживать.
На потоке я был не единственным мотоциклистом – в параллельной группе один парень имел «Паннонию». И вот, значит, он пригласил меня на каникулы съездить к нему на родину, в Осташков. Я был совершенно не против, но сомневался, что меня отпустят родители. Они почему-то считали своего сына домашним мальчиком. В принципе, можно было уехать и без разрешения, но это означало скандал. А зачем он нужен? Я быстро придумал вариант получше и вскоре объявил родителям, что мы с Викой едем на моем мотоцикле в Крым на все лето. Ох, что после этого началось! Мне пришлось целый день подряд изображать мучения от неземной любви и вселенскую скорбь пополам с ослиным упрямством.
А потом я сдался и объявил родителям, что они меня убедили. В Крым я не еду, а прокачусь всего лишь на Селигер. И не на все лето, а на две недели. И не с Викой, а с Генкой Дюкиным. Родители с огромным облегчением согласились. Правда, со временем до них, кажется, дошел смысл моей интриги, но говорить они ничего не стали.
Так вот, мне захотелось и здесь провернуть нечто подобное. Правда, неплохо было бы привлечь еще и Ники, но я надеялся, что брат меня поддержит, как и во всей затее с будущим займом поддержал. Так вот, почему бы цесаревичу заочно не влюбиться в одну из внучек пока еще царствующего в Германии Вильгельма Первого? Их там, кажется, целых три штуки. Пусть выбирает, кто поприятней на мордашку, и влюбляется, только побыстрее. Страстно, глубоко и с непреодолимыми позывами сделать предложение. Маман, услышав подобное, впадет в такую ярость, что после сдачи Николаем своих позиций на радостях даже не обратит внимания на какие-то там займы, договоры, концессии и таможенные тарифы.
Если же брат почему-то откажется участвовать в моей авантюре, влюбляться придется уже мне. Хотя, конечно, на меня императрица прореагирует не так остро, как на Николая. Зато у меня есть опыт – это будет далеко не первая любовь в моей жизни.
– Ну ты и прохиндей! – восхитился император. – Да, скорее всего, оно так и будет. Но только вот что – с Ники договаривайся сам, моим именем на него не дави! Лишь после того как согласится, можешь намекнуть, что я, хоть и не совсем одобряю, в принципе, не так чтобы сильно против.
На следующий день я съездил на Невский завод, а вечером ко мне зашел Ники. Он уже знал, что в Гатчинском дворце я почему-то не люблю говорить на важные темы, поэтому просто спросил, как там с его заказом, и, услышав «идет даже с небольшим превышением плана», кивнул. Если он захочет подробностей, то получит их либо на улице, либо в Приорате. Я вовсе не был уверен, что наше место жительства не оборудовано какими-нибудь слуховыми каналами в вентиляции, с помощью которых можно слушать, что тут у нас происходит. Дворец-то строился еще при Екатерине, а тогда любили такие приколы. В общем, утром мы с ним сели на велосипеды, благо снег еще не выпал, и покатили в сторону Черного озера.
– Надо бы для зимы тоже что-то такое придумать, – заметил брат, ставя велосипед в специальное гнездо перед входом.
Я кивнул. А что тут можно придумать, кроме снегохода и аэросаней? Причем снегоход нам в ближайшее время не осилить, а вот аэросани сделать можно, используя движок от дельтаплана. Если его кормить топливной смесью с добавлением эфира, он начинал более или менее терпимо заводиться, но мощность заметно падала. Ничего, для аэросаней хватит.
Мы прошли в мой кабинет, где я показал цесаревичу план-график изготовления котла для его дирижабля с пометками, что уже сделано. Картина получалась довольно оптимистичная, и Ники расцвел. Потом двинулись в мастерскую, где остов первого дельтаплана уже приобрел вполне узнаваемые очертания, после чего я решил, что клиент созрел. Мы вернулись в кабинет, куда секретарь-кошатник уже притащил кофе, и я вкратце познакомил брата с тем, какие матримониальные планы он втайне от всех вынашивает.
Поначалу Николай не оценил всей красоты идеи.
– Но это же будет обман! – заявил цесаревич.
– От тебя зависит. Если сможешь полюбить девочку искренне, то все станет чистейшей правдой. Неужели трудно? Представь себе, что это Нинель, и по-быстрому воспылай чувствами.
– Тьфу на тебя, – с чувством пожелал мне брат. – И вообще, кто такая «это»?
– Сам разберешься, их там трое, не мне же за тебя выбирать. И движемся далее. Как по-твоему, маман права в неприятии всего немецкого?
– Нет, – вынужден был признать цесаревич. – Подумаешь, Пруссия двадцать лет назад воевала с Данией и разгромила ее. Россия тоже много с кем воевала в прошлом, а сейчас поддерживает нормальные отношения.
– Вот видишь! Значит, наш с тобой сыновний долг помочь матери преодолеть ее заблуждения, чем мы и собираемся заняться.
– Вот как только ты умудряешься столь ловко вывернуть все наизнанку?
– Это называется «демагогия». Могу написать что-то вроде краткого курса по применению.
– Напиши. Но учти, что заочная любовь, по-моему, все-таки будет выглядеть не очень правдоподобно. Я же не Петрарка, в конце концов. Неужели тебе не хочется съездить в Германию?
Мне, честно говоря, не очень хотелось, в отличие от брата. Я там уже был. Правда, в двадцатом веке и в той ее части, которая тогда называлась ГДР, но все равно ведь это та же самая страна!
– Тебе может понадобиться пригласить в Россию какого-нибудь немецкого инженера или ученого, – продолжал Николай, – а я поеду тебя сопровождать. Тогда твой план будет реализовываться гораздо более правдоподобно.
А ведь он прав, подумалось мне. Пригласить в Россию того же Генриха Герца очень даже не помешает. Во-первых, в той истории он умер в тридцать шесть лет, подхватив какую-то экзотическую заразу, а у нас такое вряд ли получится. Во-вторых, ждать еще десять лет до изобретения радио Поповым мне не хотелось. Герцу достаточно будет задать пару-тройку наводящих вопросов, и он его придумает за год. И отец будет не против, если при разговоре ему вовремя подмигнуть. Денег даст на поездку и на охмурение Генриха. Значит, решено – едем.
Перед отъездом отец провел со мной небольшую беседу.
– А знаешь, – заметил он, – оно и всерьез могло бы оказаться неплохо. Правда, все равно ничего не выйдет – даже если согласится маман, чего не может быть, то Фридрих и тем более Виктория – никогда. Кайзер же совсем старый, долго ему не прожить. Но ты все же на всякий случай присмотрись там всерьез – а вдруг? Про Ники и думать нечего, но тебя как-то может и получиться женить на внучке кайзера.
Я чуть было не допустил промашку. Для меня было совершенно очевидно, что после смерти Вильгельма Первого его сын Фридрих Третий процарствует чуть больше трех месяцев! А потом помрет от рака горла. И, значит, его мнение, равно как и мнение жены, в расчет можно не принимать. Но вовремя сообразил, что отцу-то про это ничего не известно. Да, но ведь теперь понятно, как будет выглядеть первая удачная операция моей секретной службы! Рискуя жизнью, здоровьем и еще чем-нибудь этаким, ее агенты отважно раздобудут сведения о смертельной болезни наследника германского престола. И на блюдечке преподнесут их русскому императору. Вот под это дело и можно будет подвигнуть отца на массовое награждение, о котором упоминал начальник канцелярии и мой зам Рыбаков. Значит, придется брать с собой в Германию Михаила Рогачева, ибо больше, в сущности, и некого. Ну а насчет жениться – да наплевать. Во-первых, это действительно еще бабушка надвое сказала, причем очень даже надвое. А во-вторых, я уже был женат и смею вас уверить, что ничего в этом страшного нет.
Глава 17
Помните, как пела Пугачева? «Ох, какой же был скандал!» Вот именно такой и разразился в Гатчинском дворце перед самым Рождеством, на следующий день после нашего с братом приезда из Берлина. Разумеется, я знал, кто из нашей свиты настучал матери – в конце концов, Михаил во время визита занимался не только виртуальным сбором сведений о здоровье кронпринца. Если быть точным, то он узнал об этой стороне своих занятий, только когда наш поезд уже подъехал к Санкт-Петербургу, но, надо отдать ему должное, воспринял новость с пониманием.
Так вот, маман сначала устроила нам натуральную истерику, а потом мастерски симулировала обморок от переживаний, на чем первый акт упомянутого скандала был закончен. Отец тоже присутствовал, но молчал и только еле заметно усмехался в бороду. Я же, не дожидаясь, пока маман решит, что пора приходить в себя и запускать воспитательный процесс по второму кругу, сбежал в Приорат, а после разрешающего кивка отца моему примеру последовал и Ники.
Надо сказать, что мой план реализовался не совсем так, как предполагалось поначалу, – впрочем, это общее свойство всех сколько-нибудь продуманных планов. Так вот, первое время все шло без отклонений. Естественно, кронпринц дал в нашу честь торжественный ужин – как бы он ни относился к России, пренебречь этикетом было невозможно. Именно там мы впервые увидели всех трех внучек кайзера. Вообще-то их было целых четыре, но старшая давно вышла замуж и сейчас вообще в Берлине отсутствовала. Нам оно было без разницы, интерес представляли только оставшиеся три.
Старшая из них, Виктория, появилась на свет на год раньше Николая и в данный момент, кажется, успела с кем-то помолвиться. Впрочем, вот уж это нас с братом не очень интересовало. Пожалуй, ее даже можно было назвать если не красавицей, то довольно миловидной девушкой.
Средняя внучка старого кайзера, София, была на год младше меня и на миловидную явно не тянула. Впрочем, и дурнушкой ее назвать было нельзя. Это определение могло подойти только к самой младшей, тринадцатилетней Маргарите. Я, например, просто не мог воспринимать этого нескладного лопоухого ребенка как женщину, мне она больше напоминала мартышку, но Ники, кажется, подобными интеллигентскими комплексами не страдал и сразу начал демонстративно оказывать малявке знаки внимания. Она поначалу сильно смущалась, но ближе к концу приема освоилась и даже начала чем-то таким интересным делиться с Ники. Ее старшие сестры с трудом скрывали недоумение пополам с недовольством, а наши сопровождающие из МИДа вообще не могли понять, что происходит.
– Ну и как тебе моя любовь с первого взгляда? – поинтересовался Николай поздним вечером, когда мы остались одни в выделенных нам комнатах Городского дворца, являющегося резиденцией кайзера.
– Потрясающе! – не стал скрывать я. – Меня аж зависть берет. Но если не секрет – почему ты выбрал именно эту замухрышку?
– Да, конечно, сразу видно, что красавицей она никогда не станет, даже повзрослев, – задумчиво пояснил брат, – но зато Маргарита сможет стать хорошим человеком. Собственно говоря, она им уже стала. А старшие – как сейчас пустышки, так на всю жизнь ими и останутся.
Ого, подумалось мне. Братец-то, оказывается, не остался равнодушным к собственным возвышенным чувствам! Он – ну и дела! – ими проникся.
За следующие несколько дней я убедился, что Николай, может, и действительно что-то такое почувствовал. А может, и не совсем. Зато малявка, вне всяких сомнений, втрескалась в него по самые свои торчащие в разные стороны уши! Это было видно невооруженным глазом любому интересующемуся. В принципе, в этом не было ничего плохого, если бы не одно «но». Дело в том, что мать Маргариты, Виктория, была дочерью еще одной Виктории – английской королевы. Той самой, в честь которой была названа целая эпоха и которая через своих дочерей и внучек одарила гемофилией несколько царственных домов Европы. Та же Алиса Гессен-Дармштадтская, она же императрица Александра Федоровна, в другой истории родила больного наследника российского престола. Правда, ее матерью была другая дочь королевы Виктории. А эта, жена кронпринца Фридриха, гемофилию вроде не разносит. Во всяком случае, и Вилли, будущий Вильгельм Второй, и его брат Генрих ею не болеют. Да и насчет потомства сестер Вилли я ничего такого припомнить не смог. Но все же мне стало как-то не по себе – а вдруг? Мало ли, окажется потом в наследниках российского трона точно такой же больной гемофилией цесаревич Алексей, что и в другой истории. С Алисой Гессенской Николай познакомился еще в восемьдесят четвертом году, но никакого интереса она у него не вызвала. Все-таки благодаря моему влиянию он сильно отличался от себя же в ином варианте своей судьбы. Но вдруг, если здесь он в конце концов женится на Маргарите, она тоже родит ему гемофилика?
Однако впадать в панику было еще рано, и я занялся тем, ради чего, собственно, и приехал в Германию, то есть охмурением Генриха Герца. Хорошо хоть для этого не пришлось тащиться на другой конец Германии, в Карлсруэ, – письмо и деньги на дорогу были посланы заранее, и Герц к моменту нашего визита уже ждал меня в Берлине. Я объяснил, что желаю развернуть широкие исследования возможности дистанционной передачи электроэнергии без проводов. Герц заметил, что это вряд ли возможно, но я его успокоил – мол, понимаю, что быстрых результатов не будет, но хочу начать предварительные исследования уже сейчас. В общем, на обработку Герца в нужном ключе у меня ушло два вечера, а результат получился уж всяко лучше, чем у ксендзов с Адамом Козлевичем. Охмуряемый обещал закончить свои дела в Германии и не позднее чем через полгода приехать в Россию.
– Жалко матушку, – заметил мне Николай, когда мы немного отдышались после пробежки до Приората и сели пить чай в его кабинете.
– Да, – согласился я, – действительно, она так старалась, падая в обморок, а поверил в естественность оного события один ты, хотя делала-то она это в основном для отца.
– Так ты считаешь, что это она не по-настоящему? Да, мне тоже что-то такое показалось.
– Разумеется! Когда теряют сознание, перед этим обычно не выбирают место, куда будет удобнее упасть. Но мы, не поверив в разыгранное перед нами представление, совершили благое дело. Больше маман в обмороки падать не будет – убедилась, что это бесполезно. А то ведь могла бы потом еще разок-другой упасть, да не так удачно, как сегодня. Опасно это при регулярном повторении, можно все-таки ненароком стукнуться затылком обо что-нибудь твердое.
– И что ты за человек такой, – вздохнул брат, – нет у тебя ничего святого.
– Еще как есть! Я просто его умело прячу, а не выставляю на всеобщее обозрение. Ладно, пошли лучше в мастерскую. Там в углу стоит недоделанная тележка для дельтаплана, у нее крепление к балке получилось неудачным. Установим на нее тот мотор, что все равно недодает мощности, только сначала вставим прокладки под головки для уменьшения степени сжатия.
– Куда она полетит без крыла сверху?
– Никуда, зато поедет. Это будут аэросани. Вон снега сколько навалило, на велосипеде уже не поездишь до весны.
– Эти твои аэросани будут всего одни?
– Да, на вторые у нас нет ни тележки, ни двигателя. Только почему они мои? От Гатчинского дворца до Приората и пешком дойти нетрудно. А вот ты до летного поля будешь ездить на этих санях как белый человек.
– Надо же, никогда не подозревал в тебе альтруизма.
– И правильно делал – какой же это альтруизм? Я просто подлизываюсь к цесаревичу, неужели не заметно?
С утра скандал продолжился, но уже как-то вяло, без огонька. Я даже настолько расслабился, что пару раз зевнул, чем заслужил возмущенный взгляд маман. Зато Ники ничего такого себе не позволял. Он слушал императрицу очень внимательно и даже, кажется, пытался осмыслить услышанное. Вот ведь делать человеку больше нечего, право слово!
Наконец отцу надоел этот цирк, и он рявкнул:
– Все, хватит! Ники, Алик, бегом в мой кабинет, там с вами говорить буду. Минни (это он уже императрице), я им все по-мужски объясню, у меня быстро поймут.
И показал здоровенный кулак.
Маман, хоть она и вряд ли целиком поверила мужу, на всякий случай приоткрыла рот и ахнула. Мы с братом развернулись на месте и исчезли.
Отец подошел к кабинету примерно через минуту, запустил нас туда, зашел сам, прикрыл за собой дверь и сказал:
– Вот там чай стоит, правда, холодный. Рядом в газете – хлеб и буженина. Поешьте, вам же вместо завтрака одни нотации достались. Посидите тут с полчасика, а потом аккуратно через черный ход выйдете. И чтоб вас до вечера во дворце не было! В отряде, я знаю, Ники поесть дадут, не помрет с голоду. А у тебя, Алик, с этим как?
– Нормально, там есть повариха с поваренком, иногда готовят потихоньку на всю ораву. Без особых разносолов, конечно, но мне они и не нужны. Кстати, отец, раз уж мы здесь, можно показать вам одну бумагу?
– Давай, что уж с тобой сделаешь.
Я достал из внутреннего кармана свернутый вчетверо листок, развернул его и положил перед императором.
– Что это?
– Перспективный план застройки окрестностей Приоратского дворца. Зеленым цветом обозначены деревянные строения, материал для которых уже закупается, а по весне начнется быстрая стройка. Красным пунктиром – каменные здания, под них пока только оставлены места, а когда начнется стройка, я не знаю.
– Хорошо, а теперь объясни мне, что тут у тебя где и зачем.
– Вот это – временный дом для инженеров и ученых на четыре семьи, пока там будет жить один Герц.
– Тот немец, что вы нашли в Берлине? И какая от него будет польза?
– Да, тот самый. Он сделает нам беспроводную связь на основе электромагнетизма.
– Это как?
– А вот так – будет с виду обычный телеграф, но без проводов. А потом до такого же телефона дело дойдет.
– И на какое расстояние этот его телеграф работать будет?
– Поначалу, конечно, на небольшое, но лет через пять, я думаю, добьет до Дальнего Востока.
– Ну, ежели он действительно такое сотворит, ему и каменных хором не жалко будет, не то что деревянного дома. Ладно, вот это что за длинное такое?
– Электротехнические мастерские. Надо же где-то будет собирать приборы для беспроводной связи.
– А это что, с буквами «пэ», «тэ» и «у»?
– ПТУ, то есть профессионально-техническое училище. И Герцу, и мне, и Ники нужны рукастые и головастые помощники, а где их взять? Вот в этом училище их и станут готовить.
– Неплохо. Ладно, согласен, рисуй нормальный план и подавай на утверждение. Хитер! Ники, ты хоть понимаешь, почему он мне свою бумаженцию подсунул именно сейчас?
– Конечно, отец, чего же тут не понять. Алик ждал момента, когда вы почувствуете себя виноватым перед ним, потому и носил с собой черновик.
– И ты, оказывается, гусь не хуже брата. Ладно, полчаса уже прошло, будем считать, что я вам все сказал, а вы все поняли. Значит, как договорились – ты, Ники, вечером слегка раскаешься и пообещаешь не делать необдуманных шагов, не посоветовавшись с родителями. Ты же, Алик, вообще лучше молчи в тряпочку! А то вдруг опять что-нибудь ляпнешь. Но молчать надо с виноватым видом, понял? Хоть весь день тренируйся перед зеркалом, но чтобы вид был. Да, и…
Тут родитель, похоже, вспомнил, что мы с ним в кабинете не одни, есть еще Николай, и вовремя осекся. Дело в том, что я ему уже успел намекнуть на раздобытые в Берлине моими агентами очень интересные сведения.
Уже на улице, когда мы собирались расходиться в разные стороны, Николай спросил:
– Слушай, а почему ты сказал только про одного Герца? Разве этот изобретатель гигантского дирижабля, Циолковский, будет жить не в том же доме? Раз уж он на четыре семьи.
– Места-то там, конечно, хватит, но Циолковскому, по-моему, лучше жить в Залесском. Поближе к летному полю и твоему дирижаблю.
И подальше от моих дел, закончил я про себя. А то человек мало того что технически грамотный и при минимуме информации способный сделать правильные выводы. Так еще и идеалист, а это значит – слабо управляемый и способный разболтать все, что узнает, не задумываясь о последствиях.
Вечером все прошло, как было задумано, то есть Ники якобы через силу сделал вид, будто отказался от своих чувств к Маргарите, а маман, которой, похоже, тоже все надоело, его простила, обняла и даже погладила по головке. Я, правда, таких нежностей не удостоился, но и слава Всевышнему, а то ведь, наверное, мог бы хрюкнуть от смеха в самый неподходящий момент. В общем, все стало как раньше – за исключением одной мелочи. Императрица более не препятствовала мужу в его желании углубить отношения с Германией настолько, что она даст нам кредит на постройку Транссиба. В силу чего министр иностранных дел Гирс уже через неделю выедет в Берлин готовить почву для визита туда самого императора.
А поздним вечером, когда уже давно стемнело, император вышел погулять в парк и якобы случайно обнаружил там меня. Та еще конспирация, конечно, но мало ли? Может, он меня продолжает воспитывать. В общем, я без особых предисловий начал:
– Отец, в Берлине из заслуживающих доверия источников получены сведения о состоянии здоровья кайзера и кронпринца. Так вот, у Вильгельма оно очень неплохое для его возраста. Как минимум года два, а то и два с половиной он еще протянет. А кронпринц, наоборот, неизлечимо болен – похоже, у него рак горла. Если он и переживет кайзера, то ненамного.
– Точно? – император аж споткнулся.
– Абсолютной точности в таких делах быть не может, но процентов на девяносто я уверен.
– Если это так, то твоя служба себя уже оправдала. Спасибо, сын. Я постараюсь это проверить через своих людей, и если ты прав, без награды не останешься.
– Для меня лучшая награда – ваше доверие, я серьезно. Но вот моих людей чем-нибудь наградить действительно не помешает.
Вообще-то я сильно подозревал, что пока у Фридриха никакого рака еще нет. Все-таки онкологические заболевания развиваются довольно быстро, а ему до смерти осталось еще два с лишним года. Ну и что? Если отец захочет подробностей, ему будет сказано, что мои люди в Германии нашли уникума. Самоучку, которого официальная медицина не признает. И он на нее обижен, отчего согласился сотрудничать только после торжественной клятвы не раскрывать его имени. Но, мол, диагнозы он ставит точно, мои агенты проверили. Вот, значит, он по оттенкам запаха кишечных газов кронпринца и определил, что у того уже начал развиваться рак горла. Пусть кто хочет, ждет, пока Фридрих снова испортит воздух, и тщательно принюхивается, пытаясь разобраться в оттенках. Я против не буду.
Глава 18
Я зря не то чтобы боялся, но все же слегка опасался – дельтапланы у меня получились довольно приемлемые, несмотря на не очень мощные, но зато сравнительно тяжелые моторы, а также отсутствие дюраля и дакрона. Да, разбегались они весьма неторопливо – для взлета требовалось метров двести. Зато для посадки хватало пятидесяти. Да и потом сейчас же февраль, то есть взлетать приходится с лыж, а на колесах, наверное, разбег станет покороче. И вообще, это смотря с чем сравнивать! Если с тем, что девять лет назад пытался построить Вильгельм Кресс и что в двадцать первом веке многие считали первым прототипом дельтаплана, то налицо был огромный прогресс. Мои изделия, во-первых, были достроены до конца. А во-вторых, они полетели – оба, хоть и не одновременно. Но по причинам, от техники не зависящим.
Если же в качестве базы для сравнения взять маленький «Е-шестнадцатый», который был у меня в двадцать первом веке и на котором я более или менее регулярно летал почти до начала своей второй жизни, то изготовленные в веке девятнадцатом аппараты казались тяжелыми и неповоротливыми каракатицами. Правда, все-таки тоже летающими, каковое свойство, в общем-то, искупало все их недостатки.
В отличие от полетов на аэроплане Можайского сейчас особой секретности не соблюдалось. Присутствовали даже два репортера – один от «Санкт-Петербургских ведомостей», а второй вообще неизвестно от чего, он ко мне не подходил. Впрочем, и первого почти сразу прогнали, ибо появился его императорское величество. Маман на летное поле не поехала.
– Неужели это полетит? – не поверил отец.
– Еще как, – заверил я. И ведь не соврал, что интересно.
Аппарат долго (естественно, для дельтаплана) разбегался, а когда взлетел, продемонстрировал весьма умеренную скороподъемность – метра полтора в секунду. То есть на высоту ста метров я забирался примерно минуту или чуть больше. Никакого альтиметра у меня, ясное дело, не было, расстояние до земли я определял на глаз. И только начал нарезать над группой, собравшейся вокруг императора, круги и восьмерки, как увидел, что Ники вдруг лег в снег и раскинул руки в стороны. По нашей договоренности такой сигнал означал «немедленно садись». А как на этом уродце можно сесть немедленно? Ведь если уменьшить обороты до того предела, при котором движок еще не глох, то снижаться дельтаплан станет даже немного медленнее, чем поднимался. Но ведь не от нечего же делать брат в снег плюхнулся! Просто сигнал «садись», то есть без срочности, представлял собой такую же позу, но стоя. Так что я снял ногу с педали газа (да-да, именно педали, расскажу позднее) и, переведя аппарат в довольно крутое снижение, попытался рассчитать заход на посадку так, чтобы сесть неподалеку от Ники. По горизонтали у меня все получилось почти идеально, а вот по вертикали – не совсем. Метрах в трех от земли, до того как-то чихавший мотор окончательно заглох и вставший винт резко и довольно заметно увеличил лобовое сопротивление аппарата. Вместе с пропаданием остатков тяги это привело к тому, что дельтаплан просел и довольно ощутимо шмякнулся об снег. Справа треснуло – это сломалось крепление лыжи, но посадочная скорость была километров сорок в час, и ни к каким последствиям поломка не привела.
Я выбрался из тележки и, увязая в довольно глубоком снегу, подошел к вставшему Николаю.
– Что тут у вас случилось?
Однако ответил мне не брат, а отец.
– Уж больно ты, Алик, высоко поднялся, – неуверенно сказал он. – Почти до облаков. А если бы случилось что? С такой высоты упасть, так никакой снег не поможет. Испугался я за тебя.
Только сейчас я обратил внимание, что отец держится левой рукой за то место, где у человека сердце, да и цвет лица у него какой-то серый. Я схватил его за запястье – точно, пульс сильно учащенный. Блин, вот только инфаркта ему сейчас не хватает! Как же так, он ведь должен будет помереть от нефрита, да и то через восемь с лишним лет. У него что, и с сердцем тоже проблемы?
Я повернулся к стоящему рядом генералу Черевину, уже успевшему основательно поправить здоровье после вчерашнего.
– Носилок нет? Тогда быстро шинель на снег и под голову еще одну, свернутую! Да, именно вашу, она длинная! Да скорее же, время не ждет!
Генерал, хоть и не будучи сколько-нибудь трезвым, мгновенно понял – сейчас надо не спорить, а делать, что говорят. Уже через несколько секунд шинель лежала на снегу, и мы помогли лечь на нее императору. Николай свернул свою куртку и подсунул ее отцу под голову.
– Где болит? – я старался говорить уверенно, чтобы отец слушал меня, а не пытался встать или иным способом продемонстрировать, что с ним все в порядке.
– От вдохов и выдохов боль не зависит?
– Да уже почти перестало болеть-то, – буркнул император.
– Значит, вас вовремя уложили. Но пульс все равно частит, вставать нельзя. До саней вас донесут, казаки ребята здоровые.
– Ты-то откуда знаешь, чего мне можно, а чего нельзя – врач, что ли?
Нет, подумалось мне – не врач. Но инфаркт у меня был, и я хорошо запомнил симптомы, а потом мне в больнице много чего порассказали. Ну и выйдя из нее, я не пожалел времени на изучение соответствующей литературы. Но что бы ему такое ответить, дабы не рыпался?
– Нет. Я просто не хочу вашей преждевременной смерти. А если вы сейчас встанете, она будет вероятней, чем если не станете рисковать. И сегодня весь день лучше полежать, с сердцем не шутят. И, главное, Гирша не слушайте – то, что он весьма слабо разбирается в медицине, видно даже мне.
Помощь пришла с неожиданной стороны – в разговор вступил Черевин. Причем твердо, даже не скажешь, что с утра он уже откушал грамм триста, не меньше.
– Ваше величество, Александр прав. Гиршу я бы не доверил лечить даже обычный насморк, не говоря уж о гусарском. Прошу вас, слушайте сына, он уже неоднократно доказал, что его знания глубоки и разносторонни.
Когда отца привезли в Гатчину, я попросил Черевина:
– Петр Александрович, вызовите, пожалуйста, Боткина. Кроме того, передайте ему вот это, чтобы он захватил необходимые лекарства. А то ведь Гирш если кого и позовет, то таких же горе-медиков, как он сам.
Блокнот и карандаш я всегда носил с собой, так что сейчас быстро написал «грудная жаба, точнее острый тромбоз венечных артерий сердца», вырвал листок и отдал его Черевину.
Как уже говорилось, конкретно в этом разделе медицины кое-какие знания у меня были. В частности, я сильно подозревал, что термин «инфаркт миокарда» пока еще не используется, но зато знал – один из ведущих кардиологов этого времени, профессор Меринг, применяет именно такое определение, как я написал. Жалко, что он живет не в Питере, а в Киеве.
Потом я уже от своего имени написал Менделееву, чтобы он где угодно раздобыл баллон с кислородом и как можно быстрее привез его в Гатчину.
Боткин приехал быстро, напоил отца какими-то микстурами (сейчас ведь даже аспирина не было), после чего подошел ко мне и спросил, на основании каких данных я поставил диагноз.
– Тахикардия, изменение цвета лица, сильная боль в груди, не зависящая ни от положения тела, ни от вдоха и выдоха. Кроме того, все это произошло в результате сильного волнения из-за моего полета.
– Простите?
– Ну, я сделал летательный аппарат тяжелее воздуха и демонстрировал отцу его возможности, когда все произошло.
– Удивительно! Насколько мне известно, это еще ни у кого не получалось. И сколь высоко вам удалось подняться?
– Саженей на пятьдесят.
– Да уж, ваше высочество… я вам так скажу. Если бы мой сын у меня на глазах поднялся на такую высоту, да еще на каком-то непонятном сооружении, меня бы кондрашка хватила. Зачем это вам вообще понадобилось – неужели никто другой не смог бы?
– А зачем вы лечите людей? Ведь в вашем возрасте уже не так легко, да и просто опасно сломя голову мчаться к больному, заниматься им, не обращая внимания на усталость, нервничать… неужели вы единственный врач на свете?
– Хм. Извините, ваше высочество. Наверное, вы правы. Но давайте вернемся к состоянию нашего больного. Я его считаю неплохим, и наверняка в этом сыграло положительную роль ваше решение полностью исключить физические нагрузки. Более того, постельный режим должен продолжаться не сутки, а как минимум трое. Прошу вас употребить все свое влияние на его величество, дабы этого добиться. И как вы смотрите, если я постараюсь вызвать сюда специалиста для консультации – господина Меринга?
– Фридриха Фридриховича? Вызывайте, он наверняка будет полезен. И что вы на меня так смотрите – да, я знаю, кто это такой!
– Еще раз прошу извинить – увы-с, над всеми нами довлеют стереотипы мышления. Вам же я хотел сказать вот что. Пока его величество лежит, вам желательно проводить с ним побольше времени. Было бы неплохо, если бы вы смогли убедить его в безопасности ваших полетов.
– Спасибо за совет, так и сделаю.
Удержать отца в постели трое суток оказалось не так трудно, как я боялся. Ну да, сильный и считающий себя абсолютно здоровым человек просто растерялся, когда его же собственный организм вдруг выкинул такой фортель. Я прекрасно понимал родителя, ибо и сам не так чтобы уж очень давно побывал в такой ситуации. Причем мне повезло меньше – хоть дело и происходило на работе, рядом не оказалось никого, кто при первых же симптомах заставил бы меня лечь и вызвал бы «Скорую помощь». У меня же мозгов хватило только на идиотскую мысль: «Блин, с чего это изжога такая сильная, надо будет дома какого-нибудь лекарства сожрать». В результате мне пришлось почти двое суток провести в реанимации да потом еще две недели в больничной палате.
А отец, кажется, отделался легко. Похоже, так называемым микроинфарктом.
За трое суток мне удалось убедить отца, что чем выше летит дельтаплан, тем его полет безопасней. В ход пошли как откровенные подтасовки типа того, что максимальные нагрузки аппарат испытывает при взлете и раз уж он смог взлететь, то беспокоиться не о чем до самой посадки, так и более или менее правдивые тезисы. Я подробно рассказал, как дельтаплан поворачивает, и уточнил, что без потери высоты подобный маневр получается только если не допускать ошибок в пилотировании. А коли допустил – можно мгновенно свалиться метров двадцать вниз. Если до земли сто метров или более, ничего страшного, а если пятнадцать, то может получиться совсем нехорошо. Наконец, аварийная остановка двигателя на высоте позволит не спеша выбрать подходящую для посадки площадку и рассчитать заход на нее, а случись такое у земли, и времени не хватит ни на что. Кажется, отец мне поверил. Во всяком случае, он сам спросил, когда я собираюсь продолжать испытания, а услышав, что в ближайшие дни, только кивнул. Оба дельтаплана были готовы – на починку того, что я сломал в первом полете, ушло полдня.
Пора, пожалуй, как и обещал, вернуться к педали газа на летательном аппарате. Люди, слегка знакомые с авиацией, могут удивиться – что за ересь? Тягой всегда управляли так называемые рычаги управления двигателями, или РУДы, расположенные слева от пилота, если он один, и в центре кабины экипажа, если пилотов два.
Да, у самолетов дело обстоит именно так, и я на стадии проектирования прикидывал, не снабдить ли мне свои дельтапланы нормальным самолетным набором органов управления. То есть ручкой с двумя степенями свободы, педалями и РУДом, который, когда я учился летать, инструкторы называли «сектором газа». Однако, подумав, я решил не вводить лишних сущностей и сделал точно такое же управление, какое имеют подавляющее большинство легких мотодельтапланов. То есть трапецию, управляющую крылом, и педаль, регулирующую открытие дроссельной заслонки двигателя.
Испытания второго аппарата прошли в более спокойной обстановке, нежели первого. Я за неделю выполнил всю программу, включая полет на предельное время, то есть до полной выработки горючего из бака. Его хватило на сорок три минуты. Пожалуй, настала пора переходить ко второму этапу, то есть обучению летному делу наследника престола.
Я летал в более или менее обычной одежде – куртка, ватные штаны, шапка-ушанка и меховые сапоги. Единственной «небесной» деталью были очки-консервы. Однако для Николая по моим эскизам шилось нечто, весьма напоминающее полный защитный комплект мотоциклиста. Правда, исключительно из натуральных материалов, но хуже костюм от этого не становился. Только дороже и совсем немного тяжелее.
– Почему ты летал в чем ни попадя, а я должен в специальном костюме? – недовольно поинтересовался брат после очередной примерки.
– Потому что я уже худо-бедно умею летать, а ты пока еще нет, и у тебя риск шарахнуться об землю будет несколько выше.
– Ага, а кто так ударился об снег, что пришлось заменять крепления правой лыжи?
– Ничего не поделаешь, форс-мажор, экстренная посадка – в общем, бывает. И ладно, не плачься мне в жилетку, костюм обещали доделать завтра, и, значит, послезавтра ты полетишь.
Вообще-то принято считать, что первый полет ученик совершает с инструктором, но так бывает далеко не всегда. Я, например, впервые поднялся в небо в гордом одиночестве. Было мне тогда шестнадцать лет, а произошло это событие в Тушино, где в конце шестидесятых – начале семидесятых базировалась юношеская планерная школа. Планер, на котором меня отправили в полет, назывался «БРО-одиннадцать». Двухместных вариантов этой машины в природе просто не существовало, но планер был настолько прост в управлении, что можно было прекрасно обойтись и без них. С мотодельтапланом «Е-шестнадцать» получилось примерно так же – я купил кит, собрал его, почитал инструкцию, посмотрел обучающее видео, выполнил несколько пробежек по полю и полетел.
Вот и Николай учился примерно по такой методике. Сначала он часа два катался на дельтаплане из конца в конец летного поля, не взлетая, а только слегка подпрыгивая – для этого я ограничил максимальную тягу двигателя. Потом начались пробежки с короткими подлетами без маневрирования, и, наконец, на третий день брату было доверено подняться на высоту примерно десять метров. Потом он совершил первый свой полет по замкнутому маршруту, то есть по воздуху вернулся туда, откуда взлетел. После чего цесаревич только совершенствовал летное мастерство до середины марта, когда снег уже основательно подтаял и взлетать с лыж стало проблематично. В середине мая, когда подсохнет, мы с ним попробуем, как дельтапланы взлетают с колес, и дальше он начнет готовить пилотов из добровольцев особого отряда, причем не только офицеров, но и нижних чинов. Николай твердо решил, что он станет главнокомандующим Императорского небесного флота. Я не стал расстраивать брата объяснением, что ему, во-первых, просто не хватит времени – к моменту смерти Александра Третьего такого флота у России еще не будет. Дай-то бог успеть организовать пару учебных эскадрилий, и все. А во-вторых – даже если отец проживет здесь дольше, чем в другой истории, то флот все равно таким не будет. Потому как в русском языке небесные – это тучки и ангелы, а шары, лайнеры и флот – они воздушные.
Однако решение цесаревича привело к кадровым изменениям в нашем комитете – теперь он стал моим. Николай заявил, что он не может нормально совмещать пост председателя со службой в отряде и, в общем-то, был прав. Так что он стал попечителем упомянутого комитета, а я – его председателем. Пост главного инженера пока оставался вакантным.
Глава 19
Если кто помнит, одно время в Приорате стараниями нашей любящей матушки появились две юные феи. Вот только идиллия продолжалась менее полугода, а потом они бесследно исчезли. После чего наше существование вновь стало по отдельным параметрам напоминать монашеское, чем молодые организмы были решительно недовольны. Некоторое время мы терпели, а потом принялись решать проблему каждый в меру своих возможностей.
Николай зачастил на приемы к Юсуповым. Туда не чурались заходить многие члены императорской фамилии, так что появление цесаревича никакого ажиотажа не вызывало. А хозяйка дома княгиня Зинаида Николаевна мгновенно сообразила, чего не хватает наследнику престола, и подвела к нему недавно вышедшую замуж за лицо нетрадиционной ориентации молодую княгиню Урусову, которой тоже хотелось чего-то этакого. А дальше, как говорится, родственные сердца нашли друг друга. Об этом романе, по-моему, знала как минимум треть Петербурга.
Зато о моем, развивавшемся примерно в это же время, – всего четыре человека. Это, во-первых, был я. Во-вторых, несравненная Людочка. Да, это была настоящая находка. Внешне – ну вылитая «знойная женщина, мечта поэта». Фигура прямо один в один как в кино! Возраст – по виду около тридцати, а на самом деле – хрен ее знает. Самый, кстати, приятный возраст – женщина уже все знает и всему научилась, но стареть еще не начала. А то ведь Лиззи меня под конец просто достала – ах, ваше высочество, это же неприлично, так никто не делает, я не могу… в общем, временами я с трудом удерживался от реплики: «Не учи отца… дура!» Людочка же была выше каких-либо комплексов. И вообще она сразу покорила меня своей очаровательной непосредственностью, уже на второй минуте первого свидания предъявив справку от венеролога.
В-третьих, о нашем романе с несравненной Людочкой прекрасно знал ее муж, мелкий чиновник с предыдущего места службы начальника нашей канцелярии Рыбакова. Это именно мой зам договорился, что жена в меру способностей отблагодарит за перевод мужа на более высокооплачиваемую должность, то есть в канцелярию комитета. Потом она узнала, что в моих силах способствовать присвоению ее благоверному классного чина губернского секретаря, после чего удвоила старания. Сколь же приятно было видеть такую яркую и не поблекшую с годами супружескую любовь – ведь ради карьеры мужа дама была готова на все. И даже, пожалуй, немного и сверх того, если пообещать еще и орден Святого Станислава или даже Владимира низших степеней. В том, что никаких трудностей это для меня не составит, я уже убедился. Кроме того, я время от времени дарил ненаглядной мелкие золотые безделушки.
Ну и, разумеется, в курсе происходящего был Петр Маркелович Рыбаков. Все четверо прекрасно понимали, что подобные дела нужно во избежание всяческих неприятностей хранить в глубокой тайне, поэтому я не очень опасался расширения круга посвященных. Правда, Михаил Рогачев тоже, кажется, начал что-то подозревать, ну так у него работа такая, а болтать попусту он отучился еще до встречи со мной.
Как и положено любящей жене, Людочка часто приносила своему благоверному обеды на службу – так тут поступали хоть и не все, но многие, и это никого не удивляло. Когда было нужно, заранее предупрежденный муж ел долго и неторопливо, тщательно пережевывая пищу, и нам вполне хватало времени на все. Причем муж мне был даже в какой-то мере благодарен, потому как сам, хоть и был не очень преклонных годов, уже почти ничего не мог. И на своем горьком опыте убедился, что сравнительно молодая и горячая женщина, страдающая от недо… в смысле, от недостатка внимания, способна напрочь вынести мозг кому угодно, а не только мелкому чиновнику. После же наших встреч Людочка, как мне донесли, являла собой просто хрестоматийный пример доброжелательности.
У наших с цесаревичем романов было и еще одно различие, кроме числа в них посвященных. Дело в том, что положение молодой Урусовой оказалось, мягко говоря, не очень прочным. И вышло так, что удивительно, из-за дельтапланов.
На первом полете присутствовали два репортера и ни одного фотографа. Причем одного из писак к месту событий вообще не допустили, а второго довольно быстро прогнали, так что они толком ничего крупным планом и не увидели. В результате заметки о событии получились довольно бледными. Мол, пятнадцатого февраля тысяча восемьсот восемьдесят шестого года на летном поле Особого воздухоплавательного отряда состоялись успешные испытания летательного аппарата тяжелее воздуха, именуемого дельтапланом. Он был построен по чертежам великого Леонардо да Винчи. В испытаниях принимали участие их высочества Николай Александрович и Александр Александрович. Вот, собственно, и все. То есть какой-то интерес заметки вызвали, но практически никакой информации не дали.
А потом было решено пару раз допустить на летное поле репортеров вместе с фотографами, причем охрана была предупреждена, что на сей раз с прессой надо обращаться бережно. Общаться в основном словами, а не подзатыльниками, и, если репортер полезет куда-нибудь не туда, вернуть его на место не за шиворот, а вежливо под локоток. Но в это время летал в основном Николай, да и выглядел он в своем защитном костюме куда импозантнее меня, так что ему и досталась большая часть лавров. Про меня, конечно, тоже упоминали, но в основном вскользь, а из Ники быстро сделали рыцаря без страха и упрека, покорителя Пятого океана. Следствием чего стало резкое повышение его популярности среди женской части населения Санкт-Петербурга, что вызвало вполне обоснованную тревогу у подруги Николая. Моя же популярность выросла в основном только у Людочки. Ее, оказывается, восхитило, что я умею не только… хм… ну, в общем, кроме этого могу еще и летать.
– Жалко, что мне нельзя, – томно вздохнула ненаглядная, задирая юбку до плеч и наваливаясь внушительной грудью на столешницу.
Да уж, ту же Лиззи я при желании мог посадить на колени и попытаться взлететь – скорее всего, получилось бы. Но Люду? Нет, не взлетим, тут и думать нечего. Да и колени жалко, их прочность на такие нагрузки не рассчитана. Хотя…
– Мышка моя, не расстраивайся. Скоро мы с братом достроим дирижабль, и тогда я тебя покатаю по небу.
Все равно же придется испытывать его на предельную грузоподъемность, подумал я, любуясь восхитительным зрелищем в виде необъятного зада. Вот тогда и ты там лишней не будешь.
Постройка дирижабля действительно вышла на финишную прямую, в ближайшее время я собирался приступить к установке двигателей и котла. Да, в отличие от дельтапланов, моторы дирижабля были паровыми. Просто потому, что мои примитивные калильные поделки имели ресурс примерно часов тридцать. Для дельтаплана сойдет, а для дирижабля слишком мало. Ну а то, что паровая машина всегда будет тяжелее соизмеримого по мощности двигателя внутреннего сгорания, в данном случае терпимо. Ведь мои паровики, по предварительным прикидкам, могли проработать без ремонта полторы, а то и две тысячи часов.
Силовая установка дирижабля состояла из прямоточного котла с максимальным давлением в пятьдесят атмосфер и двух движков по семьдесят сил каждый. Как и почти все паровики, мои моторы могли реверсироваться, что теоретически должно дать дирижаблю возможность разворачиваться на месте. А то, что подъемную силу ему обеспечит не водород, а нагретый воздух, исключало возможность взрыва. Хотя, конечно, и заметно понижало грузоподъемность – керосина дирижабль сможет взять только на четыре часа полета со скоростью сорок километров в час. И больше никакого груза, кроме экипажа из трех человек. В принципе, не такой уж плохой получился аппарат, но больно уж дорогой – суммарная стоимость разработки и изготовления немного перевалила за сто восемьдесят тысяч рублей. Правда, в нее входил и ангар для дирижабля, но Николаю все равно пришлось доплатить из своих средств.
И вот, наконец, сразу после Пасхи наступил долгожданный момент. Еще с вечера я разжег топку и оставил ее в дежурном режиме, чтобы за ночь воздух внутри дирижабля достаточно прогрелся. Затем ранним утром затушил форсунку, при помощи двух механиков вытащил из котла щитки, которые препятствовали нагреву медных трубок, где, собственно, и испарялась вода. Теперь установка была готова не только обогревать воздух, но и давать пар для двигателей.
Дирижабль уже имел подъемную силу, превышающую его вес, и не взлетал только потому, что был прикреплен к длинной платформе на десяти колесах. Именно на ней ему предстояло выкатиться из ангара, а после полета – закатиться обратно. Если, конечно, останется чего закатывать.
Прямоточный котел набирает давление быстро, и уже через пять минут и дирижабль, и его экипаж были готовы к полету. Команда воздушного лайнера состояла из трех человек.
Капитан – Николай. Просто потому, что я, как инженер-разработчик двигательной установки, не мог никому уступить место бортмеханика. В обязанности капитана, кроме руководства командой, входило оперирование рулем направления.
Рулевой – штабс-капитан Александр Кованько. Тот самый, кому в другой истории суждено было стать бессменным командиром воздухоплавательного отряда. Впрочем, он и в этой делал ничуть не худшую карьеру. Рулевой должен был управлять хвостовыми рулями, при помощи которых дирижабль мог поднимать или опускать нос. Для этого перед ним располагался точно такой же штурвал, как и перед капитаном – на самом деле просто деревянное колесо с четырьмя спицами диаметром примерно в полметра. Поворот на одну спицу соответствовал отклонению подвижной плоскости на один градус.
Стартовая команда быстро отцепила большую часть веревок, коими гондола крепилась к подвижной платформе, оставив только четыре. Они были привязаны так называемым «шлюпочным узлом», который мгновенно развязывается, если дернуть за ходовой конец. И, наконец, четыре солдата по команде синхронно дернули за те самые концы. Дирижабль начал медленно подниматься.
В отличие от предыдущих испытаний, сейчас я вовсе не был уверен, что мое творение вот так сразу полетит. Просто потому, что дельтапланы я собирал еще в прошлой жизни, а про дирижабли только читал.
Однако дирижабль таки полетел. Правда, немного своеобразно. Едва оторвавшись от земли, он начал поднимать корму несколько быстрее, чем нос. Я даже подумал, что он в конце концов встанет вертикально, наподобие рыболовного поплавка, но дифферент достиг градусов двадцати пяти и более увеличиваться не стал. Вот в такой несколько странной позиции мы медленно поднимались.
– Рулевой, пять градусов вверх! – скомандовал Николай. – Бортмеханик, оба мотора полный вперед!
– Полный назад, – флегматично поправил я брата, перекидывая сдвоенный рычаг реверса и открывая оба крана подачи пара. – И рули действительно на пять градусов, но только не вверх, а вниз.
– Почему?!
– Потому что тяга двигателей направлена по оси дирижабля, и если мы сейчас дадим полный вперед, то быстро уткнемся в землю, независимо от положения рулей, нос-то вниз смотрит. Нет, надо сначала немного набрать высоту раком, выровнять машину, и только после этого можно будет лететь вперед.
Дирижабль действительно начал разгоняться кормой вперед, одновременно набирая высоту и выпрямляясь. Когда нос не только встал по горизонту, но и задрался градусов на десять, а корму повело вправо, я перекрыл пар, перекинул реверсы в нормальное положение и, вновь открыв паровые краны, скомандовал:
– А вот теперь рули на три градуса вверх!
– Говорил же я, что тебе надо быть капитаном, – буркнул Николай.
– Каким еще капитаном, если я сижу спиной вперед и ни хрена не вижу, куда ты рулишь! В общем, командуй и не волнуйся – никуда опыт не денется, придет со временем.
Наш аппарат перекосило потому, что он вообще не имел никаких средств корректировки статического продольного баланса. У ранних творений Цеппелина, например, для этой цели служил подвижный балласт. Я же ограничился только большим хвостовым оперением по типу самолетного. Естественно, я знал, что такое оперение будет эффективно только в движении, а на малых скоростях и в покое что оно есть, что его нет – без разницы. Однако мне казалось, что статическую устойчивость можно обеспечить тщательным расчетом взаимного положения центра тяжести и условной точки приложения подъемной силы. Вот только практика показала, что даже в самые тщательные расчеты может вкрасться неточность. Ничего, потом всю гондолу можно будет сдвинуть немного назад, конструкция это позволяет, а сегодня и так полетаем, с повернутыми на два-три градуса вверх рулями на стабилизаторе.
Тем временем мы все поднимались, и скоро Николай объявил:
– Высота триста метров, скорость сорок пять километров в час! Переходим в горизонталь. Алик, убавь тягу на треть.
Да, в отличие от дельтапланов, на дирижабле было довольно много приборов – целых шесть штук. Четыре из них – манометр, два тахометра и вольтметр, измеряющий напряжение бортсети, находились на моем рабочем месте. А два оставшихся – альтиметр и спидометр – перед Николаем.
Мы летели в Гатчину, причем собирались не только пройти над дворцом, но и продолжить полет до Копанского озера, а потом сделать круг над городом и вернуться на летное поле. Засекречивать дирижабль не было ни малейшего смысла – во-первых, он большой, все равно не получится. А во-вторых, пусть все, у кого деньги лишние, строят такие на здоровье! Может, заодно удастся подзаработать на лицензиях.
К сожалению, посадка удалась несколько хуже взлета, ведь ее пришлось осуществлять с опущенным носом. В общем, сесть прямо на платформу не удалось. Дирижабль коснулся земли в стороне от нее, его повело влево, снизу что-то затрещало, и я от греха подальше потушил форсунку и открыл клапан стравливания горячего воздуха.
Потом около получаса усилиями всего отряда дирижабль водружали на платформу и затаскивали в ангар. Ну а что низ гондолы повредился – не страшно. Все равно ее придется снимать, чтобы передвинуть немного назад, заодно и отремонтируем.
Глава 20
Цесаревич говорил горячо, красноречиво и убедительно. Он отметил, что мы смогли достичь таких высот только потому, что опирались на плечи титанов. Начиная от Леонардо да Винчи, придумавшего принципиальную схему дельтаплана, и вплоть до Можайского, смогшего впервые в мире создать летающий образец аэроплана. Далее Ники заявил, что надеется дожить до того момента, когда российский летательный аппарат достигнет Луны. Это говорилось уже конкретно для Циолковского, хотя брат был не в курсе. Правда, сам Константин Эдуардович был глуховат и поэтому вряд ли мог расслышать хоть четверть того, что вещал Николай, но я заранее вручил ученому распечатку речи цесаревича. Хватит Циолковскому придумывать нелетающие дирижабли, этим и без него есть кому заняться. Пусть лучше побыстрее задумается об исследовании космического пространства реактивными приборами.
Присутствующий на импровизированном митинге Можайский стоял весь взволнованный, он не ожидал такого явного и публичного признания своих заслуг. Думаю, если бы Леонардо дожил до этого момента, он бы вообще прослезился от умиления. Хотя, конечно, речи Николая и собственно повод для митинга совпадали не так чтобы уж очень.
Ни самолет, ни любой из дельтапланов никуда не летели. Готовился лететь дирижабль, после завершения испытаний получивший имя «Мечта». Но отнюдь не на Луну и даже не за пределы Санкт-Петербургской губернии, а всего лишь в Питер, на Дворцовую площадь. Правда, с пассажиром, причем очень и очень непростым. Вон, кстати, его карета уже въехала на летное поле.
– На этом, господа, позвольте закончить мою краткую речь, – заявил Николай и спрыгнул с ящика, заменившего ему трибуну.
Да, в этот ясный сентябрьский день Александр Третий все-таки решился подняться в небо. Не то чтобы у него взыграло шило в заднице, хотя, по-моему, этот мотив тоже имел место. Но все же главное состояло в том, что императору захотелось произвести впечатление на приехавшего в Россию Бисмарка. Кайзер Вильгельм Первый был уже слишком стар для того, чтобы куда-то ездить, а вот канцлер, хотя тоже весьма немолодой, все-таки решился. Слишком уж вдохновляющие перспективы появлялись в случае реального сближения России и Германии.
Николай подошел к уже натянувшему удерживающие его веревки дирижаблю, дождался, когда к нему подошел император, и по всем правилам отдал рапорт о готовности к полету.
– Вольно, капитан, – кивнул отец, – кто первый туда полезет?
– Я, ваше величество.
Цесаревич ловко, в один прием вспрыгнул в слегка покачивающуюся гондолу. Да уж, нашим воздухоплавателям здорово повезло, что в этот день практически не было ветра. При его скорости более четырех метров в секунду дирижабль, может быть, и смог бы с грехом пополам взлететь, но рассчитывать на безопасную посадку не приходилось.
Ники подал отцу руку, и тот неуклюже залез в гондолу, где ему пришлось пригнуться – высота потолка составляла метр восемьдесят.
Вообще говоря, поначалу я был вообще против такого полета. Потом меня убедили, что он необходим, но я настаивал, что капитаном нужно лететь мне. Просто потому, что нормальных пилотов, с которыми не очень страшно поднимать в небо самого императора, всего двое – Николай и я. Если полетит Николай, то в случае аварии страна сразу лишится и императора, и цесаревича. Вопрос о том, чтобы летел самый подготовленный состав, то есть мы с братом и Кованько, даже не поднимался – либо Николай, либо я должны были остаться на земле.
Император довольно мрачно выслушал мои доводы, а потом заявил:
– Сами же в один голос пели, что полеты практически безопасны.
– Именно что практически! – подтвердил я. – Мизерный, почти не отличающийся от нуля шанс катастрофы все-таки есть, мы, исходя из государственных интересов, должны его учитывать.
– Все я понимаю. Если бы этот твой шанс не был мизерным, никуда бы я не полетел. А теперь, Ники, оставь нас с Аликом одних. И не обижайся, так надо.
Когда брат вышел и закрыл за собой дверь, отец встал, прошелся по кабинету и, остановившись напротив меня, буркнул:
– Дирижабль поведет цесаревич. Да, я знаю, что он разбирается в этой вашей технике хуже тебя. Но все-таки разбирается, и лучше всех прочих. И, значит, учитывая тот самый шанс, про который ты говорил, я решил так. Если на трон сядет Ники, но без тебя под рукой – не получится из него хорошего царя. Ты без Ники – тоже, конечно, не подарок, но все-таки гораздо лучше. А самый хороший вариант – это Ники на троне и ты рядом. Так что молись, чтобы мы с небес не сверзились. И вообще вспоминай мои слова, когда задумаешь очередную авантюру. Брату про наш разговор говорить запрещаю. Все, зови его сюда, будем решать остальные вопросы.
Вот так я остался на земле и сейчас наблюдал за стартом дирижабля. Минуты три он лежал брюхом гондолы на платформе, каковое положение принял сразу после восшествия на борт его величества, но Кованько уже перевел форсунку в предельный режим, и вскоре дирижабль натянул стартовые веревки. Синхронный рывок за концы – и воздушный корабль отправился в полет.
Сделал он это с небольшим отрицательным тангажом, или, если быть проще, слегка задрав хвост, но быстро выровнялся. Ага, сообразил я, отца пересадили с передней скамейки на заднюю. Для пассажиров и груза в гондоле было место длиной два с половиной метра и шириной метр двадцать – между спинками сидений капитана с рулевым и бортмеханика. И, значит, поначалу отец сел поближе к Ники, а сразу после отрыва его пересадили как можно дальше назад. То есть у дирижабля наконец-то появился до сего момента отсутствующий подвижный балласт, в роли которого выступал весьма весомый его величество.
Тут, конечно, будет уместным вопрос – да как же так? Ведь говорилось же, что дирижабль может поднять только экипаж!
Ну, во-первых, это смотря какой экипаж. Николай, хоть ему и оставалось пять месяцев до восемнадцати, по комплекции до среднего мужика не дотягивал. А рулевой вообще был выбран по принципу наименьшего веса в отряде, ведь от него требовалось только крутить штурвал по команде. Кроме того, речь шла о полете с полным запасом топлива, а сейчас в баках плескалось всего семьдесят литров керосина из двухсот возможных. То есть на Дворцовой площади придется дозаправляться, чтобы не возвращаться на летное поле на последних каплях топлива.
Дирижабль, медленно набирая высоту, лег на курс, а я пошел к своему, если так можно выразиться, автомобилю. На самом деле это был даже не багги, а просто уродец. Клепаная рама из двух стальных балок с тремя поперечинами, жесткая задняя подвеска, передняя – типа «дюбонне», как у четырехсотого «Москвича», двухскоростная коробка передач, а поверх всего этого – простейший кузов из местного материала, именуемого «арборит», хотя, с моей точки зрения, это была банальная фанера. Устройство по хорошей дороге могло разгоняться до пятидесяти километров в час. Движок там стоял почти такой, как на дельтапланах, но показывать его на публике было нельзя. Дело в том, что он имел нормальное искровое зажигание, благодаря чему и терпимо заводился, и, главное, мог держать малые обороты.
Мне предстояло по земле доехать туда, куда отец с братом долетят по небу, то есть на Дворцовую площадь. В сопровождении только одного казака, потому как лошади от моего драндулета отставали. А тот, что ехал вместе со мной, был нужен не столько для охраны, столько для того, чтобы в случае чего завести двигатель. У меня на это пока не хватало сил.
Я не собирался обгонять дирижабль, ибо дорога от Гатчины до Питера хоть и была неплохой, но все время гнать по ней на максимуме не получится. А в самом городе на улицах много народу, там вообще не разгонишься. Моей задачей было не встречать аэронавтов, а проверить дирижабль и подготовить его к обратному перелету.
Когда я прибыл на место, дирижабль уже висел на высоте метров пяти у причальной мачты, в роли которой выступала Александрийская колонна. Внизу, чуть в стороне от двух среднего размера бочек, перекуривала причальная команда, заранее прибывшая на место. От бочек в сторону Зимнего тянулась красная ковровая дорожка длиной метров двадцать, у конца которой отдыхал небольшой оркестр. Почетный караул, видимо, уже ушел.
– Ну как оно тут прошло? – поинтересовался я у поручика Загрядского.
– Идеально, ваше высочество! Причалили с первого раза, земли коснулись мягко, и вообще все было очень внушительно. Караул, музыка играет, немцы стоят с отвисшими челюстями, наши встречающие делают вид, что они такое по десять раз на дню видели. Не у всех, правда, хорошо получилось. Сейчас закачали в баки сто литров, пусть Александр Матвеевич жжет керосин.
Все правильно, тепловой дирижабль, в отличие от наполненного водородом или гелием, просто так висеть у причальной мачты не может. Ему надо непрерывно подогревать воздух. На земле оставлять готовый к полету аппарат нельзя, его может неплохо приложить о поверхность даже не очень сильным порывом ветра.
– Покричать, чтобы Александр Матвеевич снизился? – предложил поручик.
– Ну вот еще, пусть веревочную лестницу скинет.
Встреча с немецкой делегацией продолжалась часа четыре, нам даже пришлось еще раз подкачать керосина в бак дирижабля. И ветер, которого с утра вообще не было, начал потихоньку проявлять себя, налетая хоть и не очень сильными, но все-таки порывами. Дирижабль болтался вокруг каменного столба, как флюгер, а по краям Дворцовой площади собирался народ. На саму площадь его не пускали. Я уже собирался идти в Зимний и говорить, что лететь надо сейчас, и если император не может, то пусть едет домой в карете или на поезде, но тут откуда-то выбежали гвардейцы и резво построились вокруг ковровой дорожки. Бочки причальная команда уже утащила и сейчас готовилась ловить концы, свисающие с гондолы. Так, вроде поймали. За каждый уцепилось по трое, и дирижабль удалось немного повернуть и опустить почти до самой земли. Ну, теперь только бы не случилось порыва ветра!
Ники это тоже понимал. Он что-то сказал отцу, продолжающему беседовать с Бисмарком на ходу. Император кивнул, пожал канцлеру руку и быстрым шагом двинулся к дирижаблю. Ники не отставал.
Блин, а вот и долгожданный порыв. Дирижабль утащил причальную команду метра на три вбок, но она героическим усилием вернула его на место. Так, Ники уже в гондоле, дирижабль удалось подтянуть почти до земли, и император наконец-то тоже шагнул внутрь. Тут налетел следующий порыв, но дверь быстро закрыли, команда отпустила концы, «Мечта», почти сразу набрав метров семь высоты, принялась раскручивать винты. Вовремя, потому как дирижабль задом несло как раз в сторону Зимнего. Но он был уже в воздухе и скоро начал слушаться рулей. Сделав полукруг над площадью, воздушный лайнер взял курс на Гатчину.
– Ну, Петрович, заводи, – предложил я своему охраннику. Тот вытащил из багажника заводную рукоятку типа «кривой стартер», сунул ее в отверстие за пассажирским местом (мотор располагался почти в центре драндулета, там, где у нормального автомобиля задние сиденья) и несколько раз с силой провернул. Движок чихнул и завелся. Я на первой скорости потихоньку подобрался к границе площади, но дальше ехать было некуда – люди стояли довольно плотно. Однако на этот случай у меня имелся звуковой сигнал. Причем не электрический, а просто рычаг, управляющий заслонками на глушителях. Вот я за него и потянул, одновременно выжав сцепление и притопив педаль газа. Ох, как взревел мой драндулет! Кроме того, вокруг явственно завоняло спиртом, служащим топливом этому транспортному средству. Народ шарахнулся в стороны, и мы смогли проехать, после чего я отпустил рычаг сигнала – ни к чему ставить на уши полгорода.
В Залесское мы доехали почти без происшествий – только примерно на полпути спустило правое заднее колесо. Это было довольно частое явление – камеры на «Треугольнике» делали отвратные. Даже на велосипедах их приходилось заклеивать по два-три раза за лето, причем они начинали течь сами, без всяких случайно попавшихся на дороге гвоздей, а на автомобиле я вообще возил с собой аж три запаски. Одну из них мы быстро поставили, после чего продолжили путь.
К моменту, когда автомобиль вкатился на летное поле, дирижабль уже успели затолкать в ангар. Ники сидел перед входом и, судя по его виду, отходил от нервного напряжения во время полета.
– Ну, брат, даешь! – решил я его немного подбодрить. – Мне поначалу казалось, что при взлете ты не справишься с ветром, а у тебя вон как красиво получилось. Зрители вообще решили, что ты специально немного сдал назад, чтобы потом эффектно облететь колонну. И, значит, хватит переживать, лучше поехали в Гатчину. А я тебе по дороге порулить дам, если пообещаешь от казачьего конвоя не отрываться. Кстати, отцу от полета плохо не стало?
– Нет, наоборот, он даже как будто помолодел немного. Маман приехала его встречать, так он ее на руки поднял и закружил.
– Тьфу! – плюнул я. – Года после инфаркта не прошло, а он уже жену на руках носит. Ладно, придется с ним еще раз побеседовать. И побыстрее, а то он небось еще догадается выпить на радостях.
– После чего не прошло года? – не понял Николай.
– Это его болезнь так называется, – объяснил я, мысленно выругав себя за применение слова, относительно которого не знал, есть оно уже или его пока нет. Спросить, что ли, почему Николай не поехал с родителями? Да ну, все и так ясно. Ноги его небось после полета не держали, вот он и наплел что-нибудь вроде «мне, как капитану, необходимо лично проследить за послеполетным обслуживанием летательного аппарата».
Во дворец мы доехали за четверть часа, Ники за руль не рвался. По дороге он, кажется, немного пришел в себя, и я для усиления воспитательного воздействия захватил его с собой на встречу с отцом, но она не удалась. Дорогой папа уже успел принять за воротник, а в таком состоянии пытаться что-либо доказать ему бесполезно. Ну, Черевин, ну, гад!
Хотя, похоже, оно и к лучшему – во всяком случае, не так плохо. Я был не очень готов к лекции о вреде пьянства для людей с ишемической болезнью сердца. Просто потому, что и в этой, и в прошлой жизни сам почти не пил, а после инфаркта вообще перешел в режим абсолютной трезвости, и мне не было нужды специально изучать именно эти стороны профилактики – я же, в конце концов, не первый президент России. А тут еще Николай отчебучил такое, что у меня из головы на время вылетели мысли о вреде пьянства.
– Пошли погуляем, погода прекрасная, – предложил он сразу после ужина. И, как только мы оказались в парке, выдал:
– Я знаю, ты почти все можешь, если захочешь. Так вот, кроме тебя, мне за помощью в одном очень личном деле обратиться не к кому.
– Не вопрос, помогу, – пожал плечами я, – а что стряслось-то? У тебя с Веркой Урусовой что-то пошло не так?
– Да при чем она тут? – скривился Николай. – Я о другом – можешь ли ты организовать передачу моего письма Маргарите таким образом, чтобы о самом письме не знал вообще никто, а прочитала его только сама Рита?
– Ну, насчет «вообще никто» ты загнул. Сам же про него будешь знать! И я тоже. Плюс как минимум тот человек, что твое письмо доставит. Насчет чтения – вот тут согласен. Если, разумеется, ты мне расскажешь, что там собираешься писать.
– Ну… ничего особенного… напишу, что помню о ней. Пытаюсь придумать, когда и как мы снова встретимся… Да неважно, дам я тебе это письмо прочитать перед отправкой!
– Доставить письмо можно, – вздохнул я, – но вот что тебе, дорогой брат, следует знать.
После чего прочел ему краткую лекцию о гемофилии, отдельно уточнив, что, раз Вилли и Генрих здоровы, их мать Виктория, скорее всего, болезнь не разносит. И, наверное, ее дочери тоже. Но мало ли? Наследственность – дело темное.
Николай не стал возмущенно орать о высокой платоничности своих чувств и нежелании жениться, а спросил:
– У тебя есть предложения?
– Есть. Пиши своей Рите, со временем, если не передумаешь, женись на ней, я постараюсь сообразить, как нейтрализовать маман. Но коли сын родится гемофиликом – лично убедишь отца исключить его из цепочки престолонаследия! Или сам это сделаешь, если, не приведи господь, с отцом к тому времени что-нибудь случится.
Глава 21
Увы, агитатор за трезвость из меня получился так себе. Отец пообещал – мол, он будет себя ограничивать, но было видно, что на самом деле его величество просто станет иметь в виду – приняв на грудь, мне лучше не показываться. Да и больно быстро он свернул тему разговора со своего здоровья на дирижабль.
– Хорошее вы с братом дело подняли, – заявил родитель, – замечательная машина получилась. Правда, зря вы его к колонне привязывали, на будущее имейте в виду. Лучше немного в стороне соорудите что-нибудь специально для дирижабля. Вот только можно как-нибудь сделать, чтобы места в нем стало побольше, а сам он летал подальше? Хотя бы до Москвы мог добраться, а лучше так прямо сразу до Крыма.
– Можно, – вздохнул я, – но только если его наполнить гелием. Ученики Менделеева уже нашли, где он содержится, осталось придумать, как организовать добычу и транспортировку этого газа. Но если не вложить дополнительных средств, дело может затянуться лет на десять.
– Всем деньги нужны, не одному тебе, – поморщился император. – Вот придумал бы, где их взять!
Самое интересное, что это я уже придумал, причем давно, еще в детстве. Но тогда поделать я ничего не мог, а сейчас, раз уж отец сам ко мне обратился, можно попробовать.
Только попав в это время и даже еще не начав говорить, я уже иногда задумывался о путях улучшения своего финансового положения. В принципе, оно у великого князя и так должно быть неплохим – двести тысяч в год казна платит только за факт существования этой фигуры. Однако надо учесть, что не меньше трети этой суммы уйдет на статусные расходы, коих избежать, скорее всего, не удастся. В общем, как сказал в романе «Граф Монте-Кристо» один добрый человек, «это деньги, но не капитал». После чего он тяжело вздохнул и зарезал ювелира. Так вот, мое положение даже немного хуже – резать некого, а в остальном все как в книге.
Разумеется, я помнил, что к моменту моего второго рождения еще не были открыты самые богатые золотые месторождения в мире – у отрогов хребта Витватерсранд в Южной Африке. Но толку-то с этого! Отправить туда экспедицию я не мог ни в два года, ни в десять, не могу и сейчас, когда мне шестнадцать. А потом станет поздно – они будут открыты как раз в этом году. Может, именно сегодня какой-нибудь бур тупо смотрит на кусок золота в своей грязной лапе и пытается сообразить – да что же это такое, не отнести ли его в город с целью показать пастору? То есть прийти туда первым уже не получится, а не первым – норма прибыли упадет до совсем неинтересной цифры. Однако использовать сам факт открытия месторождений можно и нужно.
– Пытаюсь придумать, – ответил я отцу. – И даже вроде что-то получается. Помнишь, я докладывал тебе о предсказаниях? Так вот, в них я по-прежнему не верю. Но зато уже почти поверил в предчувствия. Ведь что это такое? Подсознательный вывод на основе информации, недостаточно структурированной для того, чтобы получить из нее тот же вывод логическим путем.
Судя по виду отца, он пытался понять, что же это ему сейчас сказали, но, так как я продолжал, он бросил это занятие.
– Недавно я начал изучать книги по геологии, дабы понять – есть ли какие-нибудь закономерности в расположении месторождений. Всяких – угля, железа, золота. То есть можно ли на основе координат уже известных залежей вычислить, где находятся еще не открытые?
Скорее всего, я нес ахинею, однако точно этого сказать не мог, ибо разбирался в геологических вопросах немногим лучше, чем мой царственный родитель в моделях айфонов. Но так как уровень знаний отца в этой области был еще ниже, он меня внимательно слушал. Кстати, на всякий случай придется сходить в библиотеку и краем глаза взглянуть на книги, которые якобы читал. Чтобы хоть названия запомнить и в самом общем виде – используемую терминологию.
– И, значит, никаких разумных выводов мне пока сделать не удалось, – продолжал я. – Однако появилось явственное предчувствие, где можно искать большое месторождение золота. Да что там большое – просто огромное! У тебя в кабинете карты есть?
– Гатчины или всей губернии?
– Африки.
– Эх, а я-то уж понадеялся… в Африку нам просто так не попасть. Атлас подойдет?
Я открыл лист, где была Африка, и пару минут сосредоточенно смотрел на него. Блин, тут даже Претории не нарисовано! Зато есть Лоренсу-Маркиш. Кажется, раньше так назывался Мапуту? Откладываем от него четыреста пятьдесят километров на запад, и можно тыкать пальцем.
– Оно вот здесь.
– Ну, сынок, ты и местечко выбрал! Тут вообще никто не живет.
Разумеется, родитель ошибался – буры там жили уже лет сорок. Более того, неподалеку от золотых залежей располагалась их столица – Претория Филадельфия. Но если судить по атласу, там была саванна. Впрочем, не страшно – как только до Европы дойдут сведения о золоте, все мгновенно разберутся, где Претория, где Витватерсранд и как туда попасть.
– Ладно, я подумаю, но обещать ничего не буду, – подвел итог беседы отец. Однако место, куда я ткнул указующим перстом, он аккуратно пометил. Да на здоровье, мне пока ничего больше и не надо! А вот когда ему доложат о найденном там золоте, будет уже совсем другой разговор.
Кроме того, что расположено в Южной Африке, я знал еще про три месторождения, в настоящее время не открытых. Клондайк, Фербенкс и Ном.
Про первое из перечисленных я знал больше всего, как и многие другие, читавшие Джека Лондона. Но именно поэтому оно мне казалось не очень перспективным.
Во-первых, это все же не Аляска, а Канада, хоть и самый край. Она сейчас английская, а с Англией у нас отношения хуже, чем со Штатами. Во-вторых, до него еще поди доберись! Сомневающиеся могут почитать, как туда добирались Смок с Малышом. Причем ведь придется еще как-то вывозить золото, а это либо назад тем же путем, каким прибыли на место, только весь водный отрезок пути придется плыть против течения. Либо вниз по Юкону до устья, но лето на Аляске короткое, а Юкон длинный, вполне реально не успеть за один сезон. Кроме того, я краем уха слышал, что золота на Клондайке было добыто меньше, чем в Фербенксе и Номе.
Про тот самый Фербенкс я не знал почти ничего. Город на первом крупном левом притоке Юкона, расположенный километрах в двухстах от места слияния рек, и все. По воде эти километры или по прямой, я не представлял. Правда, само название намекало – ведь это же «фэйр банкс», то есть «огненные берега» или «огненные отмели». Однако с таким скудным набором ориентиров место все равно придется искать долго. Да и добираться туда ничуть не удобнее, чем до Клондайка.
И, наконец, Ном. Бухта, образованная впадением реки Ном в Берингово море. Здесь не надо никуда тащиться пешком, сошел с корабля, и можно начинать золотодобычу. Естественно, и с вывозом дело обстоит точно так же.
Бухту эту я уже нашел на картах. Мне помогло то, что в прошлой жизни, читая статейку о добыче золота, я обратил внимание, что упомянутая бухта похожа на присевшую и задравшую хвост кошку. На здешних картах, правда, она выглядела не совсем так, но сходство с кисой все равно просматривалось. Золото там есть везде по берегам бухты, но самое перспективное место – под хвостом.
Весть об открытии богатых месторождений золота в Южной Африке достигла Санкт-Петербурга поздней осенью тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Отец, ясное дело, сразу вызвал меня к себе.
– Сбылось твое предчувствие, Алик, – несколько растерянно сказал он. – Нашли в Африке золото, причем именно там, куда ты пальцем тыкал. Говорят, много, но нам-то с того что? Поэтому у меня к тебе будет просьба. Возьми карты, книги самые умные, какие найдешь, и попытайся напредчувствовать залежи где-нибудь у нас. Понятно, что под Питером ты их не отыщешь, но Сибирь-то, она вон какая большая! Деньги нужны ну просто позарез, а занимать – так это потом отдавать придется с процентами. И, если сможешь, сразу ищи месторождения побогаче, чтобы добыча быстрее окупилась.
– Хорошо, отец, я постараюсь, однако обещать пока ничего не могу. Кроме того, интуитивный поиск – это очень сложное дело. Одних карт и книг мало, нужно еще глубокое сосредоточение, а его достичь не так просто. В общем, как минимум недели две, а лучше три меня вообще никто не должен беспокоить.
– Да хоть два месяца ищи, никто тебе ничего не скажет! Обещаю. Лишь бы нашел хоть что-нибудь.
Я сделал свое заявление не просто для солидности, а сразу по трем причинам. Первая – старый сыч Победоносцев, закончив чтение лекций Николаю, вознамерился начать просвещать меня в области законоведения и даже, блин, религиоведения! Ну и слово – я его и выговорить-то смог только с третьего раза. Так что хрен вам по всей вашей высоконравственной морде, уважаемый Константин Петрович, а не задуривание неокрепших мозгов его высочества Александра Романова.
Вторая причина состояла вот в чем. Менделеев, естественно, открыл аргон почти сразу после получения денег на это дело, а недавно смог получить его достаточно для заполнения столитрового баллона под давлением девяносто атмосфер. Десяток прутков вольфрама диаметром чуть больше трех миллиметров я уже раздобыл, так что оставалось только подсоединить мощный генератор к одному из некондиционных моторов для дельтаплана, коих в мастерской валялось уже три штуки, и можно будет попробовать аргонно-дуговую сварку. Потому как мне уже довольно сильно хотелось построить себе более или менее нормальный автомобиль с пространственной рамой взамен того уродца, на котором я все лето катался в окрестностях Гатчины, а однажды даже съездил в Питер.
И, наконец, третья причина была связана с Можайским. Он наконец-то получил от меня комплект из котла и двух двигателей, после чего быстро довел проект своего нового самолета до конца и представил его мне на утверждение. Благодаря полученному при изготовлении и испытаниях первого образца опыту, а также моим подсказкам, сейчас у Александра Федоровича вышла вполне жизнеспособная конструкция. И моя задача состояла вовсе не в том, чтобы ее улучшить, скорее наоборот. Следовало убрать из нее все элементы, благодаря которым аппарат имел потенциал для развития. А потом еще ухитриться убедить в разумности своих действий Можайского! Ибо, хоть разработка и шла под грифом «секретно», я уже убедился, что в текущих условиях это нечто вроде тех противоугонных тросиков для велосипедов, что в двадцать первом веке продавались рублей за триста. То есть велосипед вроде бы и прикован, но перекусить трос ничего не стоит. И если та же английская разведка иногда о какой-то нашей технической новинке не знала, то только потому, что эти сведения ей были на фиг не нужны. Как, например, дело обстояло с подводными лодками Джевецкого. Англичанам было не до них, они интересовались гораздо более совершенными американскими лодками Холланда.
И вот, значит, когда я одним прекрасным осенним днем сидел в своем приоратском кабинете и изучал чертежи вышеописанного аэроплана, раздался условный стук в дверь, и в кабинет зашел главный канцелярист Рыбаков.
– Ваше высочество, – сказал он, – наблюдатель на башне сообщает, что сюда приближается ваш брат на велосипеде.
– Спасибо, Петр Маркелович, – кивнул я. После чего без суеты убрал чертежи в верхний ящик стола, а на его поверхности начал раскладывать тома про геологию и географические карты. Все правильно, я же в поте лица пытаюсь пробудить интуицию для возможности осуществления предвидения! Вот, значит, чтоб невзначай не спалиться, я и организовал в башне наблюдательный пост. Но что, интересно, понадобилось Николаю? Ведь отец предупредил его, что меня беспокоить нельзя. Я, кстати, уже думал над тем, под каким бы предлогом отменить этот запрет именно для брата, ибо ни к чему было от него отдаляться. А кроме того, я с удивлением заметил, что без Ники мне не только скучно, но иногда бывает даже тоскливо. Это что же, сам не заметил, как привязался к нему?
Только зайдя в кабинет, Николай заявил, что ежели я занят, то он немедленно и без всяких обид уйдет.
– Да ладно тебе! – махнул я рукой. – Это же в основном было придумано для маман и Победоносцева, а ты попал под запрет чисто за компанию. Не бойся, не помешаешь, тем более что я и так собирался устроить небольшой перерыв. В общем, рассказывай.
Оказалось, что император поручил брату изучить некий проект Победоносцева (тьфу, опять он, да что же за напасть такая!) и доложить свое мнение. Обычно подобные поручения давались нам обоим, но сейчас я был якобы занят, и отдуваться пришлось одному Николаю.
– Понимаешь, там вроде все правильно написано, – объяснил брат, – но все-таки мне кажется, что во всем этом есть что-то нехорошее. А что именно, понять не могу.
– Угу, давай бумаги сюда, почитаю, и начнем соображать вместе.
Итак, проект называется «Соображения о реформе гимназического образования». М-да, мысли отчасти здравые, но где-то я такое уже явно читал. Ба, да это же будущий знаменитый «циркуляр о кухаркиных детях»! Я быстро пролистал несколько страниц – точно, он самый. Ситуация прояснилась, и теперь следовало подумать, как обратить ее к своей пользе.
В прошлой жизни мне иногда приходилось по просьбе начальства рецензировать предложения с заводов-смежников. И что, например, делать, если очередное предложение имеет ярко выраженный даже не просто узковедомственный, а совершенно шкурный характер? Написать правду – мол, проект вредительский, а его авторы считают нас дебилами? Можно, но только надо иметь в виду, что после этого ранее нейтральные смежники станут врагами. Кроме того, для начальника это будет недвусмысленный намек, что я и его тоже не отношу к гигантам мысли, раз уж он сам не заметил явной подставы. Поэтому более разумным был несколько иной алгоритм действий.
Первым делом следовало написать, что предложение очень своевременное и вообще мы его ждали с нетерпением, аки манну небесную. А потом добавить – мол, очень хорошее дело может стать просто замечательным, если в него добавить несколько несущественных пунктов. Эти самые пункты должны в идеале вывернуть смысл предложения наизнанку, но внешне они обязаны выглядеть именно как непринципиальные дополнения. Согласен, это уже высший пилотаж, но пару раз мне такое удавалось. Значит, надо попытаться повторить результат уже здесь. Итак, начнем.
– Мысли Константин Петрович высказывает вполне здравые, но до логического конца он их не доводит, в чем, по-моему, и есть главный недостаток этого документа. Действительно, среди гимназистов и студентов университетов весьма распространены революционные настроения, с этим трудно спорить. И вполне логичным выглядит предложение ограничить приток туда людей из низших классов, оставив в качестве исключения только явных гениев. Но это только одна сторона проблемы. Со второй мы с тобой прекрасно знакомы, и она заключается в том, что приличного инженера, а уж тем более ученого днем с огнем не сыщешь. Которые есть, те давно заняты. И что теперь, перекрыть дорогу всем просто способным, оставив одних гениев? Штуки три на всю Россию, это товар редкий.
– Вот-вот, – обрадовался Николай, однако тут же сник. – Но ведь нельзя же написать, что Победоносцев предлагает глупость? Тем более что документ-то довольно разумный.
– Разумеется, нет! Надо просто дополнить, что Константин Петрович зря обошел вниманием реальные училища. Их число необходимо увеличить, а программу обучения расширить, чтобы выпускники могли при желании продолжать учебу не только в технических и торговых высших учебных заведениях, но и на физико-математических и медицинских факультетах университетов. А вот на всякие там филологические, философские и юридические простым людям ломиться действительно ни к чему. Пусть там дворянские и купеческие дети за деньги учатся. Вот в таком виде проект обретет красоту, законченность и принесет пользу нашей стране. Сможешь все это сам написать? А то у меня вон тут дел сколько!
Я потыкал пальцем в первую же попавшуюся карту и с удивлением обнаружил, что на ней, оказывается, изображен Амстердам. Да уж, к подбору декораций надо относиться внимательней, подумал я, провожая брата.
Глава 22
Мне казалось, что в ближайшие год-полтора отцу не угрожает серьезной опасности погибнуть от рук революционеров. Во-первых, конечно, потому, что он не погиб в другой истории, но это было не главное, у нас уже давно многое шло не так. Главное же состояло в том, что время грядущей смерти кронпринца Фридриха знал один я. Остальные не были даже уверены в неизлечимости его болезни. Как эти две вещи – опасность теракта и болезнь немецкого наследника престола – связаны? Да почти напрямую. Дело в том, что, насколько я помнил, «Народная воля» и прочие ей подобные получали ощутимое финансирование из-за границы. Англия и Франция готовы были пойти на многое, дабы не допустить возможности русско-германского союза, пусть даже и не наступательного. Но, пока жив Фридрих и его болезнь не общеизвестна, зато он даже не скрывает своего англофильства, основные усилия прилагались к Германии. Если бы англы и франки знали про него то, что знаю я, они, скорее всего, усилили бы финансирование всяких революционеров. И только если бы это не помогло, дали бы России кредит на тех условиях, что я в свое время озвучил отцу. Ну или почти на тех. Сейчас же они предпочитали вкладывать средства в поддержку русофобских настроений среди немцев.
Правда, из общей картины несколько выпадал брат будущего вождя пролетариата Александр Ульянов. Этот, насколько я помнил, готовил покушение на Александра Третьего за свой счет, то есть продал золотую медаль, с коей окончил гимназию. На вырученные деньги он заказал изготовление взрывчатки, причем своим же товарищам по борьбе – народовольцам, только из соседней фракции. Внутри этой самой «воли», оказывается, вовсю действовали рыночные отношения.
У меня сразу родилась идея тоже заказать им что-нибудь химически нестойкое. Мало ли, вдруг и нам котлован захочется вырыть или взорвать какое-нибудь старое здание, дабы на его месте возвести новое. А что? Берут ребята недорого, средства же надо экономить. Кроме того, изготовление взрывчатки в кустарных условиях опасно и может привести к непредвиденному бабаху, что тоже будет замечательно. Народовольцы сами сократят свое поголовье, без всякого в то государственного вмешательства. И вообще не помешает узнать, нельзя ли просто заказывать их друг другу – тут и немного переплатить не жалко.
В общем, я поставил перед Зубатовым задачу обдумать вышеизложенное, а Рогачеву велел присмотреться к студенту физико-математического факультета столичного университета Александру Ульянову. Мол, до меня дошли сведения, что он замышляет нечто нехорошее. Неплохо бы узнать, что именно и в какой компании.
Сразу после беседы с Рогачевым младший секретарь сообщил мне, что на прием просится Герц. У меня даже мелькнула мысль: «Ну неужели?» – и я велел назначить ему на шестнадцать часов сегодняшнего дня.
Генрих довольно быстро соорудил свой прототип передатчика, назвав его «вибратором», но вот с увеличением дальности оного изделия у него пока не получалось. Господин Герц безуспешно занимался со своим вибратором тем, чем принято заниматься с подобным девайсом в двадцать первом веке. И, что огорчительно, примерно с тем же самым результатом, получая от трудов всего лишь удовлетворение. Дело было в никуда не годной конструкции приемника.
К сожалению, Герц пришел не доложить мне о хоть каком-нибудь успехе, а сообщить, что он получил письмо из Германии, в котором один инженер спрашивает, нельзя ли ему как-нибудь ознакомиться с достижениями наших высочеств в изготовлении летательных аппаратов тяжелее воздуха. Я был даже в какой-то мере растроган – надо же, человек разрешение просит, а не пытается шпионить – и спросил фамилию интересующегося.
– Его зовут Отто Лилиенталь.
– Ладно, пусть едет, покажем. А с вами я хотел поделиться недавно пришедшими мне в голову мыслями. Ведь в вашем приемнике электрических сигналов циркулирует переменный ток, и для его индикации используется проскакивающая между близко сведенными шариками искра. Однако для ее возникновения нужно высокое напряжение – уж всяко не меньше пятисот вольт. Нельзя ли использовать какой-нибудь другой индикатор, которому хватит единиц, а то и десятых долей вольта?
И тут из ответа мне стало понятно, что среди нас двоих дурак-то, оказывается, не Герц, а я.
– Ваше высочество, но ведь повышение чувствительности приемника ни на йоту не увеличит дальности или эффективности передачи энергии.
Вот же блин! Действительно, он действует в рамках поставленной ему задачи, то есть пытается передавать именно достаточно высокую энергию, а не сигнал, оттого и результаты такие скромные. Ладно, попробуем скорректировать направление исследований.
– Генрих, для некоторых целей нужны совершенно мизерные количества электрической энергии, попробуйте сначала найти способ увеличения расстояния передачи, имея это в виду.
Сам же я подумал, что, пожалуй, лучше поручить изобрести кристаллический детектор кому-нибудь из наших – просто ради того, чтобы потом радио не считали чисто немецким изобретением. Самому, пожалуй, не стоит, а то больно уж много получится новшеств за авторством Александра Романова. Однако не сейчас, а чуть позже – завтра я собирался доложить отцу, что меня таки посетило озарение. Правда, не про Сибирь и Дальний Восток – то, что на реках Лена и Колыма есть золото, тут уже знают, но насчет экономической целесообразности его разработки пока серьезные сомнения. Я собирался озвучить результаты своего предвидения в отношении Аляски. Причем, чтобы не мелочиться, расскажу сразу и про Ном, и про Фербенкс.
Надо сказать, отец смог меня удивить тем, что аргументированно отверг мои мелкоуголовные поползновения в отношении Нома. Я ведь поначалу предлагал отрядить пару кораблей с надежными экипажами, втихую накопать несколько тонн золота и вывезти его во Владивосток. Почти наверняка получится, ибо места там сейчас пустые.
– Да уж, угораздило батюшку Аляску продать всего за семь миллионов, да и то почти миллион из них ушел на взятки, – сокрушенно вздохнул царственный родитель.
– Вот мы и попробуем хоть частично восстановить историческую справедливость.
– Может, и выйдет, – хмыкнул император, – но ежели нет, то скандал разгорится о-го-го какой. И, главное, получим мы меньше, чем ежели действовать как положено. Смотри сам. Корабли придется отправлять из Питера, на Дальнем Востоке подходящих нет. Оборудование и людей – тоже. Это вместе с подготовкой потребует не менее двух лет, и денег уйдет немало. А можно отправить десятка полтора человек в Америку на рейсовом пароходе. Далее по железной дороге до тихоокеанского побережья, где наши люди разделяются. Половина остается на месте, вербует рабочих и закупает оборудование, а вторая арендует или даже покупает какое-нибудь корыто, способное худо-бедно добраться до Аляски и не потонуть при этом. На месте смотрят, где тут золото, и столбят наиболее перспективные участки. Стоить это будет копейки, пока никто ничего не знает. Корабль отправляется назад за людьми, инструментами и машинами. Начинается добыча золота, и примерно через полгода слухи разойдутся достаточно широко. Прибудут золотоискатели, а богатые участки-то все заняты, их покупать придется. Или брать в аренду.
– Второе лучше, – признал я, – поначалу приедут те, у кого с деньгами не густо. Крупные фирмы подтянутся уже потом, вот им и продать. И золото реализовывать прямо в Штатах, как и положено по их законам. Мне нужны станки и оборудование.
– А России – железная дорога через всю Сибирь до самого Тихого океана, – согласился отец. – Может, удастся на средства от золотодобычи подрядить американцев строить часть дороги из Владивостока. Вот только куда – на север или на запад?
Да, это был интересный вопрос. На север, то есть до Хабаровска и далее по нашей территории – в долговременном плане предпочтительней, но выйдет это заметно дороже и потребует больше времени на строительство. В другой истории подобные работы были завершены только в тысяча девятьсот шестнадцатом году. На запад будет и дешевле, и короче, и быстрее, но только тогда дорога должна проходить по китайской территории. Причем если бы царствующая там сейчас баба – не помню, как ее по имени, – действительно руководствовалась интересами страны, разрешить строить дорогу ей следовало бесплатно, и бесплатно же предоставить своих рабочих. В обмен на гарантии России помочь в случае конфликта с Японией вплоть до применения военной силы. А то ведь меньше чем через десять лет японцы их побьют, заберут немало приличных территорий, да еще обложат офигенной контрибуцией. Нам же с Японией воевать все равно придется, так, может, начать это дело пораньше? Не зря народная мудрость гласит «раньше сядешь – раньше выйдешь». Но, насколько я помнил прочитанное в двадцать первом веке, надеяться на здравомыслие китайской императрицы – это то же самое, что мочиться против ветра. Обязательно придется испытать глубокое разочарование в методе. Забрызгает, вот и все. Значит, остаются взятки. Блин, денег жалко, тем более китайцам! И не надо мне говорить, что это будут не мои деньги. Да, уйдут государственные, и чем больше их уйдет, тем скромнее будет финансирование моего комитета. Но, похоже, без подобных трат не обойтись. Однако до них еще далеко, а сейчас надо договориться, как будем делить прибыль, с чем я и обратился к отцу, уточнив:
– Мое предложение – делить поровну.
– Не слишком ли я тебя разбаловал, Алик? – ласково осведомился император. – Ишь, половину ему подайте! А чего две трети не просишь? Деньги же не мне в карман пойдут, а всей России на железную дорогу! В общем, хватит тебе и четверти.
– Так и я свои собираюсь не на себя тратить, а на развитие российской промышленности. Ладно, что уж тут поделаешь – как послушный сын, я согласен на три седьмых.
После пятнадцати минут оживленного торга, доставившего искреннее удовольствие обеим сторонам, мы сошлись на том, что отец получает две трети прибыли, а мой комитет – оставшуюся треть. Причем, естественно, авансировать проект должен был император ввиду отсутствия достаточных средств у меня. И, кстати, по алгоритму, озвученному отцом, несколько позже можно будет заняться и Фербенксом. Отправить сначала по Юкону, а потом вверх по его притоку экспедицию из нескольких человек на паре лодок. Как только она найдет золото, пусть тут же столбит участки, а мы их будем потом продавать, с добычей вообще не связываясь. Правда, много там не получишь, потому как при капитализме закон если и действует, то лишь тогда, когда речь идет о небольших деньгах. Если же они средние, а тем паче большие, начинает действовать сила. Необязательно грубая, но тем не менее.
И это, между прочим, означает, что в Номе эта самая сила у нас должна быть, одного подкупа местных властей, когда они там появятся, может оказаться недостаточно.
– Отец, мне кажется, что там должна присутствовать примерно рота наших солдат-добровольцев, по документам являющихся личной охраной того, на кого будут записаны участки. Ее, наверное, можно будет сформировать и на Дальнем Востоке, необязательно везти из столицы.
– Возможно, но это уже пусть думает человек, который будет организовывать дело. У тебя есть предложения, кому все поручить?
– Есть. Главным координатором проекта может стать Ники. И пусть он решит, кто будет командовать в экспедиции. Кандидатуру научного руководителя лучше согласовать с Менделеевым, и он же пусть посоветует человека на должность главного инженера и главного геолога экспедиции.
На самом деле в списках, вне всякого сомнения, должен оказаться еще и как минимум один человек от моей спецслужбы. А лучше, конечно, два или даже три. Блин, до чего же неудачно получилось с Герцем! Теперь, если я хочу, чтобы с экспедицией поддерживалась постоянная связь, две радиостанции придется собирать самому. Или даже три – одна в Номе, одна в Калифорнии, одна во Владивостоке, если там уже есть телеграф. Если же нет, то поблизости от места, где он есть на Дальнем Востоке. Так, а что мне объясняет родитель?
– Мысли ты говоришь здравые, но вот только почему не хочешь взяться за дело сам, а собираешься свалить все на брата? Можешь не отвечать, знаю я, что у тебя наверняка давно готово множество убедительных отговорок. А на самом деле ты просто лентяй, я тебе это уже говорил. Ладно, пусть Ники учится управлять, ему это пригодится. Надеюсь, хоть советами-то ты ему будешь помогать в полном объеме?
– Вне всякого сомнения, отец. Не только советами, но и техникой.
– Ты там предвидишь столько золота, что простой лопатой не выкопать?
– Нет, я имею в виду технику для связи. Если ей заранее не озаботиться, мы же с ума сойдем от любопытства, пока получим с оказией доставленные сведения – получилось у них хоть что-то или нет.
– Мы-то ладно, – усмехнулся император, – а вот закупку механизмов, инструментов и вербовку людей в Калифорнии действительно лучше начать буквально на следующий день после того, как подтвердится наличие золота в той бухте. Но не раньше – чай, деньги-то государственные будут тратиться. Что, твой немец уже придумал телеграф без проводов?
– Да, почти. Дальше я могу и сам, без него. Это, кстати, главная причина, по которой мне не следует взваливать на себя общее руководство подготовкой. Именно причина, а не повод, независимо от того, лентяй я или не совсем.
– Эк тебя проняло, – рассмеялся отец, – да ладно, не обижайся. Ты, наверно, по-другому просто не можешь. Изобретатели, они все такие, у каждого своя придурь. И у тебя еще довольно безобидная.
Глава 23 Bashka__7 для Spaces.ru 
Мой путь лежал в Кронштадт, где до сих пор мне так и не довелось побывать – ни в той жизни, ни в этой. Более того, путь до Питера я проделал в качестве обычного пассажира железной дороги – и тоже впервые в здешней жизни. Правда, билет сам не покупал, это сделал сопровождавший меня в поездке Михаил Рогачев. Кроме него с нами ехали хорунжий казачьего конвоя и адъютант генерала Черевина. На всякий случай все были вооружены, даже я. И почти всю дорогу до Питера я размышлял, по результатам чего решил, что придется заняться еще и стрелковкой.
Разумеется, револьвер я держал в руках не первый раз. Причем из такого – армейского «смит-вессона», но доработанного для императорской охраны, то есть с укороченным до трех дюймов стволом и ударным механизмом двойного действия – даже стрелял. Но тогда на неудобство изделия внимания как-то не обратил, а зря. Разве это нормальное оружие скрытого ношения? Да оно и рядом не лежало! Тяжеленная дура, даже с укороченным стволом весящая больше килограмма. Резкая и сильная отдача, так что у меня нормально стрелять получалось только с двух рук. Неудобная рукоятка с далеко отстоящим спусковым крючком и без всякого упора, как у дуэльных пистолетов пушкинских времен. И в кармане студенческой шинели он помещался с трудом, причем было прекрасно видно – там что-то есть. Зато быстро достать его не так просто, я уже пробовал, и получилось без особого блеска. В общем, придется срочно озадачить кого-нибудь изобрести если не «ПМ», то хотя бы «браунинг» образца девятисотого года.
Как раз когда моя мысль дошла до такого решения, мы приехали в Питер. После чего, взяв извозчика, кое-как добрались до порта (правильно я собираюсь себе новый автомобиль сделать, извозчик – это же черт знает что, а не транспорт), где, подождав около часа, погрузились на катер, следующий в Кронштадт. Блин, подумал я, когда мы наконец-то причалили, на дельтаплане я бы уже давно долетел, все дела сделал и сейчас летел бы обратно. Правда, для этого в Кронштадте должен быть аэродром с полосой метров триста плюс запас спирта и касторки для дозаправки. Причем все это организовать можно, но сделать так, чтобы о моем прилете через час не узнал весь Кронштадт, а через день – половина Питера, вряд ли получится. По крайней мере, в ближайшем обозримом будущем. Вот почему сейчас на берег сошли ничем не примечательные четверо – два офицера, средний чиновник с портфелем в руке и студент.
В Кронштадте я хотел побеседовать с двумя весьма интересными людьми – преподавателем физики и электротехники Минного офицерского класса Поповым и капитаном первого ранга Макаровым. С Поповым, я думаю, все ясно – кому же еще изобретать радио, если не ему? А Макарова мы с братом сочли самой подходящей кандидатурой на роль организатора прииска и городка неподалеку. Он умен, инициативен, не боится брать на себя ответственность. Опытный моряк и неплохой администратор. И, главное, вот уж он-то точно не сбежит с деньгами и не начнет втихую спекулировать золотоносными участками! А если ему дать соответствующие полномочия, вряд ли побоится повесить того, кто, не дай бог, вздумает заняться чем-то подобным.
Попов согласился поработать над моей темой сразу после того, как я рассказал ему про опыты Герца с вибратором, причем на моей схеме в отличие от оригинала имелись и антенна, и заземление. Без них изделие Герца было весьма неэффективным передатчиком, использующим излучение собственно проскакивающих в промежутке искр и подводящих высокую частоту проводов.
– До реального применения беспроводной передачи электроэнергии еще далеко, – подвел я предварительный итог, – но зато уже сейчас просматривается возможность беспроводной передачи сигналов. У Герца ужасно нечувствительный приемник. А я тут, исследуя анизотропию кристаллов, случайно выяснил, что у некоторых она распространяется и на электрические свойства. В частности, кристаллы цинковой обманки при очень малой площади контакта в одном направлении тока имеют существенно более высокое сопротивление, чем в другом.
Михаил уже достал из портфеля мой образец кристаллического детектора, состоявший из медной пластины, на которую были аккуратно наклеены несколько чешуек цинковой обманки, и иголка на качающемся кронштейне, которую можно было упирать в любую из чешуек. От пластины шел один провод, а от иглы через резистор, сделанный из карандашного грифеля, – другой.
Это был второй собственноручно собранный мной кристаллический детектор. Первый я соорудил в кружке юных радиолюбителей районного Дома пионеров семьдесят шесть лет тому вперед. Да, диоды тогда уже не представляли дефицита, но нас все-таки научили делать их суррогаты из подручных материалов.
– У вас наверняка найдется гальванический элемент с напряжением полтора-два вольта и чувствительный измеритель тока, – предположил я. – И тогда можно прямо сейчас продемонстрировать обнаруженный мной эффект.
Мы прошли в лабораторию, где действительно все нашлось, и я показал будущему изобретателю радио, как работает самый примитивный на свете диод. Кстати, его обозначение дожило до двадцать первого века. Изображение диода на схемах знают все электронщики, но мало кто в курсе, что оно пошло именно от таких устройств, как то, что я сейчас показывал Попову. Треугольник – это игла, а черточка – пластина с кристаллами.
– Очень интересно, – почесал в затылке Попов, – но я не понимаю, как этот эффект позволит увеличить чувствительность приемника господина Герца.
– Никак, но он просто позволит создать другой, гораздо более чувствительный. Вот, смотрите.
Я быстро набросал на листе схему детекторного приемника. Попов уставился на нее, как на текст с иероглифами.
– Спрашивайте, Александр Степанович, – предложил я. – Мне до сих пор как-то не приходилось чертить электрические схемы, и я использовал такие обозначения, которые показались мне наиболее простыми и логичными.
– Благодарю, ваше высочество. Что вот это такое?
– Антенна. Думаю, для начала хватит пяти саженей любого провода.
– Так, это, наверное, заземление… две параллельные черты – конденсатор, но почему он у вас перечеркнут косой стрелкой?
– Это конденсатор переменной емкости. Миша, достаньте мой рисунок. Смотрите – я его себе представляю примерно так. Для наилучшего приема сигналов резонансные частоты передатчика и приемника должны совпадать, то есть какой-то элемент одного из резонансных контуров должен быть переменным. Мне показалось, что для этой цели лучше всего подходит конденсатор.
– Возможно, – пробормотал Попов, продолжая разглядывать схему, – здесь, надо думать, ваш кристалл с односторонней проводимостью. А это что?
– Звуковой излучатель, вполне подойдет от телефонного аппарата. Вибратор Герца работает в прерывистом режиме, и частоту прерываний задает быстро размыкающееся и замыкающееся реле. Получается звук «вж-ж-ж-ж». Точно такой же «вж-ж-ж-ж» должен пойти из телефонного излучателя, если все будет правильно настроено. Подавая длинные и короткие сигналы, можно будет использовать телеграфную азбуку.
– Очень интересно… но почему вы, ваше высочество, не хотите, чтобы таким приемником занялся Герц?
– Это скорее он не хочет, будучи теоретиком. Его более интересует теория электромагнетизма. Он, кажется, намерен что-то уточнить в уравнениях Максвелла. А я – практик, и мне нужно устройство для беспроводной связи, причем как можно быстрее. Кроме того, Герц – немец, а мы с вами – русские. Ни к чему, чтобы приоритет в создании такого устройства мог целиком достаться Германии.
– Согласен. Что я могу для вас сделать?
– Как можно быстрее собрать изображенный на моей схеме приемник и привезти его на испытания в Гатчину, в Приоратский дворец. Вы согласны? Тогда вот вам пятьсот рублей на расходы. Ваше начальство будет предупреждено, что вы делаете чрезвычайно важную работу для моего комитета. Сколько примерно времени вам понадобится?
– Наверное, за неделю управлюсь… а те деньги, что вы дали, – их можно будет использовать на оплату труда помощника?
– На что угодно, если это хоть немного ускорит работу, причем детальный отчет мне не нужен. Единственное требование – сохранение полной тайны. Всем говорить, что вы делаете прибор для регистрации электромагнитного излучения.
– Но ведь…
– Хотите сказать, что приемник волн Герца – это он и есть? Да. Тайну можно хранить и методом правдивого рассказа об объекте, составленного так, чтобы случайные люди ничего не поняли, а неслучайные не поверили. Или, например, заявить, что это индикатор грозовых разрядов для метеорологических нужд. Молния – это ведь тоже искра, как и в аппарате Герца, только в миллиарды раз мощнее. Ее будет отлично слышно в звуковом излучателе вашего приемника.
Попрощавшись с Поповым, мы отправились к Макарову, уже предупрежденному адъютантом Черевина, что с ним хочет встретиться мое высочество великий князь Александр Александрович.
Макаров сейчас готовил паровой корвет «Витязь» к кругосветному путешествию, которое должно было стартовать еще три недели назад, но из-за устранения недоделок на только что завершенном постройкой корабле пока откладывалось. И, похоже, уже до весны, так как поздней осенью выходить в море не очень разумно. Кроме того, мы с Ники собирались использовать «Витязь» как судно обеспечения аляскинской экспедиции, а это означало еще одну причину повременить с отплытием до весны следующего года.
Ни к чему было прямо сейчас грузить Макарова предложением вместо кругосветки возглавить поход за золотом. Я про него читал в прошлой жизни и уже успел навести справки в этой, поэтому знал, что какой-то там один из великих князей, да еще от горшка два вершка, ни малейшим авторитетом для него не будет. Вместо этого капитану первого ранга было сообщено, что его величество намерен лично внести в план экспедиции некоторые изменения, в силу чего вам, Степан Осипович, надлежит явиться на высочайшую аудиенцию в эту пятницу, то есть послезавтра, к одиннадцати часам утра. То же, что приглашение передает сын императора, а не какой-то посыльный, должно указать капитану, сколь большое значение придается экспедиции на самом верху. Пусть за оставшиеся два дня он проникнется торжественностью момента.
Ну а когда он из уст самого императора услышит столь поразительные вещи, в разговор вступлю я и начну обещать златые горы, причем не в прямом, а в переносном смысле. Мол, значительная часть добытых денег пойдет на нужды флота, а именно на развертывание глубоких исследований новых типов кораблей, их машин, вооружения и всего прочего, чем обеспечивается боеспособность военно-морских сил. И командовать этим исследовательским центром будет он, Макаров, причем не находясь в подчинении морскому министерству, а на правах самостоятельной организации, ответственной непосредственно перед государем. То, что этот самый государь быстренько делегирует свои полномочия в области руководства флотскими исследованиями моему комитету, мы решили пока не говорить.
Естественно, Макаров согласился, даже толком не поломавшись. Тем более что кругосветку он все равно совершит, только с заходом на Аляску и полугодовой задержкой там. Потом – во Владивосток, а оттуда – по ранее утвержденному маршруту.
За неделю Попов не справился, он приехал в Приорат через двенадцать дней, привезя приемник в небольшом чемоданчике и помощника, уже с чемоданом приличных размеров. Там, по его словам, лежал амперметр, провода, запасные катушки, запасной диод и первый вариант конденсатора переменной емкости, у которого на определенных углах поворота замыкались пластины, из-за чего после безуспешной возни с ним он был признан браком. Помощник, мичман примерно тех же лет, что и Попов, то есть около тридцати, был представлен мне как Евгений Колбасьев. Где-то я эту фамилию слышал, подумалось мне. Кажется, был такой изобретатель. Интересно, это тот или какой-то другой? Впрочем, какая разница – даже если и тот, я все равно не помню, что он изобрел.
Сначала мы проверили, как реагирует приемник на электросварочную дугу, для чего я включил в подвале свой сварочный агрегат и, используя вместо электрода обычный гвоздь, несколько раз зажег дугу. При каждом зажигании дергалась веревка, пропущенная в оконце, другой конец которой держал в руках приникший к наушнику Попов на втором этаже. То есть сразу была продемонстрирована устойчивая связь на расстояние примерно в двенадцать метров.
За моими действиями с интересом наблюдал Николай Морозов, ибо я возился со сваркой в прихожей его подвальной трехкомнатной камеры повышенной комфортности. Впрочем, он давно дал слово не бежать, пока держал его, поэтому режим содержания имел достаточно свободный.
– Николай Александрович, не желаете поглядеть на продолжение испытаний? – предложил я.
– С удовольствием, ваше высочество.
Я заглушил движок, и мы поднялись на второй этаж, к приемнику и Попову с Колбасьевым. И телефону – недавно в мастерскую Герца была протянута линия из моего кабинета.
Сняв трубку и перекинув вверх тумблер вызова, я покрутил ручку, после чего перевел тумблер обратно вниз.
– Генрих, у вас все готово?
– Да, Александр.
– Сделайте пять включений.
Ко второму уху я прижимал наушник приемника. Там время от времени что-то потрескивало – наверное, он принимал сигналы далекой грозы.
Как только заработал вибратор, в телефонной трубке зажужжало – на неполные сто метров проводная связь работала прекрасно. А вот в наушнике никаких новых звуков не появилось. Хотя вроде…
– Генрих, еще одну такую же серию, пожалуйста.
Теперь я положил трубку на стол, а освободившееся ухо зажал ладонью, чтобы не мешали никакие посторонние звуки. Вроде что-то такое слегка прослушивается… но это не связь, а просто какой-то спиритизм.
– Как там у вас, слышно? – поинтересовался Герц, когда я снова взял трубку.
– Так себе. Надо подстраивать контур, вы пока не уходите от вибратора.
На самом деле надо было не подстраивать что-то там, а искать косяк, причем серьезный, потому как до мастерской сто метров, а передатчик у Герца мощный. Итак, приемник нормально индицировал сварку, но практически не слышал вибратора Герца. В чем между ними разница? В ширине полосы излучения. По опыту из прошлой жизни я знал, что дуга загаживает эфир в диапазоне от десятков килогерц до единиц мегагерц, а вибратор излучает в гораздо более узком диапазоне. Значит, что-то с резонансным контуром приемника, а в нем всего две детали – катушка и конденсатор. Причем, если бы в катушке было межвитковое замыкание, Попов бы не слышал сварки, а я – далекой грозы. Остается конденсатор. Что с ним может быть не так?
Я повернул ось так, что пластины вышли из перекрытия почти полностью, и аж присвистнул.
– Александр Степанович, это что у вас такое?
– Слюда, – гордо пояснил Попов, – она предотвращает замыкание пластин.
Я мысленно чертыхнулся. Ну да, предотвращает. И заодно резко увеличивает емкость конденсатора, ведь у нее диэлектрическая проницаемость что-то в районе десятки. Плюс тангенс потерь наверняка растет, то есть контур мало того что оказывается настроен на более низкую частоту, так еще и теряет добротность. Хорошо хоть Попов приклеил слюду слегка, можно будет отодрать, не погнув пластины.
После удаления слюды конденсатор начал замыкать в положении, близком к максимальной емкости, но я решил, что это не страшно – подумаешь, слегка сузился диапазон настройки. И позвонил Герцу, чтобы он снова включил вибратор.
Теперь наушник зажужжал сразу, а когда я подкрутил настройку, слышимость стала отличной. На моей физиономии сама собой расплылась дурацкая улыбка. Ура, отныне у нас есть радио! Пора, пожалуй, должным образом зафиксировать торжественный момент.
– Генрих? Все в порядке, обесточивайте вибратор и идите ко мне в кабинет. Евгений, вон в том шкафу стоит бутылка шампанского. Вы, как офицер, вроде должны уметь его правильно открывать, а то я до сих пор не научился. Бокалы рядом.
Когда в кабинет зашел Герц, Попов сунул ему в руку уже наполненный бокал, а я провозгласил:
– Господа! Позвольте поздравить вас с рождением беспроводной электромагнитной связи. Уверяю вас, это замечательный повод выпить! Будем здоровы.
Необходимо решить еще один вопрос, – продолжил я, отставляя пустой бокал. – Электромагнитная связь работает на переменном токе, а единицы измерения для частоты до сих пор нет. Предлагаю назвать ее «герц» и принять, что один герц есть одно полное изменение в секунду. То есть ваш, Генрих, вибратор излучает на частоте около трехсот килогерц.
Вот так, подумал я, глядя на смущенную физиономию немецкого ученого. Осталось только довести до всех причастных правильную версию произошедшего. Она состоит в том, что Герц изобрел передатчик, Попов – приемник, а мое высочество свело их вместе и получило радиосвязь. Именно это должны будут прочитать грядущие поколения школьников в своих учебниках.
Глава 24
По моим наблюдениям, люди могут реагировать на грядущее улучшение материального положения одним из трех способов. Я имею в виду именно обычных людей, а не банкиров или крупных взяточников, у этих свои заморочки. Первый из способов года за полтора до конца моей первой жизни блестяще продемонстрировала младшая сестра покойной жены. На каком-то художественном конкурсе ей присудили премию аж в целых пятнадцать тысяч рублей, то есть даже немного больше ее ежемесячной пенсии. Дама была в экстазе. Она всю жизнь рисовала котиков и собачек, не только не имея с этого ни копейки, но даже иногда подвергаясь упрекам родных, а тут вдруг на тебе! Признали. И деньжищ-то сколько отвалили! Естественно, ее тут же понесло по магазинам, и к моменту реального получения денег жертва шопинга успела уйти в минус тысяч на семьдесят. Если бы не я и некоторые прочие родственники, не знаю, как бы она выбиралась из этой задницы. А так ее хоть подкармливали, пока она гасила кредит.
То есть некоторые, лишь только узрев впереди перспективу улучшения благосостояния, как наскипидаренные бросаются тратить деньги. Мол, а вдруг оно именно сейчас подорожает?
Второй алгоритм более разумен. Он состоит в том, что у человека хватает силы воли не понестись за покупками вприпрыжку. Он начинает всего лишь строить планы, но они, что огорчительно, имеют свойство мутировать в мечты. Оные же границ не имеют, так что, получив наконец деньги, человек испытывает разочарование. Ведь все равно ни на что серьезное не хватит! А тратиться на несерьезное уже расхотелось.
И, наконец, третьи, к коим отношусь и я, реагируют на финансовые перспективы парадоксально. При первых же намеках на грядущее поступление денег их охватывает приступ бережливости на грани скаредности, а иногда и за ней. И после получения денег он исчезает очень неохотно.
Так вот, только прикинув, во что даже по минимуму может вылиться моя доля от экспедиции на Аляску, я немедленно начал искать, на чем бы хоть чуть-чуть сэкономить. И первыми под рукой оказались дельтапланы. Аэростатный шелк был довольно дорогим материалом. Перкаль – заметно дешевле. Я быстро подсчитал, что перкалевый парус будет весить всего на два с небольшим кило больше шелкового, но, правда, без учета пропитки. Однако даже если она добавит еще два кило, что вряд ли, за пределы допустимого веса я все равно не выйду. Кстати, выяснилось, что сейчас слово «перкаль» – женского рода. Надо же, в двадцатом веке оно было мужского, а в двадцать первом я с ним уже не сталкивался.
Самое интересное, что два новых дельтаплана летали несколько лучше первых! Перкаль была (черт с ним, будем называть ее по тем правилам, что действуют сейчас) чуть потяжелее шелка, но после пропитки раствором коллоксилина в ацетоне с добавлением камфары совершенно не пропускала воздух и, главное, практически не растягивалась! Благодаря чему управлялись новые дельтапланы заметно точнее.
Естественно, следующим в очередь на урезание сметы оказался новый аэроплан Можайского, который Александр Федорович тоже собирался обтягивать шелком, но, познакомившись с моими результатами, согласился на перкаль.
У него строился уже более или менее привычного мне вида самолет, похожий на немного уменьшенную немецкую «Готу» времен Первой мировой войны, но с укороченным хвостом. Если бы не силовая установка, я бы его поостерегся показывать на публике, а с ней картина получалась вполне приемлемой.
Что видела та часть публики, которой посчастливилось присутствовать на летном поле при каких-то полетах, и о чем читала та, коей этого не довелось?
Ну, во-первых, старшие сыновья императора имеют каждый по дельтаплану. Это явные игрушки, они летают недалеко, невысоко и не способны поднять никакого груза, кроме пилотов. А их громко трещащие моторы, отличающиеся малым весом, ресурс имеют и вовсе мизерный. Я не стал скрывать того факта, что у одного аппарата движок пришлось заменить после четырнадцатого полета, и теперь все были уверены, что их ресурс составляет десять часов работы. Относительно же моего так называемого автомобиля вообще ходили слухи, к распространению которых приложил руки Михаил, что двигатели там меняются каждую пятницу. Хотя на самом деле на три тысячи километров пробега пришлось всего две замены моторов.
Далее – дирижабль. У этого силовая установка не подвергалась замене с момента изготовления! А все потому, что она паровая, а не внутреннего сгорания. Летает он далеко, высоко, может взять на борт приличное количество груза. Вот только скорость у него маловата.
И, наконец, аэроплан Можайского. Он, правда, пока еще никуда не летал, но я вполне мог прикинуть, как он станет это делать и какое впечатление произведет. Он покажется ближайшим аналогом дирижабля, у которого все параметры, кроме скорости, несколько хуже. Вот она таки да, превысит скорость «Мечты» раза в два с половиной, а то и в три.
То есть картина вырисовывалась следующая. Наиболее перспективный тип летательного аппарата – тепловой дирижабль с паровыми двигателями. Для узкого круга задач, где требуется высокая скорость и почти ничего более, может применяться расчалочный биплан с теми же самыми движками. А дельтапланы – это, как уже говорилось, просто игрушки их высочеств.
На самом деле, конечно, все было совсем не так. Дельтапланы являлись не игрушками, а машинами первоначального обучения. Аэроплан Можайского изначально будет иметь двойное управление, и на нем станут совершенствовать свои летные навыки те, кто успешно прошел курс обучения на дельтаплане. Дирижабль же так пока и останется показушным аппаратом – до тех пор, пока менделеевской команде не удастся наладить промышленную добычу гелия.
Никаких иных летательных аппаратов, кроме учебных, я в ближайшее время строить не собирался. Ибо хорошо помнил – «кадры решают все». Например, в начале Великой Отечественной у нас и самолетов, и танков было больше, чем в ее конце, и сильно это нам помогло? Англичане же смогли выиграть воздушную битву за Британию, летая в основном на «харрикейнах», которые уступали даже нашим «ишакам», не говоря уж о «мессершмиттах».
Тут, конечно, есть повод для недоумения. Зачем великому князю и младшему брату цесаревича заниматься какими-то обгоняющими время технологиями, когда причина грядущего падения Российской империи вовсе не в их отсутствии? Системой управления надо заниматься, она здорово прогнила и почти не функционирует! Образованием, ибо оно хромает на три лапы из четырех! И так далее.
Все правильно, но следовало учесть вот что. Пока я тихо ковырялся с ездящей и летающей техникой, не задевая ничьих интересов, все было в порядке. Ну такое вот немного странное увлечение у юноши, ничего страшного. Пусть сам развлекается и цесаревича развлекает.
Зато когда мы с Николаем хоть чуть-чуть влезли в вопросы народного образования, у нас сразу напрочь испортились отношения с Победоносцевым – он был слишком умен, чтобы клюнуть на мои уловки с якобы незначительными изменениями и дополнениями. Так ведь это всего лишь Победоносцев! Своего влияния у него почти нет, с ним считаются только потому, что его уважает император.
Попытки же встрять во что-нибудь более серьезное обязательно заденут интересы великих князей, ибо их, гадов, много, и оные интересы у них весьма широки. Я пока специально воздерживался от какого-либо вмешательства в дела флота, ведь генерал-адмирал Алексей Александрович наверняка расценит это как подкоп под себя, любимого. И его поддержит великий князь Владимир. Гвардия, это сборище пьяниц, картежников и паразитов? Ее сейчас старательно подгребает под себя Николай Николаевич младший, который моим интересом к своей вотчине будет весьма недоволен. Артиллерия? Там заправляет генерал-фельдцейхмейстер великий князь Михаил Николаевич, отец не к ночи будь помянутого Сандро, и моего вмешательства в свои дела он не потерпит. И так далее. То есть даже такой довольно жесткий и авторитетный император, как отец, на самом деле Россией почти не управлял. Это делала свора великих князей, готовая в едином порыве сожрать любого, кто покусится на ее права. А мне быть сожранным как-то не хотелось, из-за чего я решил, что влезать в чью-либо сферу интересов можно только после того, как появится возможность нейтрализовать соответствующего великого князя. Как угодно, вплоть до чисто физических методов. Однако, как известно, далеко не все на свете происходит так, как оно планируется. В этом я убедился во время очередной нашей с братом аудиенции у императора.
Сначала его величество выслушал мой краткий доклад о том, как обстоят дела с гелием – ему, кажется, понравилось летать на дирижабле, и он хотел побыстрее начать использовать его для полетов в Крым. Однако слушал вполуха, я уже давно научился замечать такие вещи. И быстро скомкал свой доклад, чему отец явно обрадовался.
– Все это хорошо, – вздохнул он, – вот только немного дороговато получается.
Я даже слегка удивился. Как уже говорилось, со мной недавно приключился небольшой приступ бережливости, и секвестрированы были не только дельтапланы, но и некоторые другие проекты, в том числе и по добыче гелия. То есть на ближайший год я просил всего сто тридцать пять тысяч вместо ста восьмидесяти, про которые мы вроде уже договорились сразу после полета «Мечты» в Питер.
– Да не у тебя, твою-то экономию я уже оценил, – махнул рукой император. – Флот надо продолжать строить, а на что? Тут пришлось изменить двадцатилетнюю программу кораблестроения. Броненосцев решили строить поменьше, а минных кораблей – побольше. Ты, наверное, про это уже слышал.
– Да, отец.
Все правильно, про эту корректировку я и слышал здесь, и читал там. Попав под влияние французских идей о том, что против большого количества миноносцев не устоит ни один крупный корабль, наши флотоводцы решили отказаться от постройки восьми броненосцев, а на сэкономленные деньги понастроить очень много минной мелочи. Блин, лучше бы эти деньги мне отдали! Потому как построить достаточно много все равно не получилось. С моей точки зрения, главная польза от коррекции программы заключалась в том, что было неопровержимо доказано – на большом количестве мелких объектов воровать удобнее, чем на немногих крупных.
– Ну так можешь что-нибудь умное сказать? – вопросил меня император.
– Попробую, ваше величество. Французская идея о приоритетном развитии легких сил флота мне представляется мертворожденной. Думаю, и сами лягушатники от нее скоро откажутся. Действительно, одинокий броненосец теоретически можно утопить, атакуя со всех сторон двумя десятками миноносцев. Штук пятнадцать он поразит огнем, но самоходных мин от оставшихся пяти ему хватит. Вот только дело в том, что броненосцы в одиночку не плавают! А исключительно в составе эскадры. Ее же атаковать мелочью бесполезно, перебьют на подходе.
– Предлагаешь отыграть все назад?
– Нет. Раз броненосцы сократили, значит, сократили, это можно так и оставить. Зато строить малый флот на все сэкономленные деньги необязательно. Половины хватит. А оставшееся лучше пустить на ускорение строительства Транссиба. Пока нет этой железной дороги, сколько кораблей на Дальний Восток ни отправь, толку от них все равно не будет. Мы сухопутная страна, и главная наша сила – армия.
Действительно, в другой истории Российская империя, несмотря на довольно приличный в количественном отношении флот, проиграла японцам войну. А Советский Союз сорока годами позже ее с блеском и в кратчайшие сроки выиграл, несмотря на практически полное отсутствие флота! Просто потому, что имел по-настоящему боеспособную армию и возможность ее беспрепятственно снабжать по Транссибу.
– Хм… не знаю, насколько твои мысли умные, но ты их лучше пока держи при себе. А эти, подводные лодки Джевецкого, как по-твоему, смогут заменить хоть какое-то количество миноносцев? Они же гораздо дешевле.
– Вот поэтому и не смогут. Дядя Алексей костьми ляжет, но не даст. Сами подумайте, что можно украсть при строительстве какой-то паршивой копеечной лодки? Именно копейки, а они столь высокую персону не устроят.
Я, конечно, рисковал, ведь отец вполне мог проболтаться о нашем разговоре генерал-адмиралу. Пока император жив, ничего серьезного этот семипудовый дядя мне не сделает, хотя, конечно, по мелочам нагадить сможет. Но отец-то должен помереть через семь с небольшим лет, если не надорвет сердце раньше, а эта военно-морская туша – через двадцать один год! И вот после смерти императора он сможет развернуться, гад жирный. Особенно поначалу, пока Николай еще не возьмет власть в свои руки.
Однако рисковал я вполне сознательно, ибо выполнение любой серьезной задачи лучше начинать с тренировок, и время для них, похоже, наступило. Дело в том, что дядя Алексей проводил в Париже больше времени, чем в Питере, а охраной, естественно, злостно пренебрегал. Его до сих пор не прибили только потому, что он был на фиг не нужен даже самым занюханным террористам, однако у меня возникла мысль исправить такую вопиющую несправедливость. Ведь в Париже из-за репрессий кровавого царизма в России скопилось множество революционеров – поляков, финнов, народников, анархистов и вообще хрен знает кого. Так почему бы кому-нибудь из них не задуматься о ликвидации одного из царских сатрапов? Тем более если это позволит серьезно улучшить материальное положение, а оно таки позволит, деньги у меня есть, и на такое дело их не жалко. Если же, что хоть и маловероятно, но все-таки возможно, среди революционеров не найдется подходящего исполнителя, не страшно. Среди французов тоже вполне достаточно полных отморозков. Само собой, совершивший столь гнусное злодеяние вскорости будет прирезан в какой-нибудь темной подворотне, и вероятность спалиться, и без того не очень большая, ибо Франция – это все-таки не Россия, станет вообще пренебрежимо малой. В общем, Михаил уже потихоньку вышел на международный уровень, обеспечив канал тайной переписки Николая с его ненаглядной Маргаритой. Пора ему переходить и к более серьезным вещам, решил я.
А отец, через пару минут придя в себя после столь вопиющего обвинения его родного брата в воровстве, осведомился, пока еще сдерживаясь:
– Ты на что это, Алик, мне тут намекаешь?
Николай стоял ни жив ни мертв, но, видимо неосознанно, сделал решительное лицо и пододвинулся поближе ко мне. Ого! А риск-то, похоже, уже оправдался. В весьма неоднозначной ситуации брат без раздумий, чисто на инстинктах принял мою сторону. Ну что ж, ответим родителю.
– Я ни на что не намекаю, а делюсь с вашим величеством вполне, с моей точки зрения, оправданными подозрениями. Разумеется, сам Алексей Александрович руки во флотскую казну не запускает, но он покрывает тех, кто беззастенчиво делает это. А они потом находят способы выразить ему свою благодарность, причем в материальной форме, а не простым «спасибо». Чтобы подозрения обрели доказательства и превратились в уверенность, мне потребуется три месяца времени. Денег не прошу, на такое расследование у меня и своих хватит.
– Не надо, – глухо сказал отец, опустив глаза. – Я и сам что-то такое чувствовал, только поверить никак не мог.
В кабинете воцарилось молчание, но вскоре оно было нарушено императором, который тоскливо взревел:
– Нет, ну что же это такое, а?! Родной брат, мы с ним играли вместе! Кому верить? Алик, хоть ты-то можешь сказать, кому?
– Из родных – только себе и нам с Ники, – твердо ответил я. – У всех остальных есть свои интересы, кои они неустанно блюдут.
Глава 25
В начале марта тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года стартовал проект освоения золотых россыпей Нома – с Варшавского вокзала отправились в путь двенадцать человек. Среди их багажа значительное место занимали три здоровенные катушки Румкорфра (две для радиостанций, одна запасная), четыре конденсатора переменной емкости (уже два запасных), пяток плат с иглами для кристаллических детекторов и всякая мелочь, необходимая для изготовления на месте двух приемников и двух передатчиков. То, что можно будет купить на месте, не наводя американцев на ненужные мысли, тащить с собой из России через полсвета смысла не было. В начале апреля люди уже прибыли в Сан-Франциско и приступили к сборке радиостанций и поискам подходящего для плавания на Аляску судна. Главным электриком экспедиции был Евгений Колбасьев – тот самый мичман, которого Попов привлек к работе над первым приемником. Я так и не вспомнил, что он изобрел в другой истории, но здесь Женя внес в радиостанцию Попова – Герца несколько полезных усовершенствований и, главное, без колебаний согласился отправиться на противоположный конец шарика для их применения на практике.
В середине апреля покинул Кронштадт корвет «Витязь» под командованием Макарова, его путь лежал к Ному. Теперь до начала июля оставалось только ждать – первые, так сказать, вести с полей должны были появиться к этому сроку.
Кстати, Макаров вез с собой не только радиостанцию, но и дельтаплан. Как-то раз увидев полет этого аппарата в Гатчине, он загорелся идеей получить такой на свой корабль, причем с возможностью взлета с воды и посадки на нее же. В силу чего мне пришлось озаботиться еще и изготовлением легкосъемных поплавков, устанавливаемых вместо колес, а то ведь сам Степан Осипович мало того что придумал нечто ужасное, так еще и почти приступил к его изготовлению. Теперь же ему оставалось только по-быстрому оснастить «Витязь» специальным краном для спуска дельтаплана на воду и вытаскивания его оттуда. С этим Макаров справился без особого труда. Разумеется, аппарат мог использоваться только на спокойной воде. Волнение свыше двух баллов делало взлет и посадку затруднительными, в районе трех – опасными, а более четырех – абсолютно невозможными.
Тогда же, в разгар весны, Михаил Рогачев уехал в Варшаву якобы по поводу закупки оборудования для химических экспериментов. Всякие колбы и реторты потом действительно купили, но главным было то, что оттуда Михаил по чужим документам смотался в Париж, где пора было начинать обзаводиться нужными связями. Кажется, у него должно неплохо выйти. Правильно, он же бывший революционер! Как сказал Победоносцев, «кто в молодости не был либералом, у того нет сердца. Но кто к зрелости не стал консерватором, у того нет мозгов». А я к его высказыванию мог бы добавить, что успевший слегка посидеть революционер может вступить в зрелость существенно раньше, чем не успевший. Яркие тому примеры – не только Михаил, но и Николай Морозов, которому отсидки тоже вполне хватило для разочарования как в своих бывших товарищах по борьбе, так и в их методах. Между прочим, в другой истории случилось то же самое, только там Морозов сидел заметно дольше. Но так как Мише довелось побыть в неволе существенно меньше Николая, то он успел разочароваться только в самих борцах и их целях, но не в методах, что, с моей точки зрения, было весьма кстати.
К вящей моей радости, Ники стал не только номинальным руководителем проекта, но и смог внести заметный вклад в его организацию, а то ведь у меня были и другие дела. Например, мне таки удалось получить нормальный пистолет вместо урода марки «смит-вессон». Поначалу я хотел вытащить из Тулы Мосина, но Зубатов навел о нем справки и сообщил, что Сергей Иванович вряд ли будет обрадован перспективой покинуть Тулу, ибо у него там какая-то романтическая история, причем с замужней женщиной. Вроде как они любят друг друга, но муж уперся рогами в землю и не дает развода. И даже вызов на дуэль не принимает, мерзавец! Наверное, боится, что Мосин умеет не только делать оружие, но и стрелять из него. Узнав это, я поручил Сергею выяснить, заслуживает этот муж хоть какого-нибудь уважения или нет. Потому как дуэль есть далеко не самый эффективный метод убеждения. Однако все это потребует времени, и я поручил выяснить, можно ли найти толкового оружейника поближе к Питеру. И уже через пару дней беседовал с полковником Роговцевым из Ораниенбаума.
Кажется, мне довелось слышать эту фамилию в первой жизни, и вскоре я понял, в связи с чем. Оказалось, что полковник уже более года разрабатывает новый трехлинейный патрон под бездымный порох Менделеева, причем эскизы у него были с собой. Узнать классический русский патрон для трехлинейки, который производился и в двадцать первом веке, большого труда не составило. Кажется, с пистолетом придется немного повременить, подумал я и спросил:
– А почему вы выбрали именно такую конструкцию? Ведь патрон с рантом идеально подходит только для однозарядной винтовки вроде берданки, но для магазинных винтовок откровенно неудобен. А уж тем более для автоматических, которые когда-нибудь придут на смену обычным магазинным.
– Использование энергии отдачи для перезарядки? Кажется, американец Максим делает что-то подобное, но оно у него по габаритам получается ближе к легкой пушке, чем к ружью.
Нет, пожалуй, к пистолету все-таки надо переходить именно сейчас, а то Россия еще сто с лишним лет так и будет производить допотопный патрон с принесенных мне рисунков, подумал я и заявил:
– Не только Максим. Я, например, тоже этим занимаюсь.
После чего разложил на столе свои эскизы пистолета. Вполне, между прочим, реальные – чуть доработать под имеющиеся технологии, и можно приступать к изготовлению. Дело в том, что в первой жизни у меня был травматический «макарыч», а на сборах после института я изучал его прототип и могу сказать, что резиноплюй отличается от боевого пистолета в основном стволом и меньшей прочностью затворной рамы, а в общем конструкция та же самая.
Минут десять полковник изучал мои чертежи, а потом заметил:
– Оригинально, ваше высочество. Очень простая и, кажется, вполне работоспособная схема. Но пригодная только для маломощных цилиндрических патронов. Боюсь, для винтовок она не подойдет.
– Для них мы другую придумаем, не сильно сложнее, – пообещал я. – Но в качестве первого приближения надо сначала попытаться изготовить это. Вот эскиз патрона, его тоже надо будет делать, револьверные сюда не подойдут. Сможете заняться? Средства мой комитет выделит сразу, если вы согласитесь.
– Пожалуй, соглашусь, задача весьма интересная. Письменное поручение от вашего комитета будет? А то ведь, знаете ли, у меня есть начальство. И какая примерно энергия предполагается у вашего патрона?
– Чуть больше трехсот джоулей.
– Простите?
Ой, блин, сообразил я, наверное, джоуль еще не приняли в качестве единицы измерения энергии. Да что же эти французы так тупят? Наверно, придется вводить его самому, подумалось мне.
– Джоуль – это килограмм, умноженный на метр в квадрате и деленный на секунду в квадрате. Назван в честь знаменитого английского ученого.
– Вами назван, ваше высочество?
Я скромно опустил глаза – мол, даже если и мной, то что тут такого?
– Метрическая система в России не очень популярна, – заметил полковник.
Ничего, подумал я. Вот разгребет Ники дела с экспедицией, и натравлю его на вас. Он живо заставит понять ее преимущества и доходчиво объяснит, чем миллиметр отличается от ампера и килограмма. Правда, это будет потом, а пока…
– Ну, раз мы договорились, после окончания беседы зайдите в канцелярию, вам там выпишут поручение от нашего комитета. И, если возникнут вопросы или трудности любого характера, немедленно обращайтесь ко мне.
– Один вопрос уже есть. Вы собираетесь патентовать свое изобретение?
– Хотелось бы, но нет ни опыта, ни времени. Может, у вас есть знакомый стряпчий, способный потянуть такое дело?
Да уж, до сих пор мой опыт в патентных вопросах ограничивался беседой с тем типом, коего прислала ко мне маман по поводу велосипеда для сестры. Его я, кстати, сделал, но того типа больше не видел и ни копейки ни с каких лицензий так и не получил. Пора, пожалуй, создавать в комитете патентный отдел.
Что меня удивило, опытный экземпляр пистолета был готов уже через полтора месяца. Потом еще три недели ушли на исправление обнаруженных недостатков, и как раз к моему дню рождения Роговцев вручил мне два пистолета и три сотни патронов к ним.
Через месяц после отплытия «Витязя» мне исполнилось восемнадцать лет, каковое событие было скромно отмечено аж три раза подряд. С самого утра меня поздравили домашние, после чего я отбыл в Приорат, где вместо обеда больше часа подряд принимал поздравления от своей ненаглядной мышки-пышки по имени Людмила. Причем в довольно замысловатых позах – дама оказалась весьма восприимчивой к новому и вообще любящей экспериментировать. За время нашего с ней тесного знакомства я успел узнать, что, оказывается, столь сильно секретить наши отношения было необязательно. Я, по большому счету, не нарушал никаких неписаных установлений, да и моя шестипудовая мышка тоже. В высшем свете считались неприемлемыми отношения только с незамужними женщинами, за исключением почему-то актрис и балерин. Этих можно было пользовать и без наличия мужа. А роман с замужней, причем заведомо более низкого происхождения – ничего страшного, обычный адюльтер, с кем не бывает. Примерное равенство положений требовалось только в том случае, если человек собирался посещать великосветские мероприятия в компании со своей дамой. Однако приводить Людочку в Гатчинский дворец и говорить «маман, отец, познакомьтесь с моей подругой» я не собирался. В конце концов, это мое личное дело, с кем я провожу не самые худшие моменты своей жизни. Однако, похоже, наш роман подходил к концу, причем исключительно потому, что он становился слишком бурным. Дело в том, что Людочка, оказывается, была моложе, чем я думал, – ей совсем недавно исполнилось двадцать семь. И со мной она изменяла своему мужу первый раз в жизни, что ей очень понравилось, так как от природы дама была весьма чувственной. Значит, совсем скоро одного меня ей станет слишком мало.
Я оказался прав, причем получил подтверждение этому несколько быстрее, чем думал, – а именно в тот же день.
– Вы просто не представляете, ваше высочество, – ворковала Людочка, в темпе одевшись и любуясь только что подаренными ей сережками, – как мне с вами было хорошо! Но, увы, это не может продолжаться долго – я слишком стара для вас. И прекрасно понимаю, что скоро вы начнете искать себе молоденькую. Я не в претензии – упаси господь! – и даже готова по мере своих скромных сил помочь вам.
Как уже говорилось, моя мышка отличалась очаровательной непосредственностью.
– У меня есть одна знакомая, – продолжала Людочка, – которая, хоть и видела ваше высочество только на картинках, давно и безответно любит вас всей душой. И ей всего семнадцать лет, так что вам, наверное, с ней будет лучше.
– Возможно. Спасибо за заботу, посмотрим, что из нее выйдет. А твоя знакомая замужем?
– Нет… а что?
– С незамужними мне нельзя, – объяснил я. – Точнее, конечно, можно, но нежелательно. Так что пусть по-быстрому выходит замуж – неужели это так трудно?
– Да уж не так просто, ваше высочество, – тяжело вздохнула ненаглядная, став от этого еще больше похожей на небольшого бегемота. – Я вон когда-то сколько сил положила, своего обхаживая! Прямо аж страшно вспомнить.
– Ладно, тогда сейчас зайди к Петру Маркеловичу, он быстро все организует. И мужа твоей подруге найдет, и денег на свадьбу даст, и объяснит ей, где какие справки получить. Ну и, конечно, разузнает про нее все – сама же понимаешь, без этого никак нельзя.
– Да, конечно, ваше высочество! Вы самый милый на свете! – Мышка быстро чмокнула меня в щеку и упорхнула.
Никакого неприятного чувства, а уж тем более угрызений совести, этот разговор у меня не оставил – а чего тут такого? Можно подумать, что у того же Ники роман развивался на какой-то другой основе! Да нет, если отбросить мишуру, все то же самое, только раз в двести, а то и в триста дороже, чем у меня.
В этот момент мне не пришло в голову вспомнить слова Пушкина «не гонялся бы ты, поп, за дешевизной». Я их вспомнил несколько позже и с сожалением, что, как всегда, оказался крепок задним умом. Правда, потом мне пришлось убедиться, что упрекал я себя зря, но это произошло уже спустя несколько лет.
Вечером мы немного посидели с Николаем за бутылкой ситро. Особо праздновать-то было нечего – это для цесаревича совершеннолетие наступало в шестнадцать лет, а для простого великого князя вроде меня – в двадцать. То есть до того момента, когда казна выделит мне миллион единовременно и начнет платить по двести тысяч ежегодно, ждать оставалось еще два года.
Глава 26
Просто удивительно, сколько «открытий чудных» я сделал в девятнадцатом веке, хотя прекрасно мог совершить их как в двадцатом, так и в двадцать первом. Но почему-то тогда не смог или не захотел, так что пришлось сейчас.
Например, выяснилось, что польза от тщательного планирования может быть только в том случае, если объект приложения усилий вам хорошо знаком. Как, например, для меня летающая и ездящая техника, а также отдельные разделы прикладной химии или основы радиотехники. Если же ваши представления о том, что следует сделать, не отличаются глубиной и вообще чисто умозрительны, ни в коем случае нельзя составлять подробных планов. Ничего, кроме вреда, от них не будет. Допустимы только самые общие наметки, дабы в процессе реализации иметь представление, туда вы движетесь, куда хотели, или уже давно в другую сторону.
Вот, значит, и Михаил, вернувшись из Парижа, быстро донес до меня, что мои планы относительно терроризма во Франции – они, мягко говоря, страдают некоторой неосуществимостью.
– Там агентов нашей охранки, конечно, меньше, чем всяких смутьянов, – пояснил мне Миша, – но не очень намного. А еще в военной миссии офицеры главного штаба тоже не слепые и одними военными вопросами не ограничиваются. Более того, среди эмигрантов ходят слухи, что охранка некоторых уже того… как вы говорите, ликвидировала. Прямо там, во Франции. Во всяком случае, за последние два года исчезли три человека – два поляка и русский народник, причем без следов.
Ну, это вряд ли, подумалось мне. В будущем я не смог найти ни малейшего намека на подобный образ действий, хотя старательно искал. Хотя… я же, например, никаких письменных следов своей деятельности оставлять не собирался ни в коем случае! Почему тогда здешние жандармы должны быть глупее?
– Я даже видел в Париже одного своего старого знакомого, – продолжал Михаил. – Довелось в свое время разок побывать у него на допросе. Тогда он был жандармским ротмистром. Кто сейчас – не знаю. Он отпустил бородку и сбрил усы, но я его узнал. А вот он меня – нет, потому как допрашивал он тогда не одну сотню таких, как я.
– Та-а-к, – начало понимать мое высочество, – просто агентом он быть не может, раз его многие способны узнать. Значит, мужик там либо в качестве живца, либо для отвлечения внимания от кого-то, кто занимается действительно важным делом. А оба этих варианта подтверждают, что во Франции много российских жандармов. Я правильно понимаю?
– Да, Александр. Нам рано лезть во Францию. Начинать надо с Санкт-Петербурга и Москвы.
М-да, получается, пока что руки у меня коротки как-то воздействовать на генерал-адмирала, сделал вывод я. И вообще пора озаботиться вопросом внедрения своих людей в охранку. Один у меня есть – Зубатов, но одного мало. Кроме того, он в Москве. Съездить, что ли, в бывшую столицу с целью повышения культурного уровня или еще чего-нибудь? Инкогнито, понятное дело, официальный визит поднимет слишком много шума.
Тем временем приближалось лето, и все семейство начало собираться в Крым. Я попробовал заявить отцу, что у меня полно дел в Питере, в силу чего меня лучше оставить тут, но отец эту идею не поддержал.
– Отдыхать иногда надо, а то свалишься, Алик, – заявил он.
– Так я, когда устану, прекрасно могу и на диване в Приорате отдохнуть!
– В башне? – усмехнулся родитель. – Знаю я, как вы ее используете. Ничего, припрет – и в Крыму б… в смысле, кого-нибудь да найдешь. Ладно, не волнуйся, мы туда ненадолго, недели на три, а потом маман с младшими останется там, а я, ты и Ники вернемся. У меня тоже дел хватает.
– Тогда пусть царский поезд пригонят в Гатчину за день, а лучше за два дня до отъезда. Мне нужно время, чтобы его хотя бы поверхностно изучить.
– Опять? Алик, да что ты за человек такой – по небу на пес знает чем летаешь и не боишься, а приходит пора в поезд лезть, у тебя сразу появляются подозрения. Как же это по-научному называется, мне вроде Боткин говорил? А, вспомнил – фобия. Ты к нему обратись, он тебе микстуру выпишет. Попьешь, и все пройдет.
– Нет, ваше величество, это не фобия. Я не боюсь летать потому, что уверен в исправности каждой детали дирижабля и дельтаплана. Их проверял или я лично, или люди, чьим профессиональным качествам и аккуратности я полностью доверяю. А кто проверял царский поезд?
– Ну, механики там какие-нибудь… техники железнодорожные…
– И что, любой из них может запретить эксплуатацию поезда?
– Они должны доложить начальству! – начал терять терпение отец.
– Поезд формируют министр двора и министр путей сообщения.
Тут я вспомнил, что первый из перечисленных, граф Воронцов-Дашков, является довольно близким другом отца, и решил немного снизить градус своего возмущения.
– Министр двора – честный и ответственный человек (а вот что он дурак, лучше промолчать), но в технике не разбирается совершенно! А министр путей сообщения Посьет живет только своим морским прошлым, ныне же он вообще ни в чем не разбирается по причине старческого слабоумия. Попробуйте попросить их на память процитировать правила формирования и движения большегрузных поездов и послушайте, что они вам скажут. В общем, если вы не желаете обращать внимание на свою безопасность, мне придется посвятить в эту проблему маман.
– Ого! Похоже, действительно дело серьезное, раз ты готов пойти даже на такое. Ладно, предоставлю тебе три дня на инспекцию поезда.
Ну и дела, подумал я, выходя из отцовского кабинета. Только-только с генерал-адмиралом вроде обошлось – он так и не узнал, из-за кого получил от императора сильнейший втык вкупе с обещанием выгнать его к чертям в отставку, несмотря на дружбу с детства, если не наведет порядок в строительстве новых кораблей. Но теперь у меня могут появиться два новых врага, и вот уж эти-то будут точно знать, кто доставил им неприятности! Ладно, Посьет, пожалуй, особого вреда причинить не сможет, но вот про министра двора этого не скажешь. Блин, если бы нам с Ники не ехать этим поездом, я бы, пожалуй, промолчал. Но терпеть крушение из-за каких-то старых маразматиков? Ладно, будем надеяться, что отец не даст меня совсем уж сожрать.
Царский поезд с виду оказался почти таким, каким был два года назад. Но именно что только почти. В нем прибавилось еще два вагона, причем, как и почти все остальные, они были четырехосными.
– Что это за новшества? – спросил я сопровождавшего меня в первом обходе генерала Черевина, который, как оказалось, тоже принимал участие в формировании царского поезда.
– Третий – это вагон министра путей сообщения, а пятый – персональный вагон цесаревича, ему уже положено.
– Угу. Насколько я помню, в инструкции по формированию поездов высочайших особ, на которой, между прочим, стоит и ваша подпись, число вагонных осей ограничивается сорока восемью, а здесь я вижу пятьдесят четыре.
– Ну нельзя же быть таким формалистом, ваше высочество! – обиженно заявил Черевин, обдав меня парами неусвоенного алкоголя. Как обычно, он уже успел с утра поправить здоровье.
– Если поезд потерпит крушение, вы мне это повторите, Петр Александрович? Давайте лучше посмотрим на вагон Посьета, чем-то он мне не нравится.
Причем я отлично знал, чем именно – он был одной из причин катастрофы в восемьдесят восьмом году. Оставалось только найти, к чему бы придраться сейчас, но это оказалось нетрудно. Вагон стоял с заметным даже простым глазом перекосом.
– Вынужден настаивать на тщательной экспертизе этого вагона, – вздохнул я. – И теперь пройдем вдоль состава к хвосту.
В общем, в результате моих усилий из состава убрали вагон Посьета и еще один, великокняжеский, который, во-первых, тоже оказался не в идеальном состоянии, а во-вторых, именно сейчас вообще должен был ехать без главных персон, а только с одной прислугой. Посьет, как мне удалось узнать, особо не возмущался, а вот Воронцов-Дашков остался настолько недоволен, что даже пожаловался на меня родителю. Впрочем, без какого-либо успеха.
И до Крыма, и обратно мы доехали благополучно, но на пути туда произошла интересная встреча.
В Харькове наш поезд стоял довольно долго, с одиннадцати утра и почти до шести вечера, потому как отец наносил какие-то визиты и взял с собой Ники, а мне удалось отбрехаться тем, что я хочу принять участие в текущем осмотре поезда. На самом деле я этого ни фига не хотел, но еще меньше желал куда-то тащиться. И вот, значит, когда я в сопровождении небольшой охраны уныло плелся по перрону, иногда с умным видом заглядывая под колеса, меня отловил Сергей Юльевич Витте. Тогда он еще был не особой, приближенной к императору, а только управляющим Юго-Западными железными дорогами. И его появление в Харькове, то есть на станции Харьковско-Николаевской дороги, непосредственными служебными обязанностями не объяснялось. Он это сразу подтвердил, заявив, что прибыл сюда исключительно в целях побеседовать со мной, как с весьма технически грамотным человеком.
– Я внимательно следил за всеми публикациями о деятельности вашего комитета, – пояснил Витте.
– Да? Тогда спасибо на добром слове. И не пойти ли нам позавтракать? В вагон цесаревича, например, я могу распорядиться, чтобы туда принесли чего-нибудь пожевать.
– А…
– Да не будет Николай против. У меня вообще есть разрешение в любое время дня и ночи без доклада входить в его вагон. Короче, если у вас действительно ко мне что-то важное, тогда пошли, не на улице же нам беседовать.
Оказалось, что Витте собрался донести до меня примерно то же самое, что я – до отца, только делал это он более аргументированно. Все правильно, ведь Сергей Юльевич давно работал на железных дорогах. Он заявил, что поезд такого веса и такой конфигурации может безопасно двигаться только со скоростью не более двадцати верст в час, а превышение чревато сходом с рельсов.
– Однако по регламенту, утвержденному министром путей сообщения, допускается скорость до сорока километров в час. Или тридцати семи верст, как там написано, – уточнил я.
– Такой норматив принят для немецких дорог, где рельсы имеют вес тридцать фунтов на фут, а у нас двадцать два. Кроме того, у них балласт из щебенки, а у нас песочный. Нельзя бездумно переносить чужие цифры на наши условия!
К концу беседы я, кажется, начал понимать, зачем в действительности Витте ее затеял. На своей Юго-Западной дороге ему удалось добиться, чтобы царский поезд двигался со скоростью не более тридцати верст в час, что, между прочим, вызвало раздражение императора, но по всем прочим дорогам поезд иногда разгонялся до шестидесяти или даже больше. Витте, как грамотный инженер-путеец, был уверен, что когда-нибудь это плохо кончится. Ну то есть для поезда и его пассажиров плохо, а лично для него, наоборот, хорошо. Ведь он предупреждал, причем аргументированно! Однако императору он успел сказать только несколько слов, и требовался еще кто-то, выслушавший его предупреждения, которые когда-нибудь сбудутся. Причем этот кто-то должен обладать достаточно высоким положением, иметь неплохое техническое образование, и, главное, он не должен иметь возможности ничего изменить! Получается прямо вылитый я, не находите? Ну не мог Витте знать, что последнее время отец относится к моим советам с полной серьезностью! И, значит, императорский поезд будет продолжать носиться как угорелый, а когда он наконец-то свалится под откос, младший брат цесаревича наверняка вспомнит про этот разговор. Если останется жив, конечно, но это уже не во власти Сергея Юльевича.
– Подумаю над вашими словами, вы были весьма убедительны, – так я отреагировал на доведенную до меня информацию.
Действительно, подумать было о чем. Витте, безусловно, человек талантливый. И если суметь зацепить его хоть чем-то, чтобы он стал еще и управляемым, ему же цены не будет! Значит, надо поручить Михаилу поискать на Сергея Юльевича хоть какой-то компромат. Ну не может такого случиться, чтобы человек был, а компромата не было, это противоречит законам природы. А то ведь в другой истории Витте Александра Третьего побаивался, отчего и вел себя вполне прилично. Зато Николая он в грош не ставил, сразу начал вести свои игры, и ни к чему хорошему это не привело. Ни для него, ни для России.
Кстати, Сергей Юльевич просветил меня не только насчет опасности движения сверхтяжелых поездов на высокой скорости. Он еще и рассказал о финансовых тонкостях железнодорожного дела в России, после чего я буквально офигел. Нет, в общих чертах мне было известно, что почти все дороги у нас частные, но строятся они под гарантии государства, однако Витте рассказал именно о частностях. Например, о тарифах на грузовые перевозки. Законодательно был установлен их верхний предел, но он никого не интересовал, реальные тарифы были ниже. Причем какие именно – никто толком не знал! То есть если кто-то захочет перевезти большую партию чего-нибудь тяжелого, ему надо будет не листать проспекты, а идти на прием к члену правления соответствующей дороги, а если партия очень большая – то прямо к председателю. Где каким-то образом (разумеется, материальным, то есть путем расставания с некой суммой – этого Витте прямо не сказал, но догадаться было нетрудно) наверняка получится снизить тариф конкретно для своего груза до просто смешной цифры. Разумеется, от такой несусветной дешевизны железная дорога терпела убытки, которые потом возмещались государством. Ну а правлению, естественно, профит. Вот так оно все и работало с легкой руки Александра Второго, который это безобразие утвердил. Ну, блин, ну, Царь-освободитель! Просто зла не хватает.
Интересно, подумал я. Неужели сам Сергей Юльевич в таких схемах не участвует, раз уж он мне о них решил рассказать? И если таки нет, то тогда не помешает узнать, каким иным образом он не упускает своего. Или господин Витте вообще чист, аки агнец, и всю жизнь довольствовался исключительно должностным окладом? Потому как Николаю, когда он займет место отца, действительно нужен будет грамотный министр финансов, и про одну из кандидатур на этот пост лучше навести справки заранее. Отчего бы и не поинтересоваться, коли он сам ко мне пришел.
Глава 27
Осенью восемьдесят седьмого года мой комитет получил телеграмму из Сан-Франциско, с первого взгляда представляющую собой отрицательный ответ на запрос о возможности покупки некоего электротехнического оборудования, но на самом деле сообщавшую, что золото в указанном месте найдено и экспедиция приступает к разметке участков. Отец меня аж обнял на радостях – видать, крепко его достали финансовые проблемы. Я тоже испытал прилив энтузиазма, но по несколько другой причине – что золото в устье Нома есть, у меня и так сомнений не было. Но вот то, что нам об этом сообщили из Сан-Франциско, однозначно свидетельствовало о состоявшемся как минимум один раз сеансе связи между Калифорнией и Аляской. И это при том, что обе радиостанции имели детекторные приемники! Правда, с двухполупериодным выпрямлением. Настройка такого девайса являлась настоящим мучением, но, когда оптимальные положения двух игл были наконец-то найдены, чувствительность минут на двадцать становилась заметно выше, чем у простого, лишенного наворотов изделия. Потом настройку надо было повторять. Всю эту тягомотину придумал Колбасьев, причем сам, я ему почти не подсказывал, и уже можно было утверждать, что ученик превзошел своего учителя. Ибо сам я с большим трудом смог обеспечить связь между Гатчиной и Москвой, а от Сан-Франциско до Нома в восемь раз большее расстояние. Хотя, конечно, сверхдальняя связь на средних волнах – дело такое, сильно зависящее от состояния атмосферы. Однако случившееся все-таки позволяло надеяться, что со временем из Нома можно будет связаться и с Владивостоком.
Кроме того, в моем комитете наконец-то появился патентный отдел. Полковник Роговцев все-таки сдержал обещание и прислал в Приорат молодого человека, недавно окончившего юрфак Петербургского университета, который занялся этим делом. Первым была запатентована схема оружейной автоматики со свободным затвором, а сейчас он занимался патентованием вибратора Герца, моего антенного контура к нему, приемника Попова и отдельно – двухполупериодного приемника Колбасьева. Причем названия и описания были составлены так, чтобы было не так просто догадаться – все это вместе может обеспечить беспроводную связь. Патенты мы брали в России, Англии, Германии, Франции и САСШ, как сейчас назывались Штаты. На всякую мелочь типа Италии или там Австрии просто не хватало рук.
Однажды ненастным осенним вечером отец позвал меня на прогулку. Я подумал, что у него возник какой-то вопрос по поводу моей секретной службы, но ошибся. И вообще слегка прифигел, узнав, что именно интересует родителя. Оказалось – мое мнение по вопросам диетологии.
– Мне и ты, и врачи напрягаться запрещают, – жаловался он. – Даже дрова, говорят, колоть нельзя! Толстею я, Алик, от такой жизни, аж самому неудобно. А тут недавно встретился мне один полковник, я его еще с турецкой войны помню. Тогда он объемистым был о-го-го каким! А сейчас его сразу и не узнаешь – тощий как лучина. Я спросил, как это ему удалось так похудеть, а он ответил – мол, просто перестал мясное есть, вот и все. Прежде чем к Боткину с таким вопросом подходить, я решил у тебя поинтересоваться.
Ох, грехи наши тяжкие, мысленно вздохнул я. Ну не возникало у меня в прошлой жизни такой проблемы! Просто оттого, что к старости я там начал не толстеть, а тощать. Однако предубеждение против вегетарианства было уже тогда, и, пожалуй, настала пора поделиться им с родителем.
– Не факт, что тот полковник похудел именно из-за отсутствия в рационе мяса, – начал я. – Может, он просто заболел чем-нибудь и вообще скоро помрет. Небось от такой диеты у него болезнь-то и обострилась. Если же организм здоров, то вряд ли он от ботвы начнет худеть. Есть такое животное, гиппопотам называется. Мяса не ест совершенно и при этом почему-то не худеет. Корова опять же… в общем, не думаю, что это хорошая идея. А почему вас это вдруг озаботило? Полнота далеко не всегда является признаком болезни.
– Да просто неудобно мне! И Фредерикс жалуется – мол, трудно стало мне подходящую лошадь подобрать. Больно сильная нужна.
Ага, если бы дело было только в этом. Я в свое время очень удивился, увидев, как неуверенно отец чувствует себя на лошади. Меня и то научили! А он ездил потихоньку и, кажется, этих самых лошадей даже побаивался. Во всяком случае, не доверял им. Так что у шталмейстера барона Фредерикса задача была действительно непростой – требовались не просто пригодные под седло тяжеловозы, но к тому же еще смирные, флегматичные и доброжелательные. Может, соорудить родителю мотоцикл? Вроде чоппера. А что – борода есть, лысина есть, пузо тоже в наличии – вполне каноничный байкер получится. Хотя пусть лучше на велосипеде побольше ездит – если не напрягаться, то для здоровья весьма полезно.
Так я родителю и сказал.
– Думаешь? Ладно, попробую. Но на парад, скажем, на этом твоем лисапеде не выедешь.
– На автомобиле можно! – осенило меня. – Чай, у нас тут технический прогресс, пора отказываться от покрытых мхом столетий устаревших традиций. Решено, сделаю я вам автомобиль.
– Хм… а что… ладно, делай. Дорого он мне встанет-то?
– Не так чтобы очень, думаю, где-то тысячи три-четыре на него уйдет.
– Ого! Твой-то куда дешевле обошелся.
– Так то мой! Вы же император, вам на таком убожестве ездить будет просто неприлично, посолиднее придется делать.
Я думал, что наш разговор на этом закончится, однако ошибся. У родителя ко мне было еще дело, причем не одно.
– Тут, понимаешь, маман меня спрашивала – нельзя ли такой мотор, какой на твоем автомобиле стоит, только поменьше, на велосипед приделать? Чтобы он побыстрее ездил.
Да уж, маман в этом отношении являлась полной противоположностью отцу. Верховую езду она любила самозабвенно, почти как танцы, причем быструю, с лошадьми у нее никаких проблем не возникало. Я даже иногда думал: не свернула бы матушка шею, с такими-то лихими скачками! Но не волновался, ибо в другой истории ничего она себе так и не свернула. И на велосипеде родительница с удовольствием гоняла по парковым дорожкам. Сделать ей, что ли, мотоцикл? Точнее, мопед, на нем убиться довольно трудно.
– И чтобы он смазывался чем-нибудь более приятно пахнущим, нежели касторка, – продолжил изложение заказа отец. – А то ты, когда после поездки на своем драндулете во дворец заходишь, иногда ей сильно пованиваешь.
Ага, «мотюль» вам с запахом ванили подавай! Перебьетесь, нету его тут.
– Это не оттого, что ездил, а оттого, что в моторе ковырялся, – объяснил я. – Если маман туда не полезет, то и запах к ней не пристанет.
– Коли так, то и касторка сойдет, – согласился родитель.
Однако и сейчас это было еще не все, что он хотел мне сказать.
– Тут мне старый кайзер письмо прислал, – перешел к следующему пункту повестки дня его величество. – Пишет, что его внук, Вильгельм, прочитал про ваши полеты и очень заинтересовался. Хочет приехать, дабы самому попробовать. И его, наверное, сестры будут сопровождать, София и Маргарита. Чуешь, чем дело пахнет? Фридрих, сын его, действительно горлом мается, все ты правильно разузнал. Ему даже какую-то операцию предлагали сделать, только он отказался. Так что Вильгельма к нам привязать – оно очень своевременно будет. Ты там к средней сестре, Софии, присмотрись, ладно? Вот только… левая-то рука у Вильгельма совсем плохо работает. На дирижабле ладно, пассажиром его покатаете, а с дельтапланом как быть? Не разбился бы будущий наследник.
– Не разобьется, мы для него специальный дельтаплан подготовим, – пообещал я.
Действительно, с плохо функционирующей левой рукой, да которая к тому же короче правой, управляться с трапецией будет неудобно. Ну так можно установить ручку по образцу самолетной! Пригодится, а то я уже начал задумываться. Ведь у дельтаплана, чтобы он поднял нос, надо двигать трапецию от себя, а на самолете Можайского – ручку на себя! Я-то к подобному давно привык, а вот ученики могут и запутаться, причем вплоть до летальных последствий, и отнюдь не от слова «летать». Значит, решено – для начала сделаем один дельтаплан с комбинированным управлением. Ручка, двигающаяся взад-вперед и вправо-влево, как у самолета, ею можно будет оперировать одной рукой. А педаль газа так и оставим, ибо педали, поворачивающие руль направления, дельтаплану без надобности из-за отсутствия того самого руля. То есть для управления таким летательным аппаратом левая рука станет вообще не нужна.
Следующим утром, неспешным шагом двигаясь к Приорату, я продолжил обдумывание того, что услышал прошлым вечером. Итак, приезжает Вилли с сестрами. Ники, наверное, будет рад вновь лицезреть свою ненаглядную мартышку, но это его дело. А мое – проследить за переделкой управления как у дельтаплана, так и у дирижабля. Мы с братом решили его немного рационализировать. Действительно, зачем в экипаже рулевой? Управлять подвижными плоскостями стабилизатора прекрасно сможет и капитан – при помощи педалей. Но не таких, как в самолете, а типа велосипедных. Крутишь их вперед, и рули высоты поворачиваются вверх, назад – вниз. Переделка несложная, но все равно с ней лучше не тянуть, а то приедет внук кайзера, а у нас дирижабль стоит в разобранном виде. Может получиться неудобно. Ладно, с техникой разберемся, не в первый же раз. А вот с личным вопросом как быть? Папаня ясно намекнул, что меня неплохо было бы женить. Кандидатура предполагаемой невесты, правда, ни малейшего энтузиазма не вызывает, но тут уж ничего не поделаешь. Помните – «все могут короли»? Я, хоть и не король, все равно жениться по любви не смогу. Точнее, не смогу без скандала. Да и хрен с ним! Ничего страшного, женюсь, если понадобится, а для души, если не совсем к месту употребить такое возвышенное слово, мышек вокруг вполне достаточно. Сами набегут, даже искать не придется.
Тут меня охватила прямо-таки какая-то возвышенная грусть, словно я был не великим князем Аликом, а как минимум лордом Байроном. С моей мышкой мы тесно не общались уже больше месяца! У меня иногда по утрам перед глазами так и вставали ее волнующие формы. Но – увы. Договорившись со мной о грядущей замене, Людочка пустилась во все тяжкие. Петр Маркелович докладывал, что сейчас она развлекается сразу с двумя братьями-циркачами, причем одновременно. Это, по мнению начальника комитетской канцелярии и моего зама по тайной службе, был уже разврат. Согласен, но где же обещанная юная фея – мне ее что, самому искать? Нет, я, конечно, могу, но это займет много времени, коего и так не хватает. И вообще, если мое высочество начнет все делать само, то зачем ему тогда подчиненные? С немалыми, между прочим, окладами.
В общем, придя на место службы, я первым делом вызвал Петра Маркеловича и поинтересовался, в каком состоянии пребывают мои личные дела.
– Девушка проверена во всех смыслах. Никаких фактов, препятствующих ее приближению к вам, не выявлено, но подозрения у меня в отношении ее есть. Не нравится она мне. Не в смысле внешности, разумеется, тут все в порядке. К сожалению.
– Да? Тогда, пожалуйста, доложите подробно.
– Слушаюсь. Начну с того, что Людмила была не совсем права, назвав ее своей подругой. Они просто живут неподалеку, но до того, как Людмила стала появляться в Приорате, девушки вообще не общались. Знакомство произошло по инициативе молодой Некрасовой – это фамилия объекта.
– Вы думаете, она каким-то образом смогла разузнать, чем мы с Людочкой тут занимаемся?
– Нет. Просто Людмила была единственным известным ей человеком, вхожим в Приоратский дворец.
– Она что, по-вашему, от охранки или еще от кого-нибудь?
– Полностью исключить такого не могу, но, с моей точки зрения, это чрезвычайно маловероятно. Она сама от себя. Это очень умная, целеустремленная и беспринципная особа, к тому же на редкость обаятельная. Сам удивляюсь, как подобные качества успели развиться в столь юном возрасте, ведь ей месяц до восемнадцати, но это так. В общем, госпожа Некрасова – далеко не простая душа Людмила.
– Что посоветуете?
– Ничего, ваше высочество. Советовать в подобных случаях глупо. Сам бы я поостерегся с ней связываться, так это я, человек уже в возрасте и к дамам довольно равнодушный.
Ага, знал бы ты, в каком я-то на самом деле возрасте, подумалось мне. Но, правда, все равно весьма неравнодушный к прекрасному полу, тут он прав.
– Короче говоря, решать вам, – закончил канцелярист.
– Ладно, посмотрим, так ли страшен черт, как его малюют. Она замужем?
– Пока нет, я взял на себя смелость не спешить, хотя фиктивный муж уже подготовлен и девушка в общих чертах согласна. Вы же вроде не собираетесь ничего афишировать? Тогда женитьба будет лишней. Но если нужно, свадьбу можно устроить хоть завтра.
– Пожалуй, вы правы, пока не надо. Когда она сможет здесь появиться?
– Если отправить посыльного прямо сейчас, то часа через два.
– Отправляйте. И, если вам будет не в тягость, раздобудьте бутылку чего-нибудь слабенького с минимумом закуски, а то у меня тут как-то незаметно гости все выпили и сожрали.
Когда через два с небольшим часа в дверь моего кабинета после осторожного стука прошла девушка, я не уронил челюсть на стол только потому, что опирался ей на руку.
В своей долгой жизни я видел – разумеется, не вживую, а только в кино и на картинках – всего двух абсолютно красивых женщин. Остальные – всякие там Брижит Бардо, Софи Лорен и прочие Клавы Шифер могли рассматриваться только с позиций, насколько они приближаются к идеалам. Не очень, с моей точки зрения, весьма не очень. Примерно как те, которые мне попадались и в жизни.
Уточняю – красавицами, даже отдаленной конкуренции которым в моих глазах никто не мог составить по определению, были «спортсменка, комсомолка и просто красавица» из «Кавказской пленницы» и Маришка Вереш из «Шокинг блю». Так вот, сейчас в мой кабинет зашла именно она, вторая. Сходство, с моей точки зрения, было практически абсолютным.
Я потрясенно молчал – скорее всего, с довольно дурацким видом. Впрочем, точно сказать не мог, ибо не смотрел в зеркало. Ну не до зеркал мне было!
Девушка сделала что-то вроде книксена и сказала:
– Ваше высочество, я вам очень благодарна за приглашение.
– Э… – спохватился я, – проходите, пожалуйста. Меня зовут Александр, можно просто Алик.
– Ой, извините ради бога, я так волнуюсь, что даже забыла представиться. Марина Некрасова.
Блин, мысленно застонал я, имя – и то совпадает. И даже голос, кажется, похож! Ну так же не бывает – у меня что, бред?
– Марина, а вы случайно не поете?
– Как вы узнали? Пою, только, наверное, плохо, меня мама учила. И на рояле немного играю.
– Пойдемте, – я встал, хотя сделать это, разумеется, следовало сразу, а не демонстрировать идеалу всю глубину своего бескультурья.
Мы быстро прошли в конференц-зал, в углу которого стоял рояль, притащенный сюда по инициативе Николая. А ведь я тогда еще что-то бухтел, мол, да зачем он здесь. Хорошо хоть брат меня, идиота, не послушал.
На рояле младший секретарь игрался с котом.
– А ну брысь! – зашипел я на них. И двуногий, и хвостатый бездельники испарились.
Марина села к роялю и запела. Что именно, я потом вспомнить не мог, ибо вообще чуть не рехнулся – голос тоже почти совпадал! Такой же глубокий и сильный. Только, по-моему, он был все-таки немного красивей. Понимающие люди скажут, что такого просто не может быть, и до этого дня я бы с ними согласился, однако сейчас – уже нет. Как это не может, когда он есть?
На этот день у меня были какие-то планы, но я про них даже не вспомнил. Разумеется, сделано не было ничего. Ну то есть совсем ничего, включая то, ради чего и была затеяна эпопея со знакомством. Когда Марина ушла, ко мне, хоть и не сразу, вернулась способность соображать, и я задал себе вопрос – что это было? Меня осчастливили или просто кинули, как последнего лоха?
Но уже на следующий день я имел возможность убедиться – нет, не кинули. Более того, Маришка вообще оказалась девушкой.
Глава 28
В этой истории, как и в той, что я учил в еще советской школе, Александра Ульянова с пятнадцатью подельниками взяли за пару дней до покушения, которое планировалось провести в начале марта восемьдесят седьмого года. Не уверен, что тут имелась хоть какая-то моя заслуга, хотя, разумеется, питерскую охранку мой комитет предупредил. Ее начальник, полковник Секеринский, даже прислал в адрес комитета благодарственное письмо, но это ни о чем не говорило. Вполне возможно, что он просто хотел польстить брату цесаревича. Но вот то, что пятерых из террористов повесили не в начале мая, а в конце ноября, в основном было моей заслугой. Я проел отцу всю плешь, убеждая его призвать жандармов не торопиться, а тщательно расследовать все обстоятельства дела. В конце концов ему это надоело, и он лично, своей царственной рукой написал мне рекомендательное письмо к тому самому полковнику.
Этот оказался довольно разумным человеком и, узнав, что затягивание следствия в вину ему не поставят, согласился за предоставленное время постараться копнуть поглубже. В самом начале нашего знакомства, когда я посоветовал полковнику проявить гуманизм хотя бы к тем арестованным, которые совершенно явно больны – например, к Шевыреву, – он скривился и даже буркнул что-то вроде «и этот туда же», но, узнав, как именно я себе этот самый гуманизм представляю, рассмеялся и спросил, не задумывалось ли мое высочество о карьере в жандармском корпусе. Дело в том, что я подробно рассказал ему, как морфий, в данный момент свободно продающийся в аптеках, вызывает привыкание, особенно если не жмотничать с дозами. И поделился сведениями, что происходит с пациентом после отмены инъекций. В результате Шевырева и Пилсудского, по результатам врачебного осмотра признанных больными, с их согласия начали лечить близкими к предельно допустимым дозами морфия – в полном соответствии с последними веяниями здешней медицины.
Дураку Шевыреву такое лечение даже понравилось, и болтать он начал почти сразу. Пилсудский, кажется, что-то понял и через месяц после начала лечения отказался от инъекций, но продержался всего неделю, после чего они были продолжены. Кстати, это был не тот Пилсудский, который потом стал чуть ли не основателем Польши. Не Юзеф, а его старший брат Бронислав. Впрочем, когда началась ломка, своего младшего он заложил с потрохами одним из первых, так что тот получил не пять лет ссылки, как в другой истории, а пятнадцать каторги.
Старший же ушел от наказания, вскрыв себе вены за неделю до суда. В общем, по результатам расследования удалось основательно проредить не только еще остававшихся народников, но и польское революционное движение. И, что было не менее важно, у меня установились доверительные отношения с начальником охранки Санкт-Петербурга Петром Васильевичем Секеринским. Он, кстати, согласился с моим предположением о том, что младшему Пилсудскому лучше бы не пережить каторгу, причем побыстрее, и обещал принять необходимые меры.
Однако затягивание следствия имело не только положительные, но и отрицательные стороны. Казалось бы, уже семь лет как идет реакция, всякие либералы должны притихнуть, но нет – вроде бы вполне приличные люди вдруг ни с того ни с сего начали предлагать задуматься о помиловании конкретно этих террористов под тем предлогом, что они ведь так никого и не успели взорвать. А мать Александра Ульянова, получив дополнительно время, вообще завалила все инстанции прошениями о помиловании своего сына, добравшись даже до Николая.
– Может, действительно попросить отца помиловать этого студента? – жалобно глядя на меня, предложил брат. – Мать его жалко.
– Жалко, значит? На, почитай.
Я положил перед ним три листа – один с текстом, другой с чертежами, третий с расчетами.
– Что это?
– Подробное описание их бомбы. Не поленились же, паскуды, нарезать гвоздей и напихать их во взрывчатку. Да еще ядом намазали, а сверху для сохранности яда покрыли лаком. Число случайных жертв при взрыве такого устройства перевалило бы за сотню. Этих, значит, матерей тебе не жалко?
На Николая мои аргументы произвели столь сильное впечатление, что он во время повторного визита просительницы наорал на нее в том смысле, что такие звери, коих она вырастила из своих детей, жить среди людей вообще не должны. Я, честно говоря, тоже задумался – а не устроить ли под шумок нападение на Владимира Ульянова каких-нибудь неопознанных личностей? Само собой, летальное. Вот уж на это возможностей канцелярии моего комитета точно хватит. Но, слегка раскинув мозгами, пришел к выводу, что торопиться не следует. Скоро только кошки сами знаете что делают, а котята рождаются слепыми. Если бы я знал всех пламенных большевиков поименно и с подробностями биографий, тогда, конечно, пускай бы себе с младшим Ульяновым приключался несчастный случай. Но ведь даже о тех, про которых я помнил, сведения были весьма далеки от полноты. Например, Троцкий. Это же псевдоним, которого он еще не придумал! А как его настоящая фамилия, откуда он родом, где сейчас учится? Увы. А про остальных я знаю еще меньше. Так что пусть Владимир Ильич пока погуляет на свободе, а мы посмотрим, кто вокруг него начнет кучковаться.
Но, разумеется, проблема развития революционного движения в России не могла решиться только ликвидациями, посадками и слежкой. Требовалась еще идеология, которая, во-первых, покажется привлекательной народным массам, а во-вторых, не будет столь разрушительна, как та, что сейчас исповедуют народники. Потом, правда, им на смену придут всякие троцкисты и ленинцы, но хрен редьки не слаще. Так вот, предотвратить рост популярности революционных идей в народе невозможно, даже если бы власть вдруг вся целиком в едином порыве кинулась строить коммунизм, ибо так уж Россия устроена, что в ней всегда хватает недовольных любой властью. А раз что-то нельзя предотвратить, его надо возглавить. И начать, разумеется, следует с выработки идеологической платформы. Осознав это, я поступил в строгом соответствии с постулатом «поручайте дела специалистам» и спустился в подвал Приоратского дворца, где отбывал свой пока еще пожизненный срок Николай Морозов. За то время, что он тут сидел, я, кажется, разобрался, что он собой представляет.
Сильная сторона Николая Александровича состояла в том, что он был настоящим теоретиком. И слабая заключалась в том же самом. То есть он мог при наличии достаточного количества достоверной информации систематизировать ее и создать безупречную теорию, но поручать ему организовать хоть что-то – значило гарантированно обречь дело на провал. Но сейчас-то мне от него требовалась именно теория! Причем желательно марксистская, с тем чтобы, когда Ильич созреет до создания марксизма-ленинизма, ниша была уже занята. Хотя, конечно, фамилия приоратского сидельца для названия новой теории рабочего движения не подходит. Ну что это будет за ублюдочное слово – марксизм-морозовизм? Народ его точно не воспримет серьезно и начнет произносить как «мразовизм». Хотя Ленин – это не фамилия, а псевдоним, и Морозову тоже ничто не помешает взять себе что-нибудь подобное, дабы новый раздел марксизма смотрелся красиво и внушительно.
Я пришел слишком рано – узника дома не было, он еще не вернулся с прогулки. Я сел в прихожей рядом со сварочным агрегатом и начал потихоньку мурлыкать гимн Советского Союза, дабы заранее прийти в должный душевный настрой. Ну то есть не совсем гимн, мелодию-то я оставил, насколько смог ее воспроизвести. К ней у меня претензий не было в отличие от слов. Их автор что, умел рифмовать только свободное с народным, а больше ничего и ни с чем? Поэтому я напевал гимн на слова стихотворения «однажды в студеную зимнюю пору». Но так как его написал поэт Некрасов, я тут же вспомнил Маришку, и моя физиономия против воли приняла мечтательное выражение. Нет, одернул я себя, имей силу воли подождать до вечера. А пока лучше вспомнить что-нибудь из наследия классиков. Чем знаменит Маркс, кроме «Капитала» и русофобских высказываний? Энгельс, например, написал «Историю винтовки», которую я не только читал, но и неплохо помнил даже сейчас. А в соавторстве с Марксом чем он разродился? Блин, Маришка, конечно, просто чудо, но нельзя же только о ней думать все время! Вон, чуть про «Манифест коммунистической партии» не забыл.
Впрочем, скоро с прогулки вернулся Морозов, и мне удалось отвлечься от не ко времени нахлынувших возвышенных мыслей.
– Здравствуйте, Александр, – он ничуть не удивился моему визиту, так как они происходили довольно часто. – Какой сегодня день прекрасный – прямо как у Пушкина. Мороз и солнце, вот я и задержался маленько. У вас ко мне какое-то дело? Давайте тогда пройдем в гостиную, а то тут как-то не очень уютно.
Минут за пятнадцать мне удалось как-то убедить Николая Александровича, что я намерен посвятить свою жизнь борьбе за социальную справедливость, но пока не знаю, какой конкретно путь к ней ведет.
– Народники показали, что их дорога заканчивается тупиком, и мы пойдем другим путем. Вот только каким? Интуитивно я чувствую, что этот путь может стать успешным только на основе марксизма. Однако чувства – этого мало, нужны тщательно проработанные идеология и теория рабочего движения, чем я и хочу попросить вас заняться.
– Именно рабочего?
– Да, крестьянство по сути своей консервативно, и встать во главе движения за социальную справедливость оно не сможет.
– Да, чувствуется, что труды Маркса произвели на вас серьезное впечатление, – кивнул Морозов. – Что вы изучали, если не секрет?
А вот тут мне пришлось соврать. Изучал-то я много чего, но что осталось в голове от «Капитала», я уже рассказывал. Плюс еще из «Манифеста» помнилось, что по Европе бродит призрак коммунизма, и все. Лучше бы этот призрак по архипелагу Фиджи бродил! Или даже по Антарктиде.
– Пока ничего, – не совсем правдиво ответил я на вопрос Николая. – Однако хочу. Не достанете мне «Капитал» почитать? На русском или английском, немецкий я знаю хуже, а французский и вовсе так себе. И еще что-нибудь на ваше усмотрение.
– В окрестностях Приората это будет трудно, а покидать их я пока не могу, – напомнил мне Морозов.
– Разумеется. Это задание, имеется в виду разработка теории рабочего движения, станет для вас выпускным экзаменом. Сдадите – выпустим. А пока вам не помешает какой-нибудь псевдоним, под коим вы займетесь поиском литературы для меня. Да и потом он наверняка пригодится, так что лучше прямо сейчас и придумайте.
– Некоторые свои работы я подписывал как Владимир Ананьев, – сообщил Николай Александрович. – Кажется, про это охранка ничего не знает.
– Не годится! – мгновенно среагировал я. Ну да, это что же за учение такое получится – марксизм-ананьизм? Да народ сдохнет со смеху, не успев приступить к знакомству с ним. Но причину отказа озвучил, естественно, другую.
– Николай, охранка знает куда больше, чем это кажется. Придумайте что-нибудь другое.
– Хорошо, тогда пусть будет Корин. Лев Корин, отчество, наверное, можно и мое оставить.
– Сойдет. Документы будут примерно через неделю, а пока подумайте над основными положениями новой теории. Я тоже постараюсь систематизировать свои устремления, и мы сможем побеседовать более предметно.
Хотя, мысленно вздохнул я, чего их систематизировать-то? И так все ясно – мне хочется куда угодно, лишь бы с Мариной. И ведь, главное, я отлично понимаю, что со мной происходит! Наверняка не так уж она и похожа на Маришку Вереш, я помню-то ее не очень хорошо. Просто так уж получилось, что на смирно лежащие где-то в глубине представления об идеале, до сих пор совершенно никак не мешающие мне жить, наложилась встреча с похожей на тот самый идеал девушкой, к тому же умной и обаятельной. Организм же у меня теперь молодой, в нем концентрация всяких гормонов повышенная, вот я и втрескался, как в юности в Вику. Хотя, пожалуй, все-таки сильнее. Несмотря на то, что не мальчик уже, это у меня далеко не первая любовь! А, кстати, какая, если считать только достаточно глубокие чувства, отбросив всякие случайные связи?
После Вики была Наташа, сестра Генки Дюкина, с которым мы ездили в Осташков. Потом Лена, за ней Светлана, а после снова Наташа, на ней я и женился. Далее – как же звали ту, рыжую с «Алмаза»? Имени не помню, но на диване она была бесподобна. И, наконец, Валентина Сергеевна, соседка по подъезду, с ней мы сошлись уже после смерти жены и моего инфаркта.
– Да, Александр, я, кажется, верю, что вы хотите начать борьбу за более справедливую жизнь нашего народа, – сообщил мне Морозов. – У вас сейчас, может, и против воли, но выражение лица такое… одухотворенное, иначе не скажешь.
Тьфу! Вот так Штирлицы и палятся, подумал я. Хорошо хоть собеседнику до папаши Мюллера далеко. Но все равно, надо держать себя в руках, а то ведь может хватить ума и у отца в кабинете размечтаться. Ладно, сегодня надо съездить в Питер, поговорить с полковником Секеринским насчет документов для господина Льва Александровича Корина. Потому как слово «марксизм-коринизм», в отличие от предыдущих вариантов, будет смотреться весьма солидно. А фамилию Ананьев можно будет потом к какому-нибудь троцкизму пристегнуть. Лучше, конечно, к теории о постиндустриальном обществе, но до ее появления мне никак не дожить. Зато я наверняка доживу до сегодняшнего вечера, когда в Приорат придет Маришка Некрасова. Ой, да что же это со мной творится-то, люди? Сходить, что ли, к Боткину, попросить каких-нибудь успокаивающих пилюль…
Глава 29
Внук кайзера с двумя сестрами и тремя десятками сопровождающих лиц прибыл в Россию в самом конце восемьдесят седьмого года, если считать по нашему календарю. Или в самом начале восемьдесят восьмого, если по европейскому. То есть люди отпраздновали Рождество у себя в Берлине или Потсдаме, а теперь приехали продолжать гульбу в России. Вильгельм явился один, в смысле без жены, которая недавно родила ему пятого сына и, сославшись на не до конца восстановившиеся после родов силы, предпочла остаться дома. Прибыли гости на коротеньком поезде, состоявшем из паровоза и четырех вагонов. Как объяснил мне Вилли, это был личный поезд самого кайзера, который в силу преклонного возраста уже никуда не выезжал. Да, вот на таком действительно можно гонять! Это не тяжеленный состав Александра Третьего. Правда, немцам на своем поезде удалось доехать только до Варшавского вокзала, потому как европейская колея там и кончалась, а для поездки в Гатчину гостям был подан почти такой же, но наш поезд.
– Мать была против нашего визита, но дед настоял, – сообщил далее Вильгельм. – И вот тут еще какое дело, довольно щекотливое. Дед сказал, что не исключает свадьбы как Николая с Маргаритой, так и тебя с Софией, но решить вы должны сами. Как относится Ники к Маргарите, я знаю. А вот как ты к Софии, можешь честно сказать? Я ей все-таки брат.
– Ну, если для блага России, то мне по силам и не такое самопожертвование, – дипломатично ответил я. – Как у нас говорят, в жизни всегда есть место подвигу.
– Понял тебя, – усмехнулся Вильгельм. – Значит, все проще. Дело в том, что София этим летом, на праздновании золотого юбилея правления королевы Виктории, познакомилась с греческим кронпринцем Константином. Не знаю, насколько у них все серьезно, но мать уже обсуждала с ней возможность брака. Правда, дед против, но…
– Ясно. Спасибо, Вилли, ты у меня просто камень с души снял. То есть София не обидится, если мои знаки внимания ей окажутся близки к необходимому минимуму, ниже которого будет уже просто неприлично?
– Нет, она тебе даже будет благодарна, – заверил Вильгельм.
Он, ясное дело, еще не знал, что уже в этом году ему предстоит стать сначала кронпринцем, а потом и кайзером. Это знал я. Точных дат вспомнить не удалось, но явно оба эти события произошли в первой половине года. То есть до них оставалось совсем недолго, что придавало визиту Вилли особую ценность. Так как я развлекаться не больно-то любил и не особо умел, то все рождественские праздники гостей опекал в основном Ники. Он таскал их по каким-то великосветским гулянкам и водил в театры, а я только покатал Вильгельма с сестрами на буере по расчищенному льду Серебряного озера. Кстати, этот буер построил Циолковский, причем почти без моих подсказок, только с финансовой помощью, а то он собрался было от бедности сооружать что-то уж совсем примитивное. Оказывается, Константин Эдуардович уже строил буер в Боровске, это была вторая модель.
Разумеется, не обошлось без экскурсии в Приорат. Там, между прочим, на вполне законных основаниях сидела Маришка – Петр Маркелович уже неделю как оформил ее своей личной секретаршей, и две наши дамы-стукачки потихоньку шушукались – мол, седина в бороду, а бес в ребро. Гостям показали кое-какие новинки, включая аргонную сварку, а вечером, когда мы с Мариной наконец-то остались одни, она вдруг заявила:
– Бедная девочка! Кто же это над ней так издевается?
– Ты о ком?
– Разумеется, о Маргарите. Природа и так ее слегка обидела в смысле внешности, а тут еще эта ужасная прическа, скрывающая все достоинства и выпячивающая недостатки.
Да уж, моя-то милая не имела никаких причин обижаться на природу. Но, кстати, сама она тоже не шла на поводу у моды, если эта самая мода ей не подходила. Действительно, сейчас женщины старались носить высокие прически, открывающие уши. Некоторым они шли – маман, например. Но Марина была пострижена примерно как Вереш, только волосы еле заметно вились и были немного короче. А Риту, тут я был согласен, общепринятая прическа просто уродовала. Лицо под пирамидальным сооружением на голове казалось квадратным, а ничем не прикрытые уши торчали в стороны, как у Чебурашки. Ужас, короче, а не девушка. Может, помочь брату привести его любовь в более или менее привлекательный вид?
– Не знаешь, где в Питере или в Гатчине смогут ей помочь?
– Знаю, – огорошила меня Маришка. – Здесь, в Приорате. Наверное, подойдет комнатка, соседняя с твоим кабинетом, там как раз есть большое зеркало. Ты разве не знал, что Людмила – очень хороший дамский мастер? На дому работает, но туда лучше германскую принцессу не водить. И с макияжем она девочке поможет. Посмотри – я, по-твоему, плохо пострижена? А ведь это ее работа.
А в самом деле, только сейчас сообразил я. Людочка от природы была ничуть не красивей Риты, но выглядела всегда гораздо привлекательней, несмотря на внушительные габариты. Так, может, действительно попробовать?
В Большой Гатчинский дворец я явился к полуночи, но Ники еще не спал.
– Куда ты пропал? – вопросил меня брат.
– Искал человека, который сможет сделать из твоей Риты красавицу. И нашел, между прочим.
– Как?
Я вкратце объяснил.
– Говоришь, эта твоя мастерица сможет гарантировать результат? Но только у меня к тебе будет просьба. Не можешь сам это Рите предложить? А то мне неудобно.
Ну да, понятно – заявлять своей избраннице, что она страшна аки смертный грех и это надо хоть как-то поправить, все же не очень прилично. Пусть этим брат занимается, один черт все уже знают, что его манеры оставляют желать лучшего.
И, значит, следующим утром сразу после завтрака я пригласил Риту прогуляться вдоль озера, где незамедлительно перешел к сути проблемы:
– Дорогая Рита, вы, конечно, весьма красивы. Но не желаете ли стать просто прекрасной?
Бедная мартышка аж споткнулась и упала бы, не поддержи я ее.
– Александр, зачем вы надо мной смеетесь? Я же знаю, что родилась дурнушкой, и с этим ничего не сделаешь, чудес не бывает.
– Так, вот только плакать мне здесь не надо. Это у вас в Германии не бывает чудес, а в России они случаются едва ли не регулярно. Что, по-вашему, летать по небу, подобно птицам, не чудо? А мы с Ники летаем и вашего брата скоро научим. Вас можем покатать на дирижабле, если не испугаетесь. И заявляю вам прямо – если ваша преображенная внешность не вызовет всеобщего восхищения, можете прилюдно плюнуть мне в рожу!
– Я не умею плеваться в цель, – сквозь слезы улыбнулась Маргарита, – а куда и когда мне надо прибыть для того чтобы стать… стать…
– Красавицей, Рита, красавицей. Привыкайте называть вещи своими именами. В Приорат, где вы вчера уже были. Чудеса, как правило, начинаются именно там. Можно прямо сейчас сходить, Ники вам наверняка составит компанию.
Приведение мартышки в человекообразный вид заняло более двух часов, но результат превзошел самые смелые ожидания. Я-то надеялся, что Рита станет просто не так страшна, но сейчас к нам вышла пусть не ослепительная дива, хотя Николай, кажется, тут со мной не согласился бы, но весьма миловидная девушка. У нее даже походка изменилась! А уж внешность – и тем более. Марина с Людой соорудили ей прическу, похожую на ту, какую в моей первой жизни носила Мирей Матье, слегка подкрасили клиентке мордашку и, похоже, показали, как надо правильно ходить. Казалось бы, довольно скромный набор воздействий, но бывшая мартышка преобразилась. Ники вообще стоял с таким выражением на лице, какое, наверное, было у меня при первой встрече с Мариной.
– Ваше высочество, – обратилась ко мне сияющая Рита, – позвольте извиниться перед вами за сомнения в том, что в России случаются чудеса.
Меня давно удивляла разница в освещении писаками первых полетов человека на аппаратах тяжелее воздуха в покинутом мной мире и в этом. Там, если верить прессе, поначалу никто никуда не летал, просто некоторые подпрыгивали. Но появились братья Райт, и – музыка, туш! – человечеству была открыта дорога в небеса. Оно, то есть человечество, впало в неконтролируемый восторг и массово кинулось строить аэропланы. По крайней мере, такая картина вырисовывалась при поверхностном чтении материалов на данную тему. На самом же деле ажиотаж нарастал довольно плавно и достиг максимума только через пару лет после первого полета братьев. Да, но у нас на это вообще потребовалось семь лет! И это при том, что самолет Можайского летал уж всяко не хуже первого биплана Райтов, а появившиеся вслед за ним дельтапланы – существенно лучше. Широкие массы узнали о том, что в России уже летают, только после того, как Александр Третий прилетел встретиться с Бисмарком на дирижабле. Да и то особого интереса это не вызвало.
Он возник после того, как мы с Ники покатали на дирижабле Вильгельма и Маргариту – София лететь отказалась. Так как зимой подъемная сила у теплового дирижабля несколько выше, чем летом, да к тому же мы сократили экипаж на одного человека, а Вилли вместе с Ритой до отца по весу сильно недотягивали, то появилась возможность залить полные баки, а не какую-то мелочь на донышке. Полет продолжался почти четыре часа, и мне пришлось совмещать обязанности бортмеханика и стюардессы.
– У тебя здорово получилось! – язвил потом Ники. – Так и хотелось дать на чай.
Мы сделали два расширяющихся круга над Питером, сбросив листовки, в которых поздравляли народ с Рождеством, слетали к Кронштадту, потом пролетели над Петергофом и вернулись в Гатчину. Так как маршрут был известен заранее, то во всех точках на земле ждали репортеры и фотографы, причем среди них было немало немецких. И вот именно после этого полета в мире наконец-то поняли, что Россия действительно вышла в пятый океан. Наверное, требовалось подтверждение от каких-то цивилизованных людей, в качестве которых сейчас выступили немцы, а то ведь мало ли что эти русские сами о себе понапишут!
В общем, Маргарите и Вильгельму предстояло вернуться на родину в ореоле славы, но пока будущий кронпринц и кайзер осваивал пилотирование дельтаплана, а бывшая мартышка не могла отвести глаз от своего Ники, который, кстати, тоже заметно расцветал при виде ее. Причем бедные влюбленные вовсе не были уверены, что им удастся соединиться в счастливом браке, так как старому кайзеру оставалось уже совсем немного до отхода в лучший мир, а мать Риты ни за что не даст разрешения на подобный брак и своему мужу Фридриху не позволит. То, что править ему придется чуть больше трех месяцев, знал только я – ну и отец мог это довольно обоснованно подозревать на основе докладов от действующих агентов моей службы в Потсдаме. Во всяком случае, так ему было сказано про источник сведений. А потом кайзером станет Вилли, и вот уж он-то мигом даст сестре разрешение выходить замуж за своего приятеля и летного инструктора Николая. Да еще небось добавит, чтобы они не тянули со свадьбой. Маман, конечно, отнесется к этому без всякого восторга, но ее влияние даже на отца уже упало, а для Ники она давно перестала быть непререкаемым авторитетом.
Кстати, я с некоторым удивлением заметил, что Вильгельм не просто относится к нашему отцу с большим уважением, а прямо-таки благоговеет перед ним. Когда император похвалил Вилли за успехи в освоении профессии пилота, будущий кайзер расцвел так, как будто его сейчас наградили высшими орденами России и Германии одновременно. Наверное, отец казался Вилли каким-то сказочным богатырем. Увы, внешность в данном случае была обманчива. Вильгельм Второй, несмотря на врожденную хилость и родовые травмы, в другой истории дожил до восьмидесяти двух лет, Александр же Третий – только до сорока девяти. Повторюсь – внешность часто бывает обманчива.
Когда гости уже собрались уезжать, произошло еще одно довольно интересное событие. Вильгельм по дороге с летного поля вдруг спросил меня, не могу ли я отпустить в Германию ту чудо-мастерицу, что так помогла Маргарите – мол, сестра очень просит. Разумеется, о ней там будут заботиться, окружат вниманием и предложат достойную оплату, уж это он гарантировать может.
– Да на здоровье, – вздохнул я, – вот только у дамы есть одна… скажем так, особенность.
Дальше я перевел на немецкий выражение «слаба на передок», а потом пришлось еще разъяснить, что оно означает.
Вильгельм жизнерадостно заржал.
– Коли ты об этом так уверенно говоришь, то небось имел случай убедиться? И ведь наверняка не один раз.
Я скромно пожал плечами – мол, все мы люди, чего уж там.
– Она не раздавит, если будет сверху? – не унимался будущий кайзер.
– Да пока вроде не раздавила. А ты что, тоже заинтересовался?
– Как же иначе? Только что ведь обещал лично проследить за тем, чтобы она ни в чем не испытывала нужды. Вот и придется выполнять обещанное… именно лично. Тем более что она в моем вкусе.
Перед разговором с Людочкой я побеседовал с Петром Маркеловичем.
– Надо успеть подобрать ей сопровождающего, – пояснил я, – причем не только знающего немецкий язык, но и представляющего себе реалии жизни в Германии. А то как бы наша простая душа сдуру во что-нибудь не вляпалась. Кроме того, он, разумеется, в своих докладах должен освещать не только поведение подопечной, но и прочие вопросы, могущие показаться нам интересными.
– Сделаем, – кивнул канцелярист.
– Далее, – продолжал я, – сама Людочка тоже должна писать в Россию. Как ей там живется, о Маргарите, о Вильгельме, об их взаимоотношениях с родителями и вообще обо всем, что увидит и сможет осознать. Кому лучше ей об этом сказать – мне или вам?
– Наверное, вам, Александр. Меня она, конечно, тоже слушается беспрекословно, но перед вами просто благоговеет. Вот вы ей и поставьте задачу, а я потом только уточню детали.
Разговор с Людочкой был довольно коротким, но в конце свернул в несколько неожиданную сторону. Мышка уже знала о предстоящей командировке в Германию, была этим несколько испугана, но настроена решительно – мол, где наша не пропадала.
– Не переживай, с тобой поедет сопровождающий, который знает и язык, и страну, так что не волнуйся, все будет хорошо. И еще сын кронпринца Вильгельм обещал о тебе позаботиться. Кроме того, он вообще тобой заинтересовался, так что не теряйся.
– Ой, ваше высочество, когда же это я терялась, и вы даже не представляете, как я вам благодарна! Только скажите, что угодно для вас сделаю. А этот сын какого-то принца, он как, по положению выше вас или все-таки ниже?
– Пока немного пониже, но скоро его отец станет императором, тогда Вилли будет уже повыше. И, дорогая моя мышка, кое-что ты все-таки можешь для меня сделать – если захочешь, конечно, принуждать ни к чему не буду.
– Обязательно захочу! А что хотеть-то придется?
– Писать мне письма. О том, как там себя чувствует Маргарита, как ее сестры, что там у вас с Вилли и вообще обо всем, что тебе покажется интересным. Передавать их будешь человеку, который доставляет Маргарите письма от Николая.
– Как мы ее причесали да подкрасили, они с цесаревичем такой красивой парой стали, что прямо залюбоваться можно. Не знаете, у них все хорошо, они поженятся?
– Думаю, что да.
– Вот и замечательно, они же друг другу нравятся, а эта маленькая ему точно хорошей женой станет. А вам которую постарше сватают?
– Уже нет.
– Отказались? Ну и правильно, не пара она вам. Получше найдете, чем эта крыса.
– Мышка, когда я захочу жениться, то обязательно обращусь к тебе за советом. Но пока не хочу.
– Ох, ваше высочество, извините меня, дуру толстую, действительно не в свое дело лезу. А не знаете, долго ли мне в неметчине-то этой куковать?
Я прикинул – максимум через полгода Вилли станет кайзером и даст младшей сестре разрешение на брак с Николаем. Около года уйдет на согласование всяких деталей, а потом будет помолвка, после которой, скорее всего, бывшая мартышка останется в России.
– Года полтора, максимум два.
– Так я там даже толком соскучиться не успею! Еще раз спасибо вам, ваше высочество, за все, что вы для меня сделали.
Глава 30
Вильгельм с сестрами уехал в начале февраля, пройдя курс первоначального обучения на дельтаплане с комбинированным управлением, то есть научившись взлетать, более или менее удерживать аппарат в заданном направлении и садиться в снег, не поломав лыж. Но один из приехавших с ним немцев остался. В этом не было ничего удивительного, ибо звали его Отто, а фамилия была Лилиенталь. В другой истории именно он первым начал совершать управляемые полеты на аппаратах тяжелее воздуха – правда, на безмоторных, то есть планерах. Но летали они у него дальше и в воздухе держались дольше, чем первый биплан Райтов, однако всемирная слава Лилиенталя обошла. Так, задела чуть-чуть кончиком крыла, и все.
Еще год назад он получил от меня письменное согласие на приезд в Россию и знакомство с моими дельтапланами, но реализовать его смог только сейчас в силу финансовых трудностей. Они, собственно говоря, у него никуда не исчезли, но Отто, случайно узнав о готовящемся визите Вильгельма в Россию, набрался наглости, добился приема и показал сыну кронпринца мое письмо. Из которого, между прочим, вовсе не следовало, что я не видел Лилиенталя ни разу в жизни и ничего о нем не знал – скорее наоборот. Здесь он действительно пока не добился успеха, но в двадцатом веке я про его полеты читал, еще учась в шестом классе. В общем, Вильгельм повертел в руках мое письмо, так и не разобравшись, какие именно отношения связывают нас с Отто, и на всякий случай включил Лилиенталя в состав делегации. Прибыв же в Гатчину, он попросил меня и его включить в состав учеников. Я согласился. Правда, Отто учился летать на обычном дельтаплане, управляемом трапецией, а не ручкой, ибо таковой у нас пока был всего один, но ничего плохого я в этом не усмотрел.
Кстати, Лилиенталь оказался первым, кто обратил внимание, что дельтапланы построены вовсе не по чертежам Леонардо да Винчи. Так, есть некоторое сходство, но не более того.
– Видите ли, Отто, – пояснил я, – это господь бог мог выбирать самые эффективные решения, не заботясь об их простоте. Крыло не только птицы, но даже летучей мыши слишком сложно, чтобы его можно было адекватно воспроизвести на сегодняшнем уровне развития техники. Леонардо это понял, и его чертеж есть первая попытка упростить конструкцию птичьего крыла, пусть даже и с небольшой потерей качества. Не знаю, почему она не была реализована – то ли ему денег не хватило, то ли времени. Моя конструкция есть следующий шаг в том же направлении. Я тоже начал упрощать, но уже не птичьи крылья, а конструкцию Леонардо. Так как и время, и деньги у меня были, моя конструкция в конце концов полетела. Возможно, аппарат, придуманный да Винчи, летал бы лучше, но лично меня устраивает и то, что получилось.
Лилиенталь запомнил мои слова, но узнал об этом я почти через год.
Тем временем февраль подходил к концу, и однажды утром отец сразу после завтрака пригласил меня в свой кабинет.
– Только что пришла телеграмма о смерти старого Вильгельма, – сообщил он. – Что, по-твоему, станет делать Фридрих?
Быстро дедушка помер, в самом начале года, а Вилли, значит, сядет на трон где-то в начале июня, подумал я и ответил родителю:
– Ну, во-первых, он сразу запретит Маргарите даже думать о свадьбе с Ники, – начал я. – Затем постарается свести на нет наши предварительные договоренности о кредитах. После чего, возможно, попробует продавить увеличение таможенных тарифов на наш экспорт, но на это у него точно не хватит времени. Ему осталось месяца три. Может быть, три с половиной, но никак не больше четырех. Он уже и говорить-то толком не может, с людьми общается письменно. В общем, я считаю, что нам не надо делать никаких резких движений, даже если таковые начнет производить немецкая сторона.
– А ты представляешь, куда нас может завести такая политика, если болезнь Фридриха все же окажется не смертельной?
– Ну так и через четыре месяца что-то исправить будет еще не поздно, но это вряд ли. Не живут с такими диагнозами. Готов поставить свою долю аляскинского золота против одной десятой вашей доли, что еще до первого июля вам придется выражать Вильгельму соболезнования в связи с кончиной отца и поздравлять с восшествием на престол.
– Тоже мне игрок! Ладно, иди. Хоть это и не по-христиански, но я надеюсь, что ты окажешься прав.
Разумеется, так и получилось. История, хоть она и не очень точная наука, все-таки что-то дать может. Четвертого июня пришла весть о том, что Фридрих Третий скончался, поцарствовав, как ему и было положено, всего девяносто девять дней.
– Хоть мы с тобой пари и не заключали, – заметил мне отец, – но награду ты все равно заслужил. Мне удалось выдавить из Вышнеградского для тебя двести пятьдесят тысяч. Можешь тратить на что хочешь, хоть на подарки любовницам.
Я на мгновение подумал, что отец все знает про Марину, но быстро успокоился. Он, конечно, уверен, что у меня кто-то есть, и, в принципе, может даже предполагать, кто именно – не так уж много женщин регулярно появляются в Приорате. Однако для догадки, что его сын втрескался в Маришку без памяти и почти ничего с этим не может сделать, у него нет никаких оснований. И, значит, чтобы они так и не появились, дорогих подарков любимой дарить нельзя. Блин, ну что это за жизнь-то, а? Великий князь не может подарить своей милой даже какую-нибудь банальную хреновину с брильянтами. Так ведь она их у меня не возьмет, сама говорила! А что там еще олигархи дарят своим любовницам? Ага, кажется, появилась идея… блин, ну до чего же люди от любви глупеют! Такая идея должна была появиться сразу после первой встречи с Маришкой. Так, и еще одна мысль есть…
Днем я побеседовал с Михаилом и поручил ему срочно найти какую-нибудь певичку, артисточку или балеринку, согласную за небольшую плату или еще за что-нибудь изображать из себя мою официальную любовницу и, главное, не проболтаться о том, что она ее только изображает. Возраст – до сорока, внешние данные вообще не важны, лишь бы она не была настолько страшна, что в компании с ней будет просто неприлично появляться в обществе.
– В довольно непритязательном, – уточнил я.
Вечером была беседа с Маришкой, которую мне в конце концов удалось убедить кое-что от меня принять, а следующим утром я первым делом пригласил к себе начальника канцелярии и вопросил:
– Петр Маркелович, ну вот зачем вы живете так скромно? Нет чтоб воровать, как все порядочные люди!
– Во-первых, Александр, воруют не все, хоть и весьма многие. Во-вторых, я не хочу рисковать вашим доверием из-за каких-то денег. А в-третьих, что, уже пора начинать?
– Ваша понятливость всегда меня очень радовала. Да, пора. Какими суммами вы сможете оперировать?
– Зависит от условий задачи. Если требуется, чтобы вообще никто ничего не заметил, то десять, максимум пятнадцать тысяч в год. А если при вашем попустительстве, да еще подмазать кой-кого из министерских контролирующих, то раз в десять больше.
– Начинайте подмазывать. Денег на это дать?
– Ваше высочество, вы что, смеетесь?
– Нет, просто демонстрирую свою неграмотность в коррупционных схемах. Скоро на счет комитета должны прийти двести пятьдесят тысяч по неподотчетным статьям, и можете смело накладывать лапу примерно на четверть. С этих денег вы, во-первых, должны как-то повысить свое благосостояние, чтобы это стало заметно. А во-вторых, подарить яхту своей секретарше! С виду и по документам совсем недорогую, а реально – как минимум тысяч на сорок. Как ее купить и правильно оформить на таких условиях, сами разберетесь?
– Конечно. Как скоро это надо сделать?
– Если получится, то чтобы поплавать можно было еще в этом году, но если возникнут трудности, то можно подождать и до следующей весны. У вас есть еще какие-нибудь вопросы?
– Да, один. Он, конечно, относится к делу, но не напрямую, и без его прояснения, в принципе, можно было бы обойтись. Но все же прошу разрешения его задать.
– Задавайте.
– Александр, ведь Марина с самого начала вашего знакомства отказывалась от любых ценных подарков и уж тем более от денег. Я знаю, что небольшая яхта – это ее мечта, но вам придется приложить немалые усилия, чтобы она согласилась ее принять. Так?
– Почти. Не придется, а пришлось приложить, в остальном все верно. Но ведь только этим ваш вопрос не ограничивается?
– Вы правы. Признаюсь, я поначалу несколько преувеличил ее целеустремленность и циничность, эти стороны характера, хоть и наличествуют, главной роли не играют. Девочка, по-моему, любит вас – насколько умеет, разумеется. И лелеет тайную надежду, что, возможно, ей удастся склонить вас к женитьбе, хоть и понимает всю эфемерность подобных мечтаний. Она знает, что тогда вам с ней придется надолго, если не навсегда, покинуть Россию, но это ее не пугает. И мой вопрос таков – насколько оправданны ее надежды? Еще раз подчеркну, что совершенно не настаиваю на ответе.
– Если бы я был один, то они, эти самые надежды, были бы совершенно реальными. Сам иногда о таком мечтаю. Но… у меня есть Николай, есть вы и другие люди, которые мне поверили. Есть отец. И есть Россия, именно у меня, сам этому иногда удивляюсь! И предать все и всех я не могу, а подобный описанному вами образ действий именно предательством и станет. Я надеюсь, что Мариша будет рядом со мной долго, но жениться нам с ней нельзя.
– Мне кажется, вы зря надеетесь, Александр, – вздохнул канцелярист.
– Почему?
– Не знаю, просто предчувствие такое. В общем, все ваши поручения я запомнил и, разумеется, выполню их качественно и по возможности быстро.
Однако то, что я поручил Михаилу, было выполнено еще быстрее – кандидатуру в мои официальные любовницы он привез в Приорат через два дня после получения заказа. Часа в четыре он зашел в мой кабинет и бодро отрапортовал:
– Ваше высочество, задание выполнено, ваша дама сердца изнывает от нетерпения в конференц-зале!
На самом деле мы с ним и с Зубатовым общались уже на «ты», это он просто прикалывался.
– Фамилия, имя, отчество, возраст, рост, вес, размер груди, диаметр талии?
– Фамилия Кшесинская, зовут Юлия, отчество, по-моему, Феликсовна, но точно я не уверен. Чуть постарше тебя, а про измерения и взвешивание у меня указаний не было. Пошли, покажу.
Похоже, у знаменитой Матильды Кшесинской была старшая сестра, припомнил я. Она или не она? Хотя какая мне разница!
Мы прошли в конференц-зал, где таки действительно у стены скромно сидела девушка. При нашем появлении она поспешно встала. Михаил торжественно заявил:
– Ваше высочество, позвольте представить вам восходящую звезду труппы Мариинского театра Юлию Кшесинскую.
После чего, посчитав, что он здесь более не нужен, исчез. Пришлось брать инициативу в свои руки.
– Юлия Феликсовна, этот обормот объяснил вам, что от вас требуется?
– Да, ваше высочество. Изображать, будто мы с вами близки, хотя на самом деле этого не произойдет. Зачем, он прямо не сказал, но догадаться было нетрудно. Вы не хотите, чтобы кто-то лишний узнал, с кем вы близки на самом деле.
– Все правильно, Юля. Ну, раз уж мы с тобой стали, так сказать, близкими друзьями, то обращайся ко мне на «ты». Меня, кстати, зовут Алик.
– С удовольствием, Алик. Нам, наверное, следует на людях вести себя так, чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения в наших отношениях?
– Да, только без фанатизма, в рамках приличий.
– О, разумеется! Но, как мне кажется, я должна вам… то есть тебе сказать вот что. У меня под правой грудью родинка, и если ты про нее не знаешь, то это может вызвать недоумение… показать?
– Просто пальцем ткни на платье, где она.
– Вот здесь, размером примерно с полукопеечную монету. И, наверное, тебе следует знать, как я веду себя в постели? На всякий случай.
Минут через пять я мысленно признал, что девушка немного поспешила родиться – в эпоху секса по телефону ей бы цены не было. А сейчас, хоть телефоны уже есть, их все-таки слишком мало для коммерческого успеха подобного предприятия. Хотя, конечно, она все рассчитала почти правильно – если бы не Маришка, я бы к концу описания как раз избавил ее от последних деталей туалета. Но сейчас мне было просто смешно.
– Да, – серьезно сказала Юлия, прервав сексуальную болтовню на полуслове, – твоей избраннице остается только позавидовать. Или ты просто предпочитаешь мальчиков?
– Будь ты мужчиной, за такие слова уже получила бы в рыло, но доказывать я тебе ничего не собираюсь.
– Не надо ничего доказывать, ты нормальный, это чувствуется, – вздохнула балерина. – Что от меня требуется в ближайшее время?
– Сходить со мной в ресторан. В самый лучший, разумеется. Выбор за тобой и вся организация тоже, потому как я не был в ресторанах ни разу в жизни.
– Да как же это может быть? – искренне удивилась Юлия.
– Вот так и может.
На самом деле я был не очень точен. Доводилось мне посещать ресторан, но только не в этой, а в прошлой жизни. Впрочем, еще советский опыт поедания комплексных обедов в ресторане «Гавана», что на Ленинском проспекте, вряд ли мне здесь сильно поможет.
Через неделю я пришел к выводу, что Юле можно доверять. Вела она себя со мной очень естественно – что наедине, что на людях, к тому же Петр Маркелович независимо от Михаила навел о ней справки и не нашел ничего хоть сколько-нибудь компрометирующего. Кстати, она действительно оказалась старшей сестрой той самой Матильды Кшесинской, но меня это не волновало. Пора было посвятить девушку в мои планы на август, что я и сделал.
Дело в том, что все наше семейство опять собралось в Крым. В принципе, наверное, можно было как-то убедить отца, что мне туда ехать не надо, но я опасался – а вдруг он догадается о действительной причине? Вот только перспектива более чем месячной разлуки с Маришкой меня не прельщала совершенно. И, значит, я поставил перед Юлей задачу.
– Освободиться на весь август и половину сентября ты сможешь? Отлично. Значит, ничто не помешает тебе отдохнуть в Ялте. Ты поедешь туда со своей служанкой.
– Какой?
– Обычной, какие еще служанки бывают у богатых дам? Или они камеристками называются, не знаю.
– Нет, я имею в виду… это будет… она?
– Да.
– Ой, страшно… на самом-то деле все наоборот… это я у нее вроде служанки…
– Ты что? Неужели думаешь, что я мог полюбить какую-нибудь мегеру? Марина – очень хорошая девушка, она уже заранее благодарна тебе за помощь.
– Она из знатного рода?
– Ага, из самого что ни на есть знатного. Происходит аж от самих Адама и Евы. Да чего ты боишься, не понимаю? Если хочешь, спустись в канцелярию, отнеси вот эту, например, бумагу Петру Маркеловичу, это такой импозантный дядька с бакенбардами. И посмотри на секретаршу, что сидит рядом с ним.
– Такая черненькая, зеленоглазая?
– Вот видишь, вы, оказывается, уже знакомы. Так поедешь в Ялту?
– Алик, ну конечно!
– Тогда держи деньги на дорогу. Не забыла, что ты теперь богатая дама? Как приедете и снимете квартиру, оставь на почтамте письмо с адресом для Александра Александровича Смолянинова.
Глава 31
Вообще-то шло лето тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года, и мне не давало покоя смутное беспокойство. Вроде бы я уже достал отца до самых печенок своими предложениями о повышении безопасности железнодорожных поездок, так что императорский поезд теперь и без меня проверялся тщательно, а ездил со скоростью не более сорока километров в час. И между двумя паровозами была оборудована телефонная связь, причем с запасной линией. Однако ведь именно в этом году в другой истории царский поезд потерпел крушение под Харьковом, и семья императора не пострадала только чудом. Да и то не факт – Ксения потом всю жизнь имела проблемы с позвоночником. К тому же некоторые считают, что быстро убивший императора нефрит начал развиваться именно после страшного напряжения сил, когда Александр удерживал крышу развалившегося вагона, пока его жена и дети выбирались из-под обломков. Да, конечно, у нас все давно идет не так, как шло там, мне уже девятнадцать лет, и наворотить я успел немало всякого. Но мало ли, чем черт не шутит?
Отец, кстати, мое волнение прекрасно видел и даже как-то в сердцах заявил:
– Да когда же эти менделеевские геологи тебе этот, как его, гелий найдут? А то летали бы мы на дирижабле, и ты бы мне на мозги не капал. Ей-богу, это просто болезнь какая-то у тебя. И я ведь специально узнавал – ты на всех поездах ездишь совершенно спокойно, кроме этого!
– Предчувствие, – буркнул я.
– Оно, конечно, у тебя здорово работает, но что именно оно тебе говорит?
– Что езда со скоростью более сорока километров в час когда-нибудь обязательно кончится под откосом.
– Тьфу! Сам же видел – поезд теперь ездит медленно. Совсем медленно, мне аж в окно смотреть противно. Почти как черепаха. Хотя, конечно, польза от твоего нытья все же есть – вон сколько интересного про тарифы раскопал, Вышнеградский до сих пор в себя прийти не может.
– Это не я раскопал, а Витте.
– Что за жид такой?
– Он из давно обрусевших немцев, родился на Кавказе. Управляющий Юго-Западными железными дорогами.
– На Кавказе, говоришь? Интересные нынче немцы пошли. А пригласи-ка ты его в Ливадию где-нибудь в двадцатых числах августа, что-то мне захотелось с ним лично побеседовать. Вспомнил я его – это ведь он мне пару лет назад на своих дорогах запретил быстро ездить, а ты начал нудеть уже потом. Немец, значит? Ну-ну…
Вопреки моим опасениям до Крыма мы доехали нормально. И, если забежать немного вперед, то и вернулись тоже. А сам отдых был просто отличным. Впервые в новой жизни мне не хотелось на чем угодно побыстрее покинуть эту дыру и вернуться в Гатчину!
Юля вела себя безупречно. Она всегда оказывалась в пределах досягаемости, если в ней возникала нужда, и мгновенно куда-то исчезала, как только нам с Маришкой по тем или иным причинам приспичивало уединиться.
– Ты бы ей подарил что-нибудь, – как то раз заметила мне милая. – Она же вроде как твоя официальная любовница, а ходит в колье из поддельных рубинов! Правда, оно красивое, но все же. И вообще она замечательная девушка.
– Ну так узнай, есть ли в Ялте приличный ювелирный магазин, и как-нибудь втроем туда и сходим.
– Только Юле заранее ничего не говори! Устроим ей маленький сюрприз.
Он, надо сказать, удался. Балерина почти до самого конца была уверена, что ее пригласили для помощи в выборе украшений Маришке, а когда поняла, что, оказывается, выбирала для себя, была этим так потрясена, что чуть не вышла из роли прямо перед приказчиком. Но зато, когда спохватилась, каким жарким взглядом она меня окинула и с каким томным придыханием произнесла: «Дорогой, пошли скорее домой, я просто изнемогаю от желания показать, как тебе благодарна!» Приказчик чуть не подавился слюной от зависти, а Маришка тайком показала Юле кулак.
Витте приехал в Ливадию двадцать пятого августа и прожил здесь три дня, за которые имел несколько продолжительных бесед с императором. Кажется, они друг другу понравились, так что, похоже, Сергея Юльевича и в этой истории ждет карьерный взлет, только без всякого крушения царского поезда.
А потом родитель учудил такое, что я даже удивился.
– Смотрю, хорошо тебе отдыхается, Алик, – заметил он, когда мы вечером вышли погулять к морю. – Весь прямо цветешь и даже поправился маленько. И совсем не ноешь, что тебе домой хочется. Думаешь, я не знаю почему?
– Ваше величество, я же не дурак. Разумеется, вы все знаете, надеяться на иное было бы глупостью.
Про себя же я подумал – все-то оно, конечно, все, но что именно из всего?
– Ну так приведи свою подругу завтра к обеду, охота глянуть, кого ты себе выбрал, – огорошил меня отец.
– А что скажет маман?
– Она с младшими завтра с утра уезжает в Коктебель к Волошиным, это дня на два.
– Хорошо, приведу.
Да уж, думал я перед сном, вот он завтра и настанет, момент истины. Притащу я во дворец Юлю, а тут вдруг окажется, что отец имел в виду Маришку! Вот финиш-то будет…
Однако никакого финиша не случилось – отец, как выяснилось, ждал именно Юлию. Моя официальная любовница сначала жутко смущалась, причем всерьез, я ведь ее уже неплохо знал. Потом смущение прошло, но она продолжала его старательно разыгрывать. А выпив шампанского, вообще начала заигрывать с папаней! Причем клеила она его аккуратно и умело, он даже не сразу понял, что происходит. А когда понял – расцвел, старый пень! Как роза в мае, блин. В общем, я не очень удивился, когда вечером, уже после отъезда Юлии, отец меня спросил:
– Алик, а как ты к ней относишься? Надеюсь, не влюбился?
– Да нет, так обхожусь. Приятная девочка, веселая, подарки очень любит.
– Да уж, извел ты на нее немало, хотя, конечно, не столько, сколько Ники на свою Верку. Кстати, какие именно подарки ей нравятся?
– Ювелирные, особенно с рубинами.
Ситуация, конечно, становилась интересной. Отец – он что, не человек и не имеет права на, так сказать, небольшой поход налево? Очень даже имеет, особенно если в правильном направлении. Но вот так прямо взять и буквально вытащить любовницу из-под сына ему, конечно, будет несколько неудобно. Значит, что? Правильно, к тому времени она уже должна считаться моей бывшей любовницей.
С утра я намылился в Ялту, к Маришке, но ближе к обеду нашлось время и для балерины.
– Юль, как ты относишься к императору? – поинтересовался я.
– Ой… его величество… он, конечно, неотразим… я даже прямо теряюсь. А что?
– Ты ему тоже показалась слегка неотразимой. Возражать против дальнейшего развития ваших отношений будешь?
– Нет, конечно… но только…
– Вот именно, давай внесем ясность по всем пунктам. Первое – у отца больное сердце, физические нагрузки ему противопоказаны, так что ежели дело дойдет до близких отношений, то ты все должна делать сама. Надеюсь, рассказывать про свою молодость, неопытность, ужасное смущение и прочее ты мне не станешь?
– Ну, раз не хочешь, то не буду. Хотя могу.
– Отцу расскажешь, если понадобится. Далее – хоть ты меня и по всем параметрам устраиваешь, но нам придется якобы расстаться. Как считаешь, кому кого лучше бросить – тебе меня или мне тебя?
– Никому никого. Почему бы нам не расстаться культурно? Ну вроде как побыли вместе и разошлись, что тут такого? Все так делают.
– Ладно, сойдет, но мне теперь потребуется другая официальная подруга. Можешь кого-нибудь порекомендовать?
– Еще как могу! Мне моя младшая сестренка, Маля, ужасно завидует. Она, конечно, не знает, какова на самом деле наша связь, но наверняка с восторгом согласится, если ей рассказать, в чем дело, и предложить заменить меня.
– Так она, наверное, еще девица? Может получиться неудобно, когда наши так называемые отношения завершатся.
– Алик, ей уже целых шестнадцать лет. Какая в таком возрасте может быть девица?
– Тебе виднее. Ладно, будем считать, что договорились.
– Можно спросить, когда я… в смысле мы… В общем, когда мы с его величеством снова увидимся?
– Думаю, уже в Приорате. Здесь, в Ливадии, слишком много лишних глаз.
– А там их что, нет?
– Тоже есть, но меньше. И они давно приучены смотреть только туда, куда можно. А куда нельзя – не смотреть.
Провернуть задуманное дело удалось без особого труда. Вернувшись из Крыма, Юля привела в Приорат свою сестру Матильду. Надо сказать, особого впечатления она на меня не произвела. Личико еще туда-сюда, но фигура совсем не в моем вкусе. Если бы у меня не было Маришки и пришлось бы выбирать между Матильдой и Юлией, то я без всяких сомнений выбрал бы старшую. Но так как мне с Малечкой детей не крестить, то и она сойдет.
Об этом быстро узнал отец, а дальше было дело техники. Он, собственно, и раньше не игнорировал Приорат, а теперь стал появляться там раз в неделю. Правда, мои личные дела от этого, если не вникать в суть, стали выглядеть довольно странно.
Отец считал, что я живу с Матильдой, а с Юлей мы мирно разошлись, и теперь она живет с ним. Но для маман расклад, естественно, был другим. То есть, с ее точки зрения, я продолжал жить с Юлей, но зачем-то познакомился еще и с ее младшей сестрой. Похоже, она подозревала, что я решил попробовать любовь втроем. Для всех остальных обитателей Приората, кроме Петра Маркеловича и Михаила, Юля ушла от меня к Мише, а я в ответ сошелся с ее младшей сестрой. Ники, знавший меня лучше многих, решил, что обе сестры Кшесинские нужны только для создания дымовой завесы, но сам объект, от которого они, по его мнению, отвлекали внимание, брат определил неправильно. Так как он под конец наших шашней с Людочкой про них прознал, то теперь подозревал приоратскую повариху, в чем-то на нее похожую. Это была дама лет сорока, имевшая даже более внушительные пропорции, чем моя ненаглядная мышка. В общем, не запутаться, когда кто в чьих глазах чья любовница, стало довольно трудно, но пока мы справлялись.
Косвенным следствием амурных шалостей папаши стало то, что теперь он чаще общался только со мной одним, без присутствия Николая. Просто потому, что выбирал для встреч с Юлей такое время, когда брата в Приоратском дворце не было и вероятность его появления была минимальной. В результате мне пришлось поучаствовать в подготовке первой встречи нового германского императора со старым российским.
Это только сын кронпринца, то есть не весьма крупная шишка, может просто так сесть в поезд и съездить в Россию. Для императора, что нашего, что немецкого, столь простое решение не подходило.
Вильгельм не был самодержавным монархом – в его стране имелась и конституция, и парламент под названием рейхстаг, и даже какой-то бундесрат, функции которого я представлял себе смутно, но само название мне нравилось. Когда в России дело дойдет до создания парламента, нужно будет посоветовать Николаю название с таким же окончанием. Ну, например, «думосрат» – чем плохо? И у народа сразу начнет формироваться правильный взгляд на этот орган власти.
Так вот, официальный визит Вилли в Россию, разумеется, состояться мог, но не очень скоро. Требовалась солидная подготовка и достаточно много согласований.
Отец, хоть и считался самодержцем, на самом деле в своих решениях был не свободнее Вильгельма, так что предстоящая встреча могла быть только неофициальной и не очень афишируемой. Ну типа решил государь-император слегка отвлечься от трудов, взошел на борт какого-нибудь броненосца посолидней и куда-то поплыл. И тут – надо же, какая неожиданность! По дороге попался Вилли, тоже навостривший лыжи слегка отдохнуть на море. Монархи здороваются, спрашивают друг у друга, не выпить ли им чего-нибудь крепкого за встречу, после чего приступают к переговорам. Если на них будем присутствовать мы с Николаем, то отец точно не нажрется, это проверено. Станет, как порядочный, больше принюхиваться, чем пить.
Но встреча даже в таком облегченном формате требовала определенной подготовки. На меня император возложил решение вопросов, связанных с подарками Вильгельму. Чтоб, значит, они обошлись казне не очень дорого (родитель, между прочим, был еще тем жмотом, даже похлеще меня), но произвели на кайзера должное впечатление. Я немного подумал и посоветовал его величеству спешно реализовать детскую мечту Николая, то есть назвать Гатчинский особый воздухоплавательный отряд воздушным флотом, назначить Ники его главнокомандующим и, главное, ввести в этом самом флоте особую форму и свою систему званий. Дело в том, что я с первой встречи заметил, с каким пиететом Вилли относится ко всяким военным тряпкам и побрякушкам. И если произвести его в капитаны российского воздушного флота, в темпе пошить соответствующий мундир и подарить его кайзеру, он будет весьма удовлетворен. То, что капитан – не такое уж высокое звание, не страшно. Главнокомандующему воздушным флотом тоже еще только предстоит стать полковником.
Если же не ограничиться одним мундиром, а ввести для прошедших летное обучение классы и соответствующие им значки, удовлетворение одариваемого может перейти в восторг. Пусть, на здоровье, щеголяет значком пилота четвертого класса, все равно во всей их якобы цивилизованной Европе такого еще ни у кого нет. И в России тоже, потому как все наши пилоты уже тянут на третий класс, а я – и вовсе на второй.
И вот, значит, одним солнечным октябрьским утром его величество в сопровождении двух старших сыновей взошел на борт новейшего броненосного крейсера «Адмирал Нахимов».
Глава 32
Встреча двух монархов произошла в открытом море, на выходе из Финского залива, примерно посередине между Аландскими и Моонзундскими островами. С каждой стороны прибыло по два корабля. Вильгельм приплыл на броненосце «Саксен» в компании почти такого же «Вюртемберга», а нашего «Нахимова» сопровождал «Адмирал Корнилов».
С моей точки зрения, эти корабли стоили друга друга в том смысле, что все они были какими-то переходными. «Нахимов» имел башенное расположение артиллерии, что в будущем станет общепринятым для броненосцев и броненосных крейсеров, но плюс к тому – две полноценные мачты под парусное вооружение. Кто их сюда воткнул и зачем? Лишний вес, причем сверху, то есть понижающий устойчивость, лишние люди для обслуживания, и все это для того, чтобы при свежем попутном ветре прибавить полтора узла скорости! Только при попутном, при любом другом паруса не давали ничего, а то и вовсе мешали. Идти под одними парусами, без машин, крейсер не мог, ибо так он еле полз и становился практически неуправляемым. И ведь, главное, все это выяснилось еще при испытаниях «Владимира Мономаха», построенного пять лет назад!
Немецкие броненосцы парусов не имели, у них были свои косяки. Во-первых, довольно низкий силуэт, что подразумевало не очень хорошую мореходность. Во-вторых, странное расположение артиллерии главного калибра – две пушки в грушевидном барбете на носу и по две с каждого борта в каких-то балконах. Кажется, они назывались казематами. Кроме того, мне сразу бросилось в глаза странное расположение труб. Все четыре торчали по центру корабля квадратом, как ножки перевернутой табуретки. И, наконец, немцы вообще были по размеру меньше наших крейсеров. В общем, каждому из монархов было чем и гордиться, и чего стыдиться. Первое они делали оба и с удовольствием, а второе проигнорировали.
За двое суток прошли четыре встречи на высшем уровне – две на «Нахимове» и две за «Саксене». Во время первой императоры обсудили основные положения нового «договора перестраховки», который должен будет прийти на смену нынешнему по истечении его срока действия через полтора года. Отец позволил себе употребить целых пять рюмок, отчего вечером получил сразу два выговора – один от Николая, другой от меня. Его защита, основанная на том, что каждый из нас одобрил ему по две и, значит, в сумме получается как раз четыре, плюс одну он сам разрешил себе как самодержавный государь, успехом не увенчалась.
На второй день императоры договорились, что в случае заключения тайных договоров с третьими странами они будут ставить в известность друг друга. Если обстановка не позволит делать это по официальным каналам, то через доверенных лиц. После чего Вилли подтвердил свое разрешение на размещение наших займов в Германии, а потом началось обсуждение технического сотрудничества – это отец уже свалил на нас с Николаем.
Вильгельм был серьезно настроен построить флот, способный на равных конкурировать с английским, и его в основном интересовало, какие из русских технических новинок позволят ему повысить боевые качества кораблей. Начал он с двигателей.
– Мне говорят, что вертикальная паровая машина лучше горизонтальной, – делился он со мной, – но у двигателей твоих дельтапланов цилиндры именно горизонтальные, и они прекрасно работают. Может, мои советники ошибаются?
– Нет, тут все дело в размерах. Маленький поршень моего моторчика весит очень мало, и поэтому его хоть поставь стоймя, хоть положи набок, давление на стенки цилиндра практически не изменится. А огромный поршень корабельной машины в горизонтальном положении за счет своего веса создаст дополнительное трение. Это и падение мощности, и усиленный износ цилиндропоршневой группы.
– Понятно. А что за моторы стоят на дирижабле? Они ведь, хоть и паровые, по корабельным меркам имеют просто огромную мощность на единицу веса.
Я ненадолго задумался. Вообще-то прямоточные паровики вроде тех, что я установил на «Мечте», в другой истории были изобретены только в начале двадцатого века. Почему – непонятно, ведь по конструкции такой движок даже немного проще классического уаттовского. Тогда они не получили распространения из-за того, что банально опоздали – на военных и самых крупных гражданских кораблях уже вовсю ставили турбины, а на мелочи потихоньку завоевывали место дизели. Значит, актуальны эти движки будут еще лет двадцать, не больше, то есть тогда, когда Германия даже в той истории не воевала с Россией. И уж наверное, всяко не будет воевать в этой. Так что можно спокойно дарить Вилли разработку. Ну то есть как дарить? Не на халяву, разумеется, она развращает.
– В ближайшее время я запатентую такой двигатель в Германии, и можешь начинать их производить. У этих моторов действительно немного выше удельная мощность. Но, главное, они заметно экономичнее. Конкретно – паровая машина двойного расширения по моей схеме получается даже немного эффективней классической тройного расширения, вот в чем главное преимущество.
– И очень серьезное, – оценил Вилли.
– Согласен. Поэтому предлагаю создать два совместных предприятия по выпуску таких двигателей. Одно у вас, другое у нас. Россия предоставит конструкторские проработки и неквалифицированную рабочую силу, которую еще придется обучить, Германия – технологии и инженеров. Деньги будем вкладывать поровну. Это пока предварительные прикидки, конкретный проект соглашения должна выработать специальная комиссия, свою часть которой ты скоро пришлешь в Гатчину. Устроит Германию такой вариант?
– Скорее всего, да, точный ответ телеграфирую не позднее чем через неделю после возвращения в Берлин.
Тут я вспомнил таможенника Верещагина из «Белого солнца пустыни». Как он там сказал – «вот что, ребята, пулемет я вам не дам». Золотые слова! Поэтому насчет паровой турбины, которую Парсонс через девять лет поставит на яхту «Турбиния», чем произведет натуральный фурор, лучше пока промолчать. Может, она у меня даже раньше получится, чем у Парсонса. В прошлой жизни я имел дело с турбинами, причем не так уж и мало. Правда, немного не с такими, ну да ничего, принцип-то почти один и тот же. А вот дельтапланы – пожалуйста! Раз уж Вилли хочет вооружить ими флот, лично я против не буду, даже помогу.
Между прочим, это не такая уж бесполезная на флоте вещь. Сделать движок раза в полтора мощнее, и аппарату для взлета и посадки хватит пятидесятиметрового ровного отрезка, причем он может быть и деревянным. Такой быстросборной летной палубой нетрудно оснастить любой корабль, а при отсутствии радаров авиация, даже столь ублюдочная, – это эффективное средство дальней разведки в океане. С борта корабля противника можно обнаружить максимум километров за сорок, да и то будет не очень понятно, что это за противник и сколько его там. Дельтаплан же увеличит радиус обнаружения километров до двухсот. Причем нам от этого никакого вреда не предвидится – даже если Россия когда-то начнет войну с Германией, эскадренных сражений посреди океана она с немцами точно устраивать не будет, а в Финском заливе палубные дельтапланы на фиг не нужны, тут и до берегов недалеко.
Все это я изложил Вильгельму, заявив, что Россия готова поставлять ему моторы для дельтапланов сотнями в обмен на поставки качественных шарикоподшипников десятками тысяч. Дело в том, что сейчас в моих движках в качестве подшипников использовались бронзовые втулки, что несколько снижало мощность и сильно уменьшало ресурс.
А вот про радиосвязь я ему даже намекать не стал. Пусть ждет, пока идея осенит Маркони, потому как и Попов, и Герц будут молчать как рыбы, соответствующие обязательства они уже подписали.
И, наконец, в последний день дело дошло до Транссиба. Вилли быстро сообразил, что, если Германия захочет себе что-то отхватить в Китае, такая дорога позволит существенно сократить время переброски людей и грузов в отхваченное. Правда, стоимость доставки, скорее всего, увеличится, но тут уж ничего не поделаешь, за скорость принято доплачивать. Поэтому обсуждение сразу пошло в деловом ключе – когда, чего, сколько и за какие примерно деньги. Переговоры вел Ники, потому как он уже третий месяц являлся председателем комитета по строительству Транссибирской магистрали.
Кстати, вместе с капитанским мундиром и значком пилота четвертого класса Вильгельм лично от меня получил папку с довольно подробными эскизами броненосца «Андрей Первозванный». Дело в том, что в прошлой жизни мой сын одно время увлекался судомоделизмом, и мы с ним по описанию в «Моделисте-конструкторе» как-то построили модель этого корабля. Я объяснил, что в папке мои представления об идеальном броненосце будущего. Если сможет, пусть строит, России такие корабли не повредят.
Мне же кайзер передал личное письмо от ненаглядной мышки. Причем Люда продемонстрировала, что она прекрасно помнит полученные инструкции и вообще с мозгами у нее все в порядке. В отличие от писем, отправленных по специальному каналу, это было написано так, что заподозрить его авторшу в наличии хоть какого-то интеллекта было почти невозможно. Мышка на трех страницах объясняла, что у нее все очень хорошо, Маргариточка цветет и вообще стала писаной красавицей, его величество Вильгельм не оставил ее своей заботой (ну да, в другом письме она уже успела описать, сколько раз подряд и в каких позах эта самая забота проявлялась), и она бесконечно благодарна моему высочеству за все.
Вообще-то против дружбы с Германией имелось немало довольно весомых доводов. Первый из них выглядит так: ведь это обязательно приведет к противостоянию с Англией! Возможно, даже вооруженному. Ответ на такое возражение прост. А союз с ней что, принес Российской империи хоть какую-нибудь пользу? Хрен там, она отчасти из-за него и развалилась.
Второй аргумент несколько более весом, я одно время даже считал его вполне обоснованным. Мол, равноправных союзов в природе не бывает, всегда одна сторона ведущая, а другая ведомая. Так как германская промышленность развита куда лучше российской, то понятно, кто под кого в конце концов ляжет. Выход только в том, что перед тем, как начинать дружить, Германии надо нанести жесточайшее поражение. В общем-то, рассуждение довольно правильное, но не учитывающее трех тонкостей.
Не бывает абсолютно равноправных союзов, это да. Но почти равноправные, от них едва отличимые, все-таки возможны.
Потому что промышленное развитие – это только один из факторов, влияющих на перекос в равноправии. Второй – кто из союзников кому более необходим.
И, наконец, сильно влияет степень адекватности руководства рассматриваемых стран.
Последнее препятствие чисто субъективное, примерно как наличие партии нового типа для реализации революционной ситуации по Ленину. И очень похожее, потому как состоит оно именно в наличии у нас сильной англофильской партии. Вот тут действительно придется поработать, но ничего невозможного здесь нет. В конце концов, в свое время Сталин с троцкистами справился, а они, пожалуй, были посильнее. Так что и Николай сможет, особенно если с моей помощью.
Разумеется, следует помнить, что вечный союз невозможен. Конкретно у этого два граничных срока – до падения Англии и до смерти Вильгельма. Пока не прошел ни один, весомых предпосылок для распада союза нет.
И, между прочим, сейчас Россия более необходима для Германии, нежели Германия для России. Просто потому, что противостояние с Англией для рейха было неизбежным, в силу чего ему позарез требовался хоть какой-то союзник. В той истории Вильгельм обхаживал Николая более десяти лет, пока его совсем уж грубо не кинули с отказом от уже вроде подписанного Бьеркского договора. Только тогда кайзер понял, что Николай ничего не может против своих англофилов, и от безнадежности взял курс на союз с Австрией. Мол, лучше даже такой плюгавый союзник, чем вовсе никакого.
Да, но сейчас в России готовится править совсем другой Николай! А у него за спиной скромно стоит некто Алик Романов. Который считает, что у англичан очень даже есть чему поучиться. Про это даже в Евангелии сказано, ведь я его здесь изучал почти в том же объеме, что в прошлой жизни марксизм. И с почти тем же результатом, но, так как времени прошло немного, то кое-что я все еще помнил. Например, прекрасную цитату «коей мерой меряете, такой вам и отмеряно будет». Господа англичане и французы, в отличие, кстати, от немцев, изволят активно поддерживать русских революционеров и польских сепаратистов? Это наводит на вполне определенные мысли в отношении Индии, Ирландии и Алжира.
Да и вообще нам создание электротехнической промышленности без немцев не потянуть, а с ней мы еще посмотрим, кто в конце концов окажется более развитым. На англичан и французов лучше не надеяться, они у нас вкладываются только в добывающие предприятия. То есть руками русских рабочих копают русские недра, а прибыль вывозят. Немцы же готовы строить высокотехнологичные, по нынешним меркам, предприятия и вкладывать значительную часть их прибыли в России.
Тут я с некоторым раскаянием сообразил, что вообще-то мне следовало давно начать прикидывать, как расстроить грядущую свадьбу Софии с греческим принцем или этой, старшей – как же ее зовут? Вроде Виктория, как мать и бабку. Так вот, ее тоже можно было бы рассмотреть как возможную кандидатуру, но я сейчас на такой подвиг был просто неспособен. Более того, в ответ на вопрос отца насчет женитьбы я уже успел сказать, что лично меня более всего устраивает сиамская принцесса. Мол, кошки у них очень даже ничего, так, может, и принцесса найдется не хуже? Кроме того, там есть богатейшие месторождения олова и можно культивировать гевею. Хотя на самом деле главным было то, что процесс поиска подходящей тайской принцессы можно без проблем затянуть лет на десять.
– Англичане будут сильно против, – вздохнул отец, – а у нас их в этом найдется кому поддержать.
Значит, пора на досуге прикинуть, как будет выглядеть типовой проект исправительно-трудового учреждения для перевоспитания англофилов в патриотов, решил я, пожелав отцу спокойной ночи и глядя на удаляющиеся ходовые огни германских броненосцев.
Глава 33
В мае восемьдесят девятого года вернулся из кругосветного плавания капитан первого ранга Макаров. Степан Осипович не удержался от мелкого хулиганства – покидая Ном перед прибытием туда официальных представителей САСШ, он погрузил на «Витязь» полтонны неучтенного золотого песка. И, будучи приглашен на аудиенцию к его величеству, с невинным видом поинтересовался, куда и как его теперь сдать. Нельзя ли хотя бы часть пустить на создание морской исследовательской станции, о которой говорилось перед отбытием экспедиции?
Если бы прибыль от нее ограничилась только привезенным песком, Макаров действительно получил бы часть, причем очень небольшую. А так ему отдали все, что осталось после компенсации непредвиденных расходов на это дело. Плюс от отца он вышел уже контр-адмиралом, так что Степан Осипович преисполнился энтузиазма.
Только что привезенным золотом доходы от моего предвидения не ограничились. Русско-Американская геолого-техническая компания к настоящему моменту имела более трех миллионов долларов чистой прибыли, то есть уже после всех расходов, включая взятки. По идее, в ближайшие пять лет эта прибыль будет только возрастать. Князь Хилков, который и раньше успел пожить в Америке, сделав там карьеру от слесаря до управляющего подвижным составом Трансатлантической железной дороги, вновь отправился за океан для переговоров с хорошо ему знакомой компанией «Юнион Пасифик» о строительстве железной дороги от Владивостока до Хабаровска. Хотя вопрос о возможности проводки части дороги по китайской территории еще не был решен, соединяющая Владивосток и Хабаровск ветка будет нужна в любом случае.
Китайцы же пока вели себя как гады, то есть благополучно топили в бюрократических придирках все наши предложения о железнодорожной концессии, при этом совершенно недвусмысленно намекая на взятки. Отец, будучи человеком бережливым, пришел в возмущение, а узнав, сколько хотят китайцы, – в ярость.
– Не волнуйтесь, ваше величество, – успокоил я его, – это у них ненадолго. По всем признакам близится война Японии с Китаем, в которой у китайцев нет шансов, хотя они этого не понимают. После подобных предложений поддерживать Китай было бы натуральным толстовством, так что России остается только поддержать Японию. Дипломатически, разумеется, без привлечения армии и флота. Ну, может, отправить туда наших военных наблюдателей, не более того. И после победы японцев договариваться про дорогу через Маньчжурию уже с ними. Куда дешевле выйдет.
Да уж, китайцы сами выбрали путь, что приведет их к краху государственности уже в ближайшее время. Ведь отец с моей подачи предлагал им как людям предоставить нам концессию даром и совсем немного доплатить России за помощь в случае конфликта с Японией. И тогда хрен бы обломился самураям, а не блестящая победа! Но подданные Цыси (так, оказывается, звали правившую там бабу) не проявили благоразумия, заявив, что великая империя Цин в чьей-либо поддержке не нуждается. Ну и сидите на обломках этой самой империи вместе со своей Цысей! Или как там правильно склоняется ее имя.
Хотя, конечно, военный конфликт с Японией все равно, с моей точки зрения, являлся неизбежным. Когда-нибудь он так и так начнется.
Дело в том, что вставшей на путь индустриального развития Стране восходящего солнца позарез требовались источники продовольствия, сырья и рынки сбыта. Причем источники такие, где все можно брать по дешевке или вовсе даром, а к рынкам сбыта предъявлялись прямо противоположные требования. И это при том, что японские товары даже без учета расходов на транспортировку были неконкурентоспособны ни в Европе, ни в Америке. Без выполнения этих двух условий Японию ждал крах, поэтому она давно облизывалась на Корею и Маньчжурию.
Однако трудность состояла в том, что помянутые территории нужны были и России! Разумеется, не в собственность, а как зоны влияния. Без маньчжурского продовольствия освоение Дальнего Востока будет сильно затруднено, как, собственно, оно и произошло в другой истории. А присутствие японских армии и флота в Корее будет постоянной угрозой для Приморья. И, кроме того, японцы при желании смогут легко перекрыть нам выход в Тихий океан.
В той истории Япония выбрала самое удобное время для нападения – когда они к войне были уже более или менее готовы, а мы – еще нет. Поначалу у меня была мысль, что неплохо бы разобраться с дальневосточным соседом году в девяносто пятом, когда они будут готовы к войне с Россией даже меньше, чем она к войне с ними. Но в результате свинского поведения китайцев военные действия, похоже, теперь надо постараться оттянуть до полноценного ввода Транссиба в эксплуатацию. А это значит – придется признать права японцев на Корею и Ляодунский полуостров. То есть никакого русского Порт-Артура, порта Дальний и вообще всей южной ветки КВЖД в этой истории, похоже, не будет. И, значит, Сергею Юльевичу Витте придется обойтись без многочисленных гешефтов, которые он там прокручивал. Но так как ему об этом ничего не известно, то он на меня и не обидится.
После получения сведений о своем возросшем богатстве я занялся просмотром проспектов фирм «Вестингауз» и «Сименс» на предмет решить, у кого первое время покупать материалы и комплектующие для систем зажигания двигателей внутреннего сгорания. Потому как калильные моторы, считай, свою задачу выполнили. Как они устроены, знали уже почти все интересующиеся, а сама конструкция была запатентована в ведущих европейских странах и в Америке. Люди не жалели сил на попытки их усовершенствования, и так как идея об искровом зажигании давно витала в воздухе, скоро следовало ждать первых хоть сколько-нибудь работоспособных образцов. А то ведь калильные движки все-таки были натуральным извращением – например, даже чтобы завести восьмидесятикубовый моторчик мопеда, который мы с Ники сделали для маман, требовался здоровый мужик и аккумулятор весом около пуда. Если у наездницы в пути глох мотор, то она вынуждена была возвращаться домой на педальном приводе. У дельтапланов все было еще хуже, так как их двигатели имели существенно больший объем.
В силу вышеизложенного скоро следовало ожидать появления хоть сколько-нибудь работоспособных искровых систем зажигания. Поначалу их совершенство и надежность будут оставлять желать много лучшего, и тут на рынок выйдет мой заводик, продукция которого будет отличаться от всего существующего почти так, как плазменная панель от телевизора «КВН» с водяной линзой. Естественно, мои устройства будут защищены патентами. Ни больших площадей под заводик, ни серьезных вложений не потребуется, ведь система зажигания на самом деле довольно проста. Это контактная группа с кусочком войлока для смазки и распределителем, если цилиндров в двигателе больше двух. К ней – небольшой конденсатор вольт на триста емкостью около пятидесяти нанофарад. Плюс бобина, которая давно существует под названием «катушка Румкорфа» и требует не очень значительных доработок, в основном для достижения герметичности. Ну и свечи зажигания, они еще не изобретены, но скоро это произойдет и без меня.
Кроме того, пора ставить в Пиорате свою электростанцию. До сих пор он запитывался из Большого Гатчинского дворца, но это была явная полумера. Кроме того, напряжение дворцовой сети было очень странным – шестьдесят девять вольт постоянного тока. В чьем воспаленном сознании родился столь оригинальный стандарт, я не знал. Впрочем, из проспектов «Сименса» выяснилось, что параметры поставляемых электростанций индивидуально согласовываются с каждым заказчиком. То есть любой идиот, возмечтавший идти в ногу с прогрессом, мог установить напряжение и вид тока сообразно своим представлениям о прекрасном.
Пожалуй, работать лучше с «Сименсом», решил я по завершении просмотра. И это без всякого учета политических мотивов – у него вроде как и немного лучше, и дешевле. Вообще-то могло показаться, что серьезной причины экономить нет – миллиона долларов на свечекатушечный заводик хватит с огромным запасом, у кого станки и материалы ни закупай. И на электростанцию тоже уйдет не последнее. Однако я давно подозревал, что люди, начинающие после появления в их руках хоть сколько-нибудь приличных сумм сорить деньгами, состоятельными остаются недолго. Да, на нормальную электрификацию Приората и производство систем зажигания мне хватит. А вот на приличный завод по производству авиационных и автомобильных двигателей – нет. Даже с учетом еще одного миллиона, уже рублей, положенного мне сразу после совершеннолетия, до которого осталось ждать совсем немного. Тем более что я с согласия родителя уже успел тем миллионом слегка попользоваться, и сейчас на том счету какие-то жалкие восемьсот тысяч.
Я вздохнул. Неужели этот гадский Шахерезад действительно так спешил, что не смог выделить мне хотя полдня на подготовку, а лучше так и вообще дня три? Я бы за этот срок выяснил изменения котировок самых привлекательных в этом времени акций, выучил их и сейчас вместо одного жалкого миллиона имел бы десять, если не пятнадцать. Но – увы. Наверное, он боялся, что за такой срок я успею передумать. Без подготовки же я не то что курсы акций – периоды экономических кризисов назвать не могу! Кроме разве что Великой депрессии, но до нее еще дожить надо, она начнется в самом конце двадцатых годов двадцатого века.
Коротко звякнул зуммер, что означало «Внимание!». А потом два раза вспыхнула крайняя правая лампа на табло над дверью. Таким сигналом мне сообщали, что в Приорат прибыл великий князь Михаил Александрович, наш самый младший брат.
То, что Георгий ни в каких наших с Ники сначала играх, а потом проектах не участвовал и вообще рос довольно-таки отдельно от нас, я рассматривал как свой совершенно явный косяк. Лень было немного потрудиться и заинтересовать парнишку? Вот теперь и получай – у него Сандро в лучших друзьях, ибо свято место пусто не бывает. Георгий собрался связать свою судьбу с флотом, из-за чего последние полтора года он зачастил к дяде Алексею, генерал-адмиралу, а сейчас вообще смотрит ему в рот. И дяде Володе, то есть великому князю Владимиру Александровичу – тоже. Так вот, свою ошибку я понял и повторять ее еще в отношении Михаила был не намерен.
В Приорате Михаил учился. Я читал ему курс основ физики и механики, а Николай Морозов преподавал математику и историю Западной Европы. Надо сказать, что в его изложении она выглядела на редкость непрезентабельно. Что ни война – то сплошные предательства и грабежи. Что ни король – то или дурак, или подлец. Из пап каждый второй развратник, а каждый первый сребролюбец и властолюбец. Более того, из-за усилий инквизиции там даже сейчас трудно встретить красивую женщину. Сказывается отрицательный отбор – три века подряд красивых жгли как ведьм. Я специально попросил именно Николая читать Михаилу историю, ибо более или менее представлял себе его убеждения. Ну только мне еще не хватало, чтобы и из Михаила вырос англофил! Пусть хоть черносотенец – и то будет лучше.
Часа через два уроки у Морозова закончатся, и Мишка поднимется ко мне. Пора, пожалуй, просвещать его насчет законов Ньютона.
Однако сразу до них дело не дошло, да и потом Михаил слушал меня не очень внимательно Дело в том, что он вломился в кабинет столь поспешно и со столь воодушевленной физиономией, что, даже не знай я его совсем, все равно догадался бы – что-то случилось. Михаил это сразу подтвердил:
– Алик, а ты знаешь, что нашел Николай Александрович в своей дальней комнате?
Надо сказать, что Морозов уже не являлся, так сказать, узником совести. И вообще никаким узником, ибо полгода назад родитель подписал указ о его помиловании ввиду перевоспитания. Однако покидать свое трехкомнатное узилище в моем подвале бывший арестант не спешил.
– Понимаете, Александр, – объяснил он свою позицию, – тут вовсе не так уж плохо. Вряд ли дешевое съемное жилье в Питере окажется сильно лучше. Уж электрического-то освещения там точно не будет. Кроме того, переезд – это событие сродни пожару, а у меня накопилось немало томов, да и записей тоже. Жалко, что меня так быстро помиловали – я-то надеялся посидеть у вас еще года два, а то и три. Если бы вы это как-то устроили, был бы вам очень благодарен.
– Я собирался предложить должность преподавателя с окладом рублей сто двадцать в месяц. Готов сдать вам ваше теперешнее жилище за десятку, это вместе с питанием. Живите тут и получайте сто десять. Это вас устраивает?
– Вполне, а где и что я должен буду преподавать?
– Здесь, в Приорате. Что именно – сейчас и решим. Предваряя вопрос, который вы почему-то не задали – кому, – отвечаю. Учащимся Приоратского профессионально-технического училища. Возможно, будет еще один индивидуальный ученик за отдельные деньги, но это пока еще не решено. И, разумеется, я по-прежнему жду от вас проработанной теории рабочего движения. Вопросы, просьбы есть?
– Если позволите. Раз уж я больше не арестант, то нельзя ли убрать из прихожей ваш сварочный агрегат? Нет, я, конечно, согласен, что это замечательный и очень полезный механизм, но больно уж он сильно благоухает спиртом и горелой касторкой.
Агрегат я убрал в электрические мастерские, а Морозов начал преподавать не только пэтэушникам, но и Мишке.
– Николай Александрович там нашел не то тайное помещение, не то вовсе подземный ход! Он мне дырку туда показал. Обещал за вечер разобрать стену так, чтобы получилось пролезть, – не унимался Михаил. Ну да, десять лет всего человеку, я бы в его возрасте вообще не утерпел. Не стал бы ждать расширения дыры, а протиснулся бы в ту, что уже есть.
– Можно я завтра пораньше приду, посмотрю, что там?
– Можно. И я, пожалуй, с тобой схожу. Но сейчас давай все-таки займемся физикой.
Занятия продолжались часа полтора с небольшим перерывом, после чего я проводил Михаила до брички, которая отвезет его в Гатчинский дворец – сидеть у меня допоздна ему еще не разрешали, слишком маленький. А сам спустился вниз.
– Что это вас, Николай, на исследование стен потянуло?
– Как бы сказать… в общем, стены я потихоньку начал простукивать сразу, как только сюда заселился. Тюремная привычка, знаете ли. И быстро понял, что вот здесь за стеной пустота. Но делать ничего не стал, опасаясь быть неправильно понятым. Лишь сейчас, став свободным, я решил выяснить, что там.
– Простите, а какого именно неправильного понимания вы опасались?
– Ну… вдруг вы, например, решите, что я готовлю побег?
– Ага, имея возможность в любой момент просто подняться по ступенькам, выйти за ограду и уйти куда глаза глядят. Очень логично!
Я просунул в отверстие, из которого слегка тянуло плесенью, керосиновую лампу и продолжил:
– Да, и чтобы удобнее бежалось, вы не поленились выложить стены и пол кирпичом. Вам самому не смешно?
– Сейчас, конечно, я понимаю, что это глупость, но ведь поначалу-то я вас совсем не знал.
– Ладно, завтра с утра сюда прибежит Мишка, и мы втроем попробуем выяснить, что там такое. Как раз успею слегка подготовиться.
– Странный вы человек, ваше высочество, – вздохнул Морозов. – Я-то опасался, что вы захотите начать исследования прямо сейчас.
– Не переодевшись, с одной тусклой лампой, где керосина на донышке, без инструментов и даже без канарейки? Сам не полезу и вам не советую.
– Да я, в общем, согласен… а, простите, зачем канарейка?
– Это очень нежная птица, и шахтеры иногда берут ее под землю. Если там появляется какой-то газ, канарейка чувствует его гораздо раньше человека.
По дороге домой я прикидывал, какая может быть польза от подземного хода, про который мне довелось читать еще в прошлой жизни. Вроде бы он шел до Гатчинского дворца. Рельсы там, что ли, положить и пустить тележку с электроприводом? Чтобы ездить на работу не как недорезанный буржуй – на самом крутом в мире автомобиле, а как и положено нормальному трудящемуся, то есть на метро.
Глава 34
Кроме технических и педагогических, потихоньку назревала еще одна проблема. Я поначалу даже сомневался – а стоит ли влезать в это дело? И вовсе не потому, что эта самая проблема была маловажной. Дело в том, что мои о ней сведения из первой жизни отличались основательной обрывочностью, это раз. И в обоих жизнях я весьма слабо разбирался в сути вопроса, это два.
Имелся в виду грядущий голод – я не уверен, но мне казалось, что это был самый сильный голод в России в девятнадцатом веке. Но вот со сроками особой ясности не было. Я точно помнил, что в дате голода присутствовала цифра тысяча восемьсот девяносто один. То есть голод мог быть в девяносто первом – девяносто втором годах. А мог быть и в девяностом – девяносто первом, то есть совсем скоро! Итак, что я вообще про него могу вспомнить? Эх, надо было в четыре года не второго «Незнайку» вспоминать почти дословно, а нужные даты! Впрочем, моя крепость задним умом для меня особой тайной никогда не являлась.
Но что-то все же в памяти осталось. Например, то ли за год, то ли за два до голода случился рекордный урожай зерновых, и цены на хлеб поползли вниз, а курс бумажного рубля относительно золотого – верх. Да, почти как в двадцать первом веке, только вместо бакса тут был свой же собственный золотой рубль, а его курс скакал не в разы, а на проценты. Но спекулянты на этом наживались ничуть не хуже. Так вот, уже в конце лета восемьдесят девятого года курс ассигнаций поднялся до шестидесяти девяти копеек, хотя до этого болтался вокруг шестидесяти четырех. Я забеспокоился и наконец-то вспомнил самое важное – неурожаю из-за очень сухого лета предшествовала аномальная зима. Она началась чуть ли не на месяц раньше обычного, была очень холодной, но малоснежной. А тревогу насчет грядущего голода начали поднимать только в середине лета! То есть у меня будет примерно полгода форы, и осталось только понять, как это можно использовать.
Первым делом следовало выяснить, как сейчас вообще готовятся к голоду – ну не может быть, чтобы совсем никак, это ведь не такое уж исключительное событие в наших условиях.
– Никак у тебя новая фобия появилась? – ухмыльнулся отец. – Только-только перестал меня доставать с поездом, как нашел, про что еще страшные истории рассказывать? Жалко, что Боткин сейчас во Франции, так у него уже сын подрос и тоже пошел по медицинской части. Сходи к нему, авось какую пилюлю даст.
Это у папани был такой юмор, но, пошутив, он все-таки решил уточнить:
– С чего это вдруг тебя такие вещи заинтересовали – уж не предчувствие ли, не приведи Господь?
– Оно самое, отец. Но не такое, как было с золотом. Тогда я изучал материалы, вообще все, что могло относиться к делу, а сейчас оно как-то начало проявляться само. И не так точно, как тогда – просто чувствую по этому поводу беспокойство, и все. Вот решил у вас спросить, кто ответственный за подготовку к нехватке продуктов.
– Хм, ответственный… за что же ему отвечать-то, ежели никого голода пока нет? Наоборот – говорят, урожай ожидается отменный. В общем, не знаю, у Вышнеградского спроси.
Ясно, подумал я. Про все хоть сколько-нибудь важное император старается быть в курсе. И раз он ничего вообще не знает, то, получается, вопрос считается достаточно мелким. Как следствие, заранее ничего сделано не будет, а предпринятые потом усилия окажутся либо запоздавшими, либо приложенными не туда, куда следовало бы. С Вышнеградским, конечно, встретиться надо, но что-то у меня есть сомнения насчет действенной помощи от него. Он, конечно, выдающийся математик, но никудышный организатор.
– Отец, а до чего вы в конце концов договорились с Витте?
– Да, в общем-то, почти ни до чего, – помрачнел император. – Хотел, чтобы он новый департамент в министерстве путей сообщения создал, тарифами и прочими денежными вопросами занимающийся. Так ведь не могу я начальнику департамента платить более восьми тысяч в год! А он у себя на дороге получает сорок с лишним. Говорит, у него жена молодая, и содержать ее в нищете он не может.
Надо же, а я-то считал, что руководители российских госкорпораций начали устанавливать себе заоблачные оклады только в двадцать первом веке. Нет, с этим уже и в девятнадцатом веке все в порядке. Правда, оклад у Витте не в пятьсот раз больше, чем у среднего рабочего, как это было в моей первой жизни, а всего раз в двести. Но ведь он директор не всех российских железных дорог, а всего лишь одних Юго-Западных! С другой стороны, если судить по результатам деятельности, будущие железнодорожные директора – они далеко не Сергеи Юльевичи Витте. Ладно, а с чего я про него вспомнил-то? Так ведь он-то как раз прекрасный организатор! И, наверное, если ближе к делу как-то суметь запрячь в борьбу с голодом его, толку уж всяко будет больше, чем от тех, кто этим должен заниматься по службе.
– Ваше величество, я готов доплатить ему из своих собственных средств.
– Да? Тогда давай доплачивать вместе. Ты половину, и я половину. Но не до сорока тысяч, это никак невозможно. А до двадцати пяти. Вот тут он уже должен согласиться.
Вечером я поговорил на тему грядущего голода с Николаем.
– Так ты же вроде не веришь в предчувствия, – удивился брат.
– В предсказания не верю, да и то только в дешевые, – напомнил я. – А предчувствия – это…
Тут я сообразил, что уже не помню, какие именно умные слова говорил на эту тему отцу. А ведь он мог их и запомнить! Так что брату их лучше даже не пытаться повторить, а то мало ли, вдруг родителю процитирует.
– Предчувствие – это совсем другое, и отметать их с порога у меня нет оснований. Поэтому на всякий случай прикинь – что, по-твоему, должна делать власть в преддверии подобной ситуации?
– Ну, наверное, создать какой-нибудь комитет по недопущению… А коли не допустить не выйдет, то по минимизации последствий.
– Золотые слова! Наверное, ты уже подозреваешь, кто наилучшим образом подходит на роль главы упомянутого комитета.
– Я?
– А кто, я, что ли? Организаторская работа у тебя получается не в пример лучше.
– Я и без того в двух комитетах председатель!
– На Аляске все уже давно без тебя идет, ты там был нужен только в самом начале. А по поводу Транссиба вы собираетесь раз в неделю, и еще один день у тебя, по идее, должен уходить на подготовку к заседаниям. Уходит?
– Э… не совсем. Но как минимум часа три на это вынь да положь.
– Ну вот, а теперь еще раз в неделю будешь делами нового комитета заниматься. Неужели надорвешься?
– А воздушным флотом мне когда командовать? Я вообще собираюсь запустить в производство еще два дирижабля! Только водородных, на тепловом нормальную морскую разведку не проведешь.
Все правильно, поднять кроме экипажа еще и радиостанцию такие аппараты не смогут, прикинул я и уточнил:
– Это не раньше, чем для них будут сделаны нормальные двигатели внутреннего сгорания.
Про себя же я подумал – ну надо же, сколь велика сила правильно составленного документа! Еще полгода назад брат чувствовал себя тем, кем и был, то есть старшим офицером небольшого воздухоплавательного отряда. С тех пор материальная часть отряда если и возросла, то весьма ненамного. Самолет Можайского полетел совсем недавно, но, правда, сразу очень неплохо. Оказалось, что это не так просто – сделать нормальный самолет с паровыми моторами. Пришлось повозиться, но результат того стоил. Дельтапланов как было четыре штуки, так и сейчас столько осталось. Плюс один дирижабль, который пора уже ставить на профилактику с заменой обшивки, и три воздушных шара, один из которых был сделан еще при Александре Втором, а сейчас прохудился настолько, что летать на нем никто уже не рискует. И Ники всерьез считает, что он командует целым флотом! Вот кому бы пилюли попить, а не мне.
– И вообще, – продолжил брат, – сейчас же совсем никакого голода нет. Наоборот, я слышал, что урожай будет очень хорошим.
– Всегда? Голод когда-нибудь да приключится. И создавать комитет по борьбе, когда он уже вовсю свирепствует, как-то оно не очень, согласен? Лучше заранее.
– Похоже, ты уже все решил, так что спорить не буду. Что сейчас, пока ничего страшного еще не происходит, должен делать этот комитет для тебя? И чем ты сам, хотелось бы знать, собираешься в этой связи заняться?
Я почесал в затылке.
– В первую очередь с меня по возможности точные прогнозы. Значит, мне нужны данные о погоде во всех губерниях до Урала. В основном к востоку и к югу от Москвы. И, пожалуй, я возьму на себя медицину. Думаю, что потребуются санитарные поезда.
– Ты собираешься воевать с голодом так, что будет много раненых?
– Больных. От недоедания люди слабеют, в силу чего создаются благоприятные условия для возникновения эпидемий.
Николай помолчал, а потом решил, видимо, проявить наблюдательность.
– То-то, я смотрю, ты последнее время ходишь какой-то хмурый, – заметил он. – Волнуешься по поводу предстоящего голода? Да уж, придется мне взяться еще и за это.
– Спасибо, – буркнул я.
Брат действительно смог точно обозначить явление – последнее время мое настроение было далеко не безоблачным. Но вот причины этого он определить не сумел. А они, естественно, вовсе не были связаны с грядущими погодными катаклизмами. Я, конечно, не совсем уж бездушное чудовище, но терять сон и аппетит из-за того, что не то через год, не то через два будет сильный неурожай, как-то не собирался. Все было гораздо проще. Наши отношения с Маришкой перевалили пик и пока еще еле заметно, но все равно неотвратимо покатились вниз, к полному разрыву. И ведь, главное, что так оно и будет, я знал с самого начала! Это Маришка могла первое время надеяться, что ей все-таки как-то удастся склонить меня к женитьбе, но я всегда знал, что такого не будет.
Впрочем, подлецом я себя не чувствовал. В конце концов, девушка сама выбрала меня и проявила инициативу к сближению. И уж в любом случае проследить, чтобы ее дальнейшая судьба сложилась благоприятно, я смогу. Кроме того, за время знакомства я более или менее разобрался, что представляет собой моя любимая. Пожалуй, Петр Маркелович был более прав в своей первой характеристике, чем во второй, исправленной. Во всяком случае, можно было не сомневаться, что, будь я просто Сашей Смоляниновым, а не великим князем Аликом Романовым, наш роман никак не возник бы. Максимум – я маялся бы от неразделенной любви. Как я недавно узнал, именно от нее маялся какой-то отвергнутый Маришкой студент, который даже пытался повеситься. Правда, родители вовремя вынули его из петли, отправили от греха подальше продолжать образование в Киев.
Так-то оно так, но на душе все равно было мерзко. А тут еще совсем некстати голод приближается! То есть возможно, что брат в какой-то мере все-таки прав.
– Да, – подтвердил я его предположение, – как-то не очень мне нравится пить компоты и заедать бутербродами с черной икрой, когда народ того и гляди начнет голодать.
Уже высказавшись, я сообразил, что у меня получился вольный пересказ известного места из поэмы Филатова. Впрочем, до ее появления еще почти сто лет, так что Николай меня в плагиате уличить не сможет. Так, а куда это он клонит?
– Будем считать, что насчет комитета договорились. К отцу, чтобы он утвердил, завтра зайдем, согласен? А вообще-то я к тебе вот по какому поводу. Мне в последнем письме Маргарита написала что-то странное. Мол, вроде мать и брат разрешили ей помолвку со мной, но она чувствует себя виноватой и чуть ли не в отчаянии. Что там вообще в Берлине происходит, не знаешь?
Вот тут я почувствовал законную гордость – мои многолетние усилия все-таки дали свои плоды. В случае любой неясности брат первым делом идет ко мне. Казалось бы, что я могу знать о происходящем в Берлине? Это же у Николая там будущая невеста, а не у меня! А про ненаглядную мышку, ее опекуна-переводчика и пару персон помельче он знать ничего не знает.
– Да то же самое там происходит, что и у нас скоро начнет происходить, – пояснил я, ибо в недавно пришедшем письме мышка все описала подробно. – Вильгельм дал Маргарите разрешение на брак с тобой. Ее мать поначалу уперлась и устроила серию истерик, которые так подействовали на Маргариту. Но Вильгельм разозлился, что его нынешняя роль главы императорской семьи столь явно игнорируется, и рявкнул на мать. Она, плюнув в сердцах, вынуждена была подтвердить его разрешение, но тут же уехала в Лондон. И вовремя, а то Вилли уже начал задумываться, не объявить ли ее душевнобольной.
– Ужас какой! А почему ты говоришь, что у нас скоро будет то же самое?
– Сам не понимаешь? Правда, наша мать умнее Виктории, да и муж у нее жив, так что убегать в Копенгаген она не станет. Но что скандалы начнутся, это к гадалке не ходи. Поэтому надо сделать так, чтобы о грядущей помолвке она узнала как можно позже. В идеале – минут за пять до ее начала.
– Думаешь, такое возможно?
– Почему бы нет? Я над этим уже работаю. Вилли болтать не будет, Маргарита тоже девочка умная, поймет, что тут лучше держать язык за зубами.
Про то, что молчать ей уже посоветовала мышка, я говорить не стал, а продолжил:
– Своих информаторов у маман в Берлине нет. Ей могут что-либо сообщить из Лондона или Копенгагена. И, разумеется, из Питера тоже. Пока же там никто ничего не знает, мы живем спокойно.
Глава 35
Как почти всегда в начале лета, в июне девяностого года передо мной встала проблема – как бы отвертеться от очередной поездки в Крым? Потому что снова пригласить Маришку в Ялту никак не получалось. Отправлять туда Матильду с Мариной в качестве служанки нельзя, тогда любой догадается, кто есть кто на самом деле. Юлия же в Крым не едет, это точно. Отец сказал, что подобное будет слишком уж демонстративно, хотя, по-моему, она ему просто слегка поднадоела. В общем, я уже начал прокручивать варианты либо полного отказа от поездки, либо существенного уменьшения ее длительности, как вдруг все решилось само собой. Ну, может, и не совсем вдруг, дело давно к тому шло…
Маман все-таки разузнала о готовящейся помолвке Николая с Маргаритой. Причем в самых общих чертах, она была просто не в курсе, что отец, дав свое принципиальное согласие, свалил все вопросы, связанные с подготовкой данного события, на меня. И только мы с Вильгельмом знали, что на самом деле уже и дата практически назначена! Событие должно было произойти в двадцатых числах августа.
Но того, что дошло до императрицы, ей показалось вполне достаточным для устроения скандала. Вообще-то я ее понимал – только-только она добилась своего, то есть стала фактически главой императорской семьи. Именно семьи, в вопросы управления империей она не лезла. Так вот, как только цель оказалась вроде бы достигнута, вдруг все пошло прахом! Муж в ответ на ее призывы только морщится. Любимый сын, Николай, с виду по-прежнему весьма почтителен с матерью и внимательно выслушивает все ее советы, но выполняет совсем другие! Те, что исходят от второго сына. А этот вообще чуть ли не с рождения относился к матери как к чужой. И сейчас Мария Федоровна сильно подозревала, что инициатором всех ее неприятностей является именно Алик.
Надо сказать, что здесь она была, в общем-то, права. Уступать ей свое сильное влияние на Николая и заметное – на отца я не собирался. У вас, мадам, все это было в другой истории, и как вы этим воспользовались? Так что теперь пусть пробуют другие, а вы отойдите и не мешайте.
Примерно такими словами можно было описать мое отношение к матери, и она отлично это чувствовала. Поэтому главной мишенью ее нападок оказался не Николай, как следовало ожидать – ведь это он собирался жениться на ненавистной матери немке, – а я, который пока вообще ни на ком жениться не хотел.
Маман была человеком довольно эмоциональным, что являлось ее одновременно и сильной, и слабой стороной. А я – не очень, и поэтому терпеливо ждал, когда же она в запале гнева скажет что-нибудь не то, что следует.
Ждать пришлось недолго.
– Кто же знал, что из очаровательного ребенка вырастет такое чудовище?! – горестно воскликнула маман. – Почему ты тогда не умер младенцем, как то было явно предопределено свыше? Кто нарушил волю небес, позволив тебе выжить?
«Э, маманя, – весело подумал я, стараясь сохранить на лице торжественно-мрачное выражение, – у нас же сейчас не четырнадцатый век на дворе! И даже не шестнадцатый. Это тогда голословные обвинения в сношениях с дьяволом могли оказаться действенными, а сейчас – увы». Нет, проканать подобное может и теперь, но только при наличии серьезной доказательной базы. А ведь был же у нее куда более выигрышный путь! Она могла сказать, что ее любимый Сашенька тогда умер, а вместо него родилось чудовище, то есть я. Так как, по большому счету, это было бы правдой, то, по крайней мере, Николай мог бы что-то заподозрить, мои настроения он чувствует хорошо. Ну а сейчас – фигушки. Матушка здорово подставилась, сказав подобное при отце. Черевин как-то по пьяни рассказал мне, что отец считал мое тогдашнее выздоровление чудом, ниспосланным ему по горячим молитвам. А тут такое говорят!
– Ваше императорское величество, – обратился я к родительнице, – правильно ли я понимаю ваши слова в том плане, что вы более не считаете меня своим сыном? Ибо никакая мать не может желать своему ребенку смерти! В таком случае прошу вас более никогда и ни по каким вопросам не обращаться ко мне лично. Все, что необходимо, мне передадут отец и брат.
Мать уже поняла, что сболтнула лишнего, но с ходу придумать, как вывернуться, она не смогла – и залилась слезами. Отец с Николаем принялись ее успокаивать, а я решил, что уж мое-то присутствие здесь и сейчас не строго обязательно, и тихонечко испарился из комнаты прямиком в Приорат.
Вечером, когда я раздумывал, стоит ли идти ночевать в Гатчинский дворец или лучше позвонить туда, сказав, что у меня здесь образовалась неотложная работа, ко мне явились отец с Николаем. Оба выглядели довольно бледно.
– Зря ты с матерью так, – хмуро заявил мне родитель. – Она от переживаний слегла, даже ходить не может.
Меня так и подмывало сказать правду – ну, типа она мгновенно излечится, если в коридоре громко и убедительно завопить «Пожар!!!». Но, разумеется, при отце, а тем более при брате демонстрировать такой цинизм было никак нельзя. Следовало, наоборот, подпустить глубоких чувств, отчего я слегка дрожащим голосом начал:
– А ей, значит, можно? Да у меня в глазах потемнело, когда я такое услышал!
«Не верю, – мысленно сказал я себе вместо Станиславского. – Больше чувства, Алик, больше чувства!»
– Даже не знаю, – закончил я с самым трагическим выражением, какое только смог воспроизвести на физиономии. – Наверное, мой мир никогда уже не будет прежним.
Слушатели в отличие от меня оказались далеко не Станиславскими и принялись наперебой меня утешать. В общем, начался ну прямо какой-то бразильский сериал. Или мексиканский? Я, честно говоря, и тогда в них совершенно не разбирался, и уж тем более сейчас.
В общем, теперь вопрос о том, что мне надо со всей семьей ехать в Крым, отпал сам собой. Мало того, что у меня появились весомые причины для отказа, так и маман тоже считала, что мне лучше остаться в Гатчине. Кажется, она надеялась воспользоваться моим отсутствием и попытаться восстановить влияние на Николая. Как говорится, блаженны верующие. Она так до сих пор и не поняла главной черты характера своего сына. Он категорически не воспринимал никакого давления ни от кого. Ну то есть вообще! Если давящий на него обладал достаточным авторитетом, то Николай для вида соглашался, но делал все один черт по-своему. Единственным способом подвигнуть его на что-то не очень желательное было убедить, что все это он придумал сам, причем вопреки всему. Вот тогда что-то могло и получиться. Кстати, я подозревал, что и в другой истории у Николая Второго была именно эта особенность, пусть и не столь ярко выраженная.
Итак, в конце июня все семейство отчалило, а я остался в Гатчине. Вернуться они должны будут двадцать первого августа, и в этот же день в Питер прибудет Вилли с неофициальным визитом. И, что пока не афишировалось, среди сопровождающих его лиц будет Маргарита, а двадцать второго должна состояться помолвка.
Но что-то вдруг пошло не по планам. Из Москвы мне телеграфировали, что шестнадцатого августа царский поезд со всей семьей выехал. Поначалу я не очень обеспокоился – ну, подумаешь, тронулись на день раньше, мало ли какова может быть причина. Хотя, конечно, жаль, что в Ливадии у меня нет своих агентов. Блин, в Берлине и то есть! И в Москве, причем не только Зубатов, но и его начальник, полковник Бердяев. Оттуда мне и шли оперативные сведения о движении царского поезда.
Уже на следующий день они начали вызывать глубокое изумление. Царский поезд добрался до Харькова за рекордно короткое время! И, постояв там минут сорок пять, двинулся дальше. А всего через три часа пришла следующая телеграмма, совершенно бессвязного содержания, из которой все-таки можно было узнать, что царский поезд потерпел крушение. Потом начался пожар. Имеются большие жертвы. И – главное, об этом сообщили в самом конце – погиб император. Императрица тяжело ранена, наследник престола жив, про его состояние здоровья не говорилось ничего.
Минут пять тупо пытался сообразить, что же теперь делать. Ну надо же такому случиться! А я-то надеялся, что отец проживет здесь хоть немного больше, чем в другой истории. А вышло вон оно как… да куда же они неслись, как в зад укушенные, в конце-то концов? Чья это была инициатива?
Но чтобы прояснить эти и им подобные вопросы, следовало как можно быстрее оказаться поближе к месту событий, и я приказал спешно подготовить к поездке малый императорский поезд, подумав, что вообще-то подобных приказов издавать вроде как не имею права. Но слухи по Гатчинскому дворцу распространялись со скоростью если не света, то уж звука наверняка, и всякое мое слово теперь ловили на лету. Причем вроде не очень я сильно возвысился – был великим князем, стал цесаревичем, а поди ж ты!
В общем, поезд из паровоза и четырех вагонов был готов часа через полтора и вскоре уже ехал на юг. Довольно быстро, но без фанатизма – слететь под откос вслед за всей прочей семьей мне не улыбалось. С наступлением темноты скорость вообще замедлилась до сорока километров в час, и прибыли в Москву мы одновременно с поездом, доставившим туда всех выживших при крушении. Первым делом я разыскал Николая, опасаясь, что мне еще придется как-то выводить его из невменяемого состояния, но он держался на удивление хорошо. Правда, походка у него стала какой-то заторможенной.
– Что с тобой?
– Да ничего особенного, спиной ударился, – скривился брат, – при резких движениях побаливает, но не очень сильно. Алик, как же так? Что теперь будет?
– Ты будешь править Россией, а я – помогать тебе. Лучше скажи, что с маман?
– Рана на голове и, похоже, травма позвоночника, у нее ноги отнялись. В сознание приходила, но ненадолго. Сейчас консилиум решает, что делать дальше.
Бог не фраер, мрачно подумал я, он правду видит. Наверняка ведь вся спешка была именно ей инициирована! Небось прознала о готовящейся помолвке и спешила, чтобы успеть хоть как-то помешать. Но император-то куда смотрел, почему не воспротивился?
– Как погиб отец?
– Он удерживал на руках крышу вагона, пока мы все вылезали и вытаскивали маман. Потом отпустил крышу, сделал несколько шагов и упал. Врач сказал – разрыв сердца от запредельного напряжения сил.
Вот ведь зараза, он и помер-то небось оттого, что не отпускал крышу, пока из-под обломков не выволокли его покалеченную жену, подумал я. И спросил:
– Вы летели как угорелые по ее инициативе?
– Да, и еще паровоз… в общем, к отбытию оказался готов только один. Маман настояла не ждать, пока второй приведут в порядок, и был прицеплен тот, что нашелся в депо. Какой-то другой, у него колеса заметно больше. И два последних вагона от поезда отцепили.
В пару с товарным паровозом прицепили пассажирский, понял я. Телефонные линии между ними не проводили, спешка не позволила. И понеслись на предельной скорости. Да как они вообще до Харькова-то ухитрились доехать? Ладно, разберемся, а пока…
– Ники, со мной приехал Евгений Сергеевич Боткин, сын того самого, тоже хороший врач. Пусть он посмотрит, что с твоей спиной, ладно? А я пока попробую еще кое-что узнать.
Найти начальника московской охранки полковника Бердяева труда не составило. На всякий случай я спросил, хотя ответ был ясен заранее:
– Николай Сергеевич, на кого вы теперь сделаете ставку – на меня или на вдовствующую императрицу?
Про наши не самые лучшие отношения с маман он, наверное, хоть слегка, но в курсе, подумал я.
– Разумеется, на вас, ваше императорское высочество!
– Когда мы наедине – просто Александр. Значит, задача перед вами стоит такая. Найти свидетелей и запротоколировать их показания о том, что дикая спешка поезда была инициирована именно императрицей и прицеп неподходящего паровоза – тоже. Если кто-то ей пытался возражать – тоже отразить в документах. Мне нужен материал, достаточный для обвинения Марии Федоровны в подстрекательстве, повлекшем за собой смерть его величества. Если вы по каким-то причинам не желаете участвовать в подобном, можете отказаться. Я пока еще вроде приказывать вам не имею права.
– Я все понял, Александр, – покачал головой полковник. – Разрешите приступить к выполнению приказа?
После беседы с полковником я поговорил с младшим Боткиным, уже успевшим осмотреть Николая.
– По первому впечатлению, ничего страшного, – сообщил он мне. – Сильный ушиб двух ребер, одно, кажется, треснуло. Позвоночник, слава богу, не затронут.
– Хорошо, спасибо. Где сейчас его высочество, в смысле уже величество?
– Разговаривает с великим князем Сергеем Александровичем об организации траурного поезда.
Уже поздним вечером этого очень длинного дня Николай наконец-то нашел время спросить у меня:
– Алик, не знаешь, как там Маргарита? И Вильгельм, разумеется.
– Сам я их не видел, они прибыли часа через три после моего отъезда. Но мне про них регулярно сообщают, и знаю, что там все в порядке. Они поселились в Гатчинском дворце, шлют тебе соболезнования и говорят, что понимают обстановку и будут ждать тебя столько, сколько потребуется. Да, Маргарита очень расстроена. Причем не только тем, что помолвка откладывается. Ей вообще очень жалко, что у нас с тобой погиб отец.
Глава 36
За свою достаточно долгую жизнь, особенно на том ее отрезке, что пришелся на двадцать первый век, мне не раз приходилось принимать участие в организации похорон, иногда довольно торжественных. Правда, императоров хоронить как-то не довелось, но, думаю, я бы и с этим справился. Однако не стал, заявив Николаю, что этим должен заниматься кто-то постарше и поавторитетней. Например, любимый младший брат отца великий князь Алексей Александрович, уже успевший вернуться из Парижа, откуда он большей частью и руководил нашим флотом. У меня была надежда, что этот тип не справится и вообще все завалит, чем даст повод к оргвыводам. Потому как был уверен, что больше всего нам с Николаем в начале его царствования будут мешать два человека – он и маман. Причем с ней дело было уже почти в шляпе – Бердяев отлично понял, что от него требуется. И набрал такой материал, которого с запасом хватило бы для полноценной ссылки.
Разумеется, сразу давать ему ход я не собирался. Но если маман вздумает снова лезть в наши дела, ей будут показаны эти бумаги. На девяносто процентов такого показа должно хватить, она же не полная дура. Ну а если матушка закусит удила, придется приступить к обработке Николая в нужном ключе.
Но вот на Алексея Александровича у меня таких весомых бумаг не было, и я надеялся, что он сам предоставит мне повод бестолковой организацией похорон. Однако, кроме меня, так считали и многие другие, так что дяде Алексею пришлось только надувать щеки, а сделали все великие князья Владимир Александрович и Михаил Николаевич – им обоим отставка дяди Алексея была совсем ни к чему. В общем, вопреки моим опасениям похороны прошли весьма достойно. А после них сразу встала вторая половина извечного русского вопроса, то есть «что делать?».
Николая поначалу в основном интересовало – как быть с помолвкой? Я считал, что надолго ее нельзя откладывать ни в коем случае. Вот пройдет сорок дней, и сразу произвести. Или даже раньше. Потому как сейчас маман лежит в Москве, ее даже в Питер пока везти опасаются, но это же не навсегда! Когда-нибудь да выздоровеет. Правда, не до конца, все врачи утверждали, что ходить она уже никогда не будет, но такая женщина и в инвалидном кресле сможет доставить немало неприятностей. Так что даже сорок дней – это, пожалуй, многовато. Правда, Николай пребывал в сомнениях – а разве так можно, ведь траур же? Жалко, что ему нельзя рассказать о том, как в другой истории Николай Второй женился на Алисе Гессенской меньше чем через месяц после смерти отца, и ничего. Вместо этого пришлось объяснять, что для императора главное – это интересы державы, а они настоятельно требуют скорейших как помолвки, так и свадьбы. Так как Николай сам хотел, чтобы я его в этом убедил, то все получилось без особого труда.
Очень скромная помолвка состоялась в середине сентября, и мать помешать не смогла, ее еще не привезли в Москву. Кстати, обошлось мне это не очень дешево, но дело того стоило. Мало ли что она тут могла учудить! А свадьбу, когда все уже решено, расстроить куда труднее.
Как только немного прояснилась ситуация со второй половиной упомянутого выше вопроса, пришлось заняться и первой, то есть выяснением, кто виноват. Николай даже поручил было Кони провести расследование, но против этого единым фронтом выступили Владимир, Сергей и Алексей Александровичи – младшие братья покойного императора. И начали было давить на Николая, сделав этим только хуже. Он, выслушав дядей, сразу пришел ко мне с вопросом – а нельзя ли с ними что-нибудь сделать? Чтобы не лезли со своими советами, более напоминающими указания.
– Можно, – обнадежил я брата, – только не сейчас, а чуть позже. Пока же с ними лучше согласиться, но не устно, а письменно. Пусть напишут прошение, на котором ты поставишь какую-нибудь резолюцию, причем не безусловно одобряющую. Например, «вынужден согласиться с мнением столь авторитетных людей». Тогда со временем такая бумага станет неплохим инструментом для приведения этих господ в чувство.
– А расследование?
– Так зачем ему быть обязательно официальным – чтобы назначить виноватыми стрелочников, в смысле машинистов тех разных паровозов? Проведем, конечно, но потихоньку, не привлекая излишнего внимания.
Временами я даже удивлялся, как Николай в первые две недели после смерти отца вообще не свалился. Во-первых, он ее довольно сильно переживал, в отличие от меня. Не то чтобы я был совсем уж безразличен к отцу – нет, я его уважал и даже в какой-то небольшой степени любил. Но ведь он умер! А мы пока живы, попереживали – и хватит, пора работать.
Во-вторых, свободного времени у брата практически не осталось, хотя спать ему теперь удавалось хорошо если шесть часов в сутки. Став из Ники Николаем Вторым, он с удивлением убедился, что позарез нужен огромному количеству народа! К нему так и перли с выражением соболезнований, верноподданнических чувств, поздравлениями с восшествием на престол, а родственники, вплоть до самых дальних, – еще и с советами. На его фоне я мог показаться жирующим бездельником, и у меня даже стали появляться мысли как-то похудеть и спасть с лица, чтобы не так бросался в глаза контраст между моим цветущим видом и замученным Николаем.
А потом вдруг выяснилось, что жизнь все-таки не очень похожа на зебру. У той всего два цвета полос, а у жизни может быть и больше.
Да, после светлой часто наступает темная, а потом снова светлая, но так бывает не всегда. Иногда, наоборот, следующая после темной полоса бывает еще темнее, причем намного, хотя еще вчера казалось – да куда уж темнее-то?
Петр Маркелович Рыбаков получил письмо и передал его мне, не читая. Все правильно, оно было от Маришки. В нем любимая сообщала, что она просто в отчаянии, но понимает, что наш роман со смертью Александра Третьего закончен. О том, чтобы нам теперь не то что жениться, но даже продолжать встречаться, как раньше, нечего и мечтать. Она не хочет стать инструментом в политических играх и просит, чтобы я ее не искал. Это письмо она отправляет с вокзала.
Все, финита…
Следующие за прочтением письма полчаса полностью выпали из памяти, хотя сознания я не терял. Потеряна была только способность соображать. Когда она в первом приближении вернулась, я обнаружил, что Рыбаков так и сидит напротив меня.
– Вы еще здесь?
– Да, Александр. Жду приказаний.
– Их не будет. Есть просьба, но я не уверен в ее разумности, так что решать, исполнять или нет, вам.
– Слушаю.
– Не теряйте ее из виду. Мне ничего сообщать не надо, пока у нее все хорошо. Возникнут трудности – доложить немедленно. Вместе с соображениями, как их преодолеть.
– Считаю распоряжение вполне разумным и приступаю к исполнению. Правда, именно сейчас ей плохо, и вы понимаете почему, но тут ничем не поможешь. Однако она сильная девочка, справится. Надеюсь, что справитесь и вы. Держитесь, Александр. Вы не один.
– Спасибо за напоминание, Петр Маркелович, но оно лишнее. Идите, мне сейчас надо побыть именно одному.
Надо сказать, что в новой жизни здоровье у меня было железное – как вылечился от того, что должно было свести в могилу маленького Сашу, так после этого вообще ничем никогда не болел. Более того, в обеих жизнях я считал, что потерять от любви сон и аппетит мне при всем желании не удастся – не тот человек. Однако оказалось, что свою толстокожесть я преувеличивал. После прочтения письма от Маришки меня воротило и от вида, и даже от запаха любой еды, а стоило только прилечь, как начинались какие-то кошмары. Причем я их не помнил, когда вставал, но желание снова ложиться они отбивали напрочь. Почти двое суток я прожил в таком состоянии, а потом довольно резко поднялась температура.
Все это время у Николая не было возможности пообщаться со мной, и о том, что с братом происходит что-то не то, ему доложил Евгений Боткин. Ники, присмотревшись ко мне, буквально впал в ужас.
– Алик, ну нельзя же так! – жалобно уговаривал он меня. – Мы все знаем, как ты любил отца, но, думаешь, он оттуда, сверху, одобрит, как ты после его смерти расклеился? Выпей микстуры, тебе Евгений Сергеевич приготовил.
Чтобы не расстраивать брата, я преодолел отвращение и выхлебал почти стакан какой-то дряни. Сначала я ничего не чувствовал, кроме постепенно затихающих приступов тошноты, а потом голова закружилась, и я с помощью Николая едва успел дойти до дивана. Наркотой напоил милейший доктор, понял я и еще смог расслышать его слова «нервная горячка». Интересно, она лучше или хуже белой?
Но додумать эту мысль не удалось, меня наконец-то окутала мягкая тьма беспамятства.
Проснулся я почти через сутки и уже практически в человекообразном виде. Боль от расставания с Маришкой не исчезла, но перестала заслонять весь мир и теперь тихо устроилась где-то на границе между сознанием и подсознанием.
– Ваше высочество, выпейте вот это, – предложил мне Боткин, который сразу оказался рядом, стоило мне только проснуться.
– Если это то, чем вы меня усыпили, то не буду. Не хочу привыкать к таким лекарствам.
– Нет, что вы, это…
Далее последовала фраза на латыни, которую я, конечно, изучал. Но знал примерно так, как научный коммунизм в прошлой жизни или Закон Божий в этой. Однако на вкус лекарство действительно было совершенно другим, и я его употребил без всякого омерзения.
– Ваш брат волнуется, – заметил Боткин минут через пять, – вы в силах его принять?
– Императора-то? – усмехнулся я, вставая. Слабость еще чувствовалась, но в остальном я ощущал себя почти здоровым. – Разумеется. Проводите меня к нему, пожалуйста. Хотя нет, сначала скажите, что это за место? И где тут ближайший туалет, если вас не затруднит.
– Вы на третьем этаже Арсенального каре Большого Гатчинского дворца, его величество выделил весь этаж в полное ваше распоряжение, за исключением башни. Николай Александрович в своем старом кабинете.
– Спасибо, Евгений Сергеевич, я уже сориентировался. И вообще почти здоров, ваши лекарства очень помогли.
Быстро приведя себя в порядок и мельком удивившись после взгляда в зеркало, как это мне удалось так быстро и столь заметно похудеть на лицо, я спустился к брату.
– Алик, зачем, я бы к тебе и сам поднялся!
– Ни к чему, тебе надо блюсти солидность, подобающую венценосной особе.
– Ну, кажется, ты пошел на поправку, – с облегчением констатировал Николай. – Евгенией Сергеевич – очень хороший врач, не хуже своего покойного отца. Кстати, он, наверное, сейчас на кухне, объясняет, что тебе можно готовить, а что нельзя. Ты уж его лучше слушай, он плохого не посоветует. Знаешь, как я испугался, когда ты заболел от горя? Даже подумал – а вдруг ты оставишь меня тут совсем одного.
– Вот-вот. Помолвка у тебя когда?
– Ну… мы ждем, когда ты выздоровеешь…
– Считай, что уже дождались. Не надо тянуть, маман того и гляди перевезут в Питер, могут возникнуть совершенно ненужные трудности. Георгий с ней?
– Да.
– А Вильгельм?
– Еще не уехал, ждет твоего выздоровления. Волнуется за тебя.
– Тем более тянуть с помолвкой не надо. Проведем ее завтра, в узком кругу, согласен? И последний вопрос. Чего ты меня наверх выселил – я тебе что, мешаю?
– Да ты что? Это в связи с изменением статуса. Кстати, подумай, будешь ты себе строить новый дворец или обойдешься каким-нибудь из имеющихся. Цесаревичу ведь положено!
– Неужели? А твои дворцы тогда где, не подскажешь? Ладно, понимаю я, что нам настала пора немного улучшить жилищные условия. И что тебе лень переезжать, а потом каждый день подниматься на лишний этаж выше, вот ты меня и сплавил наверх. Уговорил, буду жить там.
Вернувшись в свои новые, еще не обжитые комнаты, я обнаружил, что меня там уже ждут Вильгельм с Маргаритой. Да уж, поставить хороший замок на дверь, а лучше два, да провести сигнализацию – это нельзя откладывать, подумал я и сообщил гостям, сколь рад их видеть. В ответ они поведали, что очень обрадованы моему выздоровлению, причем оба говорили по-русски. Вильгельм – с акцентом и ошибками, а Рита – почти безукоризненно. Потом кайзер отправил Маргариту, сказав, что у него ко мне есть конфиденциальный разговор. Когда она вышла, Вилли с заговорщическим выражением лица заявил:
– Я, хоть и не врач, но в нервных болезнях тоже кое-что понимаю. И доставил тебе очень действенное лекарство. Сразу две дозы! Сам разберешься, в каком порядке их принимать.
После чего три раза громко хлопнул в ладоши. Открылась дверь в дальнюю комнату, где я еще не успел побывать, и оттуда появились… ненаглядная Людочка под ручку с Юлей Кшесинской!
Вильгельм, на прощание махнув здоровой рукой, исчез, и девушки враз заговорили:
– Ах, ваше высочество, да что же вы так исхудали-то? – это мышка.
– Алик, мы понимаем, как тебе тяжело, и готовы утешить любым способом, это должно помочь, – дополнила Юля.
Ага, подумал я, сестру-то вообще не пригласила. На что-то надеется и не хочет делиться? Хм, почему бы и нет, в конце-то концов. Да и по мышке я, кажется, соскучился. А Маришки у меня больше нет…
– Спасибо за сочувствие, милые дамы. Ваше предложение мне нравится, и я его с благодарностью принимаю, но не сегодня, силы еще не восстановились. Послезавтра, как Вильгельм уедет, и приходите. Кто сначала, кто потом – решайте сами.
– Ваше высочество, а можно мы вместе? – с присущей ей непосредственностью спросила Людочка. – Ей-богу, мы сможем сделать так, что вам очень понравится!
– Нет, мышка, к такому я еще не готов. Так что разберитесь с очередностью.
Значит, так, подумал я, когда девушки упорхнули. Первым делом – замки, а то прямо какой-то проходной двор, а не квартира наследника престола. Затем посмотреть, сколько тут вообще комнат и нет ли какого-нибудь черного хода. Если есть – тоже принять меры безопасности. А после этого, пожалуй, можно будет действительно провести сеанс интенсивной терапии.
Глава 37
К некоторому моему удивлению, лекарство от Вильгельма оказалось ничуть не менее действенным, чем от Боткина. Уже через неделю я чувствовал себя вполне готовым к свершениям, и вовремя, ибо нужда в них стала ну просто аховой.
Помолвка прошла нормально, Вилли уехал, а Маргарита осталась – готовиться к переходу в православие и совершенствоваться в русском языке. Вот только Николай зашивался. Как уже говорилось, народ к нему пер со страшной силой, а ведь требовалось еще и начинать вникать в государственные дела. С потоком посетителей надо было что-то делать, и я предложил ему наконец-то организовать нормальный секретариат, а не такой, какой он оставил мне в Приорате вместе с постом председателя комитета.
– Ну, Владимир вроде сможет справиться, – неуверенно предположил Ники. Он имел в виду среднего приоратского секретаря.
– Разумеется, но только если над ним будет стоять толковый начальник, а под ним – грамотные подчиненные, умеющие работать. Сам по себе он способен только завалить любое порученное ему дело. Тогда уж бери младшего, он хоть тебе кошек в кабинете разведет и будет готовить хороший кофе со сливками. Ладно, похоже, этим придется заняться мне. И давай сразу прикинем, какие из твоих прошлых обязанностей мне придется взвалить на себя.
– Все три комитета – и аляскинский, и по голоду, и по Транссибу. Имея в виду скорое начало его строительства, не помешало бы найти хорошего министра путей сообщения. Посьета я отправлю в отставку сразу после того, как найду подходящую кандидатуру ему на замену.
– Витте тебя устроит? А в товарищи по техническим вопросам ему в самый раз подойдет князь Хилков.
– Они согласятся?
– По идее, должны, но надо, разумеется, с каждым переговорить.
– Вот и займись этим.
– Слушаюсь, ваше императорское величество.
– Алик, не надо, а? – попросил Николай. – Я, конечно, понимаю, что ты шутишь, но и ты меня пойми. Меня от этих рож скоро тошнить начнет! И каждый ведь именно с императорского величества и начинает.
– Хорошо, учту. Просто «вашество» тебя устроит? Тогда еще один вопрос – на кого ты свой воздушный флот оставишь?
– Да, неохота, но придется. Думаю, Александр Федорович будет самой подходящей кандидатурой.
Я поначалу хотел возразить, что Можайский уже старый и, наверное, скоро помрет, но потом решил, что еще не факт. Это он в другой истории помер, там у него под конец жизни шли сплошные расстройства, а я по своему недавнему опыту знал, что от них и молодой да здоровый может слечь. Сейчас же Александр Федорович – успешный авиаконструктор, особых причин горевать у него нет, так что, может, он и проживет здесь подольше, чем там.
– Правильно, Можайский – самая подходящая кандидатура и по опыту, и по званию, а Нефедов пусть продолжает командовать особым отрядом. Пока он один, получается дублирование начальственных функций, но это означает только то, что не надо тянуть с организацией второго отряда.
– Я думал сделать немного иначе, – возразил Николай. – Все-таки аппараты тяжелее и легче воздуха – они разные по природе своей. У них и приемы пилотирования сильно отличаются, и обслуживание тоже. Поэтому предлагаю их разделить. Пусть аэроотрядом продолжает командовать Нефедов, авиаотряд же возглавит Кованько.
– Тоже неплохо.
Николай прошелся по кабинету, но на очередном шаге вдруг встал и скривился.
– Спина? – догадался я. – Что Боткин говорит?
– Что оно еще месяц может причинять неудобства. Да оно и понятно – ребру же полный покой не обеспечишь, оно постоянно двигается при дыхании, а это препятствует заживлению.
– Сам догадался или Евгений Сергеевич сказал?
– Сам, – подтвердил брат.
А у меня все-таки были сомнения. В медицине я, может, и не полный ноль, но явно где-то близко. То есть хоть что-то знаю только о тех болезнях, которые были у меня самого, и в меньшей степени – о тех, коими страдали близкие люди. Так вот, ребра за всю первую жизнь я ломал два раза и сейчас не припоминал, чтобы они у меня болели, как у брата, больше месяца подряд. Так, где-то неделю с небольшим неприятно, а потом уже при неосторожных движениях так резко, как поначалу, уже не дергает. Да и у Ники не перелом, а, по словам Боткина, только трещина. Правда, рентгена тут нет, так что доктор может и ошибаться.
– Я с тобой вот еще о чем хотел поговорить, – продолжил тем временем брат. – Все, что я сейчас делаю, это суета. Но ведь нельзя же за ней потерять действительно важные задачи! Давай подумаем, в чем могут состоять первоочередные из них. Те, которые нельзя откладывать. У тебя какие-нибудь соображения по этому поводу есть?
– В общем, да. Мне кажется, что тебе следует составить три типовые речи. Одну для произнесения перед консервативными слушателями, другую перед умеренно либеральными, и третью – перед такими же, но неумеренными. К новому государю всегда внимательно прислушиваются. Всем интересно, что он скажет. Вот, значит, дабы не ляпнуть что-нибудь необдуманное, типовые речи лучше составить и выучить заранее.
Для Николая подобный подход был не внове, он занимался подобным и в детстве, и в юности, готовясь к беседам сначала с Александром Вторым, а потом с отцом. Поэтому он только спросил:
– Я разве уже что-нибудь успел ляпнуть?
– В общем-то, да. Что ты отвечал почти всем, подходящим к тебе с выражениями соболезнования?
– Ну… что я очень тронут…
– Вот именно. И некоторые остряки уже втихомолку хихикают, что государь-то наш того, слегка тронулся. Оно тебе надо? Так что давай прямо сегодня вечером и начнем сочинять шпаргалки.
– По-моему, вечером ты будешь занят, – слегка улыбнулся брат.
– После одиннадцати – это, по-моему, уже ночь, а я говорю именно про вечер. Если тебе некогда или неохота, могу составить речи сам, а потом мы быстро что-то там поправим и внесем дополнения, если потребуется.
– Пожалуй, так будет лучше. И, кажется, нам пора начать думать, в чем будет состоять главная задача нашего с тобой царствования. Вот только не говори мне, что оно будет не наше, а исключительно мое! Все равно не поверю.
Намек Николая на занятость моего вечера был связан с тем, что по средам и пятницам ко мне обычно приходила Юля и оставалась до утра, а сейчас была как раз среда. С мышкой же я практически сразу убедился, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Она не расстроилась и, разумеется, не стала ревновать, ее больше интересовало, все ли правильно делает Юля. Мало ли, вдруг балерина чего-нибудь не умеет, это ж ей не пляски танцевать! Тогда вмиг научим. Я объяснил, что при необходимости смогу заняться преподавательской деятельностью и сам, на чем вопрос был исчерпан.
От Николая мы с Юлей особо не таились – зачем? Брат последнее время взирал на нас с легкой завистью, ибо с прибытием в Питер Маргариты его роман с княгиней Урусовой прекратился, а отношения с Ритой должны были перейти в горизонтальную плоскость только после свадьбы.
Разумеется, черновики речей брату я накатал быстро, а насчет главной задачи царствования не стал даже задумываться. Во-первых, потому, что сначала надо было разобраться с не такими глобальными, но зато куда более неотложными проблемами. А во-вторых, подумывать о подобном я начал недели через две после того, как очнулся в теле едва не умершего младенца. И довольно часто к этим размышлениям возвращался, так что сейчас у меня уже была готова довольно стройная концепция – по крайней мере, с моей точки зрения стройная. Но знакомить с ней Николая было, пожалуй, пока рановато.
А вот настроить его на довольно скорую реформу министерств следовало.
Дело было в том, что в нынешней России император являлся по совместительству еще и премьер-министром. Это почти то же самое, как если председатель совета директоров крупного концерна станет подрабатывать в нем ночным сторожем. Когда все только начинается, подобное бывает часто, ведь обычно в будущей гигантской корпорации на старте работают хорошо если три человека. Но потом, когда появляется прибыль и фирма расширяется, от подобной практики отходят. Так вот, Россия расширилась давно, а избавиться от ненужного теперь совместительства на верхних уровнях власти так и не удосужилась. Правда, имелся некий комитет министров, но это была какая-то совершенно ни к чему не пристегнутая контора. Этот комитет не имел никакой реальной власти и ни за что не отвечал, а являлся местом почетной отставки старых маразматиков и не менее почетной ссылки не пришедшихся ко двору. Председателем там сидел Николай Христианович Бунге, бывший министр финансов. Отец переместил его в комитет, поддавшись уговорам довольно влиятельного публициста Каткова, Победоносцева и императрицы. Катков капал императору на мозг потому, что Бунге считал его дураком, Победоносцев – из-за умеренно либеральных взглядов Николая Христиановича, а маман – просто из-за того, что он был немцем. Однако брата эта троица уже уболтать не сможет, пой они хоть все хором, хоть каждый по отдельности – уж это мне обеспечить нетрудно. Тем более что Бунге, с моей точки зрения, был лучшим министром, чем сменивший его Вышнеградский. В общем, реформу министерств можно было провести одним из трех путей.
Первый – постепенно, плавно, почти незаметно наделять комитет министров реальной властью, одновременно по одному удаляя из него ни к чему не пригодных.
Второй – создать новый орган, назвав его каким-нибудь высшим советом, поставить туда председателем того же Бунге и по одному подчинять этому совету министерства. Отличие от первого пути будет в том, что не придется сразу трогать старперов из комитета министров. Его можно будет упразднить потом, когда настоящий совет министров пройдет организационный период и начнет нормально работать.
И, наконец, третий путь, который мне нравился меньше всего. Одним указом разогнать старый комитет и создать нормальный кабинет министров, в котором все члены будут подчиняться председателю, а уже он – императору. Причем право регулярного личного доклада нужно оставить только ему и главам силовых ведомств, а всем остальным – только в исключительных случаях. Вообще-то, конечно, путь довольно разумный, но слишком уж революционный. Я считал, что сейчас все-таки надо по возможности избегать резких движений.
Свои речи Николай, прочитав, даже не стал править, заявив, что у меня получилось вполне убедительно и к понедельнику он все выучит наизусть. Потом послушал мои соображения насчет министерств, согласился, что тут давно пора навести порядок, и сказал, что ему кажется наиболее приемлемым второй путь, но с Бунге я должен поговорить сам.
– Вообще-то Николай Христианович уже довольно старый, – счел нужным уточнить брат.
– А Можайский, который всего на год с небольшим младше, значит, по-твоему, молодой? Не думаю, что Бунге собирается помирать в ближайшее время.
Увы, дату его смерти в другой истории я не помнил, но на вид он был еще довольно крепок и серьезными болячками вроде не страдал.
– И еще, кажется, я нашел человека, который тебе организует секретариат. Точнее, мне про него Менделеев сказал, это один из лучших его бывших студентов. Он сейчас в Ковно, уездный предводитель дворянства.
Так как при этих словах в отличие от меня Николаю точно не вспомнился Киса Воробьянинов, то он даже не улыбнулся. И фамилия ему ничего не сказала, а я так вообще малость офигел, услышав, что Дмитрий Иванович рекомендует мне Петра Столыпина.
– Согласен, пригласи его в Питер, можно от моего имени, – кивнул брат. – И все-таки – хоть что-нибудь насчет нашей главной задачи ты мне сейчас сказать можешь?
А, ладно, подумал я. Хотелось, конечно, попридержать столь серьезную тему до более спокойных времен, но раз Ники неймется, то обеспечим его пищей для размышлений прямо сейчас.
– Могу, но пока только в самом общем виде, без конкретики. Наша с тобой главная задача состоит во всемерном укреплении самодержавия как краеугольного камня российской государственности. Делать это следует, опираясь на выработанную при активном участии широких слоев населения конституцию, а также всемерное развитие демократии, вплоть до создания выборного парламента.
– Че… чего? – охренел брат.
– Не понял? Вот и я надеюсь, что поначалу никто ничего не поймет. Если какое-то явление нельзя предотвратить, его надо возглавить. Но к более предметному разговору я буду готов только где-то через месяц, не раньше. Тут еще есть над чем подумать.
С одной стороны, я слегка лукавил, так как был готов аргументировать свои тезисы хоть сейчас. С другой – был абсолютно правдив. Подумать следовало, но не мне. Николаю действительно не помешает основательно поразмыслить перед разговором на столь серьезную тему.
Глава 38
Ажиотаж, связанный с воцарением Николая, утих только к середине октября. Только тогда свежеиспеченный царь пришел в себя настолько, чтобы задать мне в других условиях уже давно бы прозвучавший вопрос:
– Алик, а когда ты мне сделаешь автомобиль? Ведь обещал же. И почему ты у меня денег ни на что не просишь?
– Отвечаю в обратном порядке. Финансирование моего комитета из казны последнее время происходило дважды в год, в феврале и в июле. То есть просто пока не время. С автомобилем же дела обстоят так. Мой почти готов, и можно сразу отдать его тебе, но я бы не советовал. Наверняка в нем что-то окажется не так, придется дорабатывать, поэтому лучше потерпи до второго экземпляра.
– Долго!
– А ты разве куда-то спешишь?
– Э… у меня свадьба меньше чем через месяц, ты не забыл? И я хочу невесту сам отвезти под венец, а на мотоцикле это не очень удобно. Дай хоть на время, насовсем не прошу.
Все правильно, третий в мире мотоцикл принадлежал брату. Первый был сделан Даймлером еще в восемьдесят пятом году и ко мне никакого отношения не имел. Второй появился у матери за год до катастрофы, на самом деле это был просто мопед. И, наконец, полгода назад я сделал уже почти нормальный мотоцикл себе, но, увидев, какими глазами на него смотрит брат, подарил байк ему.
– Тогда, конечно, забирай, причем сразу по готовности, чтобы успеть хоть немного потренироваться перед катанием Риты. Кстати, а кто будет готовить твою свадьбу?
– Никто. Мы быстро повенчаемся в дворцовой церкви, а потом просто поужинаем у меня. Из приглашенных – только ты и баронесса фон Вейдлинг, она будет представлять родителей невесты. Мы считаем, что во время траура устраивать какое-то празднество нельзя.
– И правильно. Тогда я примерно неделю буду сидеть в Приорате допоздна, чтобы побыстрее закончить машину. Если что понадобится – звони или приезжай.
Как-то вечером, когда я вернулся из Приората не очень поздно, по дороге на третий этаж меня перехватил Боткин. После моей болезни его официально утвердили лейб-медиком, и теперь он мог довольно свободно общаться и со мной, и с Николаем.
– Ваше высочество, – спросил он, – не могли бы вы уделить мне немного времени?
– Сколько именно?
– Минут десять, если по минимуму, и несколько больше, если вы согласитесь выслушать все мои соображения.
– Полтора часа у меня есть, – вздохнул я. – Пойдемте.
Вообще-то была среда, а времени – без пятнадцати десять, но я решил, что в случае чего Юля может и немного подождать. Тем более не факт, что разговор с Боткиным окажется настолько секретным, что на нем не сможет присутствовать моя подруга.
– Ваше высочество, – начал Боткин сразу, как только мы зашли в мои комнаты, – убедите его величество выделить дня два, а то и три на углубленное обследование его здоровья.
– Что с ним?
– Не знаю, но оно мне не нравится. По-моему, государь болен. Вы не обратили внимания, что после катастрофы он почти все время выглядит слегка простуженным?
– Да, я это тоже заметил. Подозреваете что-нибудь серьезное?
– Подозревать можно что угодно, но я хочу знать, а для этого мне нужно время. Государь же заявляет, что времени у него нет.
Я чуть не ляпнул «врет, он просто врачей боится», но вовремя сообразил, что об императоре так лучше не говорить даже с близкими людьми. Тем более что Евгений Сергеевич и не сказать чтобы уж очень близкий.
– Хорошо, завтра с утра я с ним поговорю. Вас это устроит или надо срочно, прямо сейчас?
– Да безумной срочности тут нет. Но это еще не все.
– Слушаю вас.
– Ваше высочество, почему ваш комитет, именуемый «императорским научно-техническим», вовсе не занимается медициной – вы не относите ее к числу наук?
– Отношу, это же не религиоведение или астрология. Просто до сих пор не было человека, способного и согласного взять на себя работы в данном направлении. Так что, если вы не против и чувствуете себя в силах, я готов предложить вам должность куратора медико-биологических исследований в комитете.
– Это очень неожиданное предложение…
– Простите, а почему? Вы предложили, вам и работать. Согласны?
– Да, ваше высочество, я подойду к вам по этому поводу сразу, как только прояснится ситуация со здоровьем его величества.
К сожалению, она прояснилась очень быстро…
Зайдя с утра к Николаю, я убедился, что Боткин был совершенно прав. Брат явно простужен, кашляет, а приложив ладонь ко лбу, я убедился, что у него еще и температура. По ощущениям – что-то около тридцати восьми.
– Так, сегодня ты никуда не идешь, лежишь и лечишься. Завтра тоже. Послезавтра – не знаю, это уж как Боткин скажет, он сейчас придет.
– А как же…
– Никак. Ты что, хочешь свалиться прямо перед свадьбой? Нет? Значит, лежи и не вставай.
Николай послушался. Он действительно так и не вставал все три дня. До самой смерти.
Боткин сразу определил у него пневмонию, а на следующий день заявил, что она осложнена чахоткой. Которую, скорее всего, его величество получил давно, но после ушиба спины во время катастрофы ее развитие резко ускорилось. В это время каждая из названных болезней была очень опасна, а вместе они означали однозначный смертный приговор.
Мы с Маргаритой были рядом с братом до самого конца. Его императорское величество Николай Второй почил в бозе двадцать первого октября тысяча восемьсот девяностого года, процарствовав всего два с небольшим месяца и не успев ни короноваться, ни даже жениться. Получается, что в этой истории туберкулез подхватил не Георгий, который здоров как бык, собака. А Николай.
На похоронах смогла присутствовать маман – ее несли на носилках с крышей – вот уж не знаю, как они называются. Разговаривать со мной она не рвалась, я тем более. Она вообще не выдержала до конца церемонии, потеряв сознание.
Я выдержал.
Только вечером, уже у себя, наконец-то осознал, что все, к чему я готовился с детских лет своей здешней жизни, пошло прахом. Николай лежит в Петропавловской крепости, а я – император. Пока еще живой, но может оказаться, что это не очень надолго. Потому как почти для всего ближайшего окружения Георгий является гораздо более желанной кандидатурой, нежели я.
Маман меня, пожалуй, уже откровенно ненавидит. А с Жоржи у них все прекрасно. Все дяди сильно подозревают, кто настраивал против них Николая, и знают, что Георгий ни с кем из них спорить не будет. Да уж, в такой ситуации ни одна страховая компания меня не возьмет в клиенты. Сбежать, что ли, пока не прибили? Сначала в Штаты, там наложить лапу на свою часть золотых денег, а потом – в Новую Зеландию. Но – увы. Не получится. Да и не хочу я! Потому что не имею права. Раньше оно у меня, может, и было, а теперь кончилось. Как там говорили в старину? «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день». И хватит ныть, приказал я себе, это мы еще посмотрим, кто раньше отбросит копыта. Что надо делать, чтобы повысить вероятность выжить? Как можно быстрее заиметь наследника, который не будет столь удобной фигурой для всех моих врагов, как Георгий. И коли начнется какое-нибудь подозрительное шевеление, прибить этого братца к чертовой матери! Причем самому. Бешенство, например, если тянуть с прививкой до появления первых симптомов, смертельно даже в двадцать первом веке, не то что сейчас. А передаваться оно может не обязательно через укус – через укол или царапину тоже. Но это на крайний случай, а пока нужно как можно быстрее жениться. И не слезать, блин, с молодой жены, пока она не забеременеет! Где взять невесту? Да прямо здесь, в Гатчине, на первом этаже Арсенального каре. Маргарита уже приняла православие, теперь ее зовут Анна Федоровна. Сходить, что ли, сделать предложение, пока не испугался и не передумал? Тем более что Николай перед смертью явно пытался что-то такое сказать. Значит, решено – иду прямо сейчас.
Эпилог
– Мне кажется, господа, вы понимаете, по какой причине мы здесь сейчас собрались, но я все равно назову ее. Положение Александра довольно сложное, и это еще мягко сказано. И, значит, наше с вами тоже. Что будем делать?
Петр Маркелович Рыбаков замолчал и поднял взгляд от лежащих перед ним бумаг на собеседников.
– Если я правильно понимаю ситуацию, то сейчас наибольшую опасность для его величества представляет Георгий, – осторожно начал Михаил Рогачев. – Причем даже не столько своими желаниями, сколько самим фактом существования и действующих правил престолонаследия.
– Сергей?
– Мне нечего добавить, я с Мишей согласен.
– И я тоже, – подвел предварительный итог Рыбаков. – И считаю, что нам нужно начинать действовать, не дожидаясь прямых указаний от его величества. Это как раз тот случай, когда от нас требуется разумная инициатива. Раз тут происходит что-то вроде военного совета, то первым должен высказаться самый младший. Так как по должностям мы практически равны, то по возрасту. Сергей, ваше слово.
– Ну… чего тут особенно говорить-то? Ликвидировать такую фигуру, как вами названная, не так уж просто. И гораздо труднее будет не оставить никаких следов. Надо думать.
– Михаил?
– Согласен, только хочу добавить, что операцию надо сразу планировать руками революционеров, без всяких «якобы».
– Эх, молодежь… вам бы только побыстрее шею кому-нибудь свернуть, а о последствиях кто думать будет? Придется мне, раз вы не хотите. Чем, по-вашему, Михаил, которому еще пять лет до совершеннолетия, лучше Георгия? Тем, что вместо него будет править опекун, и, скорее всего, им станет великий князь Владимир Александрович? Как бы нам хуже не было от такого-то правления.
– И что вы предлагаете?
– Для начала – внимательно прочитать текст учреждения об императорской фамилии в редакции от тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Потом прикинуть, какая из причин потери прав наследования престола может быть наиболее просто реализована.
– А Михаил?
– В моем варианте Александр сам назначит ему регента на случай своей гибели и тем самым сведет ее риск к минимуму. В общем, раз у вас не рождается никаких планов, то послушайте, что придумал я. Воплотить подобное в жизнь будет непросто и без вашей помощи тут никак не обойтись, но результат того стоит. Итак…
Bashka__7 для Spaces.ru










Андрей Феликсович Величко


Чужое место (СИ)


 Продолжение "Юрьева дня"

Пролог
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Глава 30
Глава 31
Глава 32
Глава 33
Глава 34
Глава 35
Эпилог
 

     Пролог 

Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский, он же германский император Вильгельм Второй, задумчиво смотрел в окно на медленно проплывающие за ним осенние пригороды Берлина. До конца поездки оставалось немного, и поезд ощутимо замедлил ход.
Ну что за незадача у этих русских, который раз мысленно сокрушался Вильгельм. Только успел вернуться домой с похорон Александра Третьего, и почти сразу пришлось ехать обратно, хоронить Николая Второго. Жалко Ники, хороший был мальчик. В смысле политических взглядов его брат ничуть не хуже, а в чем — то даже и лучше, вот только… как там говорят русские… а, вспомнил: ему палец в рот не клади. Да уж, лучше не стоит. Хорошо хоть он отлично понимает всю сложность своего положения и готов принять необходимые меры. А то ведь дело может кончиться совсем плохо.
Сейчас намечающийся союз Германии и России для Англии, пожалуй, не менее опасен, нежели едва не состоявшийся союз Франции и России в самом начале текущего века. Сорвать его удалось, только организовав убийство Павла Первого. Сами островитяне пачкаться не любят, предпочитают задействовать чужие руки. Тогда нашли недовольных Павлом, благо их даже особо искать не пришлось, на императора были обижены многие. Александр тоже не пользуется сколько — нибудь заметной любовью в высшем свете, но хорошо хоть, что по характеру это совсем не бедный Павел. Об такого можно невзначай и зубы обломать. Но все же опасность велика. Хорошо бы ему, Вильгельму, не пришлось примерять к себе возглас Наполеона, когда до него дошла весть об убийстве русского императора — «англичане промахнулись по мне в Париже, но попали в Петербурге!».
Однако, дабы зря не дразнить гусей в столь сложной обстановке, они с Александром решили, что примерно на полгода движение в сторону сближения России и Германии лучше приостановить, ограничившись только совсем уж назревшими вопросами типа таможенных пошлин. Более того, было решено делать вид, что и личные отношения между императорами далеки от идиллических. Так, Вильгельм на свадьбу своей младшей сестры не поедет. Якобы потому, что не понимает такой странной поспешности Александра, да и вообще не одобряет женитьбу молодого императора именно на невесте своего только что скончавшегося брата. Ха, да чего ж тут, если вдуматься, не одобрять! Александр сразу нашел едва ли не идеальный выход из положения и для себя, и для него, Вильгельма. И даже для Маргариты, которой он, кажется, нравился не меньше брата еще до свадьбы. Просто Марго понимала свою ответственность перед рейхом и не давала воли чувствам. Кроме того, она слегка побаивалась Александра, но сейчас у девочки хватило ума согласиться на предложение мгновенно, не разводя обычных женских соплей. Хотя Людмила, присутствовавшая при этой сцене, сообщила, что Риточка упала его величеству на грудь и разрыдалась. Ладно, на грудь — это ее личное дело, лишь бы побыстрее упала на то, что пониже. Александру срочно нужен наследник.
Против воли мысли Вильгельма свернули от высокой политики к несравненной Людмиле. Какая женщина, вот уж у кого есть за что подержаться! И в умениях ей не откажешь. Жаль, что она осталась в России, но ничего, он же туда наверняка приедет, и не раз. Да и Людмиле ничто не мешает иногда посещать Берлин, повод найти нетрудно.
     Глава 1 

Даже еще толком не проснувшись, я вспомнил, что сегодня какой — то особенный день, но вот в чем именно эта особенность, сразу сообразить не удалось. Для этого требовалось проснуться окончательно, а мне не хотелось. Все — таки я вчера и лег довольно поздно, и уснул далеко не сразу, потому как перед сном пришлось основательно поработать. Мне нужен наследник, вот я и прикладывал максимум усилий для его скорейшего появления. Рита тоже умаялась — обычно она вставала рано, а сейчас вон, уже девятый час. И ничего, сопит потихоньку в две дырочки.
Ладно, хватит дрыхнуть, дел полно.
Я попытался встать, не разбудив бывшую мартышку, но это мне не удалось.
— Что, уже утро? — сонно спросила она. Потом глянула на большие часы, рядом с которыми у нас всю ночь горели две маленькие лампочки дежурного освещения. Две — это для надежности, лампы в этом времени были так себе и часто перегорали. Рита, как выяснилось, побаивалась спать в полной темноте, а жечь всю ночь какую — нибудь лампадку я не хотел, продукты ее горения здоровья точно нам не добавят. Да и мне свет не помешает из соображений безопасности, а то в полной темноте еще и пистолет не сразу найдешь в случае чего. Я, конечно, понимал, что это уже отдает паранойей, но на моем месте параноиком мог стать любой.
Рита тем временем откинула одеяло и совсем было собралась встать, но тут вдруг обнаружила, что она голая, ойкнула и подтянула край одеяла к подбородку. Да уж, это не Людочка и не Юля.
Поначалу Маргарита вообще считала, что сексом следует заниматься в ночных рубашках, причем сама надевала изделие, с моей точки зрения более похожее на комплект химзащиты, нежели на деталь ночного туалета. Хорошо хоть, что от этого ее удалось отучить довольно быстро, и теперь супружеские обязанности мы исполняли в обнаженном виде, а потом Рита просила меня отвернуться и напяливала свою хламиду. Однако этой ночью она настолько утомилась, что уснула, не успев совершить обязательный ритуал.
— Алик, отвернись!
— А может, не надо? — предположил я. — Давай еще немного поработаем, а потом одевайся на здоровье, и можешь не спешить.
Рита хихикнула. Она уже поняла, зачем неподалеку от кровати висит большое зеркало, но против не была. Главное, приличия соблюдены! Муж отвернулся, а то, что так ему все видно даже лучше, про это в правилах ничего не сказано, и, значит, можно одеваться неторопливо, в процессе чего принимать весьма интригующие позы.
В общем, утро немного затянулось, и вспомнить, чем таким особенным сегодняшний день отличается от всех прочих, удалось только за завтраком.
Отличие было довольно существенным — сегодня мне исполнялось девяносто лет. Мне — это имеется в виду не только Алику Романову, но и Сан Санычу Смолянинову вместе с ним. Шестьдесят восемь с половиной лет там, двадцать один с половиной год здесь — в сумме как раз получается круглая цифра. Правда, не такая, как будет через десять лет, но до той еще дожить надо, и не факт, что получится, а до этой вроде уже получилось.
Надо сказать, что все лично знакомые мне императоры тратили на управление государством значительно больше времени, чем я. Мой распорядок скорее напоминал тот, что был у Николая Второго в той истории, про которую я только читал. То есть с десяти утра и до двух, это максимум, но столь загруженные дни случались не так уж часто.
Вот только свободное время я проводил не так, как Николай в том варианте своей жизни. Я не торчал все время около жениной юбки, почти не принимал родственников, не бегал по парку с фотоаппаратом, не охотился на оленей и не стрелял ворон. Потому как тратить очень дорогое время на всякую ерунду я не любил еще в прошлой жизни. И уж тем более не собирался начинать в этой.
Доклады министров теперь принимались в письменном виде, за исключением всего четверых — Вышнеградского, Витте, военного министра Ванновского и председателя комитета министров Бунге. Все остальные представляли свои отчеты в виде красиво оформленного документа. Я брал бумаги, благодарил очередного министра за усердие, а сразу после его ухода ко мне заходил кто — нибудь из секретариата и забирал доклад.
На следующий день его мне приносил Бунге. Первым делом я смотрел в правый нижний угол последнего листа, где оставлял краткую резолюцию глава моего секретариата Столыпин. Обычно там красовалось нечто вроде «С/Б 90», что означало «словоблудие на девяносто процентов». После чего поднимал взгляд, и Николай Христианович в нескольких предложениях пересказывал мне то, что, по его и Столыпина мнению, словоблудием не являлось.
То, что в результате текущее управление империей на самом деле осуществляли эти двое, меня волновало не очень. Во — первых, скоро управляющих станет существенно больше, это пока, в переходный период, их так мало. Во — вторых, я был убежден, что император вообще текучкой заниматься не должен. И не только потому, что это не царское дело. Главная причина — дела нужно поручать специалистам, работающим по заранее утвержденному алгоритму. А самодержец должен вмешиваться только тогда, когда задача, подлежащая решению, за рамки этого самого алгоритма выходит. Ну или в тех случаях, про которые Николай Первый как — то сказал — «кроме закона, должна быть еще и справедливость».
Так вот, после обеда я был более или менее свободен и мог заниматься тем, что считал наиболее важным. Здесь немалое место занимали вопросы личной безопасности.
Все оперативные работники канцелярии или, точнее, «канцелярии», в поте лица наблюдали за революционерами. Причем как это у меня хватило ума не пытаться привлечь на свою сторону Владимира Ульянова! А ведь была такая мысль. И что бы я теперь делал, если только на пригляд за одним Морозовым, то есть теперь уже Кориным, были постоянно задействованы четыре человека? Да еще двоих — троих приходилось привлекать от случая к случаю. А вы что думали — человека, вполне заслуженно получившего пожизненный срок, после помилования можно оставить без плотного присмотра, несмотря на то, что его воззрения изменились? Это, дорогие мои, будет идеализм. Или, если по — простому, то дурость. Так вот, еще и Ульянова моя служба просто не потянула бы. Ей и без него хватало дел с теми, кто сейчас был действительно опасен. Причем это были не только революционеры, но и жандармы.
Насколько я себе представлял текущую обстановку, никто из великих князей, желающих лицезреть на троне вовсе не меня, а совсем даже Георгия, не обладал достаточной решительностью, чтобы самому возглавить заговор. Это были, мягко говоря, далеко не декабристы и даже не братья Орловы. Но вот с одобрением отнестись к тому, что всю работу за них сделает кто — то другой, они вполне могли. И почему бы тогда каким — нибудь карьеристам из жандармерии или даже гвардии не подсуетиться в расчете на будущие милости? Тем более что и англичанам я не больно — то приглянулся, а это означает, что у заговорщиков, коли уж они появятся, финансовых затруднений точно не будет.
Среди жандармов лично на меня пока работали только начальники московского и питерского охранных отделений. И если Бердяеву я верил, несмотря на то, что отношения между нами более походили на стандартные служебные, нежели на что — то более дружеское, то Секеринскому, с которым вроде как приятельствовал — не очень. И не потому, к этому меня склонили какие — либо подозрения или даже факты, а просто так. Вообще — то «просто так» — это на самом деле довольно весомый довод, но тут было еще одно соображение.
Даже ближайшие соратники — Рогачев, Рыбаков и Зубатов — и то после моего воцарения не сразу адаптировались. Петр Маркелович несколько дней подряд именовал меня исключительно императорским величеством и только после третьего напоминания, причем уже довольно раздраженного (ну вы еще мой полный титул зачитайте, совсем весело станет!) вернулся к обычному обращению «Александр». Михаил с Сергеем тоже начали было называть меня на «вы» и вернулись к обычному обращению лишь по моей просьбе, да и то не сразу. Секеринский же делал вид, что ничего особенного не произошло. Подумаешь, был великим князем, стал цесаревичем, теперь вон вообще император — чего тут такого — то? В его обращении со мной по — прежнему чувствовался оттенок снисходительности. Оно бы и хрен с ним, я в этом отношении человек не гордый, но такое поведение в теперешнем времени было несколько нехарактерным. Поэтому обязанности я распределил примерно так.
Секеринский присматривал за питерскими революционерами, а Рыбаков по мере возможностей — за ним. Михаил старался быть в курсе того, что происходило в высшем свете столицы — в основном через своих знакомых балерин и певиц, коих у него оказалось неожиданно много. Бердяев занимался московскими террористами, Зубатов ему помогал и, кроме того, по моему специальному указанию пытался разузнать, что связывает брата Жоржи с московским генерал — губернатором великим князем Сергеем Александровичем.
Дело было в том, что братец как — то подозрительно зачастил в Москву. Ладно, когда он остался там с раненой матерью, это было более или менее понятно. Но она давно вернулась в Питер и сейчас живет в своем Аничковом дворце. Теоретически и Георгий проживает там же, но больше половины своего времени он проводит в первопрестольной. Чего ему там вдруг понадобилось? Меня, честно говоря, удивляло, почему Зубатов этого до сих пор не выяснил, и на всякий случай я поручил Рыбакову попытаться узнать, в чем дело.
— Нет нужды, Александр, — спокойно заявил мне канцелярист. — Я это и так знаю.
— Да? Очень интересно. Может, со мной поделитесь?
— Слушаюсь. Сергей не смог найти причин взаимного интереса вашего брата и московского генерал — губернатора просто потому, что этого интереса нет. Георгий ездит в Москву не к Сергею Александровичу, а к живущей там женщине. Насколько я знаю, он уже почти дозрел до того, чтобы просить вашего разрешения на брак с ней, но пока побаивается. Он знает, что вы всегда носите с собой заряженный пистолет.
Я пожал плечами — что за ересь? Если паче чаяния он соберется жениться на какой — нибудь неравнородной особе, а других в Москве сейчас нет, то чего в него тогда стрелять — то? Да его за это обнимать и целовать надо, ибо он теряет права на престол!
Но тут меня охватило ужасное предчувствие.
— Его женщина — это…
— Да, Александр. Марина.
У меня потемнело в глазах.
— Это ты все подстроил, старый интриган! — рявкнул я, потеряв самообладание.
Канцелярист молчал, а я, с немалым трудом взяв себя в руки, пробормотал:
— Извините, Петр Маркелович. Такая новость, что не получилось сдержаться. Я не хотел вас оскорбить, но узнать подробности все же хочу.
— Разве вы меня оскорбляли? По — моему, «старый интриган» в ваших устах — это комплимент. Хуже было бы, считай вы меня молодым недотепой. Подробности же состоят в том, что идея действительно была моя, но к исполнению в равной мере приложили руки все трое.
— Но почему обязательно Марина?!
— Потому что у любой другой не было бы шансов. Вы же знаете, как Георгий всю сознательную жизнь вам завидовал и мечтал хоть в чем — то превзойти! Сами мне рассказывали, а я потом проверил через прислугу. И против шанса отбить у вас любимую женщину он устоять не смог, а потом против ее обаяния — тоже. Ну, а я взял на себя смелость от вашего имени пообещать Марине, что после того, как у вас родится второй наследник, вы признаете этот морганатический брак великокняжеским, восстановите Георгия как члена императорской фамилии и позволите супругам вернуться в Россию. Более того, вы не прекратите выплачивать ему положенное содержание. Второй наследник — это для гарантии, мало ли что с первым случиться может.
Минут пять я молчал, стараясь переварить услышанное. С одной стороны, ребята молодцы, одним геморроем, похоже, станет меньше. С другой же…
— Петр Маркелович, а почему я обо всем этом узнал только теперь?
— Извините, Александр, но вы даже сейчас восприняли мое сообщение весьма эмоционально. Три месяца назад, когда все только начиналось, а ваша боль от недавней утраты была сильнее, от вас могли поступить указания, кои привели бы к неудаче.
— Ага, и вы, значит, на всякий случай решили не ставить в известность столь неуравновешенную личность, как императора.
— Не мы, ваше величество, а я. Это была моя инициатива, а Сергей с Михаилом только согласились с ней, да и то их пришлось долго убеждать. Готов понести наказание.
— Зря готовы, его не будет. Это была моя ошибка, что не предвидел подобной ситуации, и сейчас я ее исправлю. Значит, отныне всем вам строжайше воспрещаются любые умолчания! Даже из самых лучших побуждений. Даже если вы будете уверены, что знание меня погубит, а незнание спасет, все равно. Сначала доклад, а после его утверждения — действие. Если ситуация требует немедленного реагирования, то можно сначала действовать, а потом докладывать, но без задержки и с обязательным обоснованием именно такого варианта. Вам все понятно?
— Да, ваше императорское величество.
— Очень хорошо. И доведите мой приказ до Михаила с Сергеем. В письменном виде, под роспись, копий не снимать, единственный экземпляр в особый архив. Но, разумеется, лично с каждым я тоже побеседую. Далее. Все ваши обещания Марине я подтверждаю. Для негласного разрешения на морганатический брак встреча ни с кем из них не нужна, хватит письма, подписанного обоими. И, наконец, ответьте мне еще на один вопрос. Как получилось, что вы, прожженная канцелярская крыса — это тоже комплимент — оказались столь сведущи в тончайших, так сказать, движениях души? Почему этого не смогли сделать Сергей с Михаилом, они же моложе, и им, наверное, ближе подобные вопросы?
— Да потому, Александр, что они действительно моложе. И не любили, извините за высокий стиль.
— А вы, значит, сподобились…
— Совершенно верно. Но мне, в отличие от вас, тогда не хватило ума и силы воли сразу согласиться с неизбежностью разрыва. Я трепыхался, делал ошибки и в конце концов и потерял женщину, и загубил карьеру. А иначе почему я, по — вашему, после двадцати лет службы оставался коллежским регистратором?
— Действительно, но я в детстве просто не разбирался в вопросах чинопроизводства, а потом не обращал внимания по привычке. В общем, ваши действия я одобряю. Можете прямо сейчас начинать думать, какой классный чин вам больше нравится и какой орден к нему более всего подойдет. Кроме, разумеется, высших в империи.
Когда канцелярист ушел, я задумался. Да, если кто здесь и виноват, то исключительно бывший цесаревич, а ныне император Алик Романов, он же Александр Четвертый. И дело даже не в том, что я заранее не отдал приказ о недопустимости подобного. На то приказы и существуют, чтобы их нарушать. Но вот сейчас мне, например, захотелось выяснить, что за романтическая история приключилась в молодости с Петром Маркеловичем. Что, все случилось прямо как в песне — «он был титулярный советник, она генеральская дочь»? Не помешало бы узнать. И не от него, так как он беспристрастным тут быть не может. Так к кому обратиться?
Короче говоря, нужно еще одно подразделение, с моей канцелярией никак не связанное. Но способное быстро представить ответы на вопросы, касающиеся персон из той самой канцелярии. Причем желательно, чтобы ответы появлялись еще до того, как я успею задать вопросы.
     Глава 2 

После сообщения Петра Маркеловича я слегка воспрянул духом и перестал видеть все в черном цвете настолько, что смог внимательно, а не как до этого выслушать очередной доклад военного министра Ванновского. Тем более что он был посвящен довольно интересной теме — итогам конкурса на магазинную винтовку для русской армии. Ее еще называли малокалиберной, потому как три линии действительно меньше, чем четыре, как у берданки.
Я, честно говоря, в этот вопрос до сих пор почти не вмешивался. Во — первых, потому, что не чувствовал себя таким уж крупным специалистом в оружейном деле. В конце концов, мосинка не так уж плохо служила русской армии более полувека. Во всяком случае, проигрыш русско — японской войны произошел вовсе не из — за каких — то недостатков этого оружия. Кроме того, конкурс происходил тогда, когда я и без него был сильно занят, так что мне удалось только слегка помочь Мосину в его личных делах, и более ничего.
Рогачев по моему заданию узнал, что муж любимой женщины Сергея Ивановича зовется Николаем Арсеньевым, он потребовал за развод пятьдесят тысяч рублей и в данный момент находится в Санкт — Петербурге. После такой информации вопрос, заслуживает ли он уважения, отпал сам собой. В принципе, конечно, можно было бы ему заплатить, как это сделал сам Мосин в иной истории, но меня одолела жадность. Она прямо — таки вопила, что нельзя поощрять торговлю женами по таким диким ценам, и вообще это аморально.
Я выбрал момент, когда начальник отцовской охраны генерал Черевин только — только похмелился и пребывал в полной гармонии с мирозданьем, и рассказал ему эту романтическую историю, совсем чуть — чуть ее приукрасив.
— Не могли бы вы помочь мне как — то уговорить этого мерзавца согласиться хотя бы на десять тысяч? — с невинным видом вопросил я. — У меня просто больше нет денег (я, разумеется, врал), а Мосин — талантливейший оружейник, и он мне нужен в наилучшем душевном состоянии.
— Что? — возмутился бравый генерал, известный, кроме каждодневного пьянства, своим рыцарственным отношением к женскому полу. — Деньги этому негодяю, позорящему высокое звание русского дворянина?! Ну надо же, собственной женой торгует, скотина. Ничего, ваше высочество, я сегодня же с ним побеседую. Все равно его величество никуда не собирается, срочных дел быть не может, поэтому прямо сейчас выезжаю.
Ну, предположим, отъехал он не прямо сейчас, а часа через два, успев за это время собрать себе в компанию четырех казаков из отдыхающей смены лейб — конвоя и принять не то сто пятьдесят, не то двести грамм для дальнейшего поднятия настроения. Но на результате его визита задержка никак не сказалась. Не знаю уж, какими именно словами или жестами Петр Александрович убеждал скотину Арсеньева, но пассия Сергея Ивановича уже через неделю совершенно бесплатно получила согласие мужа на развод.
С патроном получилось примерно так же, как и с винтовкой. Роговцев был согласен, что для магазинной винтовки рант как минимум бесполезен, и принял на веру, что для автоматической он станет откровенно вредным, но единственный аргумент за рант перевешивал все, что были против него.
— Цена, — объяснил мне полковник. — Вы не обратили внимания, насколько дорогими получаются патроны для вашего пистолета?
— Обратил, но решил, что это из — за их нестандартности.
— Она тоже внесла свою лепту, однако главное — форма. По моим подсчетам, безрантовый патрон для винтовки будет обходиться в три с половиной, а то и четыре раза дороже, чем обычный. Кроме того, в России очень мало оборудования, на коем можно делать такие патроны.
Выслушав полковника, я вздохнул и отложил вопрос с более прогрессивным патроном на будущее.
Конкурс проходил без всякого моего участия — сначала катастрофа царского поезда, а потом смерть Николая не дали мне отвлечься еще и на него. И вот теперь я слушал доклад о результатах.
По словам Ванновского выходило, что финалистки, то есть винтовки Нагана и Мосина, практически равноценны, причем нагановская даже немного лучше, но комиссию подкупила более низкая цена мосинки, хотя он, Ванновский, был против. Теперь требуется высочайшее утверждение.
— Разумеется, оно будет. О чем тут думать? Мосинские винтовки, сделанные руками учеников на старом оборудовании в Ораниенбауме, как минимум на равных конкурировали с изготовленными на одном из лучших европейских заводов! Для российских условий это решающее преимущество. С этим разобрались, теперь давайте перейдем к названию и вознаграждению авторам. Что за «комиссионная винтовка»? Почему не мосинская?
— Потому что в конечном варианте присутствуют еще и детали, разработанные полковником Роговцевым и Леоном Наганом.
— Роговцев не против того, чтобы винтовка называлась «мосинской». А что придумал Наган — способ крепления пружины в магазине и чуть более удобную обойму? При том, что и мосинская вполне приемлема. И за это ему двести тысяч, а Сергею Ивановичу — всего тридцать? Извольте обосновать ваше предложение.
— Все детали винтовки Нагана защищены патентами, а Мосина — нет. Кроме того, он в процессе работы получал жалованье.
— И успел наполучать на сто семьдесят тысяч разницы? И почему нет наших патентов?
— Капитан Мосин отказался их брать, ваше императорское величество.
— Правильно, он же работал по государственному заказу. Не его это дело. Вот я и спрашиваю, почему государство в вашем лице прошляпило этот вопрос? Ведь Наган тоже кое — что у Мосина позаимствовал, но платить не собирается. Короче говоря, мои решения таковы. Первое. Изделие будет называться «винтовка Мосина образца девяносто первого года». Сокращенно — ВМ?91. Второе. Сергею Ивановичу — двести тысяч, Нагану — пятьдесят, и ни копейкой больше. Если считаете, что мало, доплачивайте из своих средств. Или наймите приличных юристов, которые найдут пути обхода его патентов. В этом, кстати, я вам могу помочь.
— Но ведь так мы испортим отношения с одним из лучших мировых оружейников!
— Значит, надо прилагать больше усилий, чтобы отечественные оружейники побыстрее вошли в число лучших. Наверное, придется мне, раз у вас это не получается.
Ну да, тоже мне, нашел министр лучшего. Он своего Нагана случайно с Браунингом или братьями Маузерами не перепутал? А ведь не зря Петр Семенович так за бельгийца болеет, ох не зря. То есть скорее всего не даром. Небось уже предвкушал немалый откат, а тут вдруг на тебе — такой облом! Похоже, пора начинать прикидывать, кого назначить военным министром вместо него. А то, что Наган может обидеться, так это пусть себе на здоровье. В крайнем случае в русской армии со временем появится револьвер или даже пистолет имени кого — нибудь другого, а пока она и смит — вессоном обойдется. Не припоминаю я, чтобы степень совершенства армейского короткоствола оказала хоть какое — то влияние на ход хоть одной войны. Японцы со своим далеко не идеальным пистолетом «Намбу» в начале второй мировой очень бодро накостыляли англичанам и американцам, а немцев чуть позже великолепный «Вальтер П 38» не спас от поражения в сорок пятом.
Вообще, конечно, военного министра пора было менять, но без спешки — требовалось учесть три соображения. Первое — иметь в виду «эффект качелей». Название я придумал сам, а суть этого эффекта состояла вот в чем. Во всей более или менее известной мне русской истории, если один правитель, так сказать, предоставлял какую — то свободу, то в явно избыточных количествах. Поначалу это действительно давало некоторые плюсы, но потом начинался махровый бардак. Естественно, следующий правитель пытался навести порядок — но всегда заходил в своих благих начинаниях слишком далеко.
Екатерина Вторая совершенно распустила дворянство, из — за чего Павел решил все отыграть назад. Больно резко взялся, прибили.
Александр Первый правил, как он сам сказал, «по законам и сердцу Екатерины Великой», и бардак в конце его царствования был просто выдающимся, а завершилось оно восстанием декабристов. Это очень не понравилось наследнику, и Николай Первый принялся закручивать гайки, в чем явно перестарался.
Александр Второй решил начать демократизацию общества, и чем оно все кончилось, я видел сам. Хорошо хоть его почти вовремя грохнули, «перестройка» не успела привести к катастрофе, как несколько позже в Советском Союзе. Отец вознамерился навести порядок, и в некоторых областях это ему удалось, однако из — за избыточности усилий быстро проявились негативные последствия. За время его сравнительно недолгого правления количество научных звезд первой величины, сбежавших за границу, было максимальным. И это мы с братом еще успели привести в приемлемый вид «указ о кухаркиных детях», а то ведь было бы еще хуже.
То есть политика всегда с большим размахом качалась от устроения разнузданного бардака к наведению чуть ли не лагерного порядка, всякий раз со свистом проскакивая положение равновесия, наиболее предпочтительное для развития государства.
Ну то есть прямо как качели.
Нечто похожее, только в меньших масштабах, имело место и в военном ведомстве. Предыдущий министр, Милютин, сделал много полезного, но основательно развалил дисциплину среди офицерского состава. Нынешний, Ванновский, навел и неустанно поддерживал порядок с жесткой регламентацией всего подряд, который многие, чье мнение я считал возможным учитывать, называли кладбищенским.
Второе условие из тех, что требовалось соблюсти, состояло вот в чем. Новый министр должен быть моим человеком! А то ведь в свое время Лаврентий Павлович Берия недооценил возможностей армии во внутренней политике, понадеявшись исключительно на органы, за что и поплатился жизнью. Нет уж, я таких ошибок повторять не хочу.
И, наконец, условие номер три — кандидат должен по опыту, свойствам характера и по умственному развитию соответствовать высокому посту. Например, Драгомиров — опыт есть, да еще какой, с мозгами все более чем в порядке, но больно уж увлекающийся человек. Из совершено справедливой посылки о важности воспитания высокого боевого духа войск он сделал вывод, что все остальное вообще дело десятое. И, главное, не жалел энергии на пробивание своей точки зрения! Попутно при всяком удобном случае заявляя о бесполезности пулеметов и командно — штабных игр. Вот его бы с Куропаткиным сложить в одну посуду и взболтать до равновесного состояния, а потом снова разделить — получилось бы сразу два прекрасных министра обороны. Но — увы, требуемый миксер не был изобретен даже в двадцать первом веке, и уж тем более его нет сейчас. Присмотреться, что ли, к Редигеру? Правда, он пока всего лишь полковник, но мне ведь не завтра военного министра менять. Года два — три пусть еще поработает, а за это время нужный кандидат вполне сможет подрасти в чинах, особенно при высочайшей поддержке, а уж мне — то ее обеспечить нетрудно, должность позволяет.
Сразу после беседы с военным министром меня ждал подарок на своеобразный юбилей, известный только мне. В коридоре ошивалась Людмила, старательно делавшая вид, что она здесь оказалась совершенно случайно. Моя бывшая ненаглядная теперь была при императрице не только личным парикмахером и визажистом, но и кем — то вроде постоянной няньки.
— Ох, ваше величество, — громким заговорщическим шепотом возопила мышка, — труды — то ваши неустанные наконец — то успехом увенчались! Риточка сама еще не понимает, но я думаю, что она уже ждет ребеночка.
     Глава 3 

Борис Григорьевич Луцкой смотрел на письмо, пытаясь сообразить — кто же это может писать ему из Берлина? Почему — то молодому человеку показалось важным понять это еще до прочтения послания. Но ничего хоть сколько — нибудь убедительного в голову не приходило, и Борис вскрыл конверт. Внутри оказался еще один, только с его именем и фамилией, написанными по — русски. Вскрыв и этот, Луцкой начал читать, но сразу же со словами «что за дурацкий розыгрыш» отложил бумагу. Ибо прочесть он успел вот что:
«Здравствуйте, уважаемый Борис Григорьевич. Мы с вами никогда не встречались лично, но я недавно узнал о ваших работах в области двигателестроения, а вы тоже наверняка слышали обо мне хоть краем уха. Зовут меня Александр Александрович, фамилия Романов, и в настоящий момент я занимаю должность российского императора. У меня к вам следующее предложение»…
Дальше Борис поначалу читать не стал, но потом его разобрало любопытство. Чего хочет этот неведомый мистификатор?
Правда, приписка в самом конце письма заставила слегка усомниться в правильности первого впечатления. Она гласила:
«Если вы захотите удостовериться в том, что данное письмо не есть глупый розыгрыш или даже попытка какого — то жульничества, то в любое удобное вам время зайдите в российское консульство, оно недалеко от вашего дома. Там просто назовите свое имя, фамилию и послушайте, что вам скажут».
Действительно, подумал Луцкой, идти от силы минут двадцать. Правда, сегодня воскресенье, но в письме четко сказано — в любое время. Так будет даже лучше, дальше привратника, или кто там у них будет на входе, сведения о том, как меня разыграли, не уйдут.
Однако после похода в консульство Борис уже не считал письмо мистификацией. О его приходе доложили наверх сразу, и уже минут через пять к нему спустился пожилой чиновник, представившийся дежурным делопроизводителем Коровиным. После чего извинился за отсутствие консула в связи с выходным днем и спросил, чем он может быть полезен уважаемому Борису Григорьевичу.
Вот тут Луцкой убедился, что письмо если и было розыгрышем, то уж во всяком случае не дурацким и далеко не дешевым. Ибо назвал он при входе только имя и фамилию, а про отчество ничего не сказал. Однако что теперь говорить — то? Хм, а почему бы и не сказать все как есть…
— Понимаете, мне пришло довольно странное письмо, и там в числе прочего сообщалось, что убедиться в его серьезности я смогу здесь.
— Совершенно верно. Я уполномочен заверить, что письмо действительно отправлено той самой высокой особой, чья подпись там стоит. Хотя и не знаю, чья именно, но распоряжение пришло к нам за личной подписью самого Николая Карловича Гирса. В нем требуется подтвердить подлинность полученного вами послания и при необходимости оказать любую входящую в нашу компетенцию помощь, включая финансовую. Правда, если вам потребуется более десяти тысяч марок, придется обратиться к послу в Берлине. Будьте уверены, он примет вас без всяких задержек.
— Спасибо, — пробормотал ошарашенный Луцкой, — мне сейчас ничего не надо… может быть…
— Если что потребуется, заходите, не чинясь, — напутствовал его на прощание Коровин. Еще бы, в письме из МИДа было черным по белому написано, что о работе консульства там составят впечатление по рассказу Луцкого.
Как он дошел до дома, Борис не помнил, да и весь остаток дня прошел в перечитывании письма. Если оно действительно написано рукой императора, в чем вроде уже не приходится сомневаться, то до чего же интересный человек сидит сейчас на российском троне!
Во — первых, с хорошим инженерным образованием. Во — вторых, что вовсе уж неожиданно, с неплохим чувством юмора! И он собирается построить большой и оснащенный по последнему слову техники завод по производству двигателей внутреннего сгорания, на который ему нужен главный инженер. Оклад — для начала три тысячи рублей в месяц. Ого, подумал Луцкой. Вдвое больше министерского и втрое — того, что он получает здесь. Из начальства — только директор завода, кандидатура которого будет согласована с ним, и сам император. Неустойку Нюрнбергской машиностроительной компании, где Луцкой уже почти год работает главным инженером, выплатит император из своих средств. Кроме того, он просил передать руководству компании, что если оно не полезет в бутылку и не станет хлопать ушами (именно так император и написал), то при высочайшем содействии сможет получить весьма выгодные заказы в России.
Директор, выслушав Бориса и в тот же день получив подтверждение серьезности намерений русской стороны в консульстве, заявил, что неустойку компания требовать не будет. Александр, еще не будучи не только императором, но даже наследником престола, уже имел авторитет как разработчик двигателей внутреннего сгорания, а его научно — технический комитет давно доказал, что может являться выгодным и надежным партнером. В силу чего упускать столь удобный случай закрепиться на русском рынке руководствосовершенно не желало и сразу сообщило об этом в Петербург.
Луцкой из принципа поехал на родину за свой счет, хотя дорогу ему предлагали оплатить и русские, и немцы. Ну вот уж нет, подумал тогда Борис, я все же успешный инженер, а не какой — то нищий, не имеющий денег на билет первого класса в поезде Берлин — Санкт — Петербург.
В поезде Борис познакомился с морским офицером, капитаном цурзее Альфредом Тирпицем, тоже направляющимся в Россию. Поначалу моряк, узнав, что молодой инженер — русский, попытался расспросить его о последних новостях из Санкт — Петербурга, но, узнав, что Луцкой последние шесть лет почти постоянно жил в Германии, свернул беседу. Но все равно было понятно, что моряка интересует новый русский император, причем в основном почему — то не как государственный деятель, а в качестве инженера.
— Жалко, что вы не можете хоть немного удовлетворить мое любопытство, — вздохнул моряк.
Почему же не могу, мысленно усмехнулся Борис. Очень даже могу, но не стану. Зачем делиться непроверенными предположениями с первым встречным? Мало ли, вдруг они окажутся ложными. А если нет, то и тем более.
Примерно в это время получил письмо из Россиизаведующий отделением Пастеровского института Илья Ильич Мечников. Правда, по стилю и содержанию сильно отличающееся от послания, пришедшего Луцкому. Подписано оно было вице — председателем Императорского научно — технического комитета Евгением Сергеевичем Боткиным. Мечников хорошо знал и глубоко уважал его отца, а с самим Евгением встречался давно, когда тот был еще слишком молод, но нынешняя должность младшего Боткина наводила на размышления. И уж тем более вызывало интерес содержание письма.
В нем вице — председатель сообщал, что в России организуется медико — биологический институт, и средств на его деятельность жалеть не будут. Затем следовало упоминание о том, что недавно у императора умер от туберкулеза любимый брат, в силу чего его величество твердо решил всемерно содействовать поискам средств борьбы с чахоткой.
Боткин, кстати, не был уверен в необходимости включения в письмо такого пассажа, но Александр настоял. В отличие от своего лейб — медика, он знал, что после смерти жены, причем именно от туберкулеза, Мечников решил посвятить остаток жизни борьбе с этой болезнью. Правда, получилось у него несколько иное, но то было в другой истории, а что будет в этой — еще бабушка надвое сказала.
Далее Боткин писал, что не видит никаких причин для конкуренции столь близких по целям научных организаций, как Пастеровский и Александровский институты, в силу чего приглашает Илью Ильича посетить Санкт — Петербург для знакомства с тем, что уже сделано, и согласования планов на будущее. Дорогу и проживание оплачивает российская сторона, и (если вдруг уважаемый Илья Ильич верит той чуши, что пишут о России парижские газеты) гарантии безопасности Мечникова подтверждает лично его императорское величество.
Похожее письмо получил и проживающий в Париже известный электротехник Лодыгин, только подписано оно было главой ученого совета того же комитета Менделеевым, а познакомиться Александру Николаевичу предлагалось с последними разработками в области электротехники, проведенными в рамках долгосрочной программы упомянутого комитета.
В отличие о первых двух адресатов, этот сразу пускаться в путь не стал, потратив почти три месяца на раздумья и осторожное наведение справок, но в конце концов любопытство все же пересилило осторожность.
Однако полученные из Гатчины известия не всех подвигли на путь в Россию. Некоторых — наоборот.
Молодая семейная пара, всего второй день как снявшая квартиру в доходном доме на Якиманке, утром обнаружила на журнальном столике в гостиной ярко — желтый пакет размером примерно с большую книгу, перевязанный красной ленточкой с бантиком. Под перевязь был подсунут листок бумаги, на котором хорошо знакомым обоим молодоженам почерком было написано:
«Великокняжеское содержание за текущий год поровну фунтами, франками и рублями. Ни отменять, ни уменьшать это пособие я не намерен. Александр».
— Ой, — сдавленно пискнула Марина. — Значит…
До Георгия тоже дошло, что появление пакета говорит не только о том, что Александру известен их адрес, но и о том, что для его людей запертая изнутри входная дверь ни малейшим препятствием не является.
Тут особым образом дзинькнул звонок на входе — так предупреждала о своем появлении консьержка.
Георгий посмотрел на жену, она кивнула. Действительно, чего уж теперь — то прятаться!
— К вам Сергей Васильевич Зубатов, — сообщила женщина с порога.
— Просите, — вздохнул Георгий и подумал, что Сергей, московский друг Михаила Рогачева, пришел на редкость вовремя. Благодаря случайной помощи Михаила они с Мариной познакомились, а Сергей помог тайным молодоженам устроиться в Москве. Может, он и сейчас поможет разобраться в ситуации?
— Плохо дело, ваше высочество, — сразу заявил Зубатов. — Вам, как мне кажется, угрожает нешуточная опасность. Великий князь Владимир Александрович, узнав про ваш тайный брак, срочно выехал в Москву и вечером будет здесь. Думаю, что ему и московскому генерал — губернатору удастся найти вас, пусть и не сразу. А это означает угрозу жизни.
— Но почему? — не понял Георгий. — Ведь я им нужен живым…
— Ваше высочество, вы наверняка отлично понимаете, зачем именно вы нужны этим людям. И знаете своего брата уж во всяком случае лучше, нежели я. Сейчас перед ним может встать выбор, кому остаться жить. Вам или ему? Неужели вы сомневаетесь, какое решение он примет? А действия ваших дядей предоставят прекрасную возможность сделать все чисто. Ведь именно их люди будут пытаться вас как — то задержать! А уж вмешаться в процесс или даже подкупить кого — либо из исполнителей нетрудно. Для Александра получится двойная выгода — и вы оставите наш грешный мир, и оба великих князя окажутся в этом замешаны. Поэтому, как мне кажется, вам лучше срочно покинуть и Москву, и Россию. Новые документы для вас уже готовы. Вот они, на некоторое время вы стали господином и госпожой Семецкими. Юрий Михайлович — так вас теперь зовут — лучше выехать прямо сейчас, киевский экспресс отходит через три часа. К своим настоящим именам можно будет вернуться не раньше, чем вы окажетесь во Франции. А можно и не возвращаться, это уже ваше дело.
— Спасибо, Сергей, — кивнула Марина, а потом задала заранее согласованный вопрос:
— Извините, наверное, это бестактно, но я все же спрошу. Вы ведь революционер?
— Да, госпожа Семецкая, я глубоко убежден, что России необходимы перемены, и как можно скорее.
— Благодарю за откровенность. Хоть мы с мужем и не сочувствуем вашим идеям, но добро помним. И в случае возникновения у вас каких — то трудностей обращайтесь к нам. Если это будет в наших силах и не войдет в противоречие с понятиями чести, мы обязательно поможем.
     Глава 4 

— Потрясающе! — с энтузиазмом воскликнула Рита. — Никогда не думала, что русский балет — это столь захватывающе зрелище. А прима — просто прелесть! Такое впечатление, что она прямо создана для этой роли.
С мнением жены я был полностью согласен, ибо убедился в том, что Юля — действительно прелесть, уже довольно давно, когда о нашей женитьбе с Ритой ни у кого даже мысли не возникало. И тогда же, не откладывая дела в долгий ящик, неофициально посетил Мариинский театр. Так как о моем визите заранее сообщил Михаил, то прямо там мне — наверное, совершенно случайно — встретился директор Санкт — Петербургских императорских театров князь Всеволожский.
— Иван Александрович, — заявил я ему, — благодарю вас за то, что успешно пестуете молодые таланты. В частности, танцы балерины Юлии Кшесинской приводят меня в восторг.
— В какой постановке, ваше высочество? — попытался вывести меня на чистую воду директор.
— Во всех! — отмел его неуместные поползновения я, ни в одной из жизней ни разу не посещавший балет. Правда, во времена серийных похорон генсеков неоднократно видевший «Лебединое озеро» по телевизору. — Надеюсь, что и в дальнейшем Юлия будет украшать собой русскую сцену, причем на более серьезных ролях. Я, конечно, понимаю, что до настоящего ценителя искусств мне еще далеко, но надеюсь на вашу помощь в данном вопросе. Разумеется, и вы можете обращаться за помощью ко мне, если вдруг в ней возникнет надобность.
Князь тут же рассыпался в заверениях, что всегда считал точно так же и отныне будет лично присматривать за тем, чтобы эту, безусловно очень талантливую, балерину не затирали.
Ни малейших угрызений совести я не испытывал, ибо уже знал, что эти самые императорские театры по совместительству являются элитным борделем для семьи Романовых и особо приближенных к ней лиц, и карьера балерины здесь зависит не только от ее таланта, но и от того, чей любовник круче. Кроме того, Юля действительно хорошо танцевала — во всяком случае, намного лучше меня. Для развития успеха ей не хватало только достаточно высокопоставленного любовника, вот и я решил помочь девушке. Ну и себе, конечно, тоже.
Дело в том, что в театральном «борделе» действовала своеобразная система оплаты. Почти все Романовы были жмотами даже почище меня и дарили своим любовницам такие крохи, что девушки стали активно искать пути увеличения доходов. И, ясное дело, быстро нашли. Способ приработки назывался «лоббирование». То, что оный процесс происходил не в парламенте, а в койке, сути дела не меняло нисколько. Поэтому я считал необходимым завести связи в театральных кругах Петербурга.
Но это было сравнительно давно, а теперь мне все — таки удалось выкроить полдня и сходить на «Спящую красавицу» с Ритой, которой кто — то уже успел сообщить, что русский балет — это нечто фантастическое. Так как императору вроде было положено время от времени появляться на подобных мероприятиях, то я вздохнул и привел молодою жену в храм Терпсихоры. В принципе, там оказалось не так уж скучно, Юля талантливо изображала из себя Аврору (не крейсер, а древнюю богиню), а в третьем акте я неплохо вздремнул. Мне даже приснились похороны Брежнева, хоть на сцене в это время шло и не «Лебединое озеро». А потом я очень вовремя проснулся и, увидев, что молодая жена аплодирует, присоединился к ней.
Вечером у нас был намечен ужин, на который я пригласил Мосина, причем вместе с супругой. Услышав историю их любви, Рита разохалась «ой, как это романтично», а узнав, что я собираюсь встретиться с Сергеем Ивановичем, предложила позвать его вместе с женой на ужин в узком кругу.
— Но учти, что мы с ним будем обсуждать технические вопросы, — предупредил я жену.
— Ты их даже со мной иногда обсуждаешь, так что переживем, — отмахнулась Рита. — Лучше скажи, как зовут его жену, чтобы не получилось неудобно.
— Варвара Николаевна. Да ты не волнуйся, они же небось сразу представятся.
— Во — первых, могут и забыть от волнения, не каждый день в такой компании ужинают. А во — вторых, я могу забыть, не у всех такая память, как у тебя.
На встречу с Мосиным меня, если быть честным, подвигла банальная жадность. В докладе управляющего морским министерством Чихачева Столыпин выделил покупку трех пулеметов Максима под патрон от берданки по цене две тысячи триста рублей за штуку и заказ еще пяти, уже под новый патрон Роговцева по цене две семьсот. Далее Петр Аркадьевич приписал, что генерал Драгомиров считает пулемет оружием не только бесполезным, но и вредным, способствующим бестолковой трате патронов. Ну, про закидоны генерала я знал и раньше, но сама цена меня возмутила. Да что же это такое, какой — то паршивый «Максим» обходится дороже моего первого автомобиля?! Правда, дешевле второго и третьего, но не так уж сильно. Это при том, что комиссия определила расходы на изготовление мосинской винтовки как двенадцать рублей! Ну ладно, что такое проектная себестоимость, я знаю. Хорошо, если винтовки будут обходиться казне рублей по двадцать за штуку. Но все равно, один пулемет обойдется армии недостачей сотни с лишним винтовок. Тут поневоле задумаешься, нет ли в позиции Драгомирова рационального зерна.
Опять же, флоту — то пулеметы зачем — обстреливать броненосцы или линейные крейсеры? Нет, пулеметы пригодятся армии, но не по таким заоблачным ценам, решил я. И, когда ужин плавно перешел в беседу на вольные темы и дамы заговорили о чем — то понятном только им, я поинтересовался:
— Сергей Иванович, а можно ли модернизировать вашу винтовку так, чтобы рукоятка затвора двигалась исключительно продольно, без поворота?
— Можно, но зачем?
Во взгляде Мосина ясно читалось сожаление — мол, только — только начал считать его грамотным человеком, а он вон что городит.
— Удобство стрельбы от этого возрастет незначительно, — решил пояснить Мосин, — а сложность в производстве вырастет заметно. А это значит — увеличится цена и упадет надежность.
— Так это будет только первый этап. Второй — примерно посередине ствола просверлить маленькое отверстие, через которое газы попадут в специальную трубку, где своим давлением будут двигать поршень. А он, в свою очередь, взводить затвор. Такая система сможет стрелять непрерывно, если, конечно, магазин сделать побольше. Патронов на тридцать, а лучше сразу на пятьдесят. И отъемный, разумеется.
— Вы имеете в виду пулемет наподобие того, что предлагает господин Максим? — дошло наконец до Мосина.
— Да, пулемет, но не наподобие. Вы в курсе, сколько этот хапуга хочет за штуку? Почти три тысячи рублей! В общем, мне кажется, что дать вам денег на разработку и получить свой пулемет по цене рублей семьсот, если не меньше, будет гораздо выгоднее. Система с газоотводом под патент Максима не попадает, это я уже выяснил.
— А ведь может получиться, ваше величество, — загорелся Мосин. — У вас тут не найдется карандаша и бумаги?
— Вообще — то у меня все найдется, но обратите внимание, с каким выражением лица на вас глядит Варвара Николаевна. Да и Ри… в смысле, Анна Федоровна на меня тоже взирает без особого восторга. Давайте лучше сделаем так — вы все обдумаете, нарисуете эскизы, и, скажем, во вторник утром мы с вами обсудим детали в спокойной обстановке. Часов в девять вам не рано? Отлично, тогда я предупрежу секретариат о вашем визите, вас сразу проводят до моего кабинета.
Однако, когда Мосины уже ушли, до меня дошло, что возмущение ценой максимовских пулеметов было слегка преждевременным. Вот когда свои запустим в производство, тогда да, а пока надо засунуть жадность куда поглубже и купить штук пять под новый патрон. Один отдать Мосину, пусть посмотрит, что в нем хорошо, а что плохо. Ну, а четыре на всякий случай оставить себе.
Несмотря на выбывание Георгия из цепочки наследования престола и вообще отъезда во Францию, похоже, что дядя Володя, он же великий князь Владимир Александрович, продолжает вынашивать какие — то планы. Ну то есть как «какие — то»? Ясное дело, переворота, чего ему еще осталось желать. А по натуре он большой любитель изящных искусств и покровитель театра, так что переворот он наверняка представляет в виде стройных рядов гвардии, выстроившихся на площади перед Гатчинским дворцом. Как в лучших литературных образцах. И по таким — то рядам садануть из четырех пулеметов, да еще с водяным охлаждением — это будет натуральная картина маслом. Небось не хуже, чем у какого — нибудь Рафаэля. Отсюда вывод — заниматься экономией будем потом, а пока лучше заказать Максиму не пять, а десять пулеметов. Мало ли, вдруг какой из них сломается в самый неподходящий момент, так что должен быть небольшой запас.
— Какие милые люди! — отвлекла меня от раздумий об искусстве жена. — Их любовь достойна описания самим Шекспиром. И, раз уж речь зашла о театре, позволю себе еще раз восхититься восходящей звездой Мариинского театра Юлией Кшесинской. Давай ее пригласим на следующий подобный ужин? Не волнуйся — я хоть и знаю, что вас с ней связывало, вы же практически не скрывались, но не считаю, что ты начнешь изменять мне прямо за ужином.
Я давно заметил, что Рита весьма неглупа и умет делать правильные выводы даже из не очень очевидных посылок, поэтому только спросил:
— Тебя не будет смущать общение с моей бывшей… э… подругой?
— Меня же не смущает ежедневное общение с Людмилой, — с невинным видом возразила моя дражайшая половина.
Вот это да, ошарашено подумал я. Неужели мышка проболталась? Да нет, не может такого быть. Скорее Рита расколола ее на косвенных вопросах, заданных в разные дни. Против такого в общем — то довольно наивная Людочка беззащитна.
— Не обязательно спрашивать прямо, — кивнула Рита. — Кроме того, я все — таки была не до конца уверена в своих выводах, но ты сейчас полностью их подтвердил своим видом.
Да уж, прямо не жена, а какой — то натуральный Мюллер в юбке, подумалось мне. Рита же продолжала:
— Я уже знаю, какие нравы царят в императорских театрах. И думаю, что тебе не стоит упускать такую возможность — во — первых, получать нужные сведения, а во — вторых — в желательном направлении воздействовать на нужных людей. И мне интересно — достаточно ли твоя Юлия умна, чтобы потянуть такое?
— Думаю, что да, и она уже не моя, а наша. Хорошо, прикинь, когда будем приглашать, а известить ее, не привлекая лишнего внимания, я смогу.
И тут меня осенило. Сам же хотел создать какую — то контору, полностью независимую от канцелярии! И не мог сообразить, кому же поручить такое деликатное дело. Так вот она сидит, готовая руководительница, бери ее и запрягай работать. Для начала действительно пусть потренируется на балеринах и певичках, а с приходом опыта можно будет расширить как штаты, так и круг задач. Причем в обозримом будущем у Риты вряд ли появятся какие — то свои интересы, вступающие в решительное противоречие с моими — ну, разумеется, если я не начну вести себя как свинья, однако уж на это у меня силы воли хватит. А так — не станет меня, и ей останется только возвращаться в Германию, приживалкой к брату Вильгельму, ибо иначе ее тут быстро скушают. И Рита, умница, наверняка все это отлично понимает.
Далее я в который раз не самым добрым словом вспомнил отправившего меня сюда в дикой спешке Шахерезада. Ну куда он торопился, как голый на это самое? Ладно там курсы акций, я сейчас и без них не сказать, что очень бедный. Но ведь и про принципы формирования спецслужб я знаю только из творений Юлина Семенова и Богомила Райнова! То, что стало называться детективами в девяностые, всякие там «Бешеный против Кривого» и «Слепой против Недотраханного» лучше вообще не вспоминать. Как ни жаль, но придется учиться по ходу дела.
А ведь я, кажется, понимаю, почему он спешил, да и вообще более или менее представляю себе все кажущие нестыковки краткой эпопеи с моей отправкой в девятнадцатый век. Зачем Шахерезаду позарез нужно было в будущее? Да затем, что он сам наверняка родом оттуда, а вовсе не из двадцать первого века. И тот организм, что встретился мне в парке, был просто временным носителем сознания. Шахерезад спас его от смерти от одной болезни, но у реципиента тут же развился рак — наверняка ведь выбор был не очень тщательным, требовалось всего лишь найти в двадцать первом веке кандидата на путешествие в прошлое.
То есть все логично. Наверное, в будущем наука как — то смогла вплотную подойти к пониманию того, что есть душа и по каким, блин, законам она существует. Но наверняка там век Шахерзада по тем или иным причинам подходил к концу, и он, скорее всего, уже подыскал себе недавно скончавшегося младенца из хорошей семьи. Однако переселиться в его тело из своего времени не мог, поэтому и затеял авантюру с промежуточным путешествием в прошлое. А что? Гипотеза как гипотеза, она объясняет почти все странности произошедшего со мной двадцать лет назад, но практически бесполезна как руководство к действию. В общем, думать надо, напутствовал я себя. Причем головой, а не местами, расположенными симметрично ей относительно желудка. Хоть спереди, хоть сзади. И тогда все будет хорошо.
В этом я убедился сразу, ибо мысль тут же вернулась к пулеметам. Да, изделие Максима под патрон от берданки есть ублюдочность в чистом виде, но этих патронов сейчас в Гатчине завались, и в любой момент может стать еще больше. А с патронами к мосинке — увы. Поэтому даже такой несовершенный пулемет под морально устаревший патрон все же лучше, чем вовсе никакого. Мало ли что может случиться до того времени, пока придут десять штук, кои еще надо заказать. Поэтому следует вызвать к себе Чихачева, обласкать его, похвалить за правильное отношение к внедрению технических новинок во флоте, а потом попросить один пулемет из тех трех, что он уже купил. Не насовсем, разумеется, а на время, потребное для его тщательного изучения. Или, другими словами, до тех пор, пока не придут десять штук уже под нормальный патрон. Причем этот первый пулемет Мосину лучше вообще не показывать.
Еще в двадцатом веке я твердо уяснил алгоритм решения задач, требующих элементов изобретательства. Так вот, первым делом следует в самых общих чертах изучить проблему. Но сразу детально знакомиться с тем, что на эту тему придумали другие, нельзя! Сначала надо самому поломать голову. И лишь когда начнут вырисовываться какие — то решения, можно смотреть, к чему привели чужие усилия. Только так есть вероятность получить что — то действительно новое, а не слегка измененную копию давно существующего образца. В общем, пока у Мосина не появится проработанных эскизов его собственного изделия, «Максим» на изучение я ему не дам.
Уже когда мы собирались ложиться спать, Рита повторила мне то, что несколько ранее я уже слышал от мышки.
— Можешь теперь так не стараться, выбиваясь из сил, ты свою задачу уже выполнил, — так закончила свое сообщение жена.
Я натурально ощутил себя оскорбленным в лучших чувствах.
— То есть как это могу не стараться — а если я не хочу? В смысле, наоборот, хочу продолжать, и с ничуть не меньшим усердием. Ты что, против?
— Разумеется, нет, — улыбнулась Рита и стянула ночную рубашку, даже не попросив отвернуться.
     Глава 5 

Смею вас уверить, что, скажем, крыса — вполне приличное домашнее животное. Если, конечно, она одна, максимум две, и живут они в клетке. У меня, например, в двадцатом веке одно время жили, и никакого вреда от них я не видел, хотя довольно часто выпускал зверюшек из клетки погулять по квартире и поиграть с сыном. Но десятки этих поодиночке довольно милых животных, да еще на свободе, способны быстро сожрать и квартиру, и ее хозяев. То есть в этом случае без дератизации никак не обойтись.
Аналогичная картина сложилась в Российской империи с великими князьями. Поначалу их было совсем немного — настолько, что у Елизаветы даже возникли определенные трудности с назначением наследника. При Павле великие князья начали потихоньку плодиться, при Александре Первом их количество достигло оптимального значения, а уже в конце правления Николая Первого стало избыточным. Так как ситуация продолжала развиваться в том же направлении, то к концу девятнадцатого века я уже не видел иного выхода, кроме проведения дератизации. Или, если по — русски, то обескрысивания, в документах же этот процесс лучше назвать оптимизацией высшего звена управления. Или даже как — то еще более обтекаемо.
А то ведь сожрут, заразы, больно уж их развелось много. И меня, и страну заодно.
Вот только не надо обвинять меня в излишней кровожадности. Если бы эти крысы вели себя прилично, как те, домашние, никто бы против них ничего не замышлял, несмотря на количество. Но ведь грызут же, твари! Все подряд. Жалко, что их нельзя перетравить всех разом, придется потихоньку, по одному.
Примерно такие мысли одолевали меня в процессе прочтения совместного доклада Столыпина и Бунге, в котором они по моему заданию попытались хотя бы приблизительно подсчитать, во что обходится России содержание императорской фамилии. Цифры получились удручающие. Прямые расходы на всякие выплаты — порядка десяти миллионов в год, общие — двадцать один миллион, а с учетом разнообразных доходов великих князей, в значительной части левых, не меньше тридцати пяти. Да чтоб я так жил! И ведь это уже после основательного урезания выплат, произведенного отцом в восемьдесят шестом году.
Тот же дядя Алексей имел официальных доходов на триста с небольшим тысяч в год, а тратил миллиона по полтора. Ему же, бедному, отец уменьшил содержание, вот и приходится добирать, где только получится.
Однако эмоции в таких сложных вопросах только мешают, и я поручил составить два документа. Первый — секретариату, в котором великие князья выстраивались в порядке уменьшения нагрузки на казну, то есть начиная с самых дорогих в содержании и заканчивая самыми дешевыми. И второй, его должна была подготовить канцелярия, то есть совместно Рыбаков, Рогачев и Зубатов. В нем великих князей следовало классифицировать по степени потенциально возможного вреда, который они мне могли нанести.
Что было вполне ожидаемо, на первом месте в обоих списках гордо красовался дядя Володя, но дальше пошли странности. На втором я и там, и там ожидал увидеть генерал — адмирала, но в финансовой классификации он оказался третьим, а как потенциальный вредитель — вообще шестым.
— Почему так? — поинтересовался я у Рогачева, представлявшего мне творение канцелярии.
— Потому что он дурак, — последовало исчерпывающее объяснение. — Уже ухитрился поссориться с братьями Владимиром и Сергеем на почве отношения к браку Георгия.
— Так, с ним понятно, но почему вы с коллегами посчитали не очень опасным Сергея Александровича? Восьмое место в списке — это как — то не впечатляет.
— Потому что его неприязнь к тебе, как императору, связана только с тем, что он с подачи Владимира Александровича считает тебя либералом и западником. А как к человеку — Сергей Александрович, будучи до крайности чопорным, достаточно свободное общение воспринимает с подозрением. Сейчас Зубатов получил к нему доступ и собирается потихоньку начинать рассеивать его заблуждения.
— Каким образом мелкий секретный сотрудник охранки ухитрился выйти аж на самого генерал — губернатора?
— Наоборот, это Сергей Александрович на него вышел. Он заинтересовался работой московского охранного отделения по взятию рабочего движения под контроль, а Бердяев не стал скрывать, что все это придумал его молодой сотрудник.
Я кивнул. То, что в ином мире получило название «зубатовщина», здесь пока еще никак не называлось, но зато началось заметно раньше.
— И еще вопрос на сегодня. Почему последний в списке, Константин Константинович, подчеркнут зеленой линией?
— Вреда от него вообще никакого, но при желании и минимальном приложении сил можно будет поиметь пользу.
— Постой, это случайно не тот, который пишет неплохие стихи?
— Совершенно верно.
— Составь на него подробное досье, надо будет познакомиться поближе. На сегодня все, успехов тебе в дальнейшей работе.
— Про фонды не забудь, — напомнил Рогачев. Имелось в виду, что работа в высшем свете обходится недешево и тех денег, что я выделил на это дело, уже не хватает.
— Помню, помню, иди, на следующей неделе получишь.
Оставшись в одиночестве, я положил перед собой оба списка и слегка задумался. Пожалуй, ход Рыбакова оказался не только значительно более безопасным в случае утечки сведений, нежели то, что первым делом пришло в голову мне и Михаилу с Сергеем, но и более эффективным. Смерть Георгия, даже если ее и удалось бы выдать за естественную, что далеко не факт, все равно не внесла бы в ряды моих противников такого раскола, как его женитьба. И теперь персоны, занимающие две верхних строчки в обоих рейтингах, оказались практически без поддержки остальных членов императорской семьи.
Итак, что они собой представляют? Начнем, пожалуй, с дяди Володи.
Николай в иной истории его откровенно побаивался, а Ники в этой испытывал раздражение от одного его вида. Чья заслуга — ладно, не будем хвастаться даже перед самим собой, тем более что это уже неактуально.
После убийства Александра Второго Владимир Александрович организовал некое якобы тайное общество «Священная дружина», имевшее задачей охрану престола и совершенно опереточное по своей сути. Оно кое — как просуществовало года полтора, а потом отец вызвал великого князя в Гатчину и устроил втык. Прежде чем дверь кабинета плотно закрылась, я успел услышать звук удара (к сожалению, всего лишь кулаком по столу, а не по хлебалу визитера) и возмущенный возглас отца:
— Володька, кончай дурить!
Меценат, покровитель искусств, широко образованный человек. Ну то есть по мнению высшего света широко, а с моей точки зрения — хоть и глубоко, но довольно узко. Может, например, сказать, что делала императрица Елизавета такого — то дня такого — то года или с первого взгляда отличить картины Тициана от картин Рафаэля, но в области естественных наук даже более невежественный, нежели я в высоком искусстве. Я хоть знаю, чем опера отличается от драмы и балета, а для дяди Володи все разделы электротехники — одинаковый темный лес. И химии тоже. Правда, фамилию Ньютон он явно когда — то слышал.
Официальной любовницы у него нет, и, насколько смогла раскопать моя канцелярия, неофициальной тоже. Он просто любит смотреть, как молоденькие балерины репетируют, не против зайти к ним в уборную (это не санузел, а место, где они переодеваются и красятся), непринужденно там поболтать.
В общем, этот дядя являлся бы обычным и не очень опасным великосветским позером, не будь он столь богат и не командуй гвардией. Кстати, Николай Николаевич младший одно время надеялся, что в случае воцарения Георгия дядя Володя уступит гвардию ему, но со временем понял беспочвенность подобных ожиданий, и сейчас между ним и Владимиром нет ни малейшего подобия согласия.
Его, мягко говоря, неприязнь ко мне скорее всего связана с тем, что он считал себя неофициальным главой царской семьи, так как вдовствующая императрица более не могла составлять ему конкуренцию по состоянию здоровья, а тут на тебе! Какой — то сопляк не только стал императором, но и не желает слушать советов уважаемых людей. Кроме того, я не исключал, что дядя Володя, обладая развитой интуицией, как — то чувствует, какой именно вариант его дальнейшей судьбы является для меня наиболее предпочтительным.
Следующий фигурант в обоих списках — великий князь Михаил Николаевич. Этого я знаю гораздо хуже дяди Володи, ибо редко с ним встречался. Он наместник на Кавказе и в Питере появляется не очень часто. Во всяком случае, реже, чем в Париже. Хотя у него два дворца в столице, два — в Петергофе и еще довольно большое имение неподалеку. Самый старший из Романовых — можно сказать, патриарх. Имеет авторитет в семье, но не так уж активно им пользуется. Обладатель роскошной бороды. В качестве генерал — фельдцейхмейстера проявил себя неплохо, то есть не нанес русской артиллерии практически никакого вреда, а в начале его управления, как мне говорили, наблюдалась даже определенная польза. Все правильно, из Франции вмешиваться в артиллерийские дела несколько неудобно, а с Кавказа и тем более.
Основной источник доходов вовсе не великокняжеское пособие. Официально это прибыль от имений, а по сведениям моей канцелярии — от спекуляции земельными участками на Кавказе. Естественно, в особо крупных размерах и с использованием служебного положения в личных целях.
Главная причина неприязни этого великого князя ко мне — он глубоко убежденный консерватор, а меня почему — то считает реформатором. Нет, спорить не буду, у меня в планах действительно довольно серьезные новшества, но он — то это откуда знает?
Впрочем, сейчас Михаил Николаевич в печали сразу по двум причинам. Недавно его второй сын Михаил Михайлович, он же Миш — Миш, самовольно женился на какой — то не предназначенной ему графине и сбежал с ней в Париж, сделав это почти одновременно с Георгием. Впрочем, этот слинял в Ниццу. И я одним махом подписал два указа об их изгнании из России и лишении великокняжеского содержания. Правда, брату с Мариной оно продолжало выплачиваться, просто теперь неофициально, а вот Миш — Мишу — фигушки, у меня карманы не бездонные, пусть его родители содержат. Но не успел великий князь толком впасть в ярость по этому поводу, как у него умерла жена, причем в сравнительно молодом возрасте, на пятьдесят втором году жизни. Так что в ближайшее время Михаил Николаевич вряд ли будет способен на активные действия из — за одолевшей его черной меланхолии, но наверняка этого утверждать нельзя, поэтому пусть пока остается на втором месте в списке потенциально опасных.
Ну, а теперь, кажется, можно обратить внимание на персону, в финансовом списке красующуюся на третьем месте, а во вредительском — на шестом, то есть на великого князя Алексея Александровича. Должность — генерал — адмирал, и он считает себя самым главным во флоте, весьма неприязненно относясь к любым попыткам вмешательства в дела своей вотчины. Основной источник левых доходов — подношения подчиненных, которым он не мешает воровать. Причем не мешает — это еще довольно мягко сказано. Примерно так, как в двадцать первом веке мебельный министр обороны не мешал своим бабам.
Вообще — то этот дядя имел довольно интересную биографию. Девятнадцатилетним оболтусом он влюбился в двадцатисемилетнюю фрейлину матери Александру Жуковскую, а она ответила ему полной взаимностью. Я, кстати, еще в бытность свою простым великим князем поручил секретарям Ники разыскать ее портрет, и мое задание, что удивительно, было выполнено всего дня за три. Двадцать семь лет, говорите, подумал я, глядя на фотографию. Хм, я бы ей меньше тридцати пяти не дал.
Короче говоря, молодые влюбленные сбежали в Италию, где повенчались, но вскоре выяснилось, что для жизни (ну кто бы мог подумать!) нужна такая презренная вещь, как деньги. Причем их почему — то никто не приносит со словами «извольте принять, вашество». Ну не гады ли эти итальянцы?
Разумеется, попытаться хоть что — то заработать своим трудом молодым влюбленным и в голову не пришло. Помыкавшись некоторое время и убедившись, что никто им даже в долг ничего не даст, молодые вернулись в Россию и начали канючить императорской чете о своей великой любви и о том, что их надо простить и начать вновь выплачивать великокняжеское содержание.
Однако император почему — то не пошел по пути всепрощения и заявил, что он объявляет случившийся где — то там брак неправославным и недействительным. После чего Сашенька Жуковская была отправлена в Австрию, а ее возлюбленный — аж в Америку, где он (видимо, от горя) принял деятельное участие в истреблении бизонов в компании с небезызвестным Буффало Биллом.
Вернувшись в Россию, Алексей заявил, что его сердце навсегда разбито, он никогда более не сможет связать свою судьбу ни с одной женщиной, после чего со спокойной совестью занялся тем, что только и умел делать в жизни, то есть пьянством, обжорством и… как бы это помягче сказать… в общем, активным осеменением.
Собственно говоря, этим он продолжал заниматься и сейчас, только с тем отличием, что очередная пассия Зинаида Богарне смогла крепко взять его в руки, и теперь он вел себя почти как образцовый семьянин, изменяя своей любовнице лишь изредка и исключительно по пьяни.
Видимо, воспоминания о своем юношеском романе и подвигли Алексея Александровича одобрительно высказаться о тайном браке Георгия с Мариной. Естественно, всех остальных Романовых подобное отнюдь не обрадовало, но генерал — адмирал, не отличаясь хоть сколько — нибудь заметным интеллектом, этого просто не понял.
В общем, с моей точки зрения, на посту генерал — адмирала Алексей Александрович был явно лишним. Да и сам пост тоже, пожалуй, лучше было бы вообще упразднить.
План, как это сделать, у меня в первом приближении оформился уже через несколько дней.
Почему я решил начать не с первых по списку? Да потому, что для открытого конфликта с ними у меня пока еще руки коротки.
     Глава 6 

— Ваше императорское величество, корабельный инженер Титов по вашему приказанию прибыл! — с верноподданным выражением на хитрой физиономии рявкнул вошедший.
— Дядя Петя, не ори, чай не в лесу, — попросил я. — Тем более что посторонних здесь нет, они вообще в мой кабинет редко заходят. Ты, кажется, уже заканчиваешь с броненосцем «Наварин»?
— Нет, Алик, его через месяц только на воду можно будет спустить, а достраивать придется еще долго. Хорошо, если года в два уложимся.
— Мда… не знал. Но все равно, не верю я, чтобы ты о новых кораблях не думал.
— Думаю, так думки — то мои к делу не пришьешь. Чтобы корабль появился, нужен заказ и соответствующее финансирование.
— Вот как раз чтобы предложить тебе и то, и другое, я тебя и позвал. Возьмешься построить царскую яхту?
— Смотря какую ты захочешь. И чем же тебя те, что есть, не устраивают? Сколько их у тебя, штук десять наберется?
— Было одиннадцать, две уже проданы, на остальные ищут покупателей. Мне и одной хватит, но хорошей.
— Да? Надо же, как интересно. И что за корабль ты себе захотел?
— Записывать не будешь, так запомнишь? Тогда слушай. Скорость хода — не менее двадцати двух узлов, дальность пять тысяч миль, таранный форштевень не нужен, бронирование… ну, скажем, пояс — миллиметров двести по всей ватерлинии, боевая рубка двести пятьдесят, палуба около восьмидесяти. Вооружение — четыре восьмидюймовки в двух башнях, восемь шестидюймовок в казематах и столько же немецких стопятимиллиметровок. Ни минного вооружения, ни малокалиберной артиллерии на этом корабле не будет. Императорские покои — две смежные каюты общей площадью метров тридцать, пятиметровая кухня и совмещенный санузел. С двигателями я тебе помогу, и с электрикой тоже. Ограничений по финансированию не ожидается, не верю я, что ты начнешь воровать. И другим наверняка не дашь. Но эта яхта нужна мне к лету девяносто четвертого года.
— Если вовремя будут машины и башни да задержек с деньгами не случится, то вполне можно успеть. Хочешь, значит, что — то вроде недавно заложенного «Рюрика», только с большей скоростью хода за счет уменьшения дальности и количества вспомогательной артиллерии. Интересный корабль может получиться, но с кем же это ты, Алик, лично воевать собрался?
— Ну почему же лично? Вполне могу это поручить кому — нибудь другому, статус императорской яхты позволяет. Насчет же «с кем» — сам подумай, технические данные намекают довольно прозрачно.
— М-да… как океанский рейдер — одиночка такой корабль будет однозначно хуже «Рюрика» из — за меньшей дальности, да и средний калибр слабоват. Для Балтики он не нужен. Для Черного моря — тем более, да и не предложил бы ты мне строить корабль в Николаеве. Значит, остается Дальний Восток. Ты, Алик, в своем репертуаре — вне программы, без конкурса, без обсуждения в Морском техническом комитете…
— Вот потому он и задуман как императорская яхта. Я самодур или кто? И никакой МТК для удовлетворения моих потребностей мне не нужен. Я знаю, чего хочу, ты знаешь, как это сделать — что еще надо? А если вдруг захочется что — нибудь обсудить на досуге, так у меня для этого свой комитет есть. Кстати, привлекать можешь кого угодно и за приличные деньги. Например, того студента, что тебя высшей математике учил.
— Крылова — то? Светлая голова, но только его уже Макаров сманил на свою опытовую станцию.
— Она недалеко, не надорвется еще и тебя консультировать.
— Ладно, договорились, но только ты мне хотя бы намекни, коли прямо сказать не хочешь — угадал я с его назначением или как?
— Почти угадал, дядя Петя. Почти.
Не было ничего удивительного в том, что Титов упустил еще один регион возможно оперирования подобных броненосных крейсеров — Северную Атлантику с базированием в Мурманске. Просто потому, что никакого Мурманска не было даже в проекте. Окружение дяди Алексея в данный момент активно склоняло его к постройке порта в Либаве, но я, зная дальнейшую судьбу этого строительства, собирался найти деньгам лучшее применение. А корабль… кстати, если все пойдет так, как я сейчас думаю, то именно ему найдется неплохое дело как раз на Дальнем Востоке. Все равно железную дорогу к будущему Мурманску за два года не построить. Да и за три, пожалуй, тоже.
После ухода Титова я задумался на тему, кому бы поручить разработку перспективных типов торпед, хоть их и не будет на новом крейсере. И как они, между прочим, должны быть устроены?
Сейчас торпеды назывались самодвижущимися минами Уайтхеда и приводились в движение пневматическими движками, работающими от баллона со сжатым воздухом. Я знал, что более поздним и, соответственно, более прогрессивным типом торпед являются парогазовые. Это было прекрасно, но идиллию омрачало одно малюсенькое обстоятельство. Оно заключалось в том, что, кроме названия, я про этот тип торпед вообще ничего не знал. Но когда подобные мелочи были препятствием для настоящего инженера? Так что я начал думать.
Итак, название подразумевает, что движутся они при помощи пара и газа. Чтобы образовалось и то, и другое, что — то должно сгореть, или, точнее, окислиться. А раз окисляться без кислорода ничего не может, значит, баллон со сжатым воздухом, а со временем и кислорода там все равно остается. Только он не будет крутить винты напрямую, а послужит для обеспечения горения чего — нибудь — например, керосина. Или сжатого горючего газа. Энергии в этом случае выделится гораздо больше. И, наверное, горящее топливо испаряет воду — для увеличения объема рабочего тела и понижения его температуры. Тогда становится понятно, откуда в названии взялись и пар, и газ. Осталось только сообразить, кому бы поручить воплотить только что придуманный принцип в реальную конструкцию, и все будет замечательно.
С чего это я вдруг решил заняться еще и флотскими делами, хотя сам не так давно говорил отцу, что Россия — держава сухопутная и для нее главное — армия? Да, но флот тоже не помешает, потому как чисто сухопутных потенциальных врагов у нее вроде нет. Разве что Австрия, но в одиночку она на нас никогда не полезет. Так что какой — то флот для обороны морских рубежей все равно необходим.
И кроме того, мало ли что я кому говорил? Главное ведь — что при этом имел в виду.
Как уже упоминалось, мои государственные дела, к коим я без зазрения совести отнес и обсуждение проекта императорской яхты, заканчивались самое позднее в два часа дня. Потом следовал обед, а после него три раза в неделю — занятия с Михаилом.
Мать теперь жила в Аничковом дворце с дочерьми Ксенией и Ольгой. Мишка же обитал в Гатчине под предлогом того, что ему нужно получить достойное техническое образование. Мать поначалу заявляла, что и она сможет его обеспечить, но Мишка с моей подачи уперся и заявил — мол, он собирается связать свою жизнь с воздушным флотом, а превзойти все потребные для этого науки можно только в Гатчине. Правильно, чем более близок будет ко мне младший брат, тем меньше вероятность покушений. Какой смысл менять шило на мыло, тем более что опекуном над Мишкой до его совершеннолетия будет Рита? А уж после него он и сам не растеряется, особенно если его правильно воспитать.
— Итак, — заявил я брату, — будем считать, что необходимый минимум знаний по физике ты уже получил, и пора переходить к основам теории полета. Начнем мы с тех аппаратов, которые легче воздуха.
— Почему? — попытался возмутиться Мишка. — Которые тяжелее, летают лучше! И ты сам обещал меня через год начать учить летать на дельтаплане и втором аэроплане Можайского.
— Каков должен быть минимальный объем водородного дирижабля с максимальным взлетным весом в четыре тонны?
— Разумеется, четыре тысячи кубов! Плюс небольшой запас, это уже от конструктора зависит.
— Правильно. А какова потребная мощность для уверенного взлета аэроплана весом восемьсот пятьдесят килограммов? Площадь крыла триста квадратных метров, профиль плоский, относительное удлинение два и два.
— Шестьдесят лошадиных сил!
— С чего это ты взял?
— Ты мне описал первый аэроплан Можайского, а у него мощность была как раз такая, и он полетел.
— Ответ, увы, неверный, хотя ты, конечно, все равно молодец, узнал технику по неполному описанию. Однако не учел, что первый самолет Можайского взлететь с ровного места не мог. Мне пришлось разбегаться по специальной наклонной дорожке с уклоном в пять градусов. Так вот, потребная мощность тут составляет не шестьдесят, а чуть больше восьмидесяти сил, но подсчитать это очень непросто. Вот потому, что аппараты тяжелее воздуха требуют гораздо более трудоемких расчетов, мы и начнем с тех, которые легче, благо переводить кубы объема в килограммы подъемной силы ты уже умеешь. Сначала рассмотрим один из самых простых случаев. Полное безветрие, воздушный шар оторвался от земли и начал подъем. Какие силы в этот момент на него действуют?
В пять часов был легкий полдник, а после него я продолжил педагогическую практику, но только уже по другому предмету и с другим учеником, а если точнее, то с ученицей. Рита пожелала, чтобы я научил ее водить автомобиль. Поначалу она вообще хотела освоить мотоцикл и даже дельтаплан, но тут выяснилось, что у нее наконец — то будет ребенок, и вопрос отпал сам собой. Однако от идеи обучения езде на автомобиле она не отказалась, заявив, что вот с него — то упасть будет ну очень трудно.
— Зато нетрудно на хорошей скорости врезаться в столб, — попытался образумить супругу я.
— Ничего, мы будем ездить не очень быстро и там, где нет никаких столбов.
Я вздохнул и дал ей уже на всякий случай составленную инструкцию по вождению.
— Выучишь — начнем учиться ездить.
— Как, наизусть?
— Нет, можно близко к тексту.
И вот за чаем жена заявила мне, что она готова к экзамену.
— Опиши последовательность действий при переходе со второй передачи на третью, — предложил я. Да, техническое совершенство моих творений повысилось настолько, что последний автомобиль имел аж целых четыре скорости — три вперед и одну назад. Правда, никаких синхронизаторов там не было, так что процесс переключения имел определенные тонкости. Слышали что — нибудь про переключение передач с перегазовкой? А вот я не только слышал, но и в совершенстве освоил этот процесс. Давно, еще в двадцатом веке, на отцовском четырехсотом «Москвиче». А здесь просто быстро вспомнил былое.
— Правую ногу с газа, левую на сцепление, рычаг передач в нейтраль, отпустить сцепление, подождать, пока обороты мотора упадут примерно на треть, снова выжать сцепление, двинуть рычаг влево — назад и быстро, но плавно отпустить сцепление, одновременно прибавляя газ, — бодро отрапортовала супруга.
— Молодец! Пошли.
— Куда?
— Как куда? Вниз, посмотрю, как ты применишь свои глубокие знания на практике. Автомобиль стоит у нашего подъезда.
— Ой, Алик, вот прямо так сразу? Я боюсь.
— Тогда давай отложим практику вождения до после родов, — обрадовался я.
— Дорогой, ну надо же понимать — это было сказано для того, чтобы ты меня пожалел и начал уговаривать, что ездить совсем не страшно. Но раз ты ничего такого делать все равно не собираешься, то я передумала бояться. Пошли, хватит тут сидеть! В машине тоже кресло есть.
К вечеру Рита уже умела трогаться, не заглушив двигатель, и ездить по площади перед дворцом по кругу на второй скорости. Для первого урока этого было вполне достаточно, я так ей и сказал.
— Да уж, прямо руки устали это колесо крутить, на сегодня хватит, — согласилась жена. — А когда будет следующий урок?
— Дня через два, раньше ни к чему, пусть только что полученные навыки улягутся.
— Еще кого — нибудь ты учить управлять будешь? — поинтересовалась Рита, когда мы уже поднялись к себе. — А то в империи есть три автомобиля, но водителя для них всего два, да и те император с императрицей. Как — то это несколько неправильно, ты не находишь?
— Нахожу, но у меня дел и без того хватает, так что своих фрейлин будешь учить ездить сама.
— Ой! А если они нам машину сломают?
— Тогда тебе придется научиться ее ремонтировать.
— Алик, ты, наверное, шутишь, — неуверенно предположила Рита.
— Конечно. Обойдутся твои фрейлины, но гараж вместо конюшни делать уже пора.
Да уж, этот вопрос требовал решения, потому что дворцовые конюшни денег жрали как в прорву, а ездил на лошадях только Черевин со своими лейб — конвойцами. Маман теперь было не до конных прогулок, я ими тоже никогда особо не увлекался, а Рита вообще верхом ездить толком не умела.
— Почему вместо? — удивилась жена. — Хоть сколько — то лошадок надо оставить. Они такие милые, особенно если к ним сзади не подходить. Да и детям будет интересно.
— Каким еще детям?
— Нашим, естественно. Других тут все равно никаких нет.
— Тут ты немного не права — Мишка есть. Он явно еще не взрослый, но начинать взрослеть ему уже пора.
Этот разговор получил продолжение через пару дней, после очередного занятия с Михаилом.
— Алик, поручи мне какое — нибудь дело! — попросил брат. — Пусть не такое серьезное, как было у тебя с аэропланом Можайского, но только настоящее. Сколько можно в игрушки играть?
— Очень ты интересно рассуждаешь. Когда мы с Ники и Менделеевым клеили первый воздушный шар, это было, по — твоему, как — дело или игрушки?
— Э… не знаю. Наверное, все — таки дело, хоть и игрушка.
— Вот именно. Часто трудно сказать, где кончается одно и начинается другое. И, кстати, самое настоящее дело для тебя есть, а то у меня до него все никак руки не доходят.
— Оно связано с летательными аппаратами?
— Безусловно.
— Я согласен!
— Вот и ладушки, тогда организуй — ка мне музей истории аэронавтики, авиации и автотранспорта.
— Это как?
— На такой вопрос хочется ответить «каком кверху». Что значит как? Берешься и делаешь! Вот смотри — склеили мы тот воздушный шар. Он небось до сих пор где — то в Аничковом дворце валяется. Найти его — и в музей! Мой первый автомобиль туда же, на нем ездить все равно уже нельзя. Дельтапланы пока рано, пусть еще полетают, а вот первый самолет Можайского давно исторический экспонат. Подбери помещение, найди хоть одного человека на роль музейного смотрителя, и действуй! Хотя одного, пожалуй, будет мало. Можешь за консультацией в Эрмитаж съездить, там тебе расскажут про организацию этого дела. Не только всякие картины надо сохранить для потомков, но и результаты технического творчества тоже.
     Глава 7 

Конец лета и осень тысяча восемьсот девяностого года выдались богатыми на события — гибель отца, уход Марины, потом вообще смерть Николая, отчего я имел все шансы просто — напросто забыть про грядущий голод. Но не забыл, ибо мне напомнили.
В канцелярии еще весной девяностого был посажен специальный мелкий чиновник, задачей которого было следить за погодой в европейской части России и в случае каких — либо аномалий, а особенно необычно раннего наступления зимы, тут же докладывать мне. Первый доклад я получил в начале октября, еще при жизни Николая. Второй — сразу после его смерти. Впрочем, даже в Питере было заметно, что с погодой творится что — то не то. С середины октября ударили морозы, но снега выпало очень мало. В общем, уже в ноябре мне стало ясно, что голод, точного времени наступления которого я не помнил, начнется осенью девяносто первого года и будет продолжаться весь девяносто второй. А это означало, что во главе комитета по борьбе с последствиями катаклизмов пора ставить Витте, к тому времени уже освоившегося на посту министра путей сообщения.
— Да, сказал он мне, — действительно, если такая погода будет продолжаться, то озимые вымерзнут. Но вы, ваше величество, похоже, знаете что — то еще, иначе не беспокоились бы.
— Не знаю, но имею основания подозревать. После такой зимы часто бывает засушливая весна, а это означает, что уже без разницы, какое потом настанет лето. Посаженное все равно успеет засохнуть. И, значит, может начаться голод, а вместе с ним и эпидемии. Но даже если ничего такого и не случится сейчас, то оно обязательно произойдет когда — нибудь потом, к чему лучше быть готовыми заранее.
— Полностью согласен, ваше величество. И у меня сразу появились два вопроса. Первый — почему именно я? И второй — какими полномочиями будет обладать этот комитет под моим руководством.
— Наверное, в качестве ответа на первый вопрос вы ожидали услышать не дифирамбы вашим деловым качествам. Про них я давно знаю, вы знаете, что я знаю, и так далее. Просто мне кажется, что главной причиной голода станет не нехватка хлеба вообще, а его отсутствие в нужное время в нужных местах, и это при том, что в других он окажется в избытке. А вы — как раз министр путей сообщения и умеете решать подобные проблемы. Насчет же прав комитета — поначалу их не будет. Кроме одного, но оно у вас и так есть — права личного доклада императору. Правда, я собираюсь дополнить его уточнением «в любое время суток». В остальном же поначалу вы сможете только просить. Разумеется, фиксируя ответы или их отсутствие так, чтобы в нужный момент их было можно мгновенно обнародовать. Небольшой списочек лиц, которых обязательно надо о чем — нибудь смиренно попросить, я вам подготовлю на днях.
— А вы не боитесь, что кто — нибудь ответит согласием? — рассмеялся Витте.
— Это вам — то? Вы же лучше меня знаете, как вас любят в высших чиновничьих кругах, а про высший свет я вообще молчу. Ну, а если кто — то окажется умнее, чем предполагалось, так это даже хорошо. С умными людьми проще договариваться.
В конце апреля девяносто первого многие уже начали подозревать, что урожая не будет, и комитет по предотвращению голода получил реальные и довольно широкие полномочия. А нам с Ритой следовало срочно короноваться — ну не устраивать же торжества в то время, когда народ голодает! Это может быть неправильно понято. В силу чего коронация была назначена на середину мая, причем я не поленился перед ней без всякой помпы съездить в Москву и лично предупредить великого князя Сергея Александровича о недопустимости каких либо беспорядков, а уж тем более жертв из — за плохой организации торжеств. Кроме того, такая же задача была поставлена и перед начальником московской охранки полковником Бердяевым.
— Мне кажется, что вам пора уже примерять генеральские погоны, — объяснил я ему. — И хорошая организация коронационных торжеств станет достаточным к тому поводом, плохая же… сами понимаете.
— Понимаю и не собираюсь отказываться, но это все же более дело обер — полицмейстера, нежели мое.
— С Власовским тоже побеседуют, но дело тут в том, что его — то я повышать не планирую. Кроме того, есть еще одна тонкость. Я опасаюсь не только беспорядков или случайных жертв из — за плохой организации и чьей — то безалаберности, но того, что кто — то захочет специально спровоцировать нечто подобное. Фактов у меня нет, но такое было бы вполне логично и для моих врагов из высшего света, и для революционеров, и для англичан с французами.
— А этим — то какой резон?
— Ну, во — первых, после поражения во франко — прусской войне их самостоятельность во внешней политике стала весьма урезанной. А во — вторых, чем хуже у меня пойдут дела, тем больше вероятность, что я приму их, условно говоря, искреннюю и бескорыстную помощь на приемлемых условиях. Нет уж, пусть они ее засунут куда поглубже. В общем, вот это как раз ваша работа, согласны?
— Безусловно, ваше величество.
— Мы же одни, поэтому можно короче — Александр.
— Знаете, это только молодежь вроде Зубатова может легко называть императора по имени. Они все в душе нигилисты, а людям старшего поколения такое очень уж непривычно, так что покорно прошу извинить. У меня пока просто язык не поворачивается.
— Ладно, надеюсь, что этот момент все же когда — нибудь наступит. А пока давайте решим еще один вопрос. Мне правильно кажется, что деятельность Зубатова в качестве тайного агента себя уже исчерпала?
— Совершенно верно, про него уже многие знают, но у меня в штате просто нет подходящей должности. Не оформлять же его простым филером!
— Раз нет, надо создать, только и всего. Напишите прошение на имя генерал — губернатора о том, что вам необходима штатная единица пресс — секретаря. Имеется в виду ваш личный секретарь, который возьмет на себя взаимодействие с прессой и общественностью.
— Неплохо. А его высочество согласится?
— Вроде должен, он же считает Зубатова своей креатурой. Я пока не хочу вмешиваться именно для того, чтобы он и дальше продолжал так считать.
С Сергеем я побеседовал ближе к вечеру. Поначалу он не очень понял, чего потребует от него новая должность, но я объяснил:
— Того же самого, что вы с Бердяевым сделали и продолжаете делать в рабочем движении. То есть даете возможность тем, кто не хочет идти на обострение отношений с государством, отстаивать свои интересы легально и практически безопасно. Разумеется, смутьяны от этого никуда не делись, но они перестали быть для рабочих единственным светом в окошке. Так вот, мне кажется, что настала пора проделать нечто подобное и с прессой. Для начала — только в Москве и под твоим присмотром, а там видно будет. Все — таки пресса — большая сила, и с ней надо взаимодействовать так, чтобы это было выгодно обеим сторонам.
— Пока есть цензура в ее нынешнем виде, особого взаимодействия не получится, — усмехнулся Сергей.
— Совершенно верно, про нынешний вид ты упомянул очень кстати. Надеюсь, ты понимаешь, что предоставлять писакам полную свободу творчества можно и нужно, а вот свобода знакомить публику с его результатами должна иметь ограничения.
— Да, но как это оформить? Тут надо основательно подумать.
— Я уже слегка шевельнул извилинами. В общем, все надо делать по закону. Если чего — то строго по закону не получается, необходимы предложения, как лучше этот самый закон подкорректировать для должного торжества всего хорошего над всей… э… в общем, над всем плохим. Например, сейчас, если какая — нибудь газетенка ляпнет об императоре что — то неуважительное, то цензура это просто не пропустит. До закрытия газеты дело может дойти только в том случае, когда подобные фокусы станут регулярными. Но ничего не помешает паршивому листку возродиться на следующий день под каким — нибудь новым названием. Не очень эффективная система, как мне кажется.
— И что делать?
— Первым делом понять, что на самом деле газета, журнал или любое другое издание — предметы неодушевленные. Идеи продвигают в жизнь не кусочки бумаги с напечатанными там буквами, а люди, написавшие эти буквы. И, значит, закрывать надо не газеты, а людей. Для чего следует иметь под рукой свору заранее прикормленных юристов, причем таких, для которых важна не законность сама по себе и уж тем более не какая — то абстрактная справедливость, а исключительно размер их вознаграждения. Плюс агентов, которые раскопают все грехи проштрафившихся мастеров пера, причем не только уголовные. Мало ли, может, он в детстве кошек мучил, а сейчас изменяет не только жене, но и официальной любовнице. Разумеется, если для опекаемого дороги родственники или друзья, то и про их жизнь следует поинтересоваться.
Для реализации подобных алгоритмов нужны издания, готовые печатать всю грязь, что раскопают агенты. Кроме того, я, как истинный христианин (Сергей хмыкнул), предпочитаю руководствоваться заветами святого писания. Где сказано — коей мерой меряете, такой и отмеряется вам. То есть на всех работников издания, замеченного в клевете, в печати вскоре должны появиться материалы, от которых требуется не столько правдивость, сколько убедительность. Ну и гнусность, разумеется, по возможности.
— А что помешает оклеветанным обратиться в суд?
— Ничего, но наших будут защищать лучшие адвокаты, на их гонорарах я экономить не собираюсь. Однако все это только одна сторона проблемы, назовем ее кнутом. Кроме него, должен быть и пряник. Это прямая финансовая помощь для самых низкопробных изданий и косвенная — для более приличных. В дальнейшем изданиям, в течение, скажем, года печатавшим только взвешенные материалы, можно в индивидуальном порядке давать освобождение от цензуры.
— Хотелось бы уточнить, что именно ты понимаешь под словом «взвешенные».
— Поясню на актуальном примере. За зиму во многих местах озимые померзли. Сейчас свежие посевы кое — где уже сохнут из — за отсутствия дождей. Если это продолжится, грядет неурожай, а за ним — голод. Так вот, его последствия можно описать по — разному, причем все варианты будут в какой — то мере правдивы. Например:
«В селе Косозадово от голода уже умерли десять человек, и то ли еще будет! Царю и его сатрапам плевать на страдания народа, они думают лишь о том, как его ограбить. Долой, блин, самодержавие!».
Или так:
«Наконец — то власть под мудрым руководством его величества и назначенных им кристально честных министров начала заботиться о народе! Благодаря ее неустанным трудам в селе Косозадово не было голодного мора, как в шестьдесят пятом году, когда от голода и болезней умерло более ста человек. Сейчас же — всего несколько умерших, да и то не факт, что именно от голода, ибо всякий человек смертен. В общем, боже царя храни!».
А можно вот так:
«Да, сейчас жертв заметно меньше, чем во время страшного голода шестьдесят пятого года. Но всякая жизнь бесценна, и родным все — таки погибших от голода наверняка не легче от того, что раньше было хуже. Так давайте вместе подумаем, все ли было сделано для того, чтобы предотвратить эти пусть и маленькие, но все равно трагедии. Причем и властью, и обществом в равной мере».
Я помолчал и продолжил:
— Не берусь сказать, первый или второй вариант нанесет государству больший вред, но что пользы в обоих случаях не будет, это точно. А вот третий — он и есть взвешенный.
— Хм. Это все, конечно, замечательно, но только кто в каждом отдельном случае будет решать, к какой группе отнести конкретную публикацию?
— Как то есть кто? Разумеется, ты. Поначалу, конечно, и я буду помогать в сомнительных случаях.
— А с нашими трудовыми союзами тогда как быть? Там до идеала еще далеко, и если на меня будет свалена еще и пресса, то нужен толковый заместитель по рабочему вопросу.
— Морозов тебя устроит? Тот самый, которого вы с Михаилом нашли в Петропавловке. Его теперь зовут Лев Александрович Корин, он разочаровался в народничестве и стал убежденным марксистом.
— Ты ему доверяешь?
— Так, слегка. Пригляд, конечно, понадобится.
— Ладно, только мне с марксистами до сих пор работать не приходилось.
— Вот те раз! А я, по — твоему, не марксист, что ли? И ничего, работаем же, вроде особых разногласий пока не видно.
Следующим утром я отбыл в Питер, а через три дня двинулся назад в Москву, уже с женой, сворой сопровождающих лиц и аж на двух поездах сразу. Правда, ехали они не спеша, хоть Николаевская дорога и поддерживалась в лучшем состоянии, нежели харьковская. Нам с Ритой предстояла коронация. Готовивший ее министр двора Воронцов — Дашков, коего Николай просто забыл выгнать, а я пока решил с этим обождать, заверял меня, что пожелания моего величества будут всемерно учтены и торжества окажутся настолько скромными, насколько это вообще возможно без урона престижа власти. Почему я так решил? У меня, во — первых, врожденное отвращение ко всяким официальным мероприятиям, во — вторых, траур сразу и по отцу, и по брату, а в-третьих — жена беременная. Если за время торжеств она мне хоть раз пожалуется, что устала, вылетит этот тип из министров двора как пробка. А если нет, то пусть пока еще немного там посидит. Ворует он вроде умеренно, а ставить вместо него Фредерикса неохота. Он, конечно, человек преданный, но больно уж недалекий.
     Глава 8 

Ну, даже не знаю, что тут сказать. Моя коронация, конечно, до отцовской по пышности не дотягивала, но вообще — то я представлял себе скромные торжества несколько иначе. Как — то более камерно, что ли. Однако они все — таки закончились, причем сравнительно благополучно. Рита, во всяком случае, не жаловалась. Как ни странно, давки на Ходынке, где теперь было организовано не только не единственное, но и не главное место раздачи подарков, избежать не удалось. Впрочем, с той, что произошла в другой истории, не было никакого сравнения. Полтора десятка в больнице, шестерых затоптали насмерть — вот такие скромные итоги. Плюс еще человек двадцать просто допились дармовой водки до летального исхода. А тех, кто всего лишь до белой горячки, вообще никто не считал.
Естественно, я поинтересовался у Бердяева, не заметил ли он каких — либо признаков того, что давка на Ходынке была каким — то образом спровоцирована.
— В самый момент события — нет, — ответил он, — а вот на следующий день вышла любопытная статейка в «Московском листке». Доложить мои соображения или вы сначала сами прочитаете? Тут немного, всего полстранички.
— Давайте. Хм… вот это место, я так думаю, у вас вызвало подозрение?
— Так точно, ваше величество. И еще вот это.
— Да уж, назвать гибель шести людей массовой — это как — то не очень логично. А другие номера вы смотрели?
— Да. Имеете в виду, много ли подобных ошибок в других номерах газеты? Их там вообще нет. Тем более столь неестественных.
— Согласен, предложение построено странно. «Гибель шесть человек тяжким грузом ляжет на»… это или писал не русский, или слово «шесть» было вставлено на пустое место уже после написания статьи. В принципе такое может быть — если статья писалась по горячим следам, и автор тогда просто не знал количества жертв. А потом кто — то другой уточнил и вставил. Но мне все же кажется, что данное произведение создавалось вдумчиво, в спокойной обстановке. То есть явно еще до события, и автор в силу каких — то соображений считал, что оно будет иметь существенно больший масштаб. Это означает, что вам придется поработать. Если что раскопаете — сообщайте мне сразу.
И Бердяев, и Зубатов имели независимые и неизвестные друг другу каналы экстренной связи с Гатчиной. Для полковника это был допуск к телеграфной линии императорской связи, а у Сергея в квартире просто стояла радиостанция, вместе с аккумуляторами занимавшая половину средних размеров кладовки.
После того, как мы вернулись в Питер и слегка отошли от празднеств, Рогачев сделал небольшой доклад о том, как в прессе освещалась коронация.
— Ничего особенного, — подвел в конце итог Михаил. — Некоторые издания выражают завуалированные надежды, что его величество Александр Четвертый вернется на курс деда, с которого столь резко свернул Александр Третий.
— Еще одну Аляску продать за копейки? Так нету ее у меня, поэтому лучше бы надеялись на что — нибудь другое. Помимо этого что — то заслуживающее внимания было?
— Ну… наверное, все — таки да. Несколько бульварных листов не упустили случая втихую нагадить. Как тебе такой пассаж — «митрополит возложил на голову его величества ворону»? Если бы подобное попалось в одном месте, я бы поверил в случайную опечатку, но ведь с вороной отметились два питерских издания и одно московское.
— Да уж, на случайность как — то не очень похоже. И, кстати, вполне возможно, что для автора этой хохмочки родной язык — английский.
— С чего ты так решил?
— Опечатка выглядит естественней в конце слова, нежели в начале. По — английски так оно и есть. Корона — кроун, ворона — кроу. А по — русски была бы более правдоподобной корова.
— Корову на твою царственную главу тоже возложили, — вздохнул Михаил. — В Одессе. Как — нибудь реагировать будем?
— Официально — нет. Зато ничто, по — моему, не помешает каким — нибудь темным личностям набить морду наиболее одиозному из остряков — редакторов. От души так, чтобы у юмориста появилось побольше времени на полежать и подумать. С последующим извинением в прессе от тех анонимных злодеев — мол, простите, господин редактор, мы не хотели. Шли рихтовать рыло совсем другому мерзавцу, а тут вы подвернулись, да еще с такой гнусной харей! Вот и обознались нечаянно в темноте. Ошибочка вышла, с кем не бывает.
Отпустив Михаила, я перешел к текучке. Ничего интересного меня не ждало, были только три бумаги из канцелярии. Так как у меня их на самом деле две, то уточняю — из той, которая без кавычек. Заведовал ей бывший помощник Петра Маркеловича, Прохоров, дослужившийся уже до коллежского секретаря. Две были обычными отчетами о произведенных за неделю строительных работах в Приорате, а третья — прошением Макарова об увеличении финансирования его Опытовой станции в связи с расширением задач.
Кстати, ее не очень привычное для моего уха название было весьма точным. Ведь если бы станция называлась «опытной», то это означало бы, что у нее есть большой опыт. То есть бывалая станция, что звучит как — то странно. А вот «опытовая» — это та, где проводятся опыты. В общем, я бы не сказал, что от реформы правописания в двадцатом веке получилась однозначная польза. Путаницы тоже прибавилось.
А на станцию к Макарову пора бы снова съездить. Я там был один раз, когда она только организовывалась, и будет интересно посмотреть, во что этот зародыш НИИ превратился теперь. Располагался он на Ладоге, на окраине деревни Синявино — во — первых, подальше от посторонних глаз, а во — вторых, поближе к воде. Правда, Макаров уже жаловался на не самую лучшую транспортную доступность места, и я решил подарить станции свой второй автомобиль. К тому времени, когда Рита не только родит, но и научится нормально ездить, я успею построить ей что — нибудь получше, а на этом пусть ученые катаются, заодно научатся крутить гайки в полевых условиях.
Станция имела огороженную территорию, одной стороной примыкающую к воде, и внутрь оба моих автомобиля пропустили сразу, без досмотра и проверки документов. С одной стороны, все правильно — кому же еще, кроме императора, разъезжать на машинах, если их все равно больше ни у кого нет? А с другой — непорядок, надо будет слегка попенять Макарову. Мало ли, а вдруг это приехал все — таки не я.
У самой воды обнаружился хорошо мне знакомый корпус подводной лодки Джевецкого третьей модификации. Теперь этот подводный велосипед мог с полным правом именоваться электровелосипедом, а Степан Карлович собирался улучшить свое творение до мопеда, то есть впихнуть туда еще и двигатель от дельтаплана. От своих странных мин он уже отказался, последняя модификация имела два решетчатых торпедных аппарата по бокам. Заряжать их можно было только на стоянке. Впрочем, с того экземпляра, что валялся у воды, их уже сняли. А по виду лодки можно было однозначно утверждать, что она служит точно так же, как и все ее сестры по конструкции, то есть мирно ржавеет на берегу, даже не помышляя о каком — то там спуске на воду.
— Хоть что — нибудь хорошее про нее можете сказать? — спросил я Макарова.
— Ничего, — скривился адмирал. — Для того, чтобы это недоразумение смогло поразить корабль противника, он должен войти в наш порт и встать там на якорь, причем не очень далеко от лодки. Недавно пытались ставить с нее мины, так чуть не утопили экипаж. После этого я вообще запретил спускать ее на воду. Говорить о какой — либо применимости подводных лодок можно будет только тогда, когда их скорость увеличится как минимум втрое, а дальность хода — в пять раз. Хотя, конечно, лучше в десять.
— Ну так в чем же дело? Ищите человека, который сможет спроектировать то, что вам нужно. Сразу закладывайте два двигателя — электрический для подводного хода и внутреннего сгорания для надводного и зарядки аккумуляторов. Такой движок я для вас сделаю. А теперь, если позволите, обращусь к вам с просьбой слегка рассеять мое невежество. Вы тут упоминали мины. Как они устроены?
Я действительно этого толком не знал. Помнил только, что морские мины бывают плавучие, якорные и донные. Ну, из названия понятно, что первые плавают, а последние лежат на дне. Якорные же — это нечто вроде воздушного шарика на ниточке, только большое и подводное.
Про донные мины Макаров мне вообще рассказывать не стал — скорее всего, они еще не появились. Про плавучие упомянул вскользь, а его рассказ про якорные меня, честно говоря, удивил.
— Постойте, — изумился я, — вы хотите сказать, что якорная мина — это просто железный шар с якорем на цепи? И глубина ее установки определяется длиной той самой цепочки, причем тут нужно точно знать реальный рельеф дна в нужном месте. Странно, мне такие мины представлялись несколько иначе.
— А как, ваше величество?
— Ну, как — то так. В момент сброса с корабля мина и якорь представляют собой одно целое. Они именно сбрасываются, хоть сразу все вместе. И спокойно лежат на дне, притворяясь простыми булыжниками. Даже если противник и обнаружит постановку, то начать тралить мины немедленно он не сможет. А там морская вода потихоньку растворяет сахарную пробку, и, когда совсем растворит, сработает механизм, отделяющий мину от якоря. Она начнет всплывать, разматывая трос с укрепленной в ее корпусе катушки. На определенном расстоянии до поверхности сработает датчик давления. Катушка стопорится, и мина встает на боевой взвод на заданной глубине. Причем тут рельеф дна можно знать весьма приблизительно — хватит полной длины троса или нет. И замедлители могут ставиться разные, со временем задержки от минут до недель.
— Такие мины еще никто не делает… но если получится, то это будет нечто гораздо более действенное, чем то, что у нас есть сейчас. Правда, и более дорогое. А самое главное — менее надежное. Даже теперешние простые мины не так уж редко отказывают, а что будет с такими, какие вы придумали, я даже не берусь предсказать.
— Зато я берусь. Сначала, конечно, будет хрен знает что и сплошные слезы. Катушки начнут заедать, это к гадалке не ходи. Но если не экономить на испытаниях и содержании проводящих эти испытания людей, все придет в норму. Сложные вещи тоже могут быть надежными, они просто требуют более тщательной проработки конструкции. Если же гнаться за простотой, то тогда лучше всего долбить днища вражеских кораблей ломами, они вообще никогда не отказывают. А насчет цены — самая дорогая мина все равно будет стоить в сотни и тысячи раз дешевле корабля противника, который на ней подорвется. Так что попробуйте сделать что — то подобное, но только, раз уж до такой конструкции пока никто не додумался, с соблюдением строжайшей секретности.
— Попробовать — то можно, но на какие деньги? Даже на запланированные исследования не хватает, я вам об этом писал.
— А я читал, поэтому дополнительные сто пятьдесят тысяч на вашем счету уже лежат. Однако у меня для вас есть еще одно задание.
— Слушаю, ваше величество.
— Выясните, насколько таранный форштевень снижает скорость оснащенных им кораблей. Сначала испытайте на моделях разного размера, потом привлеките Крылова. Он, получив модельные данные, скорее всего сможет рассчитать, что получится в реальном размере.
— Но таран необходим современному кораблю как оружие последнего шанса!
— Вот именно, что последнего. Если окажется, что он убирает меньше узла скорости, то и хрен с ним, пусть остается. Но если вдруг выяснится, что два, а то и три узла, то с ним эти самые последние шансы будут возникать гораздо чаще. Просто потому, что наши корабли из — за недостаточной скорости окажутся хуже вражеских. И будут биты.
Уже в начале сентября масштабы грядущего голода стали более или менее ясными, и где он будет наиболее сильным — тоже.
— Выкупные платежи в пострадавших районах следовало бы отменить как за этот, так и за следующий годы, — заявил мне Витте.
— Нет. Я просто издам негласное указание не требовать их, если платить нечем. Но они все равно останутся, просто у крестьян станет больше долгов.
— Но зачем, ваше величество? Этих денег вы в любом случае никогда не получите.
— Знаю. Но крестьянин, обремененный долгами, охотнее уйдет на заработки в город, а там не хватает рабочих. Кроме того, когда — то и, наверное, довольно скоро, выкупные платежи придется вообще отменить, а недоимки — простить. Так одно дело простить какую — нибудь еле заметную мелочь, а другое — неподъемную по меркам среднего крестьянина сумму. Кстати, почему ваш комитет не предлагает ограничить экспорт ржи и пшеницы? Как — то странно продавать хлеб за границу, когда самим скоро жрать нечего будет.
— Потому что доля ржи в экспорте мала, а пшеница почти не используется в пораженных неурожаем районах. Если же мы попытаемся ограничить экспорт, надеясь на то, что это приведет к падению цен на внутреннем рынке, то получим обратный результат. Все понимают, что такая мера не может быть долговременной, и начнут придерживать и прятать зерно. Цены от этого только повысятся, и дефицит возникнет там, где его в обычных условиях быть никак не должно. Лучше просто самим перекупить часть зерна, предназначенного на экспорт, и раздать потом в виде безвозмездной помощи.
— Здесь я снова не согласен. Хрен с ними, пусть продают. Зерно же для безвозмездной помощи я лучше куплю в Штатах, заодно получится и завязать нужные знакомства. Кстати, прикиньте, сколько его надо и в какие порты направлять корабли. А с экспортерами будет так. В самый разгар голода массово пойдут публикации о том, что эти звери в человеческом облике специально морят русский народ, продавая зерно за границу. И все для того, чтобы обжираться ананасами и рябчиками с золотой посуды! И это в то время, когда сам государь, отказывая себе в жизненно необходимом, на свои средства десятками тысяч тонн покупает в Америке хлеб и везет его в Россию. Ясное дело, такое начнут писать не про всех экспортеров, а только про самых вредных.
Я знал, что говорил. В структуре официальных доходов Владимира Александровича и Михаила Николаевича экспорт зерна занимал далеко не последнее место.
— Ваше императорское величество, а можно задать вопрос, по сути своей весьма деликатный? — не унимался Витте.
— Валяйте.
— В чем именно жизненно необходимом вы собираетесь себе отказать, если не секрет?
— Распродам все гатчинские конюшни, оставив только пару лошадок для жены. Разгоню к чертям дворцовую кухню, все равно кормят невкусно. На их место посажу кашеваров из авиаотряда, они себе смену уже воспитали, а готовят — просто пальчики оближешь. И можете под большим секретом проболтаться — все императорские яхты будут проданы. Две уже ушли, остальные ждут покупателей.
— Э… ваше величество… а какие именно яхты продаются? И, главное, почем?
— Если лично вам, то, например, «Державу» я уступлю тысяч за триста, причем с пятилетней беспроцентной рассрочкой платежей. Будете брать?
     Глава 9 

К середине октября девяносто первого года давно заказанные пулеметы мне так и не пришли, несмотря на то, что заказ был частично авансирован. Флот свою порцию тоже не получил, так как Максим все никак не мог сделать нормальное оружие под патрон Роговцева. Ну сколько можно ждать? Рита — и то уже успела родить! Правда, девочку, которую мы назвали Татьяной, но я не расстраивался. В конце концов, девочка тоже человек, а что она не наследница, так у меня на то младший брат Мишка есть. Все заинтересованные лица уже знали, что он, во — первых, мой воспитанник, во — вторых, англофоб, а в-третьих, из всех дядей хоть сколько — то уважает только самого безвредного из них, Павла Александровича, который потихоньку командует себе Конным полком лейб — гвардии, в политику не лезет и мутными гешефтами не увлекается. Разумеется, они это узнали не без моей помощи, но я отдал команду распространять слухи только после того, как побеседовал с Мишкой и заручился его согласием. Узнав, что ему будет доверено своей, можно сказать, могучей грудью прикрывать старшего брата от происков недоброжелателей, Мишка преисполнился гордости и даже выучил слово «англофоб», которого раньше не знал. Все это прекрасно, но, блин, где же мои пулеметы?
С мыслями на тему «выкатывать Максиму претензии или все — таки дождаться поставки?» я подошел к окну и почувствовал в окружающем какую — то неправильность. Что — то было не так, но вот что именно?
Минут через пять я сообразил, что вызвало мое недоумение. И сразу возник второй вопрос — в кого же это я такой дурак? Вроде в той жизни родители были приличные люди, да и в этой тоже ничего. И где же я здесь, в Гатчине, увидел секторы обстрела именно для пулеметов? Двести, максимум двести пятьдесят метров. Ну хорошо, от центрального входа можно насчитать триста с небольшим, и все. А с противоположной стороны вообще озеро и лес, в смысле парк.
То есть для боевых действий в окрестностях дворца пулеметы не обязательны, прекрасно хватит и пистолетов — пулеметов. Их же сделать нетрудно, по конструкции они даже проще тех реплик пистолета Макарова, которых Роговцев наделал в Ораниенбауме уже штук десять и сейчас интенсивно испытывает на предмет выявления недоработок. Самый примитивный пистолет — пулемет вроде ППС будет, наверное, стоить примерно как трехлинейка, да и то за счет отъемного магазина. Хотя в ППС много штампованных деталей, лучше сделать трубчатую конструкцию наподобие английского «стена». Соорудить несколько десятков можно быстро, нет там ничего сложного. А как устроены оба прототипа, я себе в общих чертах представляю. Правда, патрон девять на восемнадцать слабоват, но в автомате же свободный затвор заметно тяжелее, чем в пистолете, так что можно заложить и боеприпас помощнее. Девять на двадцать, например. Или даже на двадцать один. Кстати, называть новое оружие лучше действительно автоматом, ибо про «пистолет — пулемет» всякий догадается, что это пулемет под пистолетный патрон. Автомат же — хрен его знает, что оно вообще такое. По документам, во всяком случае, никто точно ничего не поймет.
Именно тогда у меня родилась гипотеза, чем хороший инженер (а я, не побоюсь этого слова, именно хороший) отличается от хорошего руководителя (а вот им меня, увы, можно назвать только в порядке безудержной лести). Так вот, оба они постоянно решают многозадачные проблемы. Только у инженера практически всегда частные задачи связаны между собой, а у руководителя — наоборот. Если связи и есть, то они проходят на уровне, выходящем за компетенцию начальника или просто недоступны пониманию на текущем уровне развития науки.
В результате я мог постоянно держать в голове два — три дела, не больше. А остальные не то чтобы забывал — они казались мне не очень срочными и всегда находилась причина их отложить на недельку — другую. И так до тех пор, пока не становилось ясно, что поздняк метаться, я снова безнадежно опоздал.
Осознав это, я возложил на секретариат небольшую дополнительную функцию. Теперь при каждом утреннем докладе мне приносили еще и папку с карточками, на которых было написано мое напоминание самому себе. Первой появилась карточка с большими буквами «ПП» и маленькой пометкой «двадцать один» в уголке. Смысл букв знал только я, остальные могли думать что угодно. Мне — то понятно, что это напоминание о пистолете — пулемете, а те, кому не положено, пусть ломают голову — поношенный презерватив или полный песец имеется в виду. Цифры же означали периодичность, с которой мне надо показывать карточку. В данном случае — через двадцать один день, или раз в три недели.
Со временем карточек стало больше, на них появились не только буквы с цифрами, но и рисунки. И что самое удивительное — эта примитивная рационализация мне действительно помогала. Как говорится, о сколько нам открытий чудных… вот не помню я, что там дальше у Пушкина.
В первые дни после занятия императорского места мне казалось, что надо срочно заменить командира лейб — конвоя генерала Черевина на кого — нибудь не столь интенсивно пьющего. Чтобы он не каждый день закладывал за воротник, а хотя бы через два дня на третий! И желательно не по литру крепкого в день. Однако, как выяснилось, Черевин справлялся со своими обязанностями вполне терпимо. Если его заменить, то первое время, пока новый человек будет входить в курс дела, станет однозначно хуже. Да и потом еще бабушка надвое сказала, и вообще — к революциям следует прибегать только в исключительных случаях! А так эволюционный путь предпочтительнее. С моей точки зрения в данном конкретном случае он заключался в том, чтобы разделить функции, кои до сих пор лейб — конвой совмещал, то есть охрану и представительство.
В какой — то мере и даже при моем участии охрана отца превратилась в одну из самых эффективных служб в империи, но все познается в сравнении. Зная, как будут охраняться первые лица в двадцатом веке, я понимал, что сделать предстоит еще очень много. Но только, блин, кому? Если я сам начну командовать своей охраной, то тут возможны всего два варианта. Либо у меня вообще больше ни на что не останется времени, либо это будет не охрана, а сборище любителей. Более того, не исключен и гибридный вариант, в котором произойдет и то, и то.
В подчинении генерала Черевина находились четыре структуры. Первая — Собственный его императорского величества конвой, то есть казаки, стоящие в карауле перед покоями императора и сопровождающие его в поездках. Вторая — Сводный гвардейский батальон, состоящий из роты дворцовых гренадер, предназначенной исключительно для парадов, и еще двух рот с функциями, примерно соответствующими военизированной охране на режимном объекте советских времен. Третья — императорские железнодорожники. И, наконец, имелась дворцовая полиция, задачей которой являлось выявление попыток организации покушений агентурными методами. Про эту не очень многочисленную службу я знал довольно мало, но, похоже, наконец — то настала пора расширить кругозор. Итак, что мне известно? Во — первых, ей совершенно точно командует полковник Ширинкин, коего я несколько раз видел, но близкого знакомства с ним пока не свел. А во — вторых, отношения Ширинкина с непосредственным начальником, Черевиным, особой теплотой не отличаются. Может, снять с милейшего Петра Александровича эту головную боль? Ну не сможет он нормально командовать полицейскими, даже если вдруг незнамо с какого перепугу протрезвеет. Но сначала, разумеется, нужно составить более основательное впечатление о полковнике. Разузнав, где именно в Кухонном каре, расположенном симметрично Арсенальному, находится его кабинет, я как — то раз после обеда отправился туда, но сюрприз не получился — Ширинкин (кстати, в штатском, чем вообще — то обремененные чинами лица не часто баловали) уже встречал меня в коридоре. То есть пока неясно, что там с моей охраной, но собственное оповещение у них работает нормально, сделал вывод я и спросил:
— Евгений Никифорович, гостей принимаете? Тогда проводите в ваш кабинет, будьте добры. И расскажите о вашей службе. Историю, задачи, трудности в их исполнении — в общем, имейте в виду, что я почти ничего о вас не знаю и считаю это неправильным.
В следующие полчаса я убедился, что полковник мастерски владеет жанром всеподданнейшего доклада, то есть умеет говорить неограниченно долго, по сути не сообщая ничего, кроме того, что у него все прекрасно, а в дальнейшем при поддержке моего величества станет вовсе охренительно.
— Ну, Евгений Никифорович, — вздохнул я, — раз уж вы не хотите говорить со мной как с человеком, придется задавать вопросы. Итак, какова была численность вашей службы вначале и как она изменялась со временем?
— На момент организации нас было сорок человек. К моменту воцарения вашего отца — около шестидесяти, в восемьдесят первом году утверждены новые штаты на сто шестьдесят человек, и тогда же численность дошла до штатной. Сейчас она превышена на двенадцать единиц, то есть нас сто семьдесят два.
— Кратко опишите круг задач.
— Своевременно выявлять подозрительных лиц, имеющих или могущих иметь контакты с императорской фамилией, а так же лиц, злоумышляющих или могущих злоумышлять против нее.
Я расхохотался, а потом объяснил:
— Второй пункт бесподобен, особенно для группы из ста семидесяти человек. Тут нужна служба с численностью как минимум в тысячи сотрудников, а если по уму, то и больше. Кроме того, даже по первому пункту есть неясности. Как вы ухитрились допустить, что явно подозрительная личность сумела устроиться на работу в Приоратский дворец? Я имею в виду Михаила Рогачева, он ведь до этого успел посидеть, причем по политической статье.
— Никак нет, ваше величество, сидел он по дурости господ из третьего отделения. Ну, а как мы его пропустили… нас же тогда было совсем мало, а работы — много, и вся она была в Питере, а не в Гатчине. Тем более Приорат тогда вообще стоял почти пустой. В общем, виноват — просто не дошли руки. Ну, а потом, конечно, навели справки, однако Михаил уже находился под вашим покровительством. Я доложил государю, и он повелел оставить все как есть, не отменяя, разумеется, наблюдения за Рогачевым.
— Надо же, как интересно. И что вы уже успели пронаблюдать, если не секрет?
— Поначалу он выполнял для вас различные деликатные поручения, а сейчас является главой небольшой службы, занимающейся сбором сведений в высшем свете Санкт — Петербурга, а с недавних пор — еще и Варшавы, Берлина и Копенгагена.
Интересно, подумал я. Про Париж этот дядя специально не упомянул или просто не знает? Но спросить лучше про другое.
— Как часто вы делали личные доклады моему отцу?
— До середины восьмидесятых — каждый месяц, потом реже. В восемьдесят девятом году всего один короткий доклад, в девяностом — ни одного. С Николаем же Александровичем я вообще личной беседы не удостоился.
— Это понятно, но теперь ответьте мне, пожалуйста, вот на какой вопрос. Из каких соображений вы вместо того, чтобы сразу осветить то, что из вас пришлось вытягивать вопросами, начали с какой — то ерунды?
— Я не знал, что именно интересует ваше величество, а то, что вы изволили поименовать ерундой, есть принятая форма доклада на высочайшее имя.
— А, понятно. Вы обиделись, что я нашел время для беседы с вами только сейчас. По — моему, зря. Сначала в области собственной безопасности я сделал то, что мог и должен был сделать сам, и только потом руки дошли до прочего. В общем, почти как у вас с Рогачевым. Поэтому докладов по общепринятой форме мне больше представлять не надо. Согласны?
— Так точно, ваше императорское величество.
— В беседах наедине лучше короче — государь, например. И скажите мне, пожалуйста, каковы ваши отношения с непосредственным начальником, генералом Черевиным?
— Хорошие, государь.
— Уверены?
— Вполне. Я не лезу в его дела, он не лезет в мои, хотя мог бы — чего еще желать? Ну а что у него при виде меня лицо иногда кривится, так я же не юная гимназистка, чтобы он от лицезрения моей персоны испытывал возвышенные чувства. Причем это только утром, а сразу после обеденного стакана ему вообще все равно.
— Хм… возможно. Но, как мне кажется, дворцовую полицию из — под его подчинения, пусть и чисто номинального, лучше вывести.
— Было бы неплохо, но ведь вы, государь, кажется, не хотите его обижать.
— Да, не рвусь, он мне еще пригодится. Скажите, Евгений Никифорович, а вас не затруднит чем — нибудь вызвать его недовольство? Так, слегка. Тогда мое величество явит ему милость — уберет вашу службу, а вместо нее предложит какую — нибудь роту пластунов. Дворцовая же полиция сменит название, расширит штаты и будет продолжать заниматься своим делом, подчиняясь лично мне.
— Ее непосредственное подчинение лично вам может привлечь нездоровый интерес, а это помешает работе, — заметил Ширинкин.
— Ну так переходите в ведомство министерства двора, а документы об этом составьте сами, и так, чтобы никакой Воронцов в ваши дела лезть не мог. Кроме того, про увеличение штатов я сказал не просто так, а в связи с расширением круга задач. Казаки лейб — конвоя осуществляют явную охрану моей персоны. Настолько явную, что их за километр видно. Но, по — моему, нужна еще и тайная, которую вообще никто за охрану принимать не будет. Например, в тех случаях, когда мне потребуется казаться не императором, а кем — либо еще. В общем, жду от вас подробного доклада на эту тему. Вместе со сметой расходов, разумеется. Двух недель вам хватит?
Вскоре выяснилось, что в медлительности полковника упрекнуть нельзя. Как мне доложил Михаил Рогачев, Евгений Никифорович сразу после нашей беседы сообщил Черевину, что у него обнаружилась редкая болезнь, именуемая аллергией, причем исключительно на запах перегара. В силу каковых причин он нижайше просит его высокопревосходительство при беседах дышать в другую сторону. Естественно, что в тот же день Черевин явился ко мне с инициативой.
— Ваше величество, — заявил бравый генерал, — зачем мне, кроме солдат и казаков, командовать еще и какими — то филерами? Это дело департамента полиции, а для вашей охраны гораздо больше пользы принесет дополнительная рота пластунов.
— Согласен, Петр Александрович, готовьте документы, подпишу.
Итак, подвел итоги я, недостатком инициативы господин полковник не страдает. Осталось выяснить, не грешен ли он ее неприемлемым избытком, и в случае отсутствия такового начинать потихоньку расширять стоящий перед ним круг задач.
В общем, я имел основания считать, что программа — минимум по обеспечению безопасности моей персоны в основном выполнена. Великие князья не смогли объединиться против меня сразу, а после тайного брака и последующего отъезда Георгия среди них вообще начался раздрай. Я же теперь — полностью легитимный, то есть по всем правилам коронованный император Александр Четвертый. А это в числе прочего означает, что англичанам, ежели они задумают что — то этакое, придется опираться на самых отмороженных революционеров, а их не так много. Впрочем, бритты люди основательные, и сначала следует ждать чего — то вроде теста. То есть они по первому же подвернувшемуся поводу попробуют на меня надавить сначала по родственным, а если не получится — по дипломатическим каналам. И только после того, как я не поддамся их дипломатии, можно будет ожидать каких — то более радикальных шагов.
Кстати, а почему это вдруг я вот так сразу и не поддамся? Нет, родственников, конечно, надо не отходя от кассы посылать на всем известные буквы, такое мое поведение никого не удивит. Англичане же… надо подумать, как сделать так, чтобы они решили, будто я их боюсь.
     Глава 10 

Осенью девяносто первого года я сделал то, чем до меня российские императоры совершенно не увлекались, а именно — написал большую статью. В которой заявил, что семнадцать губерний центральной России и Поволжья поражены сильнейшим неурожаем, вследствие чего там уже начался голод. Да, продолжал я, именно он, а вовсе никакое не «недоедание», на каковое слово некоторые не в меру ретивые цензоры заменяли исходное понятие. Все они уже строго предупреждены, что в случае повторения подобного мгновенно вылетят с государственной службы, высочайший указ об этом готовится.
Далее я вспомнил, что в России с древних времен принято бороться со всякими напастями всем миром, именно это позволило ей выстоять в переломные моменты истории. И, значит, ныне я призываю все здоровые силы общества принять участие в борьбе с надвигающейся бедой. Ничья, даже самая малая, помощь не будет лишней!
Власти должны всемерно способствовать усилиям общественности по борьбе с голодом, и какое — либо противодействие здесь недопустимо. Если кто увидит, что начальство мешает организации благотворительных столовых или доставке продовольствия в голодающие районы, то его гражданский долг — немедленно написать письмо в Императорский комитет помощи голодающим, возглавляемый Сергеем Юльевичем Витте. Меры будут приняты немедленно и самые жесткие. В порыве творчества я даже сначала написал «донос», но потом заменил слишком уж откровенно выглядевшее слово.
Потом шла критика земств, которые в докладах наверх и в просьбах о помощи в разы занижали масштабы бедствия, и губернских властей, ухитряющиеся даже такие сведения скорректировать в сторону уменьшения.
В конце статьи содержался призыв к хлеботорговцам — на время поступиться прибылями и войти в положение голодающего русского народа, для чего хлеб, предназначенный на экспорт, лучше попридержать для внутреннего рынка, хоть он здесь и дешевле.
Для обсуждения дальнейших действия я собрал всю свою «канцелярскую» команду в Приорате.
— Хм, — почесал в затылке Михаил, — а почему тут подписано так странно?
Да, подпись на самом деле была не очень обычная для текущего времени. Просто «Александр Александрович Романов» без присовокупления титулов.
— Именно потому, что это не указ и не рескрипт.
— Насколько я понял, таким образом вы, Александр, хотите наладить диалог с обществом? — решил уточнить Петр Маркелович.
— Совершенно верно.
— Тогда обратный адрес для переписки указан не очень удачно. Я не против того, чтобы Витте писали насчет голода. Но про действия властей, особенно на уровне губернии или выше — это уже не совсем его компетенция. Кроме того, письма могут содержать сведения, знать которые Сергею Юльевичу не обязательно.
— Ваши предложения?
— Создать… ну, скажем, Особое почтовое присутствие. Задачей которого будет принимать письма, кои сможет отправить каждый подданный империи лично вам. И сортировать их, ибо читать все или даже хотя бы десятую часть корреспонденции вы физически не сможете. Со временем эту контору можно будет наделить правом как — то реагировать на письма, не поднимающие значительных проблем, коих среди присланного наверняка будет подавляющее большинство.
— Неплохая идея. Кто все это будет делать, вы уже догадались?
— Разумеется, Александр.
— Тогда к моменту выхода статьи, а это планируется дней через десять, ваше Особое присутствие уже должно иметь если не штат, то хотя бы директора, почтовый адрес и помещение.
— Слушаюсь.
— Так, двигаемся дальше. Сергей, твоя задача — организовать пару отрицательных отзывов в прессе. Один — тупой и злобный, такой, чтобы поверить написанному там мог только клинический идиот. Второй — достаточно серьезный, с прозрачными намеками о том, что таким образом автор статьи пытается отвлечь внимание от своего нежелания хоть как — то улучшить жизнь российского народа.
— А что в это время будет делать цензура?
— Радоваться получению взяток. Разумеется, не от меня и даже не от тебя, а от каких — нибудь особо прогрессивных общественных деятелей. Найдешь таких?
— Их и искать не надо, есть на любой вкус.
— Цензура должна спохватиться дня через два, конфисковать то, что осталось от тиражей, наложить на кого — нибудь штрафы, газетенку, опубликовавшую первый вариант, вообще закрыть. Разумеется, к тому моменту издатель уже должен получить деньги на основание новой — точно такой же, если не гаже.
— Это так будет выглядеть свобода слова по — русски? — усмехнулся Михаил.
— Нет, только первые шаги к ней. А ты, значит, посмотришь, как на них прореагируют наши поднадзорные и прочая почтеннейшая публика.
— Штаты бы увеличить, — вздохнул Михаил.
— Школу организуй.
— Какую?
— Ну, наверное, благотворительную имени какого — нибудь святого. Это, кстати, задача для всех вас. Что, так и дальше будем подбирать кадры на улице? Нет, господа, собирательство — это первый, самый примитивный этап развития. Кадры надо готовить самим и заранее. В общем, через неделю жду докладную записку на эту тему, с тем, чтобы с девяносто второго года школа уже начала работать. Для начала — в режиме обычного благотворительного учреждения, и начинайте думать, как производить отбор кандидатов в нашу службу и чему их учить.
Как уже говорилось, в своей первой жизни я интересовался историей, но достаточно бессистемно. То есть что — то я знал довольно хорошо, что — то — так себе, а что — то, по каким — то причинам моего интереса не вызвавшее — и вовсе никак. К категории «хорошо» относились мои сведения относительно российской контрразведки в конце девятнадцатого века. Я точно знал, что в это время ее просто не существовало. Относительно же разведки — пожалуй, «так себе», или даже скорее «очень даже так себе». Я был в курсе, что в канцелярии Главного штаба существовал какой — то военно — ученый стол, он вопросами разведки и занимался. Именно «ученый», а не «учетный». Его штат был меньше десяти человек, и ни про какие успехи этой микро — конторы я ничего не слышал.
Уже став императором, я поручил секретариату доложить мне о военной разведке в империи. Вскоре Столыпин принес мне довольно толстый доклад некоего генерала Фельдмана, который, как оказалось, и был управляющим того самого военно — ученого — правда, не стола, а комитета.
Я глянул в угол последней страницы, полюбовался на закорючки «С/Б 99» и вопросил:
— Так что там в оставшемся проценте?
— Весьма неполный перечень наших военных агентов за последние пятнадцать лет, к отправке коих комитет вообще никакого отношения не имеет. Некоторые просто оставляли там свои отчеты, оттого и попали в доклад. А большинство — не оставляли и потому не попали.
— Надо же, не перевелись еще на Руси умные люди. Каково ваше мнение об этом генерале Фельдмане? И как его, кстати, зовут?
— Зовут его Федор Александрович, а сам он — пустое место с роскошной бородой.
— Хм… а во второй папке у вас что?
— Несколько номеров журнала «Разведчик». С моей точки зрения, к интересующей вас теме относится только его название, но я все же решил захватить это с собой. Кроме того, господин Ванновский на журнал смотрит весьма неодобрительно и даже собирается его закрыть.
— Спасибо, вот это уже интересно. Кто издает?
— Некто Березовский. В делах журнала деятельное участие принимает полковник Редигер.
— Что вы о нем можете сказать?
— Пока только то, что он делопроизводитель в канцелярии Военного министерства и профессор Николаевкой академии Генерального штаба.
— Без особой спешки соберите о нем более подробные сведения и в конце года доложите. Журналы оставьте, почитаю на досуге.
— Ясно, ваше величество. Разрешите идти?
Разумеется, ни про какие мои поручения в новом секретариате, в отличие от первого, приоратского, забыть не могли в принципе, и вскоре после беседы с соратниками про мою статью я получил достаточно полное жизнеописание Александра Федоровича Редигера.
Ну что же, подумал, прочитав принесенное. Пожалуй, этому бюрократу и канцеляристу можно поручить написать проект создания Главного разведывательного управления. Причем не забыть сразу сказать, что этот труд будет оплачен сверх служебного оклада. В прошлой жизни я не то чтобы читал, а скорее пролистывал его воспоминания, но запомнил только часто встречавшиеся там пассажи типа «такой — то год закончился с прибытком в пятьсот с чем — то рублей». А по результатам посмотрим, стоит ли его тянуть наверх или пусть себе дальше протирает штаны в канцелярии, считая копеечные прибытки.
Перед самым Рождеством Роговцев и Мосин принесли мне подарки — два опытных экземпляра автомата под патрон девять на двадцать один. Первый особого удивления не вызвал, он напоминал гибрид английского «стена» и немецкого «МП?40», но с деревянным нескладывающимся прикладом, как у ППШ. Магазин на двадцать пять патронов был коробчатым и смотрел, естественно, вниз.
Зато второе изделие поначалу не вызывало никаких мыслей, кроме «ох и ни хрена же себе!». Впрочем, потом появилось подозрение, что такое я уже где — то видел. Через пару минут удалось вспомнить, где именно.
Не сказать, чтобы я в прошлой жизни так уж увлекался фэнтези, но иногда все же читал. Книги я запоминал не по содержанию (а вы их попробуйте по содержанию — то отличить одну от другой!), а по обложкам. Так вот, на одной из них был изображен ярко — зеленый эльф с блочным луком, а из — за его спины выглядывал гном с ручным пулеметом в лапах. Точно таким, какой мне принесли господа оружейники!
Пулемет «Максим» вы себе представляете? Если да, то попробуйте мысленно его ствол с кожухом присобачить к прикладу от трехлинейки, а снизу воткнуть небольшой дисковый магазин — получится как раз то, что я в некотором охренении рассматривал.
— Что это? — наконец спросил я.
— Второй вариант вашего заказа. В процессе испытаний первого выяснилось, что ствол быстро перегревается, — ответил Мосин. — Кроме того, данность уверенного поражения в двести метров мы сочли недостаточной. Этот экземпляр имеет длину ствола пятьсот пятьдесят миллиметров и водяное охлаждение, благодаря чему дальность возросла до трехсот метров, а за счет охлаждения ствола он способен отстрелять подряд десять пятидесятипатронных магазинов в режиме непрерывного огня, после чего можно долить воды и продолжать стрельбу.
— А весит оно сколько?
— Пять целых и семь десятых килограмма без воды и патронов, семь и девять в полностью снаряженном виде.
— Ого! Как же удалось достичь столь скромного веса?
— Так ведь в отличие от «Максима» у него неподвижный ствол, а это позволило сделать всю конструкцию охлаждающего кожуха более легкой.
В принципе, подумалось мне, и чего я придираюсь? Ни у кого в мире вообще никакого ручного пулемета нет, а меня — есть! Правда, ублюдочный, но для боев в окрестностях дворца сойдет и такой, а дальше видно будет.
— Господа, делайте по два десятка каждого вида, и проведем более серьезные испытания. В бухгалтерию я сейчас позвоню, так что деньги за эту работу и для начала новой можно будет получить уже сегодня. И, главное, про патроны не забудьте! Да и пригласить меня на стрельбы — тоже.
Голод тем временем захватывал все новые области, и в декабре девяносто первого года появились районы, где начался тиф. Медико — биологический институт тут же получил приказ заняться исследованием распространения этой болезни, но я, в отличие от Боткина и всех прочих врачей этого времени, точно знал, что его разносчиком является вошь. И в соответствии с заранее разработанным планом отправил одного парнишку набрать небольшую баночку вшей с тифозных больных — разумеется, не объясняя, зачем они мне понадобились.
Затем эту самую баночку я передал Юле Кшесинской, а она — одной своей подопечной. После чего та удостоилась внимания генерал — адмирала — я специально выбрал время, когда его официальная любовница Зинаида Богарне пребывала в кратковременном отъезде. Девица скрасила дяде Алексею всего одну ночь, но, чтобы напустить в его одежду вшей, этого вполне хватило.
Разумеется, и Юля, и ее подруга считали проделанное мелкой пакостью и никак не связали свои действия с тем, что через десять дней генерал — адмирал заболел, а еще через две недели мирно скончался от тифа. Увы, сказалось то, что его организм был серьезно ослаблен многолетними излишествами. Узнав об этом прискорбном событии, я привычно натянул на лицо траурное выражение и велел вызвать в Гатчину адмирала Макарова. Пора было начинать думать, кого ставить морским министром вместо Чихачева. И вообще о том, как дальше будет развиваться российский флот.
     Глава 11 

— Здравствуйте, Степан Осипович, проходите. Вам чаю, кофе или похмелиться? Судя по вашему виду, вы еще вчера отметили день глубокой скорби в связи с безвременной кончиной нашего незабвенного генерал — адмирала. Хорошо хоть погуляли — то?
— Э… ваше величество…
Макаров был явно растерян, что вообще — то случалось с ним нечасто. Но наверняка подобные речи ему приходилось слушать еще реже, а от столь высокопоставленного лица — и вовсе никогда.
— Ладно, адмирал, не смущайтесь, это я так шучу, хотя, конечно, в каждой шутке всегда найдется доля правды. И, значит, в связи с этим нам с вами предстоит обсудить два вопроса. Первый — как будет в дальнейшем развиваться российский флот. И второй — под чьим руководством, ибо Чихачева давно пора снимать. Начнем, пожалуй, с первого. Я тут просмотрел все наши кораблестроительные программы и впал в тягостное недоумение. Они составлены так, будто у русского флота есть выход в мировой океан.
— Ваше величество, но ведь наши корабли давно бороздят просторы…
Я с трудом удержался от того, чтобы продолжить — «Большого театра», но вместо этого подтвердил:
— Конечно, бороздят. Пока им это позволяют. Но даже в мирное время военные корабли из Черного моря в Средиземное пройти практически не могут. После начала войны с кем угодно такой проход будет полностью исключен. На Балтике чуть получше, но в случае войны хоть с Германией, хоть с Англией с выходом из моря тоже станет нехорошо. Во Владивосток поди еще доберись, да и нет там никакой промышленной базы. Но даже если мы на это наплюем и будем содержать там сильную эскадру, то у нее возникнут серьезные трудности в случае войны с одной только Японией. А если Японию поддержит Англия, что вполне вероятно, то наш флот будет заперт там не хуже, чем в Черном море. То есть сейчас российские корабли базируются в трех лужах. Первая закупорена наглухо, вторая почти наглухо, третья в ближайшем будущем может стать аналогом второй. Чтобы в таких условиях наш флот мог на равных сражаться с флотами вероятных противников, нам нужно поддерживать даже не двойной стандарт, как англичанам, а тройной. России такого не вытянуть при всем желании.
— Рад, что вы это понимаете, государь. И каков же, по — вашему, выход?
— А по — вашему?
— России нужен незамерзающий порт на севере. На Кольском полуострове есть места, свободные ото льда круглый год. Например, Екатерининская бухта.
— Знаю, — подтвердил я и разложил на столе карту. — Еще с детства.
Правда, я не стал уточнять, что это произошло еще в первом детстве, когда была прочитана книга «Два капитана». Городок Полярный, где во втором томе воевал Саня Григорьев — это как раз Екатерининская бухта.
— И вот что я по этому поводу думаю. Екатерининская бухта была выбрана поморами потому, что туда удобнее добираться с моря. Нам же надлежит заботиться и о доступе по суше. Вот здесь, по — моему, вода тоже не замерзает, но дотянуть железную дорогу будет проще.
Я потыкал карандашом в то место, где на картах моей прошлой жизни был Мурманск.
— Или вот здесь.
Теперь карандаш уперся в еще не существующий Североморск.
— Необходимо срочно послать экспедицию для тщательной разведки тех мест, и заниматься этим лучше всего вам. Возьметесь?
— С радостью, ваше величество! Я, честно говоря, боялся, что вас придется в этом долго убеждать.
— Как видите, убедиться в очевидном я могу и сам. Теперь далее. Порт будет нуждаться в большом количестве угля. Везти его туда с Урала или Юзовки — далеко. Но неподалеку находится остров Грумант, он же Шпицберген. То, что там есть уголь, местами аж выходящий на поверхность, знали еще в семнадцатом веке. Я сильно подозреваю, что скоро к нему протянут лапы англичане или американцы. А раз так, то первой должна начать разработки угольных месторождений Груманта Россия. То есть нужна еще одна экспедиция, и ее организацией тоже лучше заняться вам. Дипломаты же пока подумают, под каким соусом Россия объявит Грумант своим исконным владением. Но и это еще не все. Представим себе, что железная дорога на Кольский полуостров проложена, порт построен, уголь исправно везется с Груманта. Чем это может помочь освоению Дальнего Востока и Сибири?
— Нужно разведать Северный морской путь!
— Ну вот, только собрался начинать бояться, что вас в этом придется долго убеждать, а вы уже и сами справились. Да, именно Северный морской путь, причем проходимый за одну навигацию. Для этого нужен корабль особого типа — ледокольный, имеющий специальную форму носовой части и ломающий лед своим весом. Насколько я в курсе, такой четверть века назад построил какой — то купец, и этот кораблик зимой ходил от Ораниенбаума до Кронштадта.
— Совершенно верно, ваше величество. Пароход назывался «Пайлот», а переделал его из буксира судовладелец Бритнев. Потом в помощь «Пайлоту» были построены еще два подобных — «Бой» и «Буй».
— Представляю себе, как должен был называться третий пароход в этой серии, — усмехнулся я. — Но мы сразу начнем строить гораздо больший, примерно десяти тысяч тонн водоизмещением. Думаю, что постройку лучше всего поручить Титову, а вы будете его при необходимости консультировать. Я, наверное, тоже, во всяком случае по двигателям и электрике. И, наконец, примерно посередине северного пути нужен еще один порт с запасами угля. Наверное, он должен располагаться где — то в районе устья Енисея. Вот видите, Степан Осипович, сколько всякого на вас придется взвалить? Так что подумайте о помощниках.
— Это конечно, но где же вы на все это денег — то взять? Никакого золота с Аляски тут не хватит.
— На данный проект пойдут деньги, сэкономленные на кораблестроительной программе. Какие корабли сейчас самые дорогие?
— Разумеется, броненосцы.
— Вот их мы пока и не будем строить. Во — первых, потому, что пока еще не определился тип подобного корабля. Это богатые англичане могут сначала настроить казематных броненосцев, потом решить, что башенные будут лучше. Построят их и убедятся, что с башнями тоже не все в порядке, да и получается слишком дорого, и примутся за барбетные. Сейчас уже поговаривают о некой облегченной и удешевленной серии — наверняка в конце концов вообще получатся полные ублюдки. Не вижу никаких причин для России участвовать в этих метаниях. Это одна причина, но есть и другая. Я считаю, что на нынешнем этапе линейные корабли нам вообще не нужны. Точнее, не нужны за те деньги, которые они стоят.
— Не могу с вами согласиться, ваше величество.
— Хорошо, тогда давайте рассмотрим задачи броненосцев. В обозримом будущем мы не собираемся ни с кем устраивать эскадренных сражений в океане. Нам не больно — то нужно где — то там, вдалеке, демонстрировать флаг именно на этих громадинах, крейсера тоже сойдут. Наконец, у России нет жизненно важных морских торговых путей, для охраны которых нужны броненосцы. И что остается? Только борьба с подобными кораблями противника у наших берегов. Однако для этого можно применить и другие средства.
— Ваше величество, вы, кажется, исходите из того, что Россия всегда будет оставаться второстепенной морской державой.
— Нет. Но до решительных схваток с сильным противником в океанских просторах еще далеко. К тому времени все построенные сейчас линейные корабли успеют безнадежно устареть, а порты, береговые батареи, угольные станции, железные дороги и инфраструктура Севморпути останутся. Вот именно этим сейчас надо заниматься в первую очередь. Хотелось бы, конечно, всего и сразу, но так не бывает. Чтобы что — то получить, обычно приходится чем — то жертвовать.
— Жалко броненосцы, — вздохнул Макаров.
— Да, птичку жалко, — с ностальгией подтвердил я. Правда, без положенного по сценарию всхлипывания.
— Простите?
— Не обращайте внимания, это я так, вспомнил один эпизод, к делу не относящиеся. И не волнуйтесь, будут вам еще броненосцы! С восемью, а то и десятью двенадцатидюймовыми орудиями, вовсе без вспомогательного калибра, но зато вместо противоминного — универсальный миллиметров сто двадцать. С хорошей броней, водоизмещением двадцать тысяч тонн и скоростью двадцать два узла. Хоть и не завтра, но вы такие корабли точно увидите — если, конечно, будете соблюдать хоть самый минимум необходимой осторожности.
— И вы тоже, ваше величество.
— В каком смысле?
— Если вы вдруг позволите кому — то организовать вашу безвременную гибель, то сомневаюсь я, что мне доведется увидеть подобные корабли.
— Постараюсь не позволить, — вздохнул я. — Но давайте вернемся к теме сегодняшней встречи. Кто, по — вашему, сможет наилучшим образом управлять морским министерством в свете только что мной изложенного?
— М-м… пожалуй, контр — адмирал Тыртов Павел Петрович.
Имя мне было совершенно незнакомо — я его не слышал ни в той, ни в этой жизни. Поэтому пришлось признаться:
— Что — то я такого не помню. Где он служит?
— На Дальнем Востоке, начальник эскадры Тихого океана.
— Ну, раз вы считаете, что человек справится, то я тоже возражать не буду. Как скоро он сможет прибыть в Петербург?
— Если без дикой спешки, то в середине лета.
— Сойдет, за такое время Чихачев много наворотить не успеет.
— Вообще — то сам по себе он почти ничего не решает. Он слушал, что ему с одной стороны говорил ныне покойный генерал — адмирал, а с другой — что продолжает говорить его секретарь, полковник по адмиралтейству Обручев.
— Ничего страшного, а теперь до прибытия Тыртова пусть послушает, что ему буду говорить я с вашей подачи. Кстати, этот Обручев не родственник начальнику Главного штаба?
— Да, младший брат.
— Спасибо, буду иметь в виду. И последний на сегодня вопрос — довольно деликатный. Вы не обижаетесь, что я не предложил пост морского министра вам?
— Помилуйте, ваше величество, да вы на меня уже столько возложили, что теперь и спать — то придется через день! Нет, такой пост не для меня, особенно сейчас. Ведь морской министр в море не выходит? Ну так я там помру с тоски, в кабинетах — то, а пожить еще хочется. И, возвращаясь к нашим баранам, вы собираетесь в ближайшее время сделать основной упор на минное дело?
Мое ответное «да» было абсолютно правдивым, ибо торпеды сейчас назывались самодвижущимися минами Уайтхеда. И против броненосцев противника будут отличным средством вооруженные ими подводные лодки и самолеты — торпедоносцы. Да и торпедные катера для начала тоже сойдут, ибо нынешние орудия просто не способны переносить прицел с такой скоростью, с какой смогут маневрировать эти малявки.
Разумеется, и все остальное, сказанное Макарову, было правдой. Я действительно собирался разворачивать программу основания Мурманска и освоения Севморпути на деньги, сэкономленные на морской программе. Правда, тут была одна тонкость, на которой я не стал заострять внимание.
В этом году должны быть заложены броненосцы «Сисой Великий» с «Полтавой» на Балтике и «Три святителя» на Черном море. Деньги на них требовались уже сейчас, а на программу освоения севера в этом году понадобится существенно меньше — всего лишь профинансировать две экспедиции Макарова и начало проектных работ по железной дороге Петербург — Петрозаводск. Такой сдвиг по времени будет очень кстати, потому как в результате голода бюджет уже начал потихоньку трещать по швам. Не так давно Вышнеградский даже поинтересовался, не собирается ли мое величество слегка заморозить расходы на строительство Транссиба, начавшееся почти два года назад, еще при Александре Третьем. А то ведь иначе могут и не сойтись концы с концами. Я пообещал, что у нас все сойдется, и вот теперь потихоньку выполнял обещанное.
Чем больше времени я уделял государственным делам, тем сильнее разрастался мой секретариат, и к концу девяносто первого года там работали сорок семь штатных и десятка два внештатных сотрудников. В середине года в нем начали образовываться отделы — в частности, появился небольшой оформительский отдел. Но сидели там отнюдь не художники, как можно было решить, исходя из названия. Задачей отдела было так оформлять вызовы в Петербург вообще и в Гатчину в частности понадобившихся мне людей, чтобы об интересе императора к их персонам знали только они сами. А все остальные считали, что вызов пришел от кого угодно, но только не от меня. Зачем это нужно? Ну, например, возьмем грядущую замену морских министров. Чихачев, узнав, что через его голову в Питер вызван Тыртов, наверняка забеспокоился бы. А так вызов придет из недр его же родной конторы, и беспокоиться нынешний министр начнет только тогда, когда возьмет в руки приказ о своей отставке. Зачем заранее трепать нервы пожилому человеку? Мало чего он сможет натворить, пребывая на посту министра в расстроенных чувствах.
После Тыртова отделу предстояло без привлечения особого внимания вызвать в столицу старшего адъютанта штаба Виленского военного округа подполковника Кондратенко Романа Исидоровича. Раз уж я вынужден заняться флотом, то необходимо обратить внимание и на армию. Но так как сам я человек не военный, причем так было в обеих жизнях, то пусть профессионал сначала создаст небольшое подразделение вроде батальона, которое отработает все те новшества, что потом будут внедряться в армии. И в вооружении, и в тактике, и во всем прочем. Назовем это батальоном особого назначения, сокращенно осназ. Заодно у меня появится поначалу небольшое, но все — таки полностью мое личное войско. Потому как лейб — конвой Черевина — он, конечно, тоже мой, но все — таки не совсем. А уж про лейб — гвардию и говорить не хочется. Она сама никак решить не может, кому служит — мне, России или дяде Володе.
Само собой разумеется, про воздушный флот я тоже забыть никак не мог, и теперь раздумывал, где будут находиться две его базы. Почему две? Да потому что, как правильно в свое время подметил Ники, авиация и аэронавтика — направления довольно — таки разные. И Залесье, где сейчас базировались и авиа, и аэро отряды, в качестве любой главной базы не годилось — в первую очередь из соображений трудности поддержания должной секретности. В этом смысле хуже было бы только в случае базирования отряда на Дворцовой площади. Почти каждый мог подойти к ограде летного поля и сколько угодно пялиться на происходящее там. Нет уж, пусть здесь так и остаются четыре дельтаплана, два учебных летающих паровоза Можайского и тепловой дирижабль, капитальный ремонт которого уже почти закончен.
Следующие дирижабли будут базироваться где — то в другом месте, а в качестве газа станут использовать водородно — гелиевую смесь в соотношении пятнадцать к восьмидесяти пяти. И главным секретом будет не их конструкция или летно — технические данные, а то, что внутри у них не чистый водород. А в основном гелий, который мы уже научились добывать из монацитового песка.
Насчет авиации — ну не вечно же моим орлам летать на небесных паровозах! Луцкой уже впрягся в разработку пятицилиндрового звездообразного движка по мотивам М-11 другой истории, и я надеялся, что максимум через год такие моторы пойдут мелкой серией. Так вот, даже их звук будет секретным, не говоря уж о внешнем виде, а это значит, что новый аэродром нужно строить там, где чужие по определению не ходят.
К счастью, никаких кадровых перестановок для развития воздушного флота не требовалось — Можайский вполне справлялся со своими обязанностями и помирать совершенно не собирался.
     Глава 12 

Как я уже неоднократно подчеркивал, мой отец в здешней жизни, император Александр Третий, был довольно бережливым, даже прижимистым человеком. Он часто ходил в штопанных штанах, сапоги снашивал до такого состояния, что к моменту выброса на них уже живого места не было, по парку гулял в каком — то древнем пальто — по — моему, оно помнило еще времена Николая Первого. А уж как он возмущался, обнаружив воровство примерно двухсот рублей при покупке метелок для дворцовых нужд! Такое свойство его характера проявлялось почти во всем, кроме одного пункта, в котором оно превращалось в полную свою противоположность. Отец был страстным коллекционером и тратил на всякие картины, статуи и прочие сервизы прорву денег — сначала я думал, что сотни тысяч рублей, а потом решил, что тут счет идет уже на миллионы. Не только Гатчинский, но и все остальные императорские дворцы были завалены произведениями искусства так, что новые было уже просто некуда вешать и ставить. Причем лично у меня были большие сомнения в художественной ценности всего этого.
Например, как — то раз мне попалась на глаза картина, именуемая «Донна Нуда» и, по словам отца, имеющая большую художественную ценность. Ну, блин, даже не знаю…
Вы себе «Мону Лизу» хорошо представляете? Так вот, это было практически то же самое, но только не с таинственной, а с дебильной улыбкой на жирной морде — и топлесс. Я до этого считал, что мода уродовать Джоконду пошла только в двадцатом веке, а оказалось — гораздо раньше. Так вот, с моей точки зрения большинство висящих в Гатчине картин были даже хуже.
Став императором, я вспомнил, что в другой истории Николай Второй собрал все эти… ну ладно, будем считать, что произведения искусства. Все — таки ни художественного образования, ни такого же вкуса у меня нет, так что, может быть, я зря называю большинство из этих картинок мазней. В общем, тот Николай собрал все это в кучу, купил какой — то дворец и организовал там Русский музей в память о незабвенном родителе.
Я собирался сделать то же самое. Ну не спотыкаться же в потемках о расставленные тут и там шедевры! Единственное, чего я не собирался делать — покупать под это дело дворец. Тут со своими — то не знаешь, что делать, ибо Воронцов — Дашков клятвенно заверял, что продавать их будет в высшей степени неприлично. А покупать, значит, можно? Фигушки, решил я и отвел под Русский музей императорский Таврический дворец. Все равно он то стоял пустой, то служил временным пристанищем для великих князей помельче, еще не обзаведшихся собственными дворцами. Причем, что меня особенно возмутило, они там проживали на халяву! Нет уж, пусть во дворце висят картины, а публика платит денежку за их лицезрение. Кроме великих праздников, когда туда будут пускать бесплатно.
Вот так, и не надо подозревать меня в совсем уж вопиющей дремучести. Я, во — первых, не только знаю много умных слов типа барокко, импрессионизм, меццо — сопрано и па — де — труа, но даже умею их более или менее к месту употреблять. Зря, что ли, бедного Алика чуть ли не четверть его прекрасного детства заставляли все это зазубривать? А кроме того, у меня жена культурная, она разбирается в живописи и очень интересуется русским балетом. Настолько, что при ней даже ожил до того пустующий театр Гатчинского дворца.
Да, не удивляйтесь — тут был зрительный зал, причем на том самом третьем этаже Арсенального каре, где теперь жили мы с Ритой. Небольшой такой, примерно на три десятка зрителей, но нам больше и не требовалось. И теперь труппа Мариинского театра иногда устраивала там выездные мини — гастроли. Полноразмерных спектаклей пока не показывалось — так, сценки из чего — нибудь или просто сольные танцы балерин. Потому как не ездить же Рите в Питер для личной встречи с каждой из девушек, получающих от нее весомую прибавку к жалованию и, главное, вдохновляющие перспективы дальнейшей карьеры! Нет уж, пусть они к нам катаются, а после спектакля обсуждают с ней, а иногда и с нами обоими гораздо более важные вопросы, чем мелкие частности всяких плясок под музыку.
— Знаешь, Алик, — как — то раз заметила мне Рита, — я бы тебе советовала обратить пристальное внимание на младшую сестру Юли, Матильду.
— В каком смысле? — решил на всякий случай уточнить я.
— Да уж не в том, в каком могут подумать окружающие! — рассмеялась Рита. — Я же знаю, что она не в твоем вкусе, мне Юля сказала. Кстати, а кто в твоем, если не секрет?
— Сейчас — разумеется, ты.
Я нисколько не кривил душой — раз Марина для меня навсегда потеряна, то тогда уж лучше Рита, чем кто угодно другой.
— Спасибо, — чуть зарделась жена, но быстро вернулась к деловому тону.
— Матильда безумно талантлива, в отличие от своей сестры, которая просто способная девочка. Кроме того, она очень упорна, целеустремленна, готова на все ради достижения высокого положения в обществе и полностью лишена каких — либо предрассудков. Она может очень много для нас сделать, если мы сумеем как — то обеспечить ее верность. Одного, как ты говоришь, пряника тут будет мало, хоть мы и можем предложить не простой, а очень сладкий пряник. Нужен еще и кнут, причем весьма серьезный. Я даже не представляю себе, какой именно.
— Зато я, кажется, представляю. А что ты хочешь предложить Мале для начала?
— Пусть сойдется с кем — нибудь из младшего поколения не нравящихся тебе великокняжеских семей. С Сандро ей пока связываться рано, это тип не хуже нее, но старше и опытней. А вот его младший брат, Сергей, вполне подходит.
— Ладно, пусть Маля на нем потренируется, попробую пригласить их с Сандро на какой — нибудь спектакль у нас. Одного Сергея — это будет слишком подозрительно.
Кстати, подумал я, выходя от жены, ее идея даже несколько лучше, чем она думает. В другой истории Сергей Михайлович на пару с Матильдой Феликсовной проворачивали такие дела, малой толики которых хватило бы на расстрел для обоих. Сергей пошел по стопам отца, то есть заведовал всей российской артиллерией, а Матильда обеспечивала связь с Францией. В результате русская армия оказалась вооружена не самыми лучшими пушками Шнейдера, да к тому же одного калибра — три дюйма. И с единственным снарядом — шрапнелью! Каких жертв это стоило русской армии, никто не считал даже приблизительно, но Малечка с Сереженькой положили в карманы более десяти миллионов рублей.
И я подумал — а почему бы эту историю не повторить в несколько подкорректированном виде? Пусть Матильда наобещает французам с три короба и получит аванс, половину которого отдаст мне, а половину — хрен с ней! — тратит на себя. Сергей даже попытается что — то сделать, под что ему, если все организовать правильно, еще подкинут немного деньжат. А потом Матильда скажет что — нибудь вроде «пардон, месье, неужели вы до сих пор не поняли, что вас банально кинули? Мон ами, ну нельзя же быть такими доверчивыми!». Или даже лучше «Мы очень старались, но пока, увы, у нас с Сережей ничего не выходит». Может, тогда еще немного дадут.
Но для того, чтобы у Матильды не возникло соблазна в процессе выполнения задания поработать и на другую сторону, я решил показать ей небольшой любительский спектакль.
Давно, еще в конце двадцатого века, я прочитал первые творения небезызвестного Резуна — Суворова. И даже поначалу кое — чему поверил, но в некоторых вещах усомнился сразу. К таковым относилась сцена сожжения заживо какого — то предателя. Вряд ли в ГРУ действительно практиковалась подобная экзотика, но вот распустить слухи или даже разыграть спектакль там вполне могли. А я чем хуже? У меня и топка подходящая есть. Она уже готова, а саму электростанцию в Приорате пока только монтируют, так что можно будет внести в конструкцию небольшие временные изменения. Правда, они снизят тепловую мощность топки на порядок, если не больше, но я же потом все верну в первоначальный вид, так что на сроках ввода электростанции в строй это не отразится.
На подготовку спектакля ушло две с небольшим недели, после чего я сообщил жене, что она может раскрывать перед Матильдой суть ее задания и сияющие перспективы, кои последуют за его успешным выполнением. А сам съездил в Приорат, где в последний раз проверил работу механизмов, убедился, что группа подхвата готова, исполнитель главной роли тоже, и, сев в авто, за пару минут домчался до Большого Гатчинского дворца и быстро поднялся на третий этаж, в театр, где Рита уже заканчивала беседу с балериной.
— О, вот и Александр пришел! — обрадовалась моя благоверная. — Маля, сейчас он покажет тебе кое — что интересное, а потом мы закончим нашу беседу.
Если Матильда и удивилась, то не подала виду. Она мило улыбнулась мне, и мы с ней быстро спустились к ждущему у подъезда автомобилю с работающим мотором.
Помещение котельной выглядело впечатляюще. Стены из красного неоштукатуренного кирпича, маленькие окна, да еще специально запачканные сажей, из — за чего внутри царил полумрак, гул пламени за неплотно закрытой дверцей печи и звероватого вида казак в кожаном фартуке поверх мундира перед ней.
Матильда растерянно обернулась ко мне, но спросить ничего не успела. В котельную зашел подхорунжий при полном параде, а за ним четверо здоровых казаков, несущих носилки с крепко примотанным к ним человеком.
— Ваше императорское величество, — бодро отрапортовал подхорунжий, — осужденный номер семьдесят два дробь двенадцать доставлен.
— Приступайте к приведению приговора в исполнение, — кивнул я.
Привязанный задергался, но зря, веревки были затянуты на совесть. Стоящий у дверцы казак распахнул ее, и помещение озарилось мерцающим светом бушующего в топке пламени.
С моей точки зрения, бушевало оно так себе и только по углам топки, но Матильда наверняка была не в курсе подобных тонкостей.
Осужденный рвался изо всех сил, на его запястьях из — под веревок уже тоненькой струйкой текла кровь. Молодой казак из лейб — конвоя играл свою роль самозабвенно, не обращая внимания на всякие мелкие неприятности. Весь вспотел, мимоходом пожалел его я, надо будет увеличить доплату за вредность. Естественно, на нем же поверх белья одежда из асбестовой ткани, а сапоги вообще такие, в каких, наверное, можно гулять даже по лаве. Тут еще и не так вспотеешь.
Ногами вперед носилки с осужденным засунули в печь. Его отчаянный крик, в котором уже не было ничего человеческого, прервал зловещий лязг захлопнутой дверцы. Все было кончено.
На самом деле, конечно, это только казалось. Кроме лязга дверцы, при желании можно было расслышать и шум, с которым поддон центра печи, на котором ничего не горело, свалился вниз, в подвал, где с блеском исполнившего свою роль артиста облили холодной водой и сейчас отвязывали от носилок. То, что дело обстоит именно так и ничего нештатного не случилось, мне подтвердила загоревшаяся на пульте управления генератором лампа.
Матильда не упала в обморок — она в нем стояла, полностью отрешившись от внешних раздражителей. Я с гордостью почувствовал себя прямо какой — то натуральной помесью Бондарчука и Стивена Кинга.
Достав из кармана склянку с нашатырным спиртом, я смочил в нем носовой платок и поднес его к носу девушки, успев самокритично подумать, что мне еще есть куда расти в нелегком искусстве режиссуры. В частности, платок можно было взять и почище.
Матильда вроде пришла в себя, попыталась что — то сказать, но только икнула. Я подхватил ее под локоть и, буквально вытащив на улицу, сгрузил на сиденье припаркованного рядом с входом в котельную автомобиля. Минуты через три девушка оклемалась настолько, чтобы заплетающимся языком попытаться спросить:
— Ввв… ваше велиии… чество… что это б-было?
— Это был предатель, и его приговор привели в исполнение. В случае предательства никакие смягчающие обстоятельства во внимание не принимаются, результат может быть только таким и никаким иным. Бежать бесполезно. Этот попробовал, поймали аж в Стокгольме, поэтому его, если ты обратила внимание, запихивали в топку медленно. Если бы не бегал, отмучился бы быстрее. Надеюсь, ты понимаешь, зачем тебе продемонстрировали такое не самое приятное зрелище? Мне бы не хотелось смотреть, как столь симпатичную девушку, как ты, живьем засовывают в печь, и слушать истошный предсмертный визг. Но в случае необходимости я на это пойду без колебаний, ибо империя превыше всего. Однако тут, как и почти везде, есть другая сторона медали. Я не прощаю предателей, но не наказываю за непреднамеренные ошибки и никогда не бросаю своих. Пока ты мне верна, можешь быть уверена — если тебе понадобится помощь, то я сделаю все, что в моих силах, дабы ее своевременно оказать.
— Верна — это как? — кокетливо осведомилась наконец — то пришедшая в себя Матильда.
— Именно так, как ты это прекрасно понимаешь, Маля. Ты же умная девочка. И, значит, соберись с силами, мобилизуй всю свою обаятельность и что там у тебя есть еще — твой бенефис, на котором ты познакомишься с Сергеем Михайловичем, будет сразу после Рождества.
Отвезя Матильду назад к жене, я вернулся в котельную, чтобы побеседовать с исполнителем главной роли в только что сыгранной постановке. Выглядел он нормально, только обгорели брови и левая рука была слегка обожжена затлевшей веревкой.
— Намочить их надо было, — вздохнул я. — Но не сообразили.
— А, ваше величество, да чего мне с такой малости будет, — махнул рукой казак.
Я достал три «катеньки» и вручил их парню.
— Двести — как договаривались, а еще сотня — за великолепный артистизм. От твоего вопля у меня аж волосы дыбом встали, честно говорю.
— Премного благодарен, ваше величество! Я всегда готовый, ежели что. А позвольте спросить — когда меня в следующий раз сжигать будут?
— Понравилось, что ли?
— Так ведь дело — то нетрудное, а у меня в родной станице урожай хоть и был, но совсем малый. Вот, значит, чтобы родичи да соседи не голодали, я им и хочу денег послать. Мне — то здесь они ни к чему, разве что выпить иногда за ваше здоровье, так я по младости лет почти не употребляю.
— М-да… слово «аванс» тебе знакомо?
— Так точно, государь.
— Ну так вот тебе еще две «кати», это будет аванс за следующее сожжение. Когда оно понадобится, я не пока не знаю, а деньги твоим односельчанам нужны уже сейчас.
     Глава 13 

Будь я по натуре беспросветным оптимистом, то, наверное, решил бы, что за первые полтора года царствования мне удалось добиться выдающихся успехов, главный из которых — я до сих пор не только жив, но и продолжаю восседать на престоле. Однако, имея в характере еще и черты пессимиста, я мог возразить себе, что за всю историю Российской империи всего двое ухитрились показать худшие результаты — это Петр Третий и малолетний Иван Антонович. То есть никаких оснований для гордости нет, ибо я император уже целых полтора года, а на самом деле ничего еще толком не сделано. Наконец, здоровый пофигизм подсказывал мне — да и хрен с ним, со всем этим! Нашел чем заморачиваться, пойди лучше с дочкой поиграй или в шахматы с Ритой, коли совсем уж заняться нечем. И как назвать человека, объединяющего в себе все три вышеперечисленных типа характера? Наверное, оптипофигиссемистом.
На этом утренний сеанс мозгоблудия — ну то есть чего — то вроде зарядки для мозгов — был закончен. Я отодвинул в сторону пустую чашку из — под кофе и задумался уже над более или менее серьезной проблемой.
В этой жизни я слышал, а в прошлой читал о том, что примерно к середине девятнадцатого века Российская империя попала в замкнутый круг, из которого так и не смогла выбраться до самой своей кончины. Выглядело это так.
Промышленность не могла развиваться из — за того, что население было слишком бедным для покупки даже самого необходимого. То есть ему было банально нечем платить, а это означало недостаток оборотного капитала для предприятий и, как следствие, их деградацию. А откуда тогда взяться богатому — то населению при полумертвой промышленности?
Однако в конце двадцатых — начале тридцатых годов двадцатого века ситуация стала еще хуже. Население как было нищим, так и им оставалось, но промышленность уже давно прошла полумертвую стадию и пребывала в состоянии клинической смерти. И Сталин смог всего за десять лет поднять страну до такого уровня, что она не просто выдержала, а победно завершила войну чуть ли не со всей Европой, лежащей под Гитлером. Как это ему удалось? Ответ прост. Если товар нельзя продать внутри страны, его надо продавать вне ее. Не берут по политическим соображениям? Значит, цены надо уронить до такого уровня, чтобы у капиталистов в предвкушении грядущей прибыли из голов вылетела вся политика. Правда, это требует сохранения достаточно низкого жизненного уровня населения. Так без индустриализации он все равно таким навсегда и останется! А с ней в конце концов поднимется.
Можно сказать, что впереди просматривались два универсальных пути и один чисто европейский. Первый — каким — то чудесным образом сделать население богатым, тогда промышленность разовьется сама собой. Вариант «отнять и поделить» лучше не рассматривать — многие пробовали, и ни у кого не получилось ничего хорошего.
Второй путь — сохраняя низкий жизненный уровень населения, создать условия для его перетекания из сельского хозяйства в промышленность. Тогда из — за чрезвычайно малых расходов на оплату труда цены на продукцию можно будет сильно опустить, что сделает ее вполне конкурентоспособной даже при весьма умеренном качестве.
И, наконец, европейский путь — надо кого — нибудь ограбить, это даст средства для развития промышленности. Южную Америку там, Индию, Африку, Индонезию, Китай — у кого до чего руки дотянулись, тот то и хапнул.
Так вот, России в данный момент грабить было некого, а лично мне, кроме того, еще и не хотелось, то есть европейский путь развития можно было отмести сразу. Первый из универсальных — тоже, в силу его совершенной фантастичности. Значит, остается второй, на который, кроме Советского Союза, в конце двадцатого века свернул Китай. И, кстати, добился на нем впечатляющих успехов. К концу моей первой жизни никто уже не говорил, что все сделанное в Китае есть дерьмо. Просто потому, что товаров, произведенных где — то еще, для широких кругов населения практически не осталось.
И тут уже начала просматриваться еще одна проблема, которую я подметил довольно давно и сразу после карточки с буквами «ПП» нарисовал еще одну. На ней красовалась перечеркнутая красной чертой надпись «ЭМ» а под ней зеленые буквы «ГУ», и недавно мне ее в очередной раз показали.
Карточка напоминала, что мне не нужны эффективные менеджеры. У меня пока просто нет авиационной промышленности, чтобы они ее с блеском развалили. И тем более космической. Из полимеров одна резина, и больше ничего, да и той мало! Так что даже прос…ть полимеры — и то не получится. Нет, мне нужны не эффективные менеджеры, а грамотные управленцы. В чем разница? Ну, например, Путилов был выдающимся руководителем, но при этом и блестящим инженером. Форд тоже. И даже Билл Гейтс хоть и с оговорками, но укладывается в этот ряд!
А с другой стороны — Джордж Сорос. Или наш рыжий приватизатор, добившийся выдающихся успехов в деле ограбления народа. Думаю, разница понятна.
Эффективный менеджер в лучшем случае умеет только руководить, да и то, мягко говоря, своеобразно. Ничему другому он никогда не учился и даже не пробовал заняться хотя бы ради интереса. Мол, руководство — это отдельная наука, а уж чем командовать — дело десятое. Можно цирком — шапито, а можно космической промышленностью. Второе предпочтительнее, ибо там ходят куда большие деньги.
Грамотный же руководитель просто обязан иметь немалый опыт работы именно в той отрасли, которой он будет командовать. Причем практический, ибо еще Руссо сказал — час работы научит большему, чем день объяснений. И вот с такими людьми сейчас в России было совсем плохо. Существенно хуже, чем с просто грамотными инженерами, хотя и тех не хватало. Причем, главное, из опыта прошлой жизни я не мог припомнить почти никого подходящего. Два — три имени, да и то не бесспорных — и все.
Одно из таких имен — Владимир Григорьевич Шухов. Причем я вовсе не был уверен в том, что он такой уж замечательный командир производства. Однако помнил, что почти до самой революции он работал именно у такого, будучи главным инженером в его фирме. Или даже, пожалуй, небольшом концерне. Правда, фамилией этого его друга — начальника я в прошлой жизни не интересовался, однако ее удалось без труда выяснить в нынешней. Шухов трудился в инжиниринговой фирме «Строительная контора А. В. Бари».
Александр Вениаминович Бари был гражданином САСШ, но русским, родившимся в Петербурге. В середине века его семья эмигрировала в Америку, где он вырос и получил техническое образование. А в конце семидесятых годов Бари вернулся в Россию, где сразу организовал проектную контору и переманил туда Шухова, с которым за пару лет до того познакомился на выставке в Париже. К началу девяносто второго года Бари, кроме проектной конторы, владел котельным заводом под Москвой. То есть это только сейчас «под» — завод располагался там, где несколько позже в другой истории появится советский гигант «ЗИЛ». Помимо того, у Бари были верфи в Саратове и Царицыне, где строились нефтеналивные баржи.
Я бы, наверное, все — таки вспомнил о нем несколько позже весны девяносто второго года, но Александр Вениаминович сам вышел на связь, прислав письмо в Императорский научно — технический комитет. В коем он интересовался возможностью приобретения лицензии на производство велосипедов моей конструкции, а также двигателей для мопедов на их основе.
Прочитав послание, я немного удивился сразу двум вещам. Первая — надо же, на ловца и зверь бежит! Почаще бы так, а то ведь бывает и наоборот. И вторая — каким боком велосипеды относятся к проектированию цехов, строительству барж и производству котлов конструкции Шухова?
Впрочем, тут как раз все более или менее понятно. Мои велосипеды были, разумеется, совершеннее тех, что уже вовсю производились в Риге на заводе Лейтнера, но и более чем в десять раз дороже. Мастерские в Приорате производили их поштучно и только на заказ, причем по предоплате — и, похоже, Бари почуял, что на этой поляне можно неплохо развернуться.
В тот же день я лично написал ответное письмо, в котором приглашал Бари и Шухова в гости для обсуждения поднятой проблемы. Хотел даже уточнить, что проживание и кормежка в Гатчинском дворце бесплатные, а дорогу по предъявлении билетов я оплачу, но, подумав, решил обойтись без этого. Люди они вроде не бедные, а сейчас такое время, что на подобное могут и обидеться.
Я бы не сказал, что гости торопились — они приехали только через две недели, хотя письмо из Питера в Москву шло дня три. Впрочем, так получилось даже лучше — я успел дополнительно навести справки.
Оказалось, что Александра Бари хорошо знает Менделеев, и вообще Дмитрий Иванович отозвался о нем весьма комплиментарно. Но, как оказалось, это было еще не все. Зубатов в ответ на распоряжение собрать сведения о котельном заводе и его владельце тут же прислал доклад на двух страницах, в коем сообщал — условия труда и взаимоотношения рабочих с администрацией на данном предприятии таковы, что для патронируемых им трудовых союзов там почти нет работы. Однако, несмотря на это, дирекция не чинила никаких препон организации таковых.
Далее шло описание, выражаясь более поздним языком, действующего на заводе социального пакета. А ничего так, прикинул я, не очень плохо даже по меркам двадцать первого века.
И вот как — то раз после обеда, когда я посчитал государственные дела на этот день завершенными и сел играть в шахматы с женой, снизу мне позвонил секретарь — кошатник и сообщил, что пришли два каких — то важных господина. Говорят, что их фамилии Бари и Шухов. И, значит, спрашивают, когда императорское величество изволит их принять.
Да, весь старый секретариат Приоратского замка, все трое, ныне трудились в Большом Гатчинском дворце. Их в свое время подобрал Николай, и, пока он был еще жив, я не раз порывался разогнать этих неумех к чертовой матери, но теперь они в моих глазах стали кем — то вроде живой памяти о брате, и пришлось найти им занятие по силам. Ныне эта троица заведовала приемной на первом этаже. Чтоб, значит, там всегда было чисто, цветы на подоконниках политы, журналы и газеты на столиках были свежими как по дате, так и по состоянию. Кроме того, в обязанности младшего входили присмотр за дворцовыми кошками и приготовление кофе лично мне. Чай я обычно заваривал сам.
— Ну, милая, мне все равно осталось только сдаться, — вздохнул я, кладя трубку и окидывая взглядом шахматную доску.
— Что за пораженческие настроения? — удивилась Рита. — Иди, раз к тебе люди приехали, а вечером доиграем.
Так как мы с женой играли в шахматы примерно на одном уровне, то нам это было интересно. Ну не в карты же резаться по примеру Ники и Аликс в другой истории!
Я спустился в нижний кабинет, смежный с приемной. Их, то есть кабинетов, у меня теперь было два. Верхний, он же рабочий, располагался на третьем этаже напротив театра. Там я в одиночестве корпел над документами и принимал тех, кого считал доверенными лицами. И нижний, присутственный, с приемной. Туда запускали всех прочих, допущенных к личной встрече с моим величеством. Причем сортировали их вовсе не обитающие в приемной бездельники.
На территорию дворцового комплекса вход был по пропускам, однако в принципе при большом желании туда можно было попасть и без них из — за отсутствия по границам бетонной стены с колючей проволокой поверх нее. Но пройти в Большой Гатчинский дворец посетители могли только через Кухонное каре, где их пропуск еще раз тщательно проверялся. Затем дежурный секретарь от Столыпина сверял данные визитера с журналом разрешенных посещений и в случае совпадения передавал гостя сотруднику Ширинкина, который и провожал его до приемной. Проходить через главный вход и передвигаться по дворцу без сопровождающих могли только члены императорской фамилии (я бы большинство из них с удовольствием лишил такого права, но пока было рановато учинять столь резкие телодвижения), и лица с особым допуском. Их было немного. Через черный ход Арсенального каре вообще могли шастать только мы с Ритой, люди, проходящие вместе с нами, и цесаревич Михаил. Он пока не имел права проводить никого. Пусть подрастет, тогда, возможно, оно у него и появится.
Шухова я узнал сразу — все — таки в прошлой жизни не раз видел его портреты. И чисто логически сделал вывод, что второй, который не Шухов, тот наверняка Бари.
— Проходите, господа, присаживайтесь. Чай, кофе, лимонад на столе, выбирайте сами. И давайте сразу перейдем к делу. Лицензию на велосипеды я вам, разумеется, продам, причем за те деньги, что вы сами назначите. Это если мы с вами сейчас не договоримся о более широком сотрудничестве. А если договоримся, то забирайте ее даром, причем если покажется мало, добавлю еще что — нибудь.
— Хотелось бы узнать, какого сотрудничества от нас ожидает ваше императорское величество, — заметил Бари, отхлебывая кофе.
— Взаимовыгодного. Вы смогли очень неплохо организовать несколько промышленных предприятий. Я тоже хочу, и у меня есть продукты, которые необходимо производить, но пока производство только опытное, то есть малосерийное или вовсе штучное. Деньги есть, а хочу я заводы, выпускающие, во — первых, двигатели. От велосипедных и до судовых, как паровые, так и внутреннего сгорания. Во — вторых, предприятия, выпускающие аэропланы и дирижабли. В-третьих, автомобили. И, наконец, большой оружейный завод. В идеале не меньше, чем тульский. Причем в моторном и самолетном проектах у меня должен быть контрольный пакет акций, а в остальных хватит и сорока девяти процентов. Хотя, если вам это покажется более привлекательным, могу вложиться и основательней.
— Вы не забыли про оружейный завод? Как — то странно выглядит ваше предложение нам иметь там контрольный пакет.
— Не вижу ничего странного, контроль там будет со стороны сбыта. Все равно продукцию вы сможете продавать только в казну. В значительных количествах, я имею в виду, обеспечивающих не только окупаемость, но и прибыль. Кстати, как вариант можно рассматривать не строительство нового, а серьезную модернизацию Ижевского завода, но вот тогда контрольный пакет останется у государства. Разумеется, я понимаю, что заиметь все и сразу не получится, хотя и хочется. Вот папка с теми предложениями, что я уже озвучил, но в более развернутом виде. Если вы в принципе согласны, то забирайте ееи, скажем, дня через три мы сможем встретиться снова, чтобы уточнить последовательность работ и их сроки.
— Ваше императорское величество, — не очень уверенно заявил Бари, — эти предложения очень интересны, но тут есть одно «но». Я не считаю ни этичной, ни даже оправданной сверхэксплуатацию рабочих и, прошу меня извинить, не стану участвовать в тех проектах, где она предполагается. Возможно, вы в курсе, каковы отношения между рабочими и администрацией на моих предприятиях. Я могу работать только так, пусть это и не обеспечивает максимум прибыли.
— Вполне с вами согласен, — улыбнулся я. — Дорогой Александр Вениаминович, вас ведь и выбрали именно из — за этого! Более того, я считаю необходимым расширить те социальные гарантии, которые вы сейчас даете своим рабочим. Например, на время контракта предоставлять им съемное жилье приемлемого качества и по себестоимости. С возможностью выкупа в собственность при выполнении каких — то условий.
— Тогда мы в принципе согласны. И, если вы не против, хотели бы обсудить еще один вопрос. Судя по всему, вы собираетесь расширять производство как дельтапланов, так и наземных самодвижущихся механизмов, а их моторы работают на спирту. У Владимира Григорьевича есть соображения, как получать спирт более дешевым способом, нежели из зерна. Наверняка это окажется востребованным, но вы почему — то упомянули только моторы, не удостоив вниманием топливо для них.
— Хотите попробовать гидролиз? Можно, но только полученный таким способом спирт нельзя пить, а ведь наверняка будут. И водку паленую из него начнут бодяжить, так что подобное производство лучше разворачивать не у нас. А в Канаде, например, там тоже опилок много, а лесорубы не дураки выпить. Но чем вам тот же бензин, называемый еще газолином, в качестве топлива не нравится?
— Тем же, чем и вам. При достаточно высокой степени сжатия он не горит, а взрывается в цилиндре двигателя, быстро выводя его из строя. При малой же двигатели с калильным зажиганием не работают вовсе, а с искровым — очень плохо. Владимир Григорьевич уже проделал необходимые опыты, отчего мы и задумались о производстве спирта.
— Совершенно верно. Бензин — это смесь углеводородов с разной устойчивостью к детонации, я уже слегка изучил этот вопрос (не будем уточнять, что весьма неглубоко и еще в двадцатом веке). Так вот, если в нем будет достаточное количество компонента с высокой детонационной стойкостью, такое топливо окажется пригодным для двигателей с искровым зажиганием. Я даже решил ввести число для обозначения этого параметра, назвав его этиловым.
Вообще — то у меня поначалу был соблазн назвать его как положено, то есть октановым, но я вовремя сообразил, что не знаю про тот самый октан почти ничего. Даже название — и то не точно. Просто он октан, изооктан или какой — нибудь дизоксиоктан — совершенно не в курсе. И чего там восемь — атомов углерода, бензольных групп или чего — нибудь, тоже без понятия. Но зато я помнил, что октановое число спирта примерно сотня. То есть если сравнивать бензин с этанолом, а не с неизвестным мне октаном, получится почти то же самое. Не стоит демонстрировать свои «глубокие» знания нефтехимии перед людьми, разбирающимися в ней уж всяко лучше меня. И, значит, я продолжил:
— Господин Шухов в прошлом году создал и запатентовал установку для термического крекинга нефти. Мне кажется, что с ее помощью можно будет получать бензин с более высоким этиловым числом, нежели у прямогонного. Особенно если вести процесс в присутствии катализаторов. Наверняка такое топливо окажется дешевле спирта, пусть даже и гидролизного. Вот если вы займетесь еще и этим, будет совсем хорошо, спрос на высокоэтиловый бензин со временем будет только расти, это я вам гарантирую. Сам буду покупать, даже если поначалу высокоэтиловый бензин окажется дороже спирта.
— Но почему, ваше величество?
— Попробуйте завести калильный движок зимой, вопрос отпадет сам собой. Да и с искровым тоже придется помучиться, а на бензине это будет выражено не столь ярко.
     Глава 14 

С германским императором Вильгельмом мы в последний раз встречались на похоронах Николая, то есть почти два года назад. Официальная переписка тоже не поражала интенсивностью — так, слали друг другу письма по таким датам, проигнорировать которые было бы просто неприлично. Не знаю, как Вилли, а я свои не то что не писал лично, но даже не читал, сильно подозревая, что адресат их тоже читать не станет, а в лучшем случае краем уха выслушает, что ему скажет ответственный за переписку секретарь. Я, во всяком случае, поступал именно так. Потому как неофициальный канал переписки действовал еще с тех времен, когда Рита только — только начала собираться стать невестой Ники, и по нему обмен корреспонденцией шел довольно интенсивно.
И вот, значит, весной девяносто второго года мы с Вильгельмом пришли к выводу, что мораторий на личные встречи пора прекращать. Так как он бывал в России неоднократно, а я в Германии — всего один раз, да и то даже не цесаревичем, то было решено, что я поеду в Берлин. Ну то есть еду до Берлина из Штеттина, а туда приплываю на крейсере «Память Азова». Или прихожу, потому как моряки считают, что корабли не плавают, а ходят.
Поначалу я собирался плыть на «Адмирале Нахимове», который был мне уже знаком и чисто внешне нравился больше. Но этот крейсер, в мае выйдя из ремонта (между прочим, в Кронштадт с Дальнего Востока он прибыл без особых происшествий), начал течь, как решето, причем настолько основательно, что ни о каком походе на нем не могло быть и речи. То есть вместо ремонта корабль был испорчен, о чем в МТК прислал гневный рапорт его командир капитан первого ранга Федотов. Это оказалось очень кстати, ибо адмирал Тыртов уже прибыл в Санкт — Петербург, и я прикидывал, под каким бы соусом убрать Чихачева, а тут сам собой образовался такой замечательный повод. В общем, «Нахимов» вернулся в док, где ему не только ликвидируют течи, но и уберут все парусное вооружение вместе с рангоутом, Чихачев получил отставку, а мне был забронирован на июль рейс «Памяти Азова». Я собирался в Германию один, Маргарита оставалась в Питере с дочкой, которая была еще слишком мала для подобных путешествий.
В процессе уточнения деталей визита я написал Вильгельму, что в числе прочего хотел бы, не привлекая особого внимания, встретиться с японским послом в Германии Сайондзи Киммоти. Михаил сумел разузнать, что это достаточно влиятельная фигура — аристократ, маркиз (так его агенты перевели титул «косяку») и вообще чуть ли не отец японской демократии и особа, приближенная к императору. Посланник же при дворе моего величества Ниси Токудзира даже не барон и, скорее всего, вообще какая — то мелкая пешка. Кроме того, мне, как ни странно, встретиться с японским послом, не вызывая излишнего интереса, было проще в Берлине, чем в Петербурге.
В Штеттине меня встретил Каприви — новый канцлер Германии, назначенный на пост после отставки Бисмарка. Надо сказать, что этот тип не больно — то и скрывал своего не самого дружелюбного отношения ко мне, но моему величеству на подобные мелочи было глубоко начхать. Так как среди свиты канцлера оказался хорошо мне знакомый Тирпиц, то мы с ним сразу после отправления поезда сели пить пиво под баварские сосиски, каковому занятию и предавались до самого Берлина, благо ехать было всего — то три с небольшим часа.
Особых торжеств по поводу моего приезда не было, и уже после обеда мы смогли приступить к повестке дня. Первым пунктом в нем стояло согласование геополитических вопросов. Так как я был морально готов к тому, что оно начнется с как минимум часовой речи кайзера, то был приятно удивлен, когда он уложился всего в сорок пять минут.
Вилли вообще любил произносить речи по всякому поводу, особенно перед столь благодарной аудиторией, как я. А что? Мне натянуть на физиономию выражение заинтересованного внимания нетрудно, научился еще в начале первой жизни. И тогда же постиг нелегкое умение зевать, почти не открывая рта, то есть практически незаметно для окружающих. И на часы я давно умел смотреть так, чтобы это не бросалось в глаза.
Кстати, у меня теперь были изготовленные по спецзаказу наручные часы — возможно, первые в мире. Во всяком случае, часовщик, исполнивший мой заказ, про такое не слышал.
В общем, Вилли довольно быстро закончил свою вступительную речь, сопровождаемую метаниями по кабинету и размахиванием руками. Причем в этом была задействована не только здоровая правая, но и наполовину парализованная левая рука.
— Итак, — завершил свою речь кайзер, — я уверен, что союз России и Германии сможет добиться выполнения всех исторических задач, стоящих перед нашими странами, причем невзирая на противодействие кого угодно. А ты, Алекс, как на это смотришь?
Вилли в приватных беседах теперь называл меня так, а не Аликом, как в детстве.
— С интересом, — подтвердил я. — И хотелось бы первым делом уточнить вот что. Как по — твоему, в обсуждаемом блоке хватит только наших стран или надо обязательно привлечь кого — то еще? Как младший по возрасту, выскажу свое мнение первым. Оно в том, что никакого категорического императива я здесь не вижу.
— Это ты про Австрию или про Японию? — ухмыльнулся Вилли.
— Про Тройственный союз. Япония же мне нужна в плане воздействия на Китай для проведения транссибирской магистрали по кратчайшему направлению до Владивостока, то есть через Маньчжурию.
— Хм… ну ты же понимаешь, что когда мне предложили продлить договор до девятьсот второго года, у меня не было весомых причин для отказа.
— Когда мне примерно в то же время предложили договор с Францией, у меня тоже особых причин отказываться не было. Однако я ничего не заключил, несмотря на обещание кредитов на довольно льготных условиях.
На самом деле, конечно, условия были хоть и льготными, но все же не настолько, как мне хотелось. И, кроме того, я помнил, что обещать — это еще не значит жениться, отчего твердо придерживался принципа «утром деньги — вечером стулья». Причем не обязательно именно текущим вечером.
— К тому же мы еще не прояснили, собираются ли Россия и Германия заключать договор, — продолжал Вильгельм. — И если да, то какой.
— Предлагаю очень простой по сути. Если любая из наших держав оказывается в состоянии войны с более чем одной страной, то вторая обязуется вступить в эту войну на стороне первой.
— Значит, если Германия… э-э… подвергнется нападению Франции…
— То сможет разбить ее без чьей — либо непосредственной помощи, всего лишь при доброжелательном нейтралитете России. Причем лично мне неважно, кто там от кого чему подвергнется. Но в случае вступления в эту войну Англии островитянам придется воевать еще и Россией, — подтвердил я. — Однако тут есть и другая сторона медали.
— Понимаю, — кивнул Вильгельм, — Австро — Венгрия. Я, честно говоря, совершенно не одобряю позицию Франца — Иосифа в несчастливой для твоей страны Восточной войне. Она сильно походила на предательство. Что же, твое предложение очень щедрое, и я подумаю, как его принять, не вызывая особого скандала.
— Ну, насколько мне известно, Германия обязуется не вступать ни в какие союзы, направленные против остальных членов альянса, — уточнил я. — Это всего лишь означает, что наше взаимодействие не следует называть союзом, а документ о его образовании — договором. Пусть это будет какой — нибудь меморандум за все хорошее. Ну типа за коллективную безопасность и против угрозы европейской войны.
— Алекс, прости, но если это не будет договором, то что любого из нас удержит от его нарушения, если это вдруг кому — то станет выгодно?
— Если очень выгодно, то никакой договор не поможет. По — моему, лучшая гарантия — это здравый смысл. Но, разумеется, документы об образовании Тройственного союза надо внимательно изучить, поручи это своим специалистам. Мало ли, вдруг там найдутся какие — нибудь двусмысленности.
— Обязательно. Я рад, что русский император проявляет столь выдающееся понимание обстановки, и уверен, что вместе мы…
Вилли снова понесло, однако на сей раз он ораторствовал совсем недолго, неполные десять минут, я даже не успел снова применить свои навыки скрытого зевания.
Вечером мы обсудили сотрудничество в области летательных аппаратов. Причем Вилли интересовали и дельтапланы, и дирижабли, и даже учебные самолеты Можайского, которые он не видел, но что — то про них слышал. Я в ответ продемонстрировал полную готовность поделиться всеми секретами Гатчинского авиаотряда, ибо и дирижабль, и дельтапланы, и учебные небесные паровозы были изначально спроектированы для показа достаточно широкому кругу лиц. Более же серьезной техники в Гатчине нет ив ближайшее время не будет, для этого есть другие места.
На следующий день Вильгельм вытащил меня в Потсдам, якобы осмотреть достопримечательности. На самом деле они меня не очень интересовали, но туда же прибыл косяку, то есть маркиз Сайондзи Киммоти, в компании с которым мы около часа гуляли по парку Сан — Суси. Нужды в переводчике не было, оба свободно говорили по — английски и почти свободно — по — немецки, беседа шла тет — а–тет.
— Господин Киммоти, — начал я, — анализ обстановки на Дальнем Востоке привел меня сразу к трем выводам. Первый — война между Японией и Китаем неизбежна, причем в ближайшее время. По моим прикидкам, до нее самое большее три года, но, скорее всего, она начнется даже немного раньше. Второй вывод — меньше чем за год Япония одержит убедительную победу и на суше, и на море, полностью разгромив Китай. И, наконец, третий вывод, из — за которого я и стал искать встречи с вами. Он состоит в том, что полностью пожать плоды победы Японии не дадут европейские державы. Это будет касаться как размера репараций, так и территориальных приобретений.
— Ваш третий вывод интересен, но подразумевает некое продолжение, — вежливо улыбнулся японец.
— Совершенно верно. Россия не против признать Корею сферой влияния Японии в ответ на признание Маньчжурии сферой влияния России. Кроме того, Россия готова по дипломатическим каналам помочь Японии отстоять свои завоевания, но в ответ ожидает, что Япония надавит на китайское руководство для того, чтобы оно без волокиты и взяток предоставило концессию на постройки железной дороги от Читы через Маньчжурию до Владивостока.
— По моим сведениям, в Китае без взяток не делается ничего.
— Да, вы правы, но их размер можно сильно уменьшить.
— Мне кажется, тут нет ничего невозможного, особенно если Россия выкупит право на получение части репараций от Китая. В этом случае стимул помочь вам появится и у нас, и у китайцев.
Вот те раз, в некоторой растерянности подумал я. Как там по — японски называется маркиз? Вот именно, натуральный косяк, причем с моей стороны. Мне предлагают заплатить за маньчжурскую ветку Транссиба не Китаю и его чиновникам, а Японии. Причем если китайцы спокойно положат в карман взятки и мирно разворуют официально выплаченные деньги, то японцы наверняка значительную часть полученных от России средств истратят на подготовку к войне с ней же. Как — то оно получается не очень кошерно. Впрочем…
— Вполне понятная и оправданная позиция, но только в том случае, если сумма, на которую Россия выкупит китайские обязательства по репарациям, будет несколько меньше, чем сейчас просят китайцы за концессию.
— Надеюсь, ваше величество имеет в виду вместе со взятками?
— Увы, вынужден вас огорчить. Нет, без них. Потому как есть и иной способ воздействовать на руководство Поднебесной.
— Пообещать им помощь против нас, — задумчиво сказал маркиз. — Что же, ваша позиция понятна. В ближайшее время я возвращаюсь на родину, где смогу доложить про нашу беседу премьер — министру и, возможно, самому императору. Ведь вы пошли на встречу со мной именно из — за этого?
— Отчасти. Помимо вашего скорого возвращения в Токио, я принял во внимание и ваш существенно больший политический вес, нежели у господина Токудзира.
— Если я вас правильно понял, Россия готова принять облеченную достаточными полномочиями японскую делегацию для обсуждения высказанных вами идей?
— Совершенно верно.
— Возможно ли еще и обсуждение вопросов технического сотрудничества? Мою страну очень интересуют ваши летательные аппараты, именуемые дирижаблями.
— Не вижу тут ничего невозможного, — заверил японца я. Действительно, пусть себе строят дирижабли и наполняют их водородом, нам будет нетрудно изобрести зажигательные пули.
Готовясь к этой беседе, я ставил перед собой две задачи. Первая — уменьшить траты на маньчжурский участок Транссиба. И вторая — по возможности отодвинуть дату начала русско — японской войны. Интересно, удастся ли решить хоть одну из них?
     Глава 15 

К августу девяносто второго года ситуация с продовольствием прояснилась сразу по двум пунктам. Первое — голод явно пошел на спад, хотя и не прекратился. Теперь уже можно было называть происходящее недоеданием, не впадая в безудержную лакировку действительности. И второе — новый урожай будет больше прошлогоднего, но до среднего все равно не дотянет. Это означало, что меры по оказанию помощи голодающим губерниям придется продолжать как минимум до лета девяносто третьего года. Конкретно для меня это означало минус четыреста двадцать четыре тысячи рублей. Разумеется, никто мне не подсчитал потребные средства с такой точностью. Точнее, считали их многие, и у всех получались разные цифры — от двухсот до семисот тысяч. Поэтому я просто взял сверхплановую прибыль Русско — Американской геолого — технической компании, полученную от спекуляций золотоносными участками на реке Танана, составившую, согласно отчету вице — директора, триста двадцать шесть тысяч долларов, и самостоятельно перевел ее в рубли по текущему курсу.
В иной истории на том месте в двадцатом веке возник город Фербенкс, но сейчас золото нашли другие люди, и ныне быстро растущий поселок золотоискателей именовался Редстоуном.
Бывший мичман Евгений Колбасьев оказался не только способным инженером — электриком, но и неплохим администратором, причем с финансовым уклоном. Вице — директором он был чисто номинально, ибо официального директора, некоего Алана Арчибальда Маурера, правильнее было бы назвать зицпредседателем. Собственно, этого алкоголика с внушительным стажем Колбасьев сам подобрал именно из таких соображений. И приставил к нему двоих сотрудников, следящих, чтобы уважаемый Алан Арчибальд не испытывал нужды ни в горячительных напитках, ни в достойных собутыльниках. Потому как у компании, действующей на территории Штатов, во избежание кривотолков должен быть американский глава. А то, что всем заправляет вице — директор, уже не так важно.
Так вот, всю сверхплановую прибыль я приказал направить на закупку зерна для отправки в Россию. Разумеется, уйдя на этом в небольшой минус, так как премии — то за получение этой прибыли выплатить все равно пришлось, но на них ушло всего — то чуть больше сорока тысяч долларов. Ничего страшного — во — первых, по моим нынешним меркам сумма небольшая. А во — вторых, должен же я был хоть чем — то пожертвовать для помощи голодающим! Совесть — ладно, хоть она у меня и есть, однако с ней как — то можно договориться. Но ведь жена, будучи в курсе моих финансовых дел, просто не поймет такого жлобства, а это уже заметно хуже, ибо в ее глазах я старался выглядеть рыцарем без страха и упрека. Тем более что общественность развернулась вовсю — не только бухарский эмир выдел на помощь голодающим сто тысяч рублей, но и некие супруги Семецкие из Франции прислали тридцать тысяч. Мало того, даже в Штатах нашлись свои энтузиасты, решившие подкинуть денег на закупку зерна для нуждающейся России! Святые люди, иначе не скажешь. Еще узнать бы, кто там и как наваривается на благотворительности настолько заметно, что не жалеет сил и средств на ее организацию, и станет совсем хорошо.
В общем, голод явно шел на спад, и можно было начинать подводить итоги. Оно, конечно, всегда полезно, но плохо то, что почти отсутствовала база для сравнения. Из прошлой жизни про итоги голода я помнил всего три факта.
Первый — по его результатам резко упали курсы государственных ценных бумаг, размещенных за рубежом. Сколько это самое «резко» было в процентах, я, естественно, не знал. Так вот, сейчас курсы сначала упали процента на четыре, но к лету девяносто второго года поднялись на четыре с половиной процента, то есть в итоге образовался даже небольшой плюс. Впрочем, это во многом было связано с тем, что сейчас Россия размещала займы в основном в Германии.
Второй — голод не оказал хоть сколько — нибудь заметного влияния на экономику России. В следующие после него два года урожаи были очень большими, что позволило быстро компенсировать уменьшение хлебного экспорта в девяносто первом — девяносто втором годах. И в здешней истории было то же самое, с тем отличием, что о грядущих урожаях знал только я, а остальные могли лишь не очень уверенно догадываться.
И, наконец, третий факт из тех, что я помнил — самый серьезный. Этот голод стал поводом для первого сражения информационной войны между властью и той частью общественности, что именовала себя прогрессивной. И власть с треском проиграла как этот, так и все последующие раунды.
Сейчас же дело обстояло несколько не так. Я из опыта прошлой жизни знал — недовольные властью найдутся всегда, что бы она ни делала, и заранее принял меры, дабы усилия моих оппонентов были направлены в нужную сторону. Ибо критиковать, конечно, нужно, но, во — первых, за дело. А во — вторых, не меня, который не только тратил весьма немалые личные средства и вообще даже питаться начал из армейского котла, причем не гвардейского, ибо готовили в авиаотряде лучше, чем в гвардии, я сравнивал. Для критики есть столь хорошо подставившиеся персоны, как дядя Володя и отец Сандро, великий князь Михаил Николаевич. Жалко, что сам Сандро быстро сориентировался и пожертвовал тридцать пять тысяч, а к хлебному экспорту его вообще родитель не подпускает. Ну ничего, у дорогого кузена еще все впереди.
Разумеется, моя благотворительная деятельность не помешала воплям некоторых газет и даже пары журналов о том, что самодержавие, как всегда, осталось глухим к народным нуждам. Несколько самых глупых опусов были даже пропущены по «недосмотру» цензуры, но тут в дело вступили заранее прикормленные репортеры. Прошли публикации о том, что ругать власть нужно аргументировано, а просто орать о том, что она плохая, может любой олигофрен типа господ такого — то и такого — то. Разумеется, это вызвало свару в среде журналистов, и они, временно позабыв про какое — то там самодержавие, принялись поливать дерьмом друг друга. Мои юристы были наготове, и в судах разбиралось уже три иска про клевету, а в процессе подготовки находилось еще семь.
Само собой, в качестве клеветы указывались не высказывания в мой адрес — я их благородно игнорировал — а нападки на своих же собратьев по перу. Умные люди, глядишь, догадаются, за что прессуют их коллег, а дураки пусть думают что хотят.
И, наконец, в сентябре девяносто второго года в дело вступила тяжелая артиллерия. Гиляровский, которому для этого были созданы все условия, разразился серией статей. В основном он, конечно, описывал деятельность комитета, возглавляемого Витте, тем более что там действительно было что красочно описать. Сергей Юльевич творчески развил мою идею о поездах — госпиталях, пустив по Волге три парохода — госпиталя. Кроме поездов, естественно, а не вместо них. Так как грузоподъемность судов позволяла, то на каждой стоянке развертывалась большая благотворительная столовая. Вот на такой пароход Гиляровский и устроился разнорабочим на полтора месяца, проделав путь от Нижнего Новгорода до Астрахани и обратно.
Когда ему предложили совершить это путешествие, он поставил два условия. Первое — плыть в качестве не репортера, а любого рабочего, ему знакомы профессии и грузчика, и речного матроса, и кочегара. Второе — специально лакировать действительность в угоду властям он не будет. Что увидит, то и опишет, причем без прикрас.
— Владимир Алексеевич, — вздохнул предложивший ему поездку Зубатов, — вы, главное, эту самую действительность наоборот не выворачивайте. А то вон недавно несколько жуликов начали собирать пожертвования на прокорм голодающим, да и сбежали с деньгами, а виноваты в этом, как считает «Русская мысль», московские власти. Причем о том, что злоумышленники уже пойманы, почти половина украденных денег возвращена, а остальные из них сейчас вы… в смысле, вытаскивают — ни слова. Вот такой «правды» писать не нужно, а объективную — на здоровье.
— Понятно, — кивнул Гиляровский. — Но позвольте все — таки уточнить. Вот вы тут слегка запнулись, говоря о жуликах и их деньгах. Так что там на самом деле означает ваше «вы…»?
— Выбивают из них деньги, это вы правильно догадались. Резиновыми дубинками. Причем если бы сразу все отдали, никто бы их и пальцем не тронул. Возмущаться будете?
— Да пожалуй, что и нет. Ладно бы со стройки какого — нибудь дворца тащили, а то ведь, прости господи, последний кусок у умирающих с голоду попятить норовят. По заслугам им и крест. Писать про это вы мне, конечно, не позволите, а жалко. Глядишь, кто из еще не решившихся на подобное злодейство и задумается.
— Ну почему же? Пишите на здоровье, но только правду. А она состоит в том, что сами вы ничего не видели, только слышали от лиц, в чьей правдивости вроде нет особых причин сомневаться. Но, с другой стороны, вы их не настолько хорошо знаете, чтобы утверждать это наверняка. Это я про меня и моего шефа, Николая Сергеевича.
Статьи Гиляровского произвели сильный эффект, и я посчитал, что в силу этого в желании императора познакомиться с автором ничего такого уж выходящего за рамки допустимого не будет. Причем, что интересно, наша встреча дала ему материал для новых публикаций.
Разумеется, Владимир Алексеевич Гиляровский был не единственным репортером, привлеченным моими «канцеляристами» к описанию различных аспектов борьбы с голодом. Просто, с моей точки зрения, самым дотошным и талантливым. Но прочие, несколько менее способные, уже успели познакомить общественность с участием некоторых великих князей в хлебном экспорте. Причем именно сейчас, когда народ голодает! Делали они это с таким напором и энтузиазмом, что я временами аж диву давался. Например, известный писатель — народник Глеб Успенский разразился серией гневных статей, где досталось не только властям, но и его коллегам по прогрессивным убеждениям, после чего неожиданно загремел в психушку. Я даже послал телеграмму Бердяеву с вопросом — а зачем его вообще туда засунули? Вроде ничего такого никто не приказывал. Что за неуместная инициатива?
В ответ Николай Сергеевич с курьером прислал письмо, в коем утверждалось, что он тут ни при чем. Успенский рехнулся сам, не выдержав накала эмоций, и к его помещению в клинику московская охранка никакого отношения не имеет. Но вообще сама идея о том, что участие в революционной деятельности есть разновидность психического расстройства, из соображений гуманизма подлежащая принудительному лечению, ему кажется своевременной, и он просит разрешения на ее детальную проработку.
Вскоре генерал получил краткую депешу из Гатчины: «СОГЛАСЕН ТЧК АЛЕКСАНДР».
Великий князь Михаил Николаевич проигнорировал нападки писак, а вот дядя Володя возбудился настолько, что решил открыть мне глаза на неприемлемое поношение императорской фамилии. И явился в Гатчину, причем без доклада и без предупреждения.
Естественно, что во дворце он меня не застал, уж служба — то оповещения о нежелательных визитах была давно отлажена. Ему сказали, что мое императорское величество изволит удить рыбу в Серебряном озере. И доложить ему о приходе высокопоставленного визитера никак нельзя, ибо нарушать уединенный отдых императора допустимо только в случае начала войны или стихийного бедствия.
В общем, пометавшись по берегу озера и, разумеется, не обнаружив там меня, Владимир Александрович вынужден был записаться на прием. Ему было назначено непосредственно перед Гиляровским, и Владимир Алексеевич своими глазами видел, сколь возмущенным от меня вышел дядя. Дело в том, что на его призывы принять меры к злокозненным типам, дискредитирующим императорскую фамилию, я с грустью в голосе ответил, что не могу. Потому как сам дядя Володя ее и дискредитирует тем, что продолжает наживаться в тяжелое для народа время, но никаких оргвыводов сделать нельзя, ибо он все — таки великий князь и член той самой фамилии.
Пусть злится, подумал я, провожая дорогого гостя до дверей, авось в запале и сотворит что — нибудь не очень хорошо продуманное.
— Извините за то, что вам пришлось ждать, перед вами у меня был тяжелый разговор, — сказал я Гиляровскому, когда того запустили в кабинет. — Не все еще понимают, сколь серьезное бедствие постигло нашу страну. И, кстати, у меня к вам есть предложение. Дело в том, что комитет по преодолению последствий неурожая, возглавляемый Сергеем Юльевичем Витте, показал свою дееспособность. Отчего мне кажется, что его рано распускать. В конце концов, всякие бедствия случаются более или менее регулярно, и не помешает иметь какую — то структуру, занимающуюся уменьшением негативных последствий оных. И, значит, я решил преобразовать комитет в Министерство по чрезвычайным ситуациям, а вас приглашаю работать в пресс — центре этого министерства. Вот только, извините, руководящей должности там не предлагаю. Как я понял, по призванию вы репортер, а не чиновник.
— Совершенно верно, ваше величество. А чем я там буду заниматься?
— Вместе с оперативными сотрудниками министерства первым прибывать туда, где люди нуждаются в помощи. Принимать участие в ее оказании, а потом честно описывать, как оно все происходило.
— Это как, я смогу писать что угодно?
— Не совсем. Во — первых, нельзя будет разглашать сведения, составляющие государственную тайну. Например, подробно описывать некоторые образцы применяемой техники. И, во — вторых, я надеюсь, что вы не будете публиковать заведомую ложь. Предварительная цензура написанных вами материалов будет направлена на недопущение только этого. Все остальное — на ваше усмотрение.
Точно сказать, сколько народу погибло именно от голода, мне сказать не смогли, но все сходились в том, что такие случаи были единичными. От болезней официально скончались триста пятьдесят тысяч, но превышение над, например, позапрошлым годом было тысяч на восемьдесят. Правда, считали только тех, кому оказывалась хоть какая — то медицинская помощь. Всего количество смертей в девяносто первом году практически не превышало среднестатистического, а в девяносто первом было выше такового тысяч на полтораста. Мне казалось, что это вполне приличные итоги, но сравнивать было не с чем. В прошлой жизни я про количество жертв от этого голода не знал вообще ничего. Единственный намек — удалось смутно припомнить содержание ленинской статьи, которая, кажется, называлась «К деревенской бедноте». Так вот, Ильич там утверждал, что количество жертв голода было гигантским. Выходит, коли он тогда не приврал, то мне было чем гордиться. Ну, а если все — таки в угоду конъюнктуре вождь мирового пролетариата слегка отклонился от истины, то пусть это останется на его совести, а я все равно гордиться не перестану. Хотя бы потому, что больше особенно — то и нечем, а хочется.
     Глава 16 

— Проходи, сестричка, садись, лимонад пить будем, — приветствовал я неожиданно появившуюся в Гатчинском дворце Ксению. — Или немного подождем, пока нам кофе заварят?
Само собой, меня о ее визите предупредили заранее, но для нее я нашел время, поэтому не стал делать вид, что меня нет во дворце. Интересно, ей самой чего — нибудь понадобилось или это инициатива матери?
— Кажется, мы с тобой месяца два не виделись, — продолжал я. — Как себя чувствует маман, и что там у вас хорошего в Аничковом? Сандро тебя не забывает?
Поразмыслив, я еще года два назад решил не препятствовать ухаживаниям этого типа за сестрой. Во — первых, потому, что она упрямая, начнешь давить — получишь обратный результат. А во — вторых, грядущий брак станет палкой о двух концах. Да, у Сандро появится теоретическая возможность как — то воздействовать на меня через сестру. Но, скажем прямо, слабенькая, еле заметная. А вот мое влияние на Ксению все — таки выше, чем ее на меня, так что пусть себе женятся, ежели им неймется.
— Маман чувствует себя хорошо, только очень расстраивается из — за вашей размолвки, — затараторила сестра. — Я не знаю, наверное, она чем перед тобой и провинилась, но ведь и ей досталось! Может, вы помиритесь, а?
Да, конечно, мрачно подумал я. Еще как провинилась! Это из — за нее я сейчас сижу в императорах и до сих пор толком не разобрался, что делать на этом в общем — то не моем месте. А ведь без этой аварии и отец, и Ники были бы еще живехоньки! Брат прекрасно мог со своим скрытым туберкулезом дожить до того момента, когда в моем комитете наконец — то получили бы антибиотики. Эх, да что теперь сокрушаться — то! Лучше подумать, как проверить — мать действительно хочет мириться или просто задумала очередную пакость.
— Я с ней вроде не ссорился и от дома ей не отказывал. Если хочет, пусть приезжает в гости — естественно, предупредив заранее, чтобы я на это время ничего не планировал. Сам же я ездить в Аничков дворец времени не имею, мне его и так не хватает.
— Жестокий ты, Алик, — покачала головой Ксения. Впрочем, без особого осуждения. — Меня — то хоть не прогонишь?
— Нет, не прогоню. И следующий вопрос прошу не интерпретировать как «дорогие гости, не надоели ли вам хозяева». Короче, ты сюда приехала только для того, чтобы попытаться затащить меня к вам в гости, или у тебя есть еще какие — то дела ко мне?
— Ну нет в тебе ни грана деликатности, вот ей — богу, другая бы обиделась. Да, у меня к тебе целых два дела. Одно как к брату, а другое как к императору. С какого начать?
— Пожалуй, с братского.
— Хорошо. Ты несколько лет назад сделал маман велосипед с мотором, но сейчас она на нем ездить не может и подарила его мне. Научишь кататься?
— С удовольствием, но учиться лучше на обычном, без всякого движка. Вот когда его хоть немного освоишь, можно будет пересесть на мопед.
— Но у меня нет обычного велосипеда!
— Зато у меня они есть. Тебе как хочется — приезжать сюда на уроки или просто жить здесь, пока продолжается обучение?
— Неужели жить тут тоже можно?
— Разумеется, ты же мне не чужая. Правда, гостей придется принимать по предварительной записи, это все — таки императорская резиденция, а не проходной двор.
— А долго придется учиться?
— Если как следует, то месяца два.
— Ничего, столько времени я и без гостей обойдусь, буду сама наносить визиты. Можно переходить ко второму вопросу?
— Мне переодеться в парадный мундир или тебе император и в таком виде сойдет?
— Алик, ну вечно ты надо всем смеешься, а вопрос — то серьезный. Сандро недавно вернулся из плавания в Индию, привез мне много подарков, признался в любви и сказал, что не может без меня жить. Вот.
Разумеется, соврал, мрачно подумал я. Хорошо хоть какую — нибудь гонорею не привез, а то ведь из Индии запросто мог. И кивком предложил сестре продолжать.
— Ты его не прогонишь, когда он придет просить у тебя моей руки?
— Пусть просит, я против вашего брака ничего не имею.
— Спасибо, Алик, я всегда знала, что ты меня любишь! Что я могу для тебя сделать?
— Спросить у Ольги, не желает ли она тоже научиться ездить на мопеде. И если у нее такое желание появится, уговорить маман, чтобы та ее отпустила на время учебы.
— Но она же совсем маленькая, ей всего десять лет!
— Спасибо, я помню, но чем раньше начнешь учиться ездить, тем лучше будет результат.
Дело было в том, что Ольга казалась мне довольно умной и решительной девочкой, и у нас Ритой уже появились планы, к какому делу ее со временем можно будет пристроить.
Тут раздался осторожный стук в дверь, и после моего «да, войдите» в кабинет зашел младший секретарь с двумя чашками со свежезаваренным кофе, блюдцем с булочками и в сопровождении здоровенного серо — полосатого кота.
— Ой, какая киса красивая! — восхитилась Ксения.
Я тоже был в какой — то мере доволен, что кот не черный. Потому как секретарь — кошатник ухитрился добиться того, что по соответствующей команде любой из двух приближенных к его персоне хвостатых начинал ходить за ним, как собачка. И если у меня сидел посетитель, а у Петра Маркеловича появлялось ко мне какое — то дело, то масть секретарского сопровождающего являлась этаким маркером.
Серо — полосатый кот означал, что дело не безумно срочное и может потерпеть, но тем не менее оно довольно важное. Черный — что аудиенцию лучше не откладывать более чем на полчаса. Ну, а в случае появления по — настоящему срочных новостей звонил телефон.
— Поставь сюда, — указал я секретарю место на краю стола. — И не подскажешь, где сейчас господин Рыбаков?
— На кухне, ваше величество, знакомит шеф — повара с новой формой отчетности. Он сказал, что это примерно минут на тридцать.
— Спасибо, можешь идти.
Беседа с сестрой продолжалась еще те самые полчаса, а потом я поднялся на третий этаж, где в небольшой гостевой комнате рядом со зрительным залом меня уже ждал канцелярист. Мы прошли в кабинет, и я предложил:
— Рассказывайте, Петр Маркелович.
— Александр, вы, конечно, помните, как три года назад я с вашего, так сказать, благословения позволил себе немного лишнего в финансовом плане.
— Разумеется. И что, возникла нужда повторить?
— Это вам решать. Дело в том, что ко мне обратился с предложением младший Поляков. Суть проста — он тоже хочет поучаствовать в подобном, причем обещает, что суммы, коими я смогу оперировать при его поддержке, станут значительно больше той, что вы мне в свое время санкционировали. В противном случае последует донос одновременно в министерство финансов и лично министру двора. Разумеется, он считает все произошедшее тогда моей личной инициативой.
— Очень интересно, но я про этого вашего Полякова совсем ничего не знаю. Как его зовут, по отношению к кому он младший и вообще кто это такой?
— Зовут его Лазарь Соломонович, он делец, причем не очень удачливый. Их три брата. Старший, Яков Соломонович, банкир не из последних. Средний был железнодорожным магнатом и скончался в восемьдесят восьмом году.
Ага, прикинул я, как раз тогда, когда Витте инициировал встречу со мной. Интересно, что здесь причина, а что следствие? Надо бы разузнать, а пока…
— Довольно своеобразные имена для Поляковых, вы не находите? Как их настоящая фамилия?
— Самое интересное, что Поляковы. По крайней мере на протяжении трех поколений. Впрочем, это не мешает младшему быть главой еврейской общины Москвы.
— М-да… у него что, возникли серьезные трудности, раз он решился на такой не самый безопасный шантаж? Вы же все — таки не какой — то там мелкий воришка, а глава канцелярии Императорского научно — технического комитета.
— Совершенно верно. Одно из его самых крупных вложений кончилось крахом — спичечный завод в Тегеране не выдержал конкуренции с австрийцами и прогорел. А принадлежащее ему «Московское товарищество резиновой мануфактуры» дышит на ладан из — за отвратительной организации работ. Поляков пытается добрать свое за счет усиления эксплуатации рабочих, но это вызвало резкую реакцию трудовых союзов, курируемых Сергеем. Неделю назад в канцелярию генерал — губернатора была подана жалоба о нарушении трудового законодательства, и, если она будет удовлетворена, что вполне вероятно, то Полякова ждет крупный штраф. Какую — то прибыль господину Полякову приносит только Русский торгово — промышленный банк, но ее едва хватает на покрытие убытков от прочих предприятий.
— Вот прямо так? Русский, значит, банк у него. Хорошо, отвечайте согласием на предложение уважаемого Лазаря Соломоновича. И поточнее разузнайте о причинах его деловых неудач. Они только в его личной некомпетентности или кто — то приложил к этому руку? Каковы его взаимоотношения с братьями, да и со всей прочей диаспорой? В общем, может с него быть какая — нибудь польза, или его проще ограбить, а потом посадить за воровство моих личных денег. Или наоборот, это неважно.
Да, подумалось мне, это, пожалуй, типичный эффективный менеджер. В производстве не смыслит ни уха, ни рыла и способен его только развалить. Надо же, ухитрился прогореть на спичках и сесть в калошу с резиновым заводом! Зато умеет делать деньги из воздуха, что само по себе есть грабеж. Причем наверняка методами, далеко не бесспорными с точки зрения закона. Да и национальность у него…
Нет, не подумайте ничего такого, я совершенно не антисемит. Как в свое время в прямом эфире сказал на первом съезде Советов какой — то передовик из Еревана — «Я на свой автобус всэх вожу одынаково. Будь ты армян, будь ты азербайджан, да будь ты хоть даже эврей!». Моим первым начальником в прошлой жизни был некий Исаак Самуилович Гаспарян, и мы с ним прекрасно сработались. Но дело в том, что это только в Советском Союзе еврей мог быть сам по себе, а в Российской империи конца девятнадцатого века он обязательно член диаспоры. А это уже если и не организованная преступная группировка, то нечто к ней чрезвычайно близкое. Что означает — пора, пожалуй, принимать соответствующие меры.
— Петр Маркелович, в восемь вечера сегодня будьте здесь с Михаилом, в связи с вашим сообщением надо кое — что обсудить.
— Слушаюсь, Александр.
— Значит, господа, пригласил я вас вот зачем, — так я встретил явившихся ко мне вечером Рогачева и Рыбакова. — Наша «канцелярия» уже неоднократно проводила силовые акции, в том числе и радикальные. Однако исполнители всякий раз вербовались на стороне. С одной стороны, это неплохо тем, что в случае провала они не смогли бы толком рассказать, кто именно их нанял. Bashka__7 для Spaces.ru С другой — говорить о сколько — нибудь заметном профессионализме не приходится. Грубо работают, причем все — и народники, и социалисты, и просто уголовники. Поэтому я решил, не прекращая практику привлечения разовых исполнителей, создать подразделение, занимающееся подобными делами профессионально.
— Согласен, давно пора, — кивнул Михаил.
— Значит, раз ты так говоришь, то у тебя уже есть конкретные предложения?
— Да. Надо тщательно проверить дела осужденных жандармов, полицейских и офицеров пограничной стражи. Причем особое внимание обратить на случаи, где можно подозревать, что осуждение было несправедливым. Разумеется, здесь без Петра Маркеловича не обойтись, да и Сергея тоже надо будет озадачить.
— Правильно, Миша, — согласился Рыбаков, — но почему вы хотите ограничиться только осужденными? Не думаю, что их окажется много. Неугодных в основном просто увольняют со службы, дабы не выносить сор из избы.
— Хорошо, — кивнул я, — радует, что по данному вопросу нет никакого недопонимания. Петр Маркелович, недели через две жду от вас доклада, как идет работа по поиску сотрудников для нового подразделения.
Я, разумеется, помнил, что эффективные менеджеры мне не нужны, потребность только в грамотных управленцах. Но, во — первых, народная мудрость гласит «с паршивой овцы хоть шерсти клок». А во — вторых, они мне не нужны в соратниках. В исполнителях же — чем черт не шутит, вдруг да и сгодятся на что. Помните — «всякий необходимо причиняет пользу, будучи употреблен на своем месте». Если, конечно, он будет в деталях представлять, что с ним произойдет в случае малейшей нелояльности. То есть как именно его употребят в качестве, например, биотоплива. А это значит, что надо срочно возводить специальную котельную. Ибо электростанция уже запущена, а всякий раз, как понадобится кого — нибудь впечатлить, останавливать ее, причем как минимум на сутки… нет, это не годится.
И вообще нужно, так сказать, собрать душевные силы в кулак, ведь вполне возможно, что мне придется лично встретиться с этим самым Поляковым. Вы только представьте себе — увидеть на расстоянии вытянутой руки самого настоящего, живого эффективного менеджера — и сдержаться, не дать ему в рыло! С моей точки зрения, это сродни эпическому подвигу, и остается только надеяться, что у меня на это хватит самообладания и силы воли.
Впрочем, до встречи с Поляковым было еще довольно далеко, но через три дня после беседы с Рыбаковым в Гатчину приехал человек, общаться с которым было просто приятно, ибо он был никаким не менеджером, а инженером и управленцем. Да еще с весомым подарком.
Владимир Григорьевич Шухов лично привез мне первую бочку высокоокта…то есть тьфу, высокоэтилового бензина выработки нефтеперегонного завода А. В. Бари.
     Глава 17 

То, что в императорские обязанности входит выдача разрешений на брак не только родственникам, но и некоторым другим категориям подданных, никого в Российской империи не удивляло, и меня в том числе, поэтому я был готов к тому, что скоро ко мне явится Сандро с рассказом о своей великой, светлой и неземной любви. Однако по вышеупомянутому поводу первым к моему величеству обратился другой человек. Я, честно говоря, был основательно удивлен и даже начал подыскивать исторические аналогии. Наиболее близкой мне показалась ситуация из третьего рейха, или, точнее, из кинофильма «Семнадцать мгновений весны». Наверное, примерно то же самое почувствовал бы Гитлер, приди к нему Мюллер просить руку и сердце Шелленберга.
Михаил Михайлович Рогачев воспылал чувствами и, убедившись в их взаимности, вознамерился вступить брак, за разрешением на оный, естественно, обратившись ко мне. Его избранницу звали Юлия Феликсовна Кшесинская.
— Миша, — ласково сказал я, слегка отойдя от изумления, — а что это вообще за тайны мадридского двора? У вас там что, прямо несколько минут назад возникла сильнейшая любовь с первого взгляда? А если все — таки нет и вы чувствуете подкрепленную действием взаимную симпатию уже некоторое время, то почему я об этом ничего не знаю?
— Ну так раньше мы просто встречались, — не понял причин моего удивления Михаил, — и об этом ты без всяких докладов знал. А недавно… э — э–э… так сказать, тесно пообщались, вот я и пришел за разрешением.
— Понятно. То есть теперь ты, как честный человек, просто обязан на ней жениться. Значит, вы, «тесно пообщавшись», встали, оделись и побежали просить разрешения на брак — ты ко мне, Юля к императрице?
— Ну да, решили, что раз мы друг друга хорошо знаем… и вообще… то от добра добра не ищут.
— Я вам, конечно, жениться разрешу, но тут возникнет определенная тонкость. Догадываешься, какая?
— В общем — то да.
— Это хорошо, но на всякий случай уточняю. Разумеется, по мелочи стучать на жену не обязательно, этим и без тебя есть кому заняться. Но в случае чего — либо серьезного отсутствие своевременного доклада будет расцениваться как предательство — естественно, со всеми вытекающими последствиями.
— Понятно. Наверное, нечто похожее ее величество скажет Юле?
— Совершенно верно.
— Мы так и думали. Нас устраивают такие условия.
— Тогда совет вам да любовь. По поводу свадебных подарков какие — нибудь пожелания будут или лучше просто деньгами?
Самое пикантное, что молодые влюбленные вряд ли точно представляли себе действительные роли друг друга. Юлия считала — по крайней мере, до недавнего времени — что Михаил служит при мне порученцем по всяким приватным делам наподобие того, по которому когда — то она сама была привлечена им изображать мою официальную любовницу. Ну то есть нечто вроде этакого Фигаро при моей особе. Михаил же был уверен, что Юлия собирает для Риты великосветские сплетни — ну типа кто с кем спит. Это, разумеется, тоже было ее обязанностью, но далеко не главной. И вот теперь нас с женой всерьез заинтересовало — сколь долго продержится такое положение дел? Рита утверждала, что не больше месяца, я же считал, что уж полгода — то они как — нибудь проживут в незнании. Интересно, кто из нас в конце концов окажется прав?
Чуть забегая вперед, могу сказать — никто.
Где — то через неделю ко мне с подобной просьбой пришел и Сандро.
— Уважаю ваши чувства и не считаю нужным им препятствовать, — сдержанно зевнул я, выслушав этого «влюбленного». — Но, надеюсь, ты понимаешь, что такой брак накладывает определенные обязательства?
— Да, конечно. Уверен, что мне удастся сделать Ксению счастливой.
А вот тут он, что самое интересное, не так уж сильно врал. В другой истории этот тип проворачивал свои амурные шалости столь аккуратно, что не только Ксения ничего не знала, но даже Николай был не в курсе. Впрочем, я ни с какого бока не Николай, поэтому посмотрим, что у него сейчас получится.
Сандро же тем временем продолжал:
— И я готов служить России на любом посту, где смогу принести пользу. Например, мне, скажу без ложной скромности, наверняка окажутся по силам достаточно серьезные дела во флоте.
Да уж, подумал я, ни ложной, ни какой — либо другой скромностью ты отродясь не маялся. И теперь, значит, метишь в генерал — адмиралы, коли место освободилось? А вот хрен тебе по всей великокняжеской морде. Перебьешься.
— Во флоте сейчас все более или менее в порядке, — начал я, тем самым впав в безудержную лакировку действительности. Разумеется, ни Тыртову, ни Макарову я бы ничего подобного говорить не стал, однако этому слушателю можно.
— Но есть еще одно направление, для обороны России очень важное, где настоятельно необходимо привлечение свежих сил. Я имею в виду военно — воздушный флот.
Сандро поскучнел, хоть и постарался этого не показывать слишком явно. Ну да, если сравнить объемы финансирования морского и воздушного флотов, то тут не только поскучнеешь, впору вообще начинать биться башкой об стену. Пора, пожалуй, добавить информации для повышения энтузиазма.
— Я уверен, что будущее империи связано именно с воздушным флотом. Ибо все места базирования морского у нее расположены так, что они по сути изолированные. И лишь пятый океан един, путь в небо не сможет закрыть никакой противник, поэтому туда я и собираюсь направить силы и основные средства.
На последнем слове физиономия собеседника начала выражать энтузиазм — возможно, против воли ее владельца. Еще бы, ведь он наверняка давно пытается придумать, где взять денег на покупку поместья в Крыму! Причем площадью отнюдь не шесть и даже не двенадцать соток. Дело, конечно, стоящее, но пора его вновь слегка приспустить с небес поближе к земле.
— По моему глубокому убеждению, руководитель обязан досконально знать то, что ему подчиняется, причем практически, а не из книжек и рапортов. Покойный генерал — адмирал, царствие ему небесное, начал морскую карьеру с юнги и прошел почти все ступени до высшей должности. Ники в авиаотряде тоже начинал с ученика. Тебе я подобного не предлагаю — все — таки ты уже не мальчик — но начинать карьеру все равно придется с низов. Если согласен, рад буду рассматривать тебя как кандидата в командующие, ведь Можайский уже пожилой человек, и скоро во весь рост встанет вопрос о его замене.
Моя несколько неожиданная щедрость объяснялась сразу двумя причинами. Первая состояла в том, что я собирался иметь два воздушных флота — во всяком случае, поначалу. Один для публики, другой для дела. И на самом деле предлагал дорогому Сандро со временем стать командующим именно публичным флотом. Вторая же причина — я все — таки бывший авиационный инженер, причем с немалым опытом, а главнокомандующий просто обязан время от времени подниматься в воздух. И уж мне — то при необходимости сначала организовать катастрофу, а потом провести ее расследование так, что во всем окажется виноват сам погибший, будет совсем нетрудно. Не факт, что это обязательно понадобится, но мало ли. А вообще, конечно, тут все зависит от самого Сандро. Сможет удержать свои хватательные инстинкты на таком уровне, чтобы польза от его руководства перевешивала вред от его же воровства — станет героем — авиатором. Символом, так сказать, пришествия новых времен, парень он энергичный и способный. Ну, а если нет, тогда память о безвременно погибшем отважном покорителе неба навеки останется в наших сердцах. Ксения мне все — таки сестра и, коли уж до такого дойдет, должна стать вдовой героического летчика, а не какой — то там банальной жертвы тифа или бешенства.
Сандро сказал, что готов служить императору и России на любом посту, где сможет принести пользу, и пообещал сразу после свадьбы подать прошение о переводе в Военно — воздушный флот. Кстати, свадьбу они с Ксенией собирались играть скромную — мол, в стране все еще ощущаются последствия голода, и тратить деньги на роскошь им не позволяет совесть. Хотя, конечно, про нее ему лучше бы выступать перед Ксенией, на меня подобные пассажи как — то не очень действуют, тем более в таком исполнении. Просто Сандро отнюдь не дурак и быстро сообразил, какой ушат помоев на него (и на мою сестру, между прочим, тоже) вывалит пресса, если они вздумают шиковать. Примеры с его отцом и дядей Володей оказались весьма наглядными.
Публичный воздушный флот, как я ранее упоминал, располагался рядом с Гатчиной, в Залесье. А места для двух настоящих баз я уже выбрал. Требования к ним предъявлялись следующие.
Во — первых, это должны быть какие — то небольшие городки, в настоящее время практически никому, кроме местных жителей, не интересные. Но все — же — и это во — вторых — расположенные вблизи от железной дороги. Причем базу для дирижаблей лучше обустраивать под Москвой, и желательно с юга от нее — так будет удобнее возить приличные количества монацитового песка, сырья для производства гелия. А для самолетов — где — то между Питером и Москвой, но в стороне от Николаевской железной дороги, а то на ней все — таки довольно людно.
Так вот, местом базирования аэроотряда был выбран Подольск, авиаотряда — Бежецк. А в Твери, от которой к нему шла железнодорожная ветка, предполагалось построить моторный и самолетостроительный заводы.
В Подольске, а если точнее, то рядом с ним планировалось организовать водородное и гелиевое производство, а также возвести причальную мачту и построить три ангара. Так как принцип построения геодезических конструкций я знал неплохо, то за пару вечеров начертил эскизы быстровозводимого ангара и передал Шухову. С мачтой он справится и сам — построил же в иной истории башню на Шаболовке.
— Это вы сами придумали, ваше величество? — не поверил инженер.
— Да, я еще в детстве, когда начал изучать геометрию, полюбил рисовать треугольники. А со временем помаленьку начали появляться мысли, как их можно использовать на практике. Берите, патентуйте, готовьте рабочие чертежи. Пусть это станет моим вкладом — кроме денег, разумеется — в… как бы его назвать — то… а, ладно, пусть будет без затей. Например, «Русское воздухоплавательное товарищество Шухова и Бари».
— Э — э–э…
— Мое имя там упоминать не надо, если вы именно это хотели уточнить.
Вернувшийся в Россию Луцкой сейчас вел разработку сразу трех двигателей внутреннего сгорания. Первым была пятицилиндровая звезда по мотивам во всех смыслах прекрасно себя зарекомендовавшего М-11. Такой мотор я лично перебирал, когда в начале нулевых годов двадцать первого века принимал участие в восстановлении одного из немногих сохранившихся экземпляров самолета ПО?2, отчего неплохо помнил, как он устроен. А уж сам — то легендарный поликарповский биплан я вообще мог во всех проекциях начертить чуть ли не с закрытыми глазами, так что именно с него и начнется серийное производство самолетов. Ни к чему снова изобретать велосипед, хоть мне в этом мире такое делать уже приходилось.
Так вот, первые два экземпляра авиационного мотора были почти готовы, скоро начнутся стендовые испытания.
Вторым типом двигателя стал четырехцилиндровый четырехтактный движок водяного охлаждения для автомобилей. А то ведь пока они у меня ездили на двухтактниках, а это, скажем прямо, для машины весом в тонну, а то и больше не фонтан из — за слишком узкого диапазона оборотов, при которых обеспечивается хоть какой — то крутящий момент. В качестве основы конструкции был принят двигатель четырехсотого «Москвича», с которым мне в свое время тоже довелось немало пое… в смысле, повозиться. Правда, все размеры пришлось увеличить на треть, и сейчас от двигателя объемом два с половиной литра ожидалась мощность порядка сорока сил. Луцкой обещал, что эти моторы выйдут на испытания весной девяносто третьего года.
Наконец, третий двигатель был двухтактным дизелем большого объема. Таких движков я живьем не видел и руками не раскручивал, просто знал, как они должны быть устроены. Про сроки их готовности говорить было пока рано.
Естественно, что эти моторы придется чем — то питать. До недавних пор почти все мои творения потребляли смесь спирта с касторкой, кроме дирижабля, летающего на керосине. Но Шухов таки наладил свой крекинг, и теперь нефтеперегонный завод Бари выпускал бензин аж двух марок — стандарт и премиум. С окта… то есть тьфу, этиловыми числами шестьдесят и восемьдесят соответственно. Первый предназначался для автомототранспорта, а второй — для авиации. Если учесть, что ни того, ни другого в хоть сколько — нибудь приличных количествах у нас пока еще не имелось, бензина вполне хватало. Хотя автомобилей, между прочим, по дорогам России ездило уже целых шесть штук, причем пять из них были произведены в Приорате, а один — в Германии, на фирме Даймлера. Сандро заказал его, по — моему, специально для того, чтобы произвести впечатление на Ксению. И ему это вполне удалось! Вот только не совсем в том смысле, каком хотелось. Немецкое творение, больше всего походящее на два скрепленных параллельно велосипеда со скамейкой между ними, на фоне даже моего первого автомобиля смотрелось бледно, а уж с остальными не выдерживало никакого сравнения. Ксения хихикала, Сандро злился. Так что мне, пожалуй, придется подарить сестре на свадьбу лимузин. Например, номер четыре, который был задуман как бронированный, но практика показала, что даже без всякой брони он тяжеловат для своего двухтактного мотора. А номер пять, его немного облегченный и укороченный близнец, пусть достанется в качестве свадебного подарка Михаилу с Юлей, хотя они меня ни о чем таком и не просили. Нехай им все завидуют, это поможет в работе, да и вообще они молодцы, заслужили. Мы же с Ритой будем ездить на авто номер три, пока не появятся нормальные движки — ждать, похоже, осталось уже недолго.
     Глава 18 

Как сказал Станиславский, театр начинается с вешалки. Правда, я в прошлой жизни считал, что это не совсем так. С буфета он начинается! И заканчивается там же. Впрочем, к завзятым театралам меня было отнести затруднительно. За всю свою первую жизнь я бывал всего в трех театрах.
Во — первых, в ТЮЗе, меня туда водили в детстве, и я до сих пор помню, какие божественные пирожные мне там довелось отведать. Во — вторых, в том, что носил имя уже упомянутого Станиславского и плюс еще кого — то с длинной двойной фамилией, туда уже в юности я однажды привел свою первую любовь. Вот только что мы там смотрели, сказать не могу, ибо, естественно, таращился не столько на сцену, столько на соседку. Однако театр не понравился ни мне, ни ей. В кино на последнем ряду целоваться было куда удобнее. И, наконец, уже в более или менее зрелом возрасте я несколько раз водил сына в театр кукол Образцова.
К чему я все это вспомнил? Да к тому, что в театре, расположенном на третьем этаже Арсенального каре Гатчинского дворца, не было не только вешалки, но и буфета. Зато имелась гримерка, которую я довольно часто посещал. Там было несколько удобнее беседовать с работающими на Риту балеринами и певицами, чем в кабинете. Как — то оно более естественно выглядело, что ли, но иногда мне приходилось использовать гримерную и по прямому назначению.
Как можно обеспечить безопасность охраняемого лица от террористов? Отчасти этот вопрос решается количеством и качеством охранников, но не радикально. Близкая к ста процентам гарантия может быть только в том случае, если исполнители теракта не имеют ни малейшего понятия, где находится сейчас и куда направится в ближайшем будущем объект их интереса. То есть нужна полная непредсказуемость поездок императора, это раз. Несколько маршрутов в одно и то же место, это два. Например, в столицу я мог попасть на выбор по двум шоссе, одному проселку и по железной дороге, а в крайнем случае — по воздуху. И, наконец, желательно, чтобы и самого императора было не так легко опознать среди толпы сопровождающих. Или хотя бы догадаться, что это именно он, а не какой — либо мелкий чиновник, а то и вообще курьер — это в случае, если по каким — либо причинам толпы рядом нет.
У меня уже были отработаны четыре стандартные личины, причем две из них имели даже документы.
Первая, наиболее часто используемая — старший механик гаража его императорского величества Михаил Рольфович Шумахер — именно так было написано в бумагах упомянутой виртуальной личности. Это был сутулый мужчина средних лет, часто с испачканными маслом руками, а иногда и потеками копоти на лице. От его мятого комбинезона постоянно несло горелой касторкой. Выезжать из Гатчины на автомобиле я, как правило, предпочитал именно в этом облике. Вторая — бравый гвардейский поручик Дмитрий Александрович Ржевский. Когда я впервые глянул в зеркало после завершения работы гримера, то был поражен — как это из вполне приличного на вид меня всего за сорок минут удалось сделать такого отъявленного пропойцу?
Кроме того, при желании я мог стать мелким чиновником преклонных годов, обладателем роскошных бледно — рыжих бакенбард. Впрочем, иногда он становился не таким уж мелким, примерно уровня титулярного советника. И, наконец, небогатым студентом. Эти образы пока не имели не только документов, но даже устоявшихся имен.
Весь вышеописанный цирк сильно упрощался тем, что в конце девятнадцатого века было не так уж много людей, хорошо знающих императора в лицо. Фотографии в газетах выходили такого качества, что на многих я и сам себя не всегда узнавал, а официальные портреты тоже не больно — то годились для уверенного опознания, ибо столь возвышенно — значительного, а частенько еще и одухотворенного выражения лица, как изображенное там, на моей физиономии отродясь не бывало. Все — таки в отсутствии кино, телевидения, а уж тем более интернета есть немало положительных сторон. Правда, кино скоро появится, но я постараюсь как — нибудь пореже светиться на первом плане, лавры Сильвестра Сталлоне и Брюса Уиллиса меня не привлекают, да и фотогеничность не та.
Двадцать первого октября девяносто второго года, за неделю до свадьбы Михаила с Юлией и за два месяца до свадьбы сестры и Сандро, мы с женой вдвоем второй раз отмечали грустную дату — годовщину смерти Николая. Ну, с Ритой все понятно — она его любила. А мне вроде бы и не с чего впадать в минор, так?
Ну, во — первых, это все — таки мой брат, с которым мы практически всю здешнюю жизнь были неразлучны, и я к нему привязался. А во — вторых и в главных, из — за его смерти я сейчас сижу в императорах, к чему до сих пор так до конца и не привык. В результате, несмотря на значительное улучшение финансового положения, мои технические проекты слегка замедлились. Ну не могу я сейчас тратить на них по двенадцать часов в сутки, как в бытность простым великим князем! И даже по восемь не получается, максимум по шесть, да и то не каждый день. Ладно, с этим я еще как — нибудь смирился бы, но дело было в другом. До сих пор не появилось ясности в вопросе — удастся мне предотвратить крах Российской империи или нет?
Казалось бы, а в чем дело? Останься я братом императора, и ясности было бы ровно столько же, если не меньше. Все правильно, но тут есть тонкость. Будучи даже цесаревичем, а в случае рождения сына у Ники я бы им быть перестал, в крайней ситуации можно было бы и слинять в Новую Зеландию. Но в России корона снимается только с головой, это я уже понял. А голову жалко, она у меня одна! Значит, придется вертеться, иначе, как показывает другая история, и мне, и моей семье придет толстый полярный лис. Жену с дочкой, кстати, тоже жалко не меньше головы. Так, а почему Рита не пьет, отставила свою рюмку?
— Кажется, у Тани скоро будет братик или сестричка, — ответила она на мой вопросительный взгляд. — Ты сам говорил, что…
— Конечно, конечно. Вот видишь, жизнь все — таки продолжается. Дай я тебя поцелую, дорогая. Спасибо, что тогда сразу согласилась выйти за меня замуж.
Рита от полноты чувств всхлипнула, а я про себя подумал — пожалуй, надо форсировать организацию спецкоманды для силовых операций. Скоро у меня будет двое детей, а со временем, глядишь, и больше, и нельзя допустить, чтобы их жизнь кончилась расстрелом в каком — то подвале. Лучше пусть мои люди заранее ликвидирует всех, кто со временем сможет учинить нечто подобное. В таких вопросах, как обеспечение безопасности семьи, совесть меня точно мучить не будет.
И вот, значит, одним пасмурным вечером в начале ноября я в очередной раз перевоплотился в чиновника с бакенбардами и на пролетке отправился в Приорат. Сейчас этот образ уже имел имя, но, правда, документами еще обзавестись не успел. Его, то есть меня в таком облике, звали Юрий Владимирович Андропов.
Почему я выбирал такие известные с прошлой жизни имена? Да чтобы самому в них не запутаться, а то может получиться неудобно, если очередной персонаж вдруг забудет, как же его, бедолагу, зовут. Ну, а студент из тех же соображений тогда пусть станет Александром Сергеевичем Демьяненко. «Учись, студент» — такое забыть невозможно.
Поиск осужденных или просто несправедливо выгнанных со службы офицеров, теоретически пригодных для будущей специальной службы, выявил около двух десятков, которые подходили по формальным признакам. Однако тех, кому все — таки было решено сделать соответствующее предложение, набралось всего четверо. Остальные по тем или иным причинам отсеялись.
Со многими кандидатами я беседовал лично, причем в образе, недавно получившем имя знаменитого председателя КГБ. И сейчас я тоже ехал на собеседование, но не с кандидатом в ликвидаторы, а всего лишь с подающим надежды молодым медиком по фамилии Балакирев.
Если кто продумал, что я решил поручить ему разработку новых ядов и прогрессивных методов их применения, то его постигнет разочарование. Как оно постигло меня еще на стадии знакомства с документами, описывающими биографию Балакирева. Нет, разочаровано подумал я, Петр Маркелович прав, этот тоже не годится. Для такого дела нужен человек, во — первых, с весьма покладистой совестью, примерно как у меня. Но, с другой стороны, полное ее отсутствие тоже нежелательно. Во — вторых, управляемый, а то мало ли что ему со временем может прийти в голову. В-третьих, его убеждения не должны быть хоть сколь — то революционными. И, наконец, кандидат обязан что — то представлять собой в профессиональном плане. В принципе, подумал я, подъезжая к Приорату, искать можно не только не только среди врачей, но и среди химиков. Впрочем, этих совсем мало, заметно меньше, чем эскулапов. Однако искать все равно надо, ибо не царское это дело — бегать с баночкой тифозных вшей в кармане. Хрен с ней, с эстетикой, но ведь и результат никогда не будет гарантирован. То, что генерал — адмирал склеил ласты — это случайность. Мог ведь и выздороветь.
Балакиреву же я хотел поручить заняться пластической хирургией.
Как ни странно, мои знания в этой области были хоть и весьма далеки от всеобъемлющих, но все же заметно отличались от нуля. Дело в том, что моя, если можно так выразиться, последняя в первой жизни любовь, Валя, была именно пластически хирургом. В силу чего я не только знал такие слова, как липосакция и фасциально — мышечный слой, но даже в самых общих чертах представлял, что они означают.
Я, разумеется, не собирался предлагать сделать пластику Рите, ибо давно, еще при жизни Николая, перестал считать ее страшненькой. Сейчас она мне нравилась без всяких оговорок. Но другим — то можно! Разумеется, когда накопится должный опыт. Деньги тут светят очень приличные, ибо желающих хотя бы внешне омолодиться богатых дам всегда было более чем достаточно. Однако все равно сначала лучше потренироваться на личности, которая не станет обижаться, даже если после операции на роже останутся шрамы. И такая личность на примете имелась — один из четырех уже практически принятых кандидатов, коему Зубатов устроил побег из Владимирской тюрьмы. Да, той самой, про которую в будущем пел Михаил Круг, она пока еще не называлась централом. И, значит, дабы избежать ненужного узнавания, человеку не помешает сменить не только имя с фамилией, но и внешность.
Все это прекрасно, думал я, уже почти ночью возвращаясь домой. Доктор оценил перспективы и согласился работать в предложенном направлении, несмотря на то, что его никак нельзя было напрямую отнести к исцелению страждущих. Но с ликвидаторами — то как быть? Те четверо, что прошли отбор, годятся только на роль исполнителей, поручать командование подразделением никому из них нельзя. Может, расширить критерии поиска? Ведь начальнику не обязательно уметь виртуозно сворачивать шеи или даже просто метко стрелять. Хотя, с другой стороны, он должен иметь не только теоретические, но и практические познания о предмете, иначе это будет хоть и своеобразный, но все — таки менеджер. Причем не обязательно эффективный, разве что в кавычках.
Ладно, решил я, остались еще те двое, которых нашел Рогачев. Вот если никто из них не подойдет в командиры, тогда и начну думать, где такового искать.
А жизнь тем временем текла своим чередом, и в конце ноября произошло почти историческое событие. Ее величество вдовствующая императрица Мария Федоровна, то есть маман, изволила посетить царствующего сына (или ей была оказана честь приема — я не интересовался, как правильно). Естественно, в сопровождении приличной свиты. Правда, в ее составе не было дяди Володи — девочки уже доложили Рите, что неделю назад они крупно поругались.
Столь же естественным, как наличие свиты, было и то, что по — человечески я с матерью в присутствии посторонних разговаривать не стал. Сделал морду кирпичом и обходился самыми общими фразами, причем не особенно заботясь о том, чтобы они соответствовали теме разговора. Который вроде как шел о грядущей свадьбе Ксении и Сандро, но мгновенно свернул с нее, как только мы остались одни. Маман все прекрасно поняла и отослала даже казака из лейб — конвоя, который толкал ее инвалидное кресло.
— Алик, давай наконец погорим серьезно, — начала родительница. — Я понимаю, что была виновата перед тобой тогда, весной девяностого, и приношу свои извинения.
Я даже не сразу вспомнил, что произошло весной, потому как главное, чего ей до сих пор не мог простить, то есть крушение царского поезда, случилось в конце лета. Хотя… может, я зря на нее качу бочку? Ну типа бабы — дуры, а сам — то отец о чем думал, когда не стал вмешиваться в ее распоряжения относительно скорейшего прибытия в Питер? Я, например, с большим вниманием отношусь к тому, что говорит Рита, но подобной ситуации слушать ее точно не стал бы. И другим бы не дал.
— Это дело прошлое, и я готов все забыть, но для этого необходим ваш шаг навстречу.
— Но я же его сделала…
— Еще нет, вы только обозначили свое желание. Возможно, вы это уже поняли, но все — таки давайте расставим точки над соответствующими буквами. Сейчас по отношению ко мне люди могут быть врагами, нейтралами и соратниками. Вы чуть было не оказались в стане врагов, но, кажется, вовремя спохватились. Есть такая пока еще не закономерность, а всего лишь тенденция, но уже довольно ясная. Она такова — быть моим врагом вредно для здоровья.
— Я с самого начала подозревала, что со смертью Алексея Александровича что — то не так, — вздохнула маман. — Хотя он и не считал себя твоим врагом.
— Однако по факту был им. И, возвращаясь к вашим подозрениям — они вам ничем не грозят, пока вы ими ни с кем не делитесь. Надеюсь, я выразился достаточно ясно?
— Да, сын. Эх, если бы я заранее знала, что из тебя вырастет…
— Придушили бы в младенчестве? — с интересом спросил я.
— Может быть, но скорее постаралась бы подружиться.
— Что мешает начать сейчас, раз уж первый вариант не прошел?
— Насколько я понимаю, только твое предубеждение.
— Вы правильно понимаете. Основано же оно на двух обстоятельствах. Первое — сколько я себя помню, для вас по поводу любой проблемы всегда было только два мнения — ваше и неправильное. То, что кроме этих двух, есть еще и мое, вы почему — то не учитывали. А зря. И второе, я только что про это говорил. Пока вы нейтрал, о каком улучшении отношений можно говорить? Такой вопрос актуален только с соратниками.
— И что же, ты предлагаешь мне копаться в этих твоих моторах или прямо сразу доверишь резать тех, кто тебе не нравится?
— Рад бы, но у вас не получится, — пожал плечами я. — И с моторами, и со вторым пунктом. А предложить я вам могу много, вопрос только в том, что именно вы согласитесь принять.
— Надо же, я даже не надеялась. Внимательно тебя слушаю, сын.
— Начать придется с приема в ближний круг нескольких девушек и одного — двух юношей. Они, к сожалению, не дворяне, но это не должно помешать вам хорошо к ним относиться. Возможно, кто — то из девушек со временем удостоится возведения в дворянское достоинство, тогда их не помешает сделать фрейлинами.
— Понятно, ты хочешь достоверно знать, что происходит в Аничковом дворце. Не вижу в этом ничего ни оскорбительного, ни невозможного, так что продолжай.
— После этого можно будет двигаться дальше. Как вы наверняка заметили, ко всем великосветским мероприятиям я с детства испытываю глубокое отвращение. Рита со мной в этом полностью солидарна, так что ни балов, ни приемов в Гатчинском дворце не бывает. Два раза в год в Зимнем, и все. По поводу того, что от этого Воронцов с Фредериксом сильно сокрушаются, нам как бы и хрен с ними, но подобное состояние дел, буде оно продолжится, может повредить имиджу державы. Поэтому я хотел бы, чтобы хоть у кого — то из императорской семьи был блестящий двор. Мне кажется, что вы сможете организовать его лучше, нежели Ксения и Сандро. Жаль, если мне все — таки придется обращаться к ним.
— Не придется. И? Мне кажется, что ты еще не все сказал.
— Разумеется. На содержание вашего двора в девяносто третьем году я выделю триста тысяч рублей, а потом, когда будут преодолены последствия голода, сумма увеличится до четырехсот. Это, разумеется, кроме тех выплат, что вы уже получаете.
— Решил быть чуть скупее деда, но чуть щедрее отца? Не ожидала, честно скажу, не ожидала. Про твою жа… э — э–э… бережливость ходят легенды.
— Пусть себе ходят. Так вот, необходимым условием для реализации всех моих предложений является ваша лояльность по отношению ко мне. Не нужно плести интриг, а если вас кто — то попытается втянуть во что — то серьезное, станет неплохо, если вы в принципе согласитесь, но незамедлительно поставите в известность меня. Кстати, маман, прошу учесть, что я ведь не только злопамятный. Добро тоже никогда не забываю, многие в этом уже убедились. Надеюсь, что вы со временем окажетесь в их числе.
Осталось только одно понять, подумал я, выкатывая кресло с маман из кабинета в коридор. Она действительно решила перейти в мой лагерь, поняв наконец, что ни первой, ни второй фигурой в России ей ни при каком раскладе не стать, а от меня она сможет получить больше, чем от кого угодно другого. Или это часть какого — то далеко идущего коварного замысла? Пожалуй, быстро тут не разберешься. Но кое — что надо прояснить, не откладывая в долгий ящик. Она на самом деле поругалась с дядей Володей или это спектакль наподобие того, что мы с Вильгельмом устроили в конце девяностого года?
     Глава 19 

Репортер казанской газеты «Телеграф» Викентий Ефимов с отвращением смотрел на лежащий у мутного окна грязной комнаты и уже слегка пованивающий труп вроде как сравнительно молодой женщины. Господи, думал он, и кого только не… не вожделеют! Даже на такую лахудру — и то нашлось сразу двое желающих. Один уже дает показания о том, как он, будучи пьян, из ревности убил свою сожительницу, а второй, давший для оной ревности повод, скрылся. Как раз сейчас полиция в лице станового пристава чесала в затылке — арестовать, что ли, второго, тем более что почти наверняка известно, где он решил отсидеться. Или пусть гуляет. Он, конечно, тоже не ангел, но эту бабу вроде не убивал. А ему, бывшему поручику пограничной стражи Ефимову, придется все это описывать, причем так, чтобы читателю было интересно, но при этом никаких выпадов в адрес властей допускать нельзя. Например, придется писать, что полицейские прибыли на место преступления почти мгновенно, а не на следующий день, и при этом все поголовно были абсолютно трезвыми. Тьфу! Но что поделать, «Телеграф» позиционирует себя как респектабельное издание. Правда, в этом есть и положительные стороны — платят неплохо. Сейчас бывший поручик получал раза в полтора больше, чем на службе. Но и риск был, пожалуй, тоже немного повыше. Может, где — нибудь в Москве или Питере иначе, а здесь, в Казани, профессия репортера криминальной хроники довольно опасна. Хотя, скорее всего, везде одно и то же.
Так, подвел итог Ефимов, вроде все необходимое записано, можно идти в редакцию. А по дороге заскочить к Лееру — может, ему уже подвезли обещанное.
«Оружейный магазин Г. М. Леера» находился в самом конце Большой Проломной улицы, и бывший поручик, а ныне репортер направил стопы туда. Его потертый «смит — вессон» давно пора было менять, а Генрих Маркович обещал, что вот — вот придет новая партия товара, в которой ожидаются бельгийские револьверы господина Нагана.
Они действительно были, но особого впечатления на Ефимова не произвели. Калибр маловат, спуск слишком тугой, да и вообще нет особого смысла менять шило на мыло. Стоили бы они рублей десять, можно было бы и взять, авось пригодится, но четвертной за такую игрушку — нет, спасибо. Лучше просто приобрести новый «смит» на замену этому, с разболтанной рамкой и основательно расстрелянным стволом. Или присмотреться к «бульдогу», сочетающему в себе компактность и приличный калибр.
— Сильного восторга не вызывает? — спросил еще один зашедший в магазин посетитель. — Да, мне эти наганы как — то тоже не приглянулись. Уважаемый (это уже хозяину магазина), а где тут у вас можно посмотреть ножи?
И, кстати, да, подумал репортер, хороший нож тоже не помешает приобрести, а то револьвер не всегда удобен.
Так уж получилось, что в процессе выбора ножа репортер познакомился с господином, которому тоже не понравились бельгийские револьверы — между прочим, оказавшимся, несмотря на сравнительную молодость, надворным советником. Господин Михаил Михайлович Рогачев прибыл из столицы, как он сказал, по секретному делу, не подлежащему разглашению, из — за чего у Ефимова сразу появилось подозрение, что его новый знакомый служит в жандармском корпусе. Впрочем, отметить знакомство в «Пале де Кристаль» оно не помешало.
— Вы к нам надолго? — спросил Ефимов, когда ужин уже подходил к концу. Не без задней мысли — а вдруг тут обломится интересный материал? Просто так чиновники, которые вполне могут отказаться ротмистрами, а то и подполковниками, из Питера в Казань не ездят.
— Пожалуй, что и нет, ибо данное мне поручение уже почти выполнено. Вы правильно сделали, что не стали сразу интересоваться, в чем оно состояло, но теперь уже можно рассказать.
— Буду вам весьма признателен.
— Оно заключалось в том, что я должен был познакомиться с одним бывшим поручиком Таврического отряда пограничной стражи, ныне репортером. Составить о нем мнение и, если оно окажется положительным, передать приглашение к личной встрече от Петра Маркеловича Рыбакова, начальника канцелярии его императорского величества Научно — технического комитета. Разумеется, дорога и проживание вам будут оплачены, плюс триста рублей в качестве компенсации за беспокойство. Вот приглашение в письменном виде, извольте ознакомиться.
Ого, подумал бывший поручик, однако спросил другое:
— Все это очень интересно, но какое отношение моя скромная персона имеет к науке и технике?
— Самое непосредственное, дорогой Викентий Андреевич. Вы просто не очень себе представляете, насколько это широкое понятие — техника. А уж про науку я вообще молчу, чем ей только не приходится заниматься.
— Ну, если итак… насколько срочно мне надлежит прибыть на встречу? И какие вопросы там будут затронуты, не могли бы вы прояснить хотя вкратце.
— Вопрос всего один — о вашем поступлении на службу в упомянутый комитет. Но должен заметить, что тут все зависит не только и даже не столько от вашего желания, сколько от впечатления, кое вы произведете на господина Рыбакова и, главное, на его начальника. Предложение поступить на службу последует только в том случае, если оно будет положительным. Зато и возможности на новом месте предполагаются впечатляющие. Причем не только в смысле карьеры, но пользы, которую вы сможете принести России — извините за высокий стиль, но это так. Неужели вас прельщает перспектива всю жизнь описывать, кто кого прибил или ограбил в Казани, а закончить ее с ножом какого — нибудь мелкого уголовника в печени? Хотя, конечно, божья искра в вас есть. Например, репортаж о деле братьев Смородиновых лично у меня вызвал искреннее восхищение. В Англии, знаете ли, пользуется растущей популярность ваш в какой — то мере коллега, некто Артур Конан — Дойль, он пишет рассказы о сыщике Шерлоке Холмсе. Так вот, с моей точки зрения, ваши творения ничуть не хуже.
— Хм… спасибо за комплимент, надо будет почитать. И вообще, я согласен, готов выехать дня через три — четыре. Сдам репортаж, и в путь.
— Ну что же, тогда держите, в этом конверте деньги на дорогу и пропуск в Приорат, без него попасть туда будет несколько затруднительно. И на этом позвольте откланяться, я, пожалуй, еще успею на вечерний поезд.
На шестой день после этой беседы Викентий Ефимов прибыл в Приоратский дворец.
Беседа с Петром Маркеловичем Рыбаковым продолжалась часа четыре и сильно утомила Ефимова. Начальник канцелярии, говорите? Может быть, но техникой допроса он владеет вполне прилично, репортер уже сталкивался с подобным в Казани. Не все в полиции дубы, встречаются и профессионалы. А главное, в чем будут заключаться его обязанности, если все же Ефимов согласится перейти на службу в Приорат, сказал только парой намеков, да и то в самом конце. Впрочем, Викентию этого хватило.
— Давайте расставим точки над «и», господин Рыбаков, — предложил бывший поручик. — Подобные, как вы изволили выразиться, «силовые воздействия» иногда действительно могут быть необходимы и даже благотворны, тут я с вами согласен. Но только в одном случае — если приказ о них отдает лично его величество. А все прочие — вы, например — в принципе могут под видом государственных проворачивать и собственные делишки, участие в которых меня не прельщает. Извините, но вы сами рекомендовали быть откровенным, невзирая на то, понравится вам сказанное или нет. И, значит, так как высочайшая аудиенция, скорее всего, проходит по разряду сказок, я хотел бы видеть письменное распоряжение государя по данному поводу. С его личной подписью.
— Сказок, говорите? Его величество иногда, будучи в хорошем расположении духа, говорит: «мы рождены, чтоб сказку сделать былью», — усмехнулся Рыбаков, снимая трубку с самого маленького из трех телефонных аппаратов, стоящих на столе. Ефимов подобные уже видел, и его удивило, что чиновник не стал крутить никакую ручку, а три раза подряд нажал небольшую кнопку и примерно через полминуты сказал в трубку:
— Александр? Рыбаков беспокоит. Знаете, тут кандидат от Михаила демонстрирует норов. Говорит, что я для него недостаточно весомая фигура, круг задач подразумевает получение распоряжений исключительно от самого императора. Что? Да, я думаю, что Юрий Владимирович Андропов его тоже не устроит. Чином мелковат будет-с. Согласен, весьма нахальный молодой человек, но вы же вроде такого и хотели? Да… так точно… слушаюсь.
— Его величество примет вас завтра в десять часов утра, — пояснил канцелярист, кладя трубку. — До того времени Приорат покидать нежелательно. Тут есть неплохая гостевая квартира. Правда, она в подвале, но на недостаток комфорта никто вроде не жаловался. Там приличная библиотека, так что скучать не придется. Бар тоже есть, но увлекаться дегустацией не советую. Ужин подадут в полдевятого вечера.
— Извините, — растерялся Ефимов, — это вы что, сейчас так свободно говорили с его императорским величеством?
— Да, наш государь, как вы правильно заметили, весьма прост в обращении. Особенно с теми, кто этого заслуживает. Не смею вас более задерживать, Викентий Андреевич. Увидимся завтра утром.
После чего нажал кнопку на краю стола, и тут же в комнату зашел молодой человек.
— Федор, проводи господина Ефимова в гостевые комнаты и покажи, что там где и как.
Гостевая квартира имела не совсем обычную планировку — три проходных комнаты, расположенных последовательно. Из первой — прихожей — можно было пройти во вторую, которую бывший поручик посчитал библиотекой из — за обилия книжных полок. А из нее — в третью, то есть спальню. В ее дальней стене тоже имелась дверь еще куда — то, причем весьма массивная, но сейчас она была заперта. Ефимов почесал в затылке и, убедившись, что дверь открывается наружу, то есть из спальни в следующее за ней неизвестное помещение, просунул свою дубовую трость в дверную ручку. Теперь внезапное появление кого — либо из этой двери становилось маловероятным, но на всякий случай репортер решил спать в библиотеке. Да, вроде бы такие меры предосторожности в императорском дворце выглядели глупо, но подобные «глупости» уже пару раз спасали Ефимову жизнь. Один раз в бытность пограничником, и один — уже репортером криминальной хроники.
Потом бывший поручик снял пиджак, переложил купленный на замену старому «смит — вессону» небольшой «бульдог» в карман брюк и, чтобы скоротать время перед ужином, прошел в библиотеку, где занялся осмотром книжных полок. К его немалому изумлению, там нашелся даже «Капитал» Карла Маркса — правда, на английском языке, которым Ефимов владел довольно слабо.
В полдевятого утра Ефимову принесли легкий завтрак, а в девять появился господин Рыбаков.
— Готовы? — поинтересовался он. — Тогда выходите, бричка за вами уже приехала. Вот только тросточку свою и револьверчик будьте добры оставить здесь. И если есть еще что — либо подобное, то и его тоже. С оружием во дворец нельзя, если найдут, будут серьезные неприятности, а тут с ним ничего не случится. Коли сомневаетесь, могу написать расписку — мол, принял на ответственное хранение то — то и то — то. В случае утери или порчи обязуюсь возместить стоимость в трехкратном размере.
— Благодарствую, Петр Маркелович, это лишнее. Я готов, куда идти?
Во дворец Ефимова запустили через левое крыло, где улыбчивый молодой человек внимательно изучил его документы, сверил с имеющимися у него списками и передал другому, средних лет, неулыбчивому и с кобурой на поясе. Тот провел бывшего поручика по коридорам, потом они поднялись по лестнице и в конце пути оказались перед ничем не примечательной дверью. Как понял Викентий, его проводили на третий этаж правого крыла.
Впрочем, выяснилось, что дверь все — таки немного отличается от всех прочих. Не очень заметной кнопкой, на которую на которую каким — то особым образом нажал провожатый. В ответ над дверью что — то коротко прожужжало, провожатый открыл ее и предложил:
— Заходите, его величество готов вас принять.
Ефимов, хоть и понимал, что император вряд ли всегда ходит по своему дворцу в парадном мундире и при всех регалиях, все же был несколько разочарован видом его величества. В комнате с весьма скромной обстановкой за столом сидел молодой парень в серой рубашке, явно не выспавшийся, да еще с левой рукой на перевязи. Ни малейших признаков величия, державности или еще чего — нибудь подобного на его лице не наблюдалось.
— Проходите, садитесь, — улыбнулся император. — Если вас разочаровывает мой вид, то вон на тот стул. С него хорошо видно портрет, на котором все в порядке — и мундир, и ордена, и соответствующее выражение физиономии. Чай, кофе? В общем, прекратите, пожалуйста, есть меня глазами и расскажите, по каким на самом деле причинам вам пришлось покинуть службу в пограничной страже.
— Из — за конфликта с начальником штаба отряда ротмистром Михайловским.
— По поводу чего? Про его жену мне рассказывать не надо, но вряд ли ее улыбки в вашу сторону стали настоящей причиной.
— Я случайно узнал, что он берет от контрабандистов, причем по — крупному. Но доказать свои подозрения не смог. Он сумел обвинить меня раньше. Тоже без доказательств, но для увольнения со службы хватило и подозрений.
— В какой мере они были обоснованы? Отвечайте честно или просто скажите, что не хотите об этом говорить.
— Ну… я, конечно, не ангел. Кое — что из задержанной контрабанды мы придерживали для собственного употребления. Табак, например, или спиртное.
— Насколько моим людям удалось узнать, вы не курите и почти не пьете.
— Так то я, но у меня в подчинении было сорок два человека.
— Мы так и предполагали. А теперь расскажите, пожалуйста, что вы думаете о предлагаемой вам службе. Прямо про нее пока не говорилось, но намеков было сделано достаточно. Выражений можете не выбирать, я не обидчивый.
— Как я понял, ваше величество хочет иметь личный отряд наемных убийц.
— Вынужден вас разочаровать, вы ошиблись сразу по двум пунктам. Первый — вам предлагается не найм, а служба. И второй — смысл ее будет не в убийствах. Кстати, отвыкайте от такой не самой благозвучной терминологии. В упомянутых вами случаях используется слово «ликвидация». Так вот, не они будут главной задачей и смыслом вашей службы, а защита интересов России. Как у солдат, но они воют только тогда, когда война, а вам это придется делать и в мирное время. Что, в числе прочего, подразумевает повышенные должностные оклады. Похоже, у вас еще есть сомнения, поэтому давайте попробуем осветить вопрос более основательно. Итак, утверждение первое — я самодержавный монарх. Против этого у вас какие — нибудь возражения есть?
— Никак нет, ваше императорское величество.
— Хорошо. Тогда как вам кажется, зачем такой нужен — именно самодержавный?
— Э… — немного растерялся Ефимов, — на Руси так издревле заведено. Православие, самодержавие…
— Народность, — кивнул император, — а еще, наверное, лепота и духовные скрепы. Нет, исторические корни в качестве оправдания не годятся. Наши предки голые с дубинами по лесам бегали, так что, может и нам вернуться, так сказать, к истокам? Или давайте все — таки попробуем разобраться?
— Рад был бы, ваше величество.
— Тогда переходим ко второму утверждению. Оно таково — Россия должна жить по закону, а не по произволу чиновников, вплоть до самых мелких. Причем по справедливому закону.
— Согласен, ваше величество, но как этого достичь?
— Без фигуры самодержавного монарха — никак. То есть невозможно. И не только потому, что чиновники в массе своей ворье и сволочи. Будь они даже лучшими людьми империи, все равно ничего не получилось бы. Просто потому, что даже самый лучший и справедливый закон всегда опирается на уже случавшееся ранее. Но жизнь постоянно меняется, и законы за этими изменениями элементарно не успевают. Кроме того, далеко не все из них лучшие. Как сказал Николай Первый, «кроме закона, должна быть еще и справедливость». А как ее творить? Если каждый сам начнет выбирать, когда действовать по закону, а когда по велению души, получится полное безобразие. То есть произвол всех, имеющих власть или деньги. И раз уж совсем без него обойтись нельзя, то пусть это будет произвол одного человека, интересы которого в идеале неотделимы от интересов державы, а не произвол ненасытной толпы местных царьков.
Разумеется, это право самодержца должно быть жестко регламентировано, и со временем так оно и будет. В том — то и дело, что самодержавие вовсе не является антагонистом конституционного строя. В основном законе просто должно быть записано, что никакое установление никогда не может быть идеальным. И компенсация отдельных неидеальностей в режиме ручного управления возлагается на императора. А ему для этого нужен инструмент, то есть отряд специального назначения, про который мы ведем речь. В таком виде понятнее?
— Так точно, ваше императорское величество. Прошу принять меня на службу в этот отряд.
— Вы приняты. Двух недель на увольнение из газеты, устройство личных дел и переезд вам хватит? Тогда на обратном пути зайдите в бухгалтерию, сопровождающий покажет, где она, и получите аванс. И, значит, десятого ноября я жду вас здесь в десять утра.
— Слушаюсь, ваше им…
— Ох, да что же вы так орете — то? У нас тут порядки почти как во флоте, там в повседневном общении офицеры обращаются к друг другу по имени — отчеству. И не повышая голоса.
— Слушаюсь, Александр Александрович.
     Глава 20 

Могу вам определенно сказать, причем на основании собственного опыта, что мечтать за рулем вредно для здоровья. Я это знал еще в прошлой жизни, но чисто теоретически, проверять мне и в голову не приходило. Ну, а в этой — сподобился. Решил, что раз уж в радиусе как минимум сотни километров вокруг нет ни одного движущегося механического транспортного средства, то можно позволить себе слегка расслабиться и подумать о чем — либо возвышенном. И я таки подумал, но, что самое обидное, уже не помню, о чем именно. Ибо не успела моя мысль толком воспарить, как мотоцикл занесло на брусчатке, и я разложился, не доезжая пятидесяти метров до черного хода в Арсенальное каре. Причем закон подлости сработал безукоризненно. Из защиты на мне был только шлем, и голова оказалась чуть ли не единственной частью организма, не вошедшей в соприкосновение с булыжниками мостовой. Всему же остальному досталось неплохо. Я встал, матюкнулся про себя от боли в боку и похромал к мотоциклу с целью его поднять, но после нескольких шагов понял, что лучше пусть он немного полежит, а то как бы мне не лечь рядом с ним. Впрочем, меньше чем через минуту к месту происшествия подоспели казаки из лейб — конвоя. Они подняли почти не пострадавший мотоцикл и укатили его в гараж, а меня вообще порывались на руках отнести к Боткину, который в данный момент был в Приорате. Пришлось сказать, что прямо сейчас я помирать не собираюсь, достаточно всего лишь помочь мне подняться на третий этаж, а уж позвонить доктору я смогу и сам.
Уже на лестнице я довольно точно представлял себе ущерб, понесенный организмом при встрече с земной твердью. С ногой все в порядке, там явно просто ушиб. С ребром, пожалуй, тоже, хотя хрен его знает, может, это перелом такой аккуратный. А вот с левой рукой как — то не очень хорошо. Вроде не так уж сильно болит, пока не пробуешь ее ни согнуть, ни разогнуть в локте. А как попробуешь, так сразу дергает, и здорово. Опять же то место, где кисть крепится к руке — кажется, оно называется запястье — начало опухать, а ведь с момента падения и пяти минут не прошло. Эх, блин, жалко, что Рентген еще свои лучи не открыл! Хотя вроде скоро должен. Ладно, сначала позвоним Боткину, теперешние врачи и без рентгена как — то обходятся. А вообще — то, конечно, как — то я поздновато с мотоцикла навернулся. Сделал бы это в бытность великим князем, так у нас в Приорате небось уже давно стояла бы рентгеновская установка. Устройство самих ламп я знаю неплохо, приходилось держать их в руках. Вот с источником питания для них будет не так просто, но наверняка тоже решаемо. Раз уж Рентген справился, то я?то чем хуже?
Тем, что немец открыл лучи имени себя в порядке научного поиска, а ты и ухом не вел, пока не приложился о брусчатку, без всякого уважения к титулу заявил мне внутренний голос. И посоветовал прямо сейчас на всякий случай в дополнение к падению с мотоцикла еще и свалиться с лестницы — а вдруг опять вспомнится что — нибудь полезное? Однако эту мысль я отмел как экстремистскую, а потом стало вообще не до мыслей, потому как в коридор выскочила Рита и раскудахталась.
Вообще — то я считал, что с женой мне повезло, ибо я никогда не любил истеричек, а Рита была очень спокойной женщиной. Но вот конкретно сейчас все спокойствие куда — то делось. При казаках я ей говорить ничего не стал, но, как только мы остались одни, попытался урезонить:
— Родная, да что же ты так волнуешься — то? Со мной все в порядке, вон даже до третьего этажа своим ходом добрался. Немного ушибся, но это ерунда.
Вот тут Рита заревела уже в голос, и только минут через пять мне удалось понять, в чем тут дело. Оказывается, точно так ей ответил Николай, когда она спросила его о последствиях крушения поезда.
— Тоже говорил, что ерунда, он здоров, только спина слегка побаливает! — рыдала молодая жена. — Вот так она у него все два месяца и побаливала, пока он не умер! И у тебя тоже спина! Алик, дорогой, ты — то не умирай, умоляю!
— Да не переживай ты, бок у меня ушибленный, а не спина. И вообще я тебя люблю и одну бросать не собираюсь.
Наверное, это на нее беременность так действует, думал я, вытирая слезы Рите. Чистым, между прочим, платком.
В общем, более или менее успокоить супругу мне удалось только минут через двадцать, как раз к приходу Боткина.
Доктор в результате тщательного осмотра и ощупывания практически подтвердил мой первоначальный диагноз. Колено — просто ушиб, ребро скорее всего тоже, возможна небольшая трещина. Левый локоть — перелом без смещения, запястье — растяжение связок. Через месяц я, при условии соблюдения рекомендаций доктора, буду снова как огурчик. Хотя, конечно, не помешало бы проверить меня на туберкулез, а то как бы чего не вышло.
Ага, подумал я, много вы тут напроверяете без флюорографии. Ладно, с рентгеном — это моя забота, а Боткин пусть займется тем, что ему ближе.
— Евгений Сергеевич, — заявил я, — мне тут как — то краем уха довелось услышать, что изучением туберкулеза занимается какой — то доктор Кох. И он вроде уже открыл возбудителя — это бактерии, имеющие форму палочек.
Разумеется, сам я их ни разу не видел даже на фотографиях, но помог метод дедукции. Раз они называются палочками Коха, то, наверное, этот самый Кох имеет какое — то отношение к их открытию. И вряд ли квадратных или треугольных микробов назвали бы палочками. Вот, например, спирохета — она точно спиральная, я видел картинку. Хотя, конечно, название «спирохера» подошло бы ей больше.
Я еще напряг память и дополнил:
— Кажется, доктор Кох — немец. В общем, разузнайте, пожалуйста, поподробнее. И если дело обстоит так, как мне кажется, пригласите этого Коха к нам в медико — биологический институт.
Косвенным последствием аварии явилось то, что в эту ночь выспаться мне не удалось. Вроде бы успокоившаяся Рита к вечеру снова расклеилась, и пришлось приводить ее в себя наиболее действенным способом. Несмотря на ребро, ногу и руку, процесс удалось успешно провести два раза, но потом все разболелось, и уснул я уже под утро. Причем даже поваляться в постели подольше (больной же!) было нельзя, ибо именно этим утром мне предстояла встреча с кандидатом на пост командира спецотряда.
Она прошла неплохо. Во — первых, кандидат устроил меня. Во — вторых, я, кажется, его тоже устроил. И, наконец, прекратила ныть рука, а все остальное и до того не очень болело.
В конце девяносто второго года не только я потерпел некоторый ущерб в здоровье. Министра финансов Вышнеградского хватил инсульт. Или, как его сейчас называли, удар. Правда, Иван Алексеевич довольно быстро оправился и пытался делать вид, что он здоров, но даже я видел, что это не так. Пора было принимать решение о новом министре финансов.
Вообще — то на эту тему я задумывался уже давно. И пришел к выводу, что лучше Витте, пожалуй, мне сейчас никого не найти. Разумеется, я помнил, как он начал чудить при Николае Втором в другой истории, но сейчас ситуация заметно отличалась.
Во — первых, там министр финансов был практически вторым лицом после императора, никому более не подчиняясь. Сейчас же он входил в кабинет министров, возглавляемый Бунге.
Во — вторых, тот Николай предоставил ему слишком много воли.
И, наконец, я ему не тот Николай и даже не безвременно почивший этот, и Сергей Юльевич в курсе. Ведь в другой истории при Александре Третьем он вел себя вполне прилично, пустившись во все тяжкие только при Николае. Оставалось надеяться, что сейчас инстинкт самосохранения ему не изменит. А вообще можно было приглашать его на беседу, что я и сделал.
Разумеется, отказываться от министерского кресла Витте не стал (еще бы!), но тут же начал капать мне на мозг относительно денежной реформы.
— Золото для предлагаемого вами где возьмем? — поинтересовался я.
— Извините, ваше величество, но я просто не понимаю вашего предвзятого отношения к Франции. Ее банки предлагают вполне приемлемые условия кредитов. Уж всяко не хуже, чем немецкие.
— А с моей точки зрения — хуже. Немцы поставляют оборудование, и отдавать придется его продукцией. Плюс услугами, то есть льготными тарифами на перевозки по Транссибу. Французы же предлагают нам золото. Чтобы мы, значит, наштамповали обеспеченных денег и отдали им в качестве процентов. Лично мне это напоминает анекдот, когда мужик за рубль купил десяток яиц, сварил их и продавал по гривеннику. Ему же остался навар. Нет уж, вводить золотой стандарт, как мне кажется, следует только тогда, когда для этого хватает собственных запасов драгоценных металлов. А до того с ним лучше не связываться. Кроме того, французы увязывают предложения займов с политическими условиями.
— Но ведь и немцы тоже!
— Да, но сами условия принципиально разные. Французы хотят, чтобы мы вмешались в их грядущий конфликт с Германией из — за Эльзаса с Лотарингией. Естественно, на их стороне. А немцы — чтобы мы в этот самый конфликт вообще не вмешивались! Как по — вашему, за что лучше получать одни и те же деньги — за трудную и опасную работу или за то, что вы сидите и ничего не делаете?
— М-да… позвольте мне все же остаться при своем мнении.
— Да на здоровье, только в жизнь его проводить не надо, особенно без моего согласия, и тогда все будет хорошо. В отличие от противоположного варианта. Более того, я могу предоставить вам шанс меня переубедить. Скажем, второго числа каждого месяца вы будете с нами обедать, а заодно и выкладывать мне свои аргументы. Может, в конце концов они окажутся достаточно убедительными.
Предлагая подобное, я ничем не рисковал. У меня еще в прошлой жизни образовалась не самая лучшая привычка — во время еды включать какой — нибудь шум. Причем без разницы, какой — хоть музыку от классики до тяжелого рока, хоть отчетный доклад Леонида Ильича, хоть радиопостановку по роману «Унесенные ветром». Будем надеяться, что зудение Сергея Юльевича в этом смысле окажется не хуже.
— А вот ваши планы по поводу упорядочения торговли водкой у меня такого отторжения не вызывают, — продолжил я. — Подготовьте, пожалуйста, развернутый доклад на эту тему, недели через три мы с вами его обсудим.
Витте воззрился на меня с довольно — таки ошалелым видом. Так он, выходит, до сих пор ни с кем не делился своими соображениями относительно введения винной монополии? Как — то оно не очень удобно получилось. Хотя, с другой стороны, император что, не имеет права читать мысли своих министров? Да он их просто обязан насквозь видеть! Причем без всякого рентгена. В общем, ничего страшного, Сергею Юльевичу подозрения о моих экстрасенсорных способностях пойдут только на пользу.
В самом конце года, когда на мне без следов зажили все болячки от падения с мотоцикла (а туберкулеза и вовсе не нашлось), пришло письмо из Штатов, от Колбасьева. В нем вице — директор Русско — американской геолого — технической компании жаловался на жизнь и просился на волю, то есть домой, в Россию. И намекал, что он тут уже в свободное от добывания денег время изобрел кое — что интересное, но описывать это в письме не хочет, мало ли кто его прочитает.
Вообще — то я и сам об этом подумывал, ибо то, ради чего Колбасьев отправился в Америку, было в общих чертах завершено. Организационный период, когда надо было принимать нестандартные решения, искать наиболее выгодные пути вложения полученных средств, да еще и отбиваться от конкурентов, причем далеко не всегда законными способами — он закончился. Сейчас начиналась рутина. Тоже очень важная, но требующая от руководства несколько иных талантов.
Компания мало вкладывалась в саму добычу золота. Только в Номе ей разрабатывались несколько участков, причем не самых богатых, а в Редстоуне и на Клондайке — ни одного. Стратегия добывания денег строилась несколько иначе.
Сначала — разведка и покупка максимального количества участков. Разумеется, по бросовым ценам, а то и вовсе бесплатно, местное законодательство в определенных условиях такое позволяло. Правда, для этого приходилось содержать штат подставных лиц, но расходы на них окупались быстро и многократно.
Затем следовала мощная рекламная кампания в прессе. К моменту освоения Клондайка Колбасьев уже набрался опыта, так что золотая лихорадка там получилась куда более впечатляющей, чем в знакомой мне по прошлой жизни истории. Золотоискатели хлынули потоком, а компания благородно взяла на себя снабжение их всем необходимым. Правда, по ценам, которые язык не поворачивался назвать иначе, чем грабительскими, но зато в кредит. Под двадцать пять процентов годовых и под залог купленного должником участка.
В результате как минимум половина участков за первый год сменила как минимум трех хозяев, каждый из которых приносил немалую прибыль компании. А потом приходили серьезные игроки и начинали промышленную добычу, но непременным условием их появление было согласие с тем, что снабжение приисков продолжает осуществлять компания Маурера — то есть, если немного точнее, то Жени Колбасьева, а совсем уж точно — моя. На этом тоже можно было делать неплохие деньги, но такой сравнительно спокойный способ их добычи быстро наскучил бывшему мичману.
Ну что же, подумал я, Евгений прав. Отправлю к нему на стажировку человека четыре и дам полгода на решение, кого из них оставить вместо себя. А потом — ждем-с! Действительно, сейчас в России хватает дел для толкового инженера.
Кстати, интересно — а что он такое придумал? Наверное, что — то в области радио. Хотя парень он с довольно нестандартным мышлением, так что вполне мог отметиться в какой — нибудь и вовсе неожиданной области. Ладно, пусть готовит смену и едет домой, а я пока проведу указ о его награждении. Владимир второй степени, пожалуй, будет в самый раз. Причем с мечами — вот уж пострелять в процессе обеспечения правильного порядка на приисках Евгению пришлось как бы не больше, чем иным офицерам за всю турецкую войну.
     Глава 21 

Тысяча восемьсот девяносто третий год начался для меня с известия о том, что супружеская пара Семецких перебирается из Франции в Германию. Сведения об этом я получил сначала от Рогачева, который данный переезд инициировал, потому как во Франции толклось больно уж много русских, причем принадлежащих к высшему свету, что ставило под вопрос дальнейшее сохранение инкогнито молодых супругов. А потом — от кайзера, ибо разведка у него работала не так уж плохо и он знал, что на самом деле господина Юрия Михайловича Семецкого зовут Георгий Александрович Романов. Правда, кто такая его жена, он был не в курсе, но ему знать подобное и не обязательно. Имеющихся у Вилли сведений было достаточно для того, чтобы обеспечить молодым супругам негласную охрану, а больше в этом вопросе я от кайзера ничего не хотел.
И, наконец, пришло письмо от самого Георгия. В нем брат довольно тактично, чего я от него совсем не ожидал, извинялся за то, что пошел на поводу своих чувств и не смог противостоять обаянию Марины. Потом сообщал, что у них все хорошо, но он не может позволить себе быть приживалкой при жене, ибо отлично понимает, кому на самом деле неофициально платится великокняжеское содержание. Поэтому он решил сначала обучиться полетам у герра Отто Лилиенталя, а потом организовать свою летную школу с мастерскими при ней. И, значит, просит со вниманием отнестись к просьбе Лилиенталя о поставке нескольких русских моторов.
Отто в свое время не зря полгода проторчал в Залесье. Он не только научился летать, но и полностью прочувствовал аэродинамику дельтаплана. Настолько, что по возвращении в Германию смог модернизировать мой образец. Причем, что интересно, в сторону упрощения.
Так как моторы тогда производились только у меня, и я их никому не продавал, ибо самому не хватало, Лилиенталь додумался до канонической конструкции дельтаплана. Такого, у которого нет ни двигателя, ни тележки, а пилот висит на ремнях, держась за планку трапеции. Построил несколько штук таких, набрал учеников и летал с холмов около Потсдама.
Потом немцы все же как — то освоили производство двигателей по моей лицензии, и Лилиенталь, которому покровительствовал лично кайзер, получил первые моторы. Но в этом — то и крылась засада.
На моем производстве нормальным получался каждый третий двигатель. То есть в среднем из трех один почти наверняка имел явный брак, а один — скрытый. И если явный обнаруживался сразу, то со скрытым так легко не получалось. Его идентификация была процессом на грани шаманства.
Попробуйте — ка сквозь рев выхлопа движка и звон поршневых колец расслышать еле заметное «вж — вж» слегка перекошенных коренных подшипников! Причем это можно сделать только в самом начале обкатки, а потом вжиканье пропадет. И движок пройдет все сдаточные испытания, вот только ресурс его будет не тридцать часов, как записано в документации, а от силы десять. И, главное, никак нельзя сказать заранее, в какой именно из этих десяти он встанет. Ладно, если бы скрытые неисправности были только в коренных подшипниках… но увы. В моторе, при всей его примитивности, было вполне достаточно мест, где что — то могло работать почти штатно, но все — таки не совсем.
Я смог подготовить двух инженеров — испытателей, которые были способны находить скрытые дефекты, а немцы — пока нет. У них практически отсутствовал явный брак, но скрытого было, пожалуй, уж всяко не меньше, чем у меня, вот только определять его никто не мог. И, значит, у Лилиенталя на три новых дельтаплана — с тележкой, мотором и вертикальным хвостовым оперением — случилось уже четыре аварийных посадки и одна катастрофа, после которой пилот на всю жизнь остался инвалидом.
А теперь Георгий хотел учиться летать, но просил у меня русские двигатели для немецких дельтапланов. И в самом конце письма сообщил, что его жена просит о том же.
Вот ведь зараза, подумал я. Не «Марина», а «моя дорогая жена»! Даже тут не упустил случая поддеть. И почему она ничего не написала своей рукой, доверив пересказ своей просьбы Георгию?
Но сердиться на Марину я просто не мог. Против воли я вдруг ясно представил ее такой, какой она была на одном из последних свиданий, и аж зажмурился. Потом открыл глаза, и тут…
И тут в кабинет зашла Рита. Кажется, она хотела что — то срочно выяснить или сообщить, но, увидев меня, только широко раскрыла глаза и пискнула:
— Алик, что с тобой?
Я попытался было придумать, что бы такое получше соврать, но махнул рукой. Во — первых, врать жене у меня пока получается плохо. А во — вторых — зачем? Все уже прошло, вот только иногда это прошлое о себе напоминает.
Рита прочитала письмо очень внимательно, даже чуть ли не обнюхала его. После чего спросила:
— Его жена — это та самая, единственная, которую ты любил?
— Вообще — то я сейчас тебя люблю.
— Знаю. Но не так, как ее. Наверное, это к счастью, что я тебе не заслоняю весь мир, как когда — то она. Я про нее что — то слышала, что — то разузнала сама, но только сейчас поняла, кто это. Та черноволосая сероглазая девушка, что в самый первый раз помогала Людмиле меня причесывать. Так?
— Да, только у нее глаза не совсем серые, а скорее зеленые. И как ты догадалась?
— Зеленые? Да, возможно. А догадалась я очень просто — это письмо пахнет ее духами. Не знаю, какими именно, но теми самыми, какие она использовала тогда. Похоже, и ты их вспомнил, только не смог этого понять, поэтому на тебя и произвело такое впечатление письмо брата.
А ведь она права, подумал я, именно поэтому мне Марина и померещилась.
— Мне кажется, — заметила супруга, — что ты пока разбираешься в моторах все — таки лучше своих инженеров. И, наверное, именно тебе следует отобрать те несколько штук, которые ты отошлешь Лилиенталю.
Я об этом тоже успел подумать, но, честно говоря, сначала в несколько противоположном ключе. То есть уже начал было прикидывать, что бы такое привнести в движки, чтобы они казались абсолютно исправными, но при эксплуатации быстро вышли из строя, причем резко и в самый неподходящий момент, однако вовремя опомнился. Да мне же сейчас с Георгия надо пылинки сдувать! Потому как случись что с ним, и куда денется Марина? В Россию, больше ей некуда. Что явно не принесет пользы ни ей, ни мне. Так что действительно придется самому все проверять не менее тщательно, чем в свое время перед полетами Николая. Потом мне пришло в голову, что Марина ведь тоже может начать летать, а это значит, что движки придется проверять не как перед полетами брата, а еще дотошней.
— Я тебя ни за что не упрекаю и не испытываю к Марине никакой неприязни, — вздохнула Рита, — но все же ей, как мне кажется, лучше быть счастливой в Германии, нежели несчастной в России. Ведь тут, как только прознают, кто она такая, все твои родственники к ней слетятся, как мухи на… на мед! И во что — нибудь обязательно втянут, а она хорошая девушка и ничего такого не заслужила. Хочешь, я напишу Вилли, чтобы он повнимательнее отнесся к их охране? Тебе, наверное, про это писать не стоит, брат просто не поймет, с чего это ты так озаботился безопасностью Георгия, а мне можно, причем и Марину упомянуть будет к месту.
— Да, дорогая, конечно. И не волнуйся — что было, то прошло, я тебя ни на кого уже не променяю. И как ты себя чувствуешь, беременность нормально проходит?
— Хорошо. Если ты имеешь в виду, будут ли еще истерики вроде той, что случилась после твоего падения с мотоцикла, то постараюсь не допустить. Сама не понимаю, что на меня тогда нашло, ты уж извини. Но Боткину все равно почаще показывайся, а то мало ли.
— Да на здоровье, — сделал широкий жест я, — и к доктору буду регулярно ходить, и ты, если понадобится, можешь устраивать такое хоть каждый день. Переживу, коли тебе так легче. А если по расписанию, так оно будет и вовсе замечательно. Можно прямо в распорядке дня записать — с двадцати трех до двадцати трех пятнадцати плановая истерика ее императорского величества.
— А потом что?
— Потом я тебя утешаю.
— Каждый вечер? Ой, Алик, а вдруг надорвешься, мне же хуже будет, я ведь не знаю, где императрицы любовников ищут. Как — то не до того до сих пор было. И, кстати, пришла я к тебе вот зачем. Помнишь, ты просил уточнить, всерьез Мария Федоровна поссорилась с Владимиром Александровичем или они только делают вид? Так вот, по моим сведениям — всерьез, но это еще не все. Девочки вчера зафиксировали уже вторую встречу дяди Володи с начальником питерской охранки Секеринским, причем обе были не просто не афишируемыми, а прямо — таки тайными. Согласна, Владимир Александрович давно имеет репутацию театрала, хотя ранее он в большой любви к Михайловскому театру замечен не был, но чтобы этот полковник туда просто так пошел — такое даже представить трудно.
— Вот гады! — совершенно искренне констатировал я. — Тебе для продолжения наблюдения помощь нужна? Причем не только текущего, но и вообще.
— Да, назначь меня попечителем Смольного института благородных девиц. Сейчас этот пост занимает Мария Федоровна, но ее отставку с него можно прекрасно объяснить твоей сыновней заботой о больной матери. Ей ведь действительно теперь трудно туда приезжать.
— Ага, кто б еще поверил в эту самую сыновнюю заботу. Маман такое уж точно в голову не придет, но, разумеется, указ я напишу. И, пожалуй, перед этим съежу в Аничков и попрошу мать, чтобы она мне пожаловалась на здоровье, дабы все смотрелось прилично. С этим понятно, а денег тебе хватает?
— Пока да, но скоро, пожалуй, перестанет. Все — таки у императрицы в России не такое уж большое содержание.
— Так ты что, свои деньги тратишь?
— Дорогой, а ты чьи?
— Э — э–э…
— Вот именно. Я же не наемный работник, чтобы требовать возмещения каждого потраченного на дело рубля. В общем, я поручу рассчитать, сколько надо добавить для обеспечения нормальной работы моих девочек и их мальчиков.
— Давай, не задерживай. И ты не знаешь, кто из сотрудников охранки обеспечивает встречи дяди Володи с полковником? Не сами же они договариваются, где, когда и как.
— Пока удалось выяснить только одного — некоего Ивана Манасевича — Мануйлова. Он совсем молодой, ему всего двадцать три (тут мы с Ритой синхронно улыбнулись, ибо ей — то вообще двадцать), но уже считается перспективным агентом.
Я почесал в затылке. Разумеется, в прошлой жизни роман Пикуля «Нечистая сила» мимо моего внимания никак пройти не мог, а там этот самый Манасевич был описан весьма красочно. Правда, Валентин Саввич частенько позволял себе разбавлять скучные исторические факты художественным домыслом, причем так, что история в его описаниях иногда присутствовала в гомеопатических дозах, поэтому я тогда не поленился прояснить биографию Маначевича — Мануйлова из других источников. И убедился, что Пикуль описывал своего героя довольно близко к истинному положению дел. Даже, пожалуй, немного недолил черной краски — в частности, сэкономил на описании внешности. А зря, столь противную морду еще поискать надо! Это каким же талантом надо обладать, чтобы с подобным рылом еще и ухитряться втереться к кому — то в доверие? И, между прочим, внешне он здорово похож на небезызвестного Евно Азефа — у того табло тоже настоятельно просит кирпича. Интересно, а этот уже работает в охранке или его пока еще не привлекли? В общем, дело, похоже, серьезное, и пора, не отстраняя от наблюдения Ритины кадры, привлекать канцелярию, причем всю, включая Зубатова.
Однако с Михаилом и Петром Маркеловичем насчет внезапно вспыхнувшей у начальника питерской охранки любви к искусству я побеседовал в тот же день.
— Вот такие дела, дорогие мои, — так было закончено мое краткое выступление. — Миша, тебе, пожалуй, придется съездить в Москву, пусть Сергей с Бердяевым тоже подключаются. И проверьте, не проходил ли по каким — то документам некто Евно Фишевич Азеф. Ему должно быть около двадцати лет, точно не знаю.
— Он как — то замешан в этом деле? — поинтересовался Петр Маркелович.
— Не знаю, но может быть, ибо личность довольно подозрительная.
— Ясно, — кивнул Михаил, хотя ему явно хотелось спросить, откуда у меня сведения о подозрительности какого — то никому не известного Азефа.
Рогачев выехал в Москву на следующий день после разговора с императором, и меньше чем через сутки уже пил чай в квартире Зубатовых.
— Что же ты без молодой жены приехал, — попенял коллеге и приятелю Сергей, — я Юлю давно не видел, успел уже соскучиться.
— Ишь, по моей жене он соскучился… тебе за такую скуку Александра Николаевна ничего не оторвет?
— Вроде не должна, она ведь знает, кто такая Юлия.
— Надо же, я ей с недавних пор муж, и все равно этого толком не знаю. Спросить, что ли, у твоей супруги? Ладно, хватит болтать, давай перейдем к делу.
— Давай. Скорее всего, события, если они будут, начнут разворачиваться в Питере, — предположил Сергей.
— Не факт, совсем не факт. Даже если готовится покушение на Алика, то Питер — явно не самое удобное для этого место. Хуже только Гатчина. Но если целью является кто — то другой?
— Императрица?
— Какая именно?
— Вдовствующая, естественно. Ее смерть имеет смысл в том случае, если в причастности к ней удастся обвинить Алика.
— Вообще — то я имел в виду Николая Сергеевича, — усмехнулся Рогачев. — Представь себе, что в Москве убили какую — то достаточно высокопоставленную персону. Кто будет виноват? Ясное дело, генерал Бердяев, да и его пресс — секретарю Зубатову рикошетом может достаться. Хотя, конечно, риск для Марии Федоровны тоже есть.
— И что ты предлагаешь?
— В Питере поработаю я, а вам с генералом надо как можно тщательнее отслеживать появление в Москве людей, имеющих хоть какую — то связь с питерской охранкой. Вот, возьми — это ориентировки на возможных агентов.
Рогачев передал Зубатову краткое жизнеописание Манасевича — Мануйлова. Документ про Азефа был значительно короче — там красовались только фамилия, имя, отчество и предполагаемый год рождения.
— Интересно, откуда у Алика эти сведения? — задумчиво протянул Зубатов.
— Мне поначалу тоже было интересно, а потом перестало. Думаешь, мы у него единственные? Ага, держи карман шире. Мне кажется, что даже не первые. Иначе откуда бы он узнал о тебе? Или об этом бывшем сидельце, Морозове — Корине.
— Я считал, что от Петра Маркеловича.
— Не факт, ой как не факт, но обсуждать это я не считаю возможным. Если хочешь, можешь как — нибудь выбрать время и сам спросить у Алика. Мне даже интересно, что он тебе ответит.
— Зато мне — нет. Думаю, что ничего приятного для меня ответ содержать не будет, поэтому давай прикидывать, с чего начинать работу. За какие годы, как ты считаешь, следует поднимать архивы московской охранки?
     Глава 22 

Я, хоть и не электронщик по своей основной специальности, но разбираюсь в данном предмете не так уж плохо. В частности, ясно себе представляю, как работают обратные связи.
Они бывают двух типов. Положительные — эти во многих случаях случаев вредные, то есть им лучше бы называться как — нибудь иначе. И отрицательные, которые на самом деле скорее положительные, ибо полезные. Так вот, эти самые полезные отрицательные обратные связи можно встретить везде — от простейшего транзисторного приемника и до алгоритма отношений с тещей. Суть отрицательной обратной связи такова. При появлении рассогласования в системе (то есть когда что — то пошло не так) сигнал этого рассогласования усиливается, инвертируется (то есть переворачивается) и подается на вход системы, что способствует ее возвращению в исходное состояние.
Для того чтобы система с такой обратной связью работала устойчиво, необходимо соблюдение двух условий (вообще — то их может быть больше, но эти присутствуют всегда).
Первое — время прохождения сигнала по цепи обратной связи должно быть либо много меньше постоянной времени самой системы (то есть того времени, за которое ее состояние может заметно измениться), либо, если это по каким — либо невозможно, то намного больше. Делать эти времена соизмеримыми нельзя, ибо тогда при каких — то условиях отрицательная связь начнет работать как положительная. Вариант с медленной связью плох тем, система с ним перестает быть устойчивой к быстрым внешним изменениям. Впрочем, если их не предвидится, то и медленная связь сойдет.
Второе условие — искажения сигнала в цепи обратной связи должны быть минимальными.
И, значит, при несоблюдении любого из этих двух условий система может самовозбудиться, то есть пойти вразнос.
Империя — это тоже система, просто большая, достаточно сложная и очень инертная. И, разумеется, без обратных связей она функционировать никак не могла, так что я озаботился их поиском с целью сначала изучения, а потом и модернизации. Однако, что удивительно, поначалу не находил вообще ничего, и только сравнительно недавно понял, что обратные связи в империи, разумеется, есть. Просто они, мягко говоря, устроены достаточно своеобразно — во всяком случае, с точки зрения технического специалиста.
Информация с мест приходила к императору по той же самой цепочке, по которой шли вниз его распоряжения. Вы уже поняли, в чем дело? Скорость передачи управляющего воздействия на самый низ была в точности равна скорости прохождения сигнала рассогласования обратно! Ясное дело, что такую систему довольно часто начинало лихорадить. Кроме того, цепочка передачи была достаточно длинной, что приводило к серьезным искажениям передаваемых как вверх, так и вниз сигналов, а это тоже не добавляло империи устойчивости. Чтобы она не пошла вразнос, власть организовала то, что я для себя определил как систему местных обратных связей, к тому же временных. То есть как только наверху замечали, что где — то что — то идет не так, то туда либо отправлялся чиновник с особыми полномочиями, либо создавалась комиссия по преодолению и дальнейшему недопущению. Что удивительно, эта система даже как — то работала!
Но, как только я стал императором и более или менее освоился на новом месте, «как — то» меня устраивать перестало. Я считал, что на жизненно важных направления все должно работать не «как — то», то есть кое — как, а как положено. И, значит, во исполнение своих далеко идущих планов в середине января девяносто третьего года вдумчиво побеседовал со Столыпиным.
К этому времени Петр Аркадьевич уже знал, что я рассматриваю его в качестве кандидата на пост председателя кабинета министров, когда Бунге вынужден будет покинуть это место по старости, болезни или смерти. Все — таки ему уже без полугода семьдесят, возраст для теперешних времен довольно приличный. Да и для прочих тоже — я, например, в прошлой жизни до его лет хоть и немного, но все — таки не дотянул. Николай Христианович, разумеется, тоже был в курсе, кто станет его преемником, и нормальным рабочим отношениям между ним и Столыпиным это не мешало. Скорее даже наоборот, он старался по возможности держать главу моего секретариата в курсе всех дел кабинета.
Витте я в качестве премьер — министра не рассматривал. Он, конечно, человек талантливый, но твердо уверен, что движущей силой общества является крупный капитал, а, значит, ему вполне логично стать и направляющей силой того самого общества. Нет уж, министра финансов с такими убеждениями терпеть еще можно, а вот премьера — никак нельзя.
— Вы не в курсе, Петр Аркадьевич, сколько у нас в России уездов? — спросил я, когда обсуждение текущих вопросов подошло к концу.
— Чуть больше семисот семидесяти. Если угодно, могу позвонить в секретариат, и мне скажут точно.
— Не нужно, так достаточно. Про губернии я и сам знаю — их семьдесят семь, плюс двадцать одна область и два самостоятельных округа. То есть нужно всего — то около тысячи человек для того, чтобы центральная власть всегда точно знала, что происходит на местах.
— Вообще — то и сейчас есть люди, задачей которых является именно своевременное информирование властей.
— Правильно, но тут даже мне видно тонкости. Первая — это у них не единственная обязанность, а часто даже и не главная. Вторая — они информируют свое непосредственное начальство. Максимум — доклад идет через одну ступень. А нам с вами надо, чтобы сигналы с самого низа проходили на самый верх максимально быстро и без искажений. Разумеется, я не собираюсь лично читать каждый месяц по тысяче отчетов. Для этого должно быть создано какое — то специальное учреждение, причем создавать его придется вам, а подчиняться оно будет непосредственно мне.
— Наверное, это окажется полезное начинание, но хотелось бы более детально уточнить, как ваше императорское величество его себе представляет.
— Петр Аркадьевич, учтите, что я подобное как — то согласен терпеть только от главы секретариата, но в качестве премьер — министра вам придется выражаться более кратко и менее обтекаемо. Например, «государь, жду конкретных указаний». Или «Александр, я вас внимательно слушаю». А со временем, глядишь, дойдем и до чего — то вроде «Алик, продолжай».
— Даже так? Государь, я вас внимательно слушаю.
— Хорошо. Итак, создается некое… ну, скажем, статистическое управление моего величества. Я знаю, что в Министерстве внутренних дел есть какой — то Центральный статистический комитет, но он, во — первых, работает на МВД, а во — вторых, своих представителей на местах у него нет, так что он меня не устраивает. И, значит, штаты нового управления я представляю себе примерно так. В каждом уезде — по одному наблюдателю. В каждой губернии и приравненных к ним субъектах — уполномоченный с помощниками числом от трех до пяти. И, наконец, центральный аппарат во главе с директором. Численность — для начала человек двадцать. Директор будет подчиняться непосредственно мне, но один из его заместителей пусть отвечает за связь с кабинетом министров.
Далее. Наблюдатели отправляют свои донесения сразу в центр, а губернским уполномоченным шлют только копии, причем надо закрепить право наблюдателя в исключительных случаях этого не делать. Об их безопасности пусть заботится местная полиция. Причем всерьез. Например, если с наблюдателем случится что — нибудь нехорошее, то полицейский чин, в чьей зоне ответственности это произошло, автоматически вылетает со службы без выходного пособия и с волчьим билетом.
— Даже если наблюдатель, например, умрет от болезни или просто от старости?
— Да, именно так. Правда, потом по результатам тщательного расследования этот полицейский чин может быть восстановлен на службе моим специальным указом. Кроме того, больных или совсем старых среди наблюдателей быть не должно.
— А зачем тогда в этой системе нужны губернские уполномоченные?
— Для отслеживания того, что происходит в губернских центрах — раз. Для обобщения и систематизации докладов с мест независимо от центрального аппарата — два. И, наконец, три — в их обязанности будет входить надзор за безопасностью уездных наблюдателей. Для этого уполномоченным надо предоставить какие — то закрепленные специальным указом права. Какие именно — сами придумайте, вы же лучше меня представляете себе специфику работы на местах.
— Государь, я, честно говоря, не очень понимаю, где взять столько народу для выполнения поставленной вами задачи.
— Я тоже, но это не повод опустить руки и ничего не делать. Людей надо искать, находить и обучать. Сначала на каких — то кратковременных курсах, а со временем, наверное, организовать и что — то вроде специального учебного заведения. Что я могу сразу сказать — никаких сословных ограничений при наборе кадров быть не должно. Только деловые качества, и все. Более того, женщин можно привлекать наравне с мужчинами. В наблюдательности они им, как правило, не уступают.
— По — моему, не все смогут принять подобные новации.
— Ничего страшного, пусть засунут свое неприятие себе же в задницу, а мы давайте обсудим еще один вопрос. Как мне кажется, организовывать такую довольно многочисленную контору, которая будет служить только для удовлетворения любопытства одного человека, пусть он и император, это слишком жирно. Ее материалы должны регулярно поступать в кабинет министров и губернаторам на местах.
— Ну, насчет кабинета я более или менее спокоен, — хмыкнул Столыпин, — однако предполагать, что поголовно все губернаторы начнут внимательно изучать представленные им материалы, мне не хватает оптимизма.
— Зато мне его на двоих хватит. Как миленькие будут изучать! Те, которые усидят на своих местах, а не окажутся с треском вышвырнутыми за пренебрежение служебными обязанностями. Заодно и нетрудно будет найти повод, чтобы выгнать кого — нибудь совсем неуместного на губернаторском посту. И, кстати, предлагаю ненадолго вернуться к кадровому вопросу. Я ведь не надеюсь, что новое управление начнет работать прямо аж с завтрашнего дня. Года через три если выйдет на уровень обсуждаемых сейчас задач, и то хорошо. Но как раз через три года у школы святого Пантелеймона, что в Приорате, будет первый выпуск, и я не вижу, почему бы некоторым выпускникам не поработать наблюдателями. Поэтому вопросами предварительного отбора можно озаботиться уже сейчас, а заодно и подумать, не ввести ли в образовательную программу какой — нибудь специальный курс по статистике.
Вообще — то эта школа задумывалась как кузница кадров для спецслужб, но не каждому же ученику становиться секретным агентом! Мы рассчитывали примерно на каждого десятого, так вот, пусть и у остальных появится перспектива. Кстати, и с Ритой можно будет побеседовать на эту тему, раз она собирается попечительствовать над Смольным. Из тамошних благородных девиц вполне могут получиться вполне приличные наблюдательницы, а то ведь сейчас, насколько я в курсе, выпускницы вообще никакой востребованной профессии не имеют. И даже невостребованной, кажется, тоже.
Тем временем до Столыпина, похоже, дошло самое слабое место моего проекта, и он поинтересовался:
— Вот только как, государь, быть с теми, кто со временем станет вашим наблюдателям… э… так сказать, заносить? Местные власти ведь быстро разберутся, что тут к чему, и начнут обращаться с просьбами послать наверх благоприятный для них отчет.
— А вот тут, дорогой Петр Аркадьевич, нам с вами придется думать, думать и снова думать, потому что однозначного ответа на ваш вопрос у меня нет. Но, кстати, есть небольшая иллюстрация. Вот лично вам неужели ни разу не пытались, выражаясь вашими словами, занести? Но ведь вы пока вроде ни у кого не взяли. И почему так получилось, не подскажете?
— Потому что мне есть что терять. Я у вас служу не только и не столько из — за денег, но в основном потому, что вижу — вы радеете об интересах державы более, чем о своих собственных. К тому же мне еще ни разу не предлагали суммы, хотя бы в теории могущей компенсировать потерю вашего доверия. А если вдруг предложат — у меня имеется честь русского дворянина. И, наконец, за время службы я узнал вас настолько, что меня теперь совершенно не прельщает перспектива иметь вас во врагах.
— Ну что же, давайте подумаем, что из перечисленного вами можно будет использовать для предотвращения взяточничества среди наблюдателей. Начнем, пожалуй, с перспектив, которые жалко потерять. Они должны быть у и у наблюдателей, и у уполномоченных. Пусть наблюдатель — это будет служба на какой — то срок, после которого — при условии, разумеется, отсутствия нареканий — государство предоставит им что — то весомое. Пенсию, например, карьерные перспективы, еще что — то подобное, это уж вы сами подумайте. Более того, самым успешным можно предлагать пойти на второй срок, после которого предлагаемые блага многократно увеличатся. Экономить тут не стоит, ибо своевременную и достоверную информацию, по — моему, переоценить невозможно. Но, как мне кажется, у данной медали должна быть и оборотная сторона. К сожалению, мне пока приходит в голову только самое простое решение. Оно, конечно, будет работать, но я не уверен, что со стопроцентной эффективностью.
— И что же это за решение?
— Перед отправкой на места будущие наблюдатели и уполномоченные принесут присягу, в которой в числе прочего будут примерно такие слова — «если же я обману оказанное мне высокое доверие, то пусть меня постигнет самая суровая кара».
— Думаете, это сильно поможет?
— Отчего бы и нет? Ведь кара действительно постигнет. Причем довольно суровая — пуля в затылок. Кому надо, неофициально объяснят, почему и за что так получилось. Ну, а для всех прочих это будет трагическая случайность — человек пал жертвой злодеев. Разумеется, их начнут искать, но никогда не найдут.
— Да… государь… я вообще — то что — то подобное подозревал, но не думал, что вы о таком скажете столь прямо. И, раз уж это так, то, наверное, и люди для реализации упомянутых вами приговоров уже есть?
Они у меня были — правда, появились совсем недавно. Но их глава, поручик Ефимов, уже преисполнился энтузиазма. Ибо он был не только восстановлен по службе, хоть и уже гражданской, но и получил серьезное повышение. Раньше он был пограничным поручиком, а теперь стал надворным советником, да к тому же еще и начальником специального курьерского отряда при моем величестве. Правда, в том отряде вместе с ним пока было двенадцать человек, да ничего, лиха беда начало. Но Столыпину, само собой, хватит самого общего подтверждения.
— Разумеется, но в подробности я вас посвящать не буду, достаточно и того, что вы уже знаете. Не обижаетесь?
— Нет, что вы, государь. Но все — таки мне кажется, что наказание не обязательно должно быть столь жестоким. Наверное, это только для каких — то особых случаев, а для всех прочих лучше, я так думаю, обойтись и увольнением с невозможностью в дальнейшем куда — то устроиться.
— Да, вы правы, причем тут можно ввести очень простой критерий. До какого возраста у нас сейчас примерно живут люди, в среднем лет до семидесяти? Вот, значит, если взятое подношение превысит сумму, необходимую для скромной жизни до семидесяти лет, то тогда только пуля, никаких альтернатив в таком случае быть не может. Потому как получив, скажем, в сорокалетнем возрасте двадцать тысяч, все оставшееся время можно вообще не работать. То есть увольнение с волчьим билетом тут не подействует. Ну, а если какой — то дурак согрешит по мелочи, то, действительно, гнать его к чертям, и все. Но, разумеется, я не считаю все мной сейчас высказанное истиной в последней инстанции. Если у вас получится придумать что — то получше, буду только рад.
— Я постараюсь, ваше… э — э–э… Александр Александрович.
     Глава 23 

Примерно с февраля девяносто третьего года меня, если можно так выразиться, стала слегка беспокоить Япония (а внутренний голос уточнил — хорошо хоть не Гондурас). Дело было в том, что до японо — китайской войны, если основываться на информации из моей прошлой жизни, оставалось всего полтора года, а страна восходящего солнца так до сих пор и не чешется. Неужели там решили отложить войну? Или просто не верят в то, что Россия может как — то вмешаться в конфликт, но это довольно странно, тем более что в начале марта в Питер с неофициальным визитом прибыл аж сам Ли Хунчжан — очень влиятельная фигура при дворе императрицы Цыси и самый загребущий взяточник в Китае. А может, и во всем мире, но этого мне министр иностранных дел Гирс, представивший доклад о прибывшем косоглазом хапуге, гарантировать не мог.
Этот самый Ли, только прибыв в северную столицу, сразу нашел родственную душу и зачастил к Витте. Вот уж не знаю, с какими именно словами он тряс перед моим министром финансов своей жиденькой бороденкой, но догадаться об их общем направлении было нетрудно. На очередном докладе Витте начал меня убеждать, что господин Хунчжан, конечно, порядочная мразь, но, если все тщательно подсчитать, то просит он не так уж много. Даже с учетом взяток путь во Владивосток через Манчжурию окажется почти в два раза дешевле и сможет быть построен заметно быстрее, чем по левому берегу Амура. Вот только Сергей Юльевич забыл упомянуть, что во втором варианте дорога у нас всяко останется как минимум на ближайшие сто лет, а насчет трассы через Манчжурию этого определенно сказать нельзя. Может, конечно, тоже остаться, но может и уплыть. Причем взятки всяким ху… в смысле, Хунчжанам, вероятность такого исхода только повышают.
Я так и не понял, то ли японцев простимулировали встречи сребролюбивого китайца с Витте, то ли оно просто так совпало, но вскоре японский посланник напросился на прием к Бунге, где сообщил, что господин Хиробуми Ито, во главе делегации направляющийся в Лондон для подписания какого — то договора, испытывает желание по дороге посетить Санкт — Петербург. В ответ Бунге заверил, что всегда будет рад видеть своего японского коллегу и гарантирует, что при необходимости сможет организовать аудиенцию у его величества, то есть меня. Еще бы ему не гарантировать, если я ему об этом говорил прямо, причем не один раз. Ну, а что Ито заедет в Питер проездом, так это ничего. Тем более что наша столица ему не очень — то и по пути. Ну то есть это примерно как по дороге из Гатчины в Сестрорецк заехать в Тосно. Или, чтобы москвичам было понятней, проездом из Бутово в Щербинку посетить Новогиреево. Все это, конечно, хорошо, но какой договор он там собирается подписывать? Что — то мне память прошлой жизни ничего такого не подсказывает. Договор между Японией и Англией, давший японцам карт — бланш на войну с Россией, был, насколько я помнил, подписан в самом начале двадцатого века. А сейчас о чем они с англами собираются договариваться? Как бы не о противодействии мне, ибо та история от этой только наличием меня на троне и отличается.
И вот, значит, в конце мая японский пароход зашел в Одессу, где с него сошли восемь человек во главе с Ито, сели на поезд и через двое суток прибыли в Питер. Там дорогих гостей встретил Бунге, после двухчасовой беседы познакомил со Столыпиным, который пообещал, что в течение двух — трех дней император примет господина Хиробуми Ито.
Я вообще — то собирался пригласить его в Гатчину сразу, но Столыпин с Бунге хором заверили меня, что так нельзя. Гостя надо сначала помариновать общением с равным по должности, то есть русским премьером, и лишь потом допускать до личной встречи со священной особой императора. Я, честно говоря, в священность своей особы не больно — то верил и подозревал, что Ито в нее верит еще меньше, но согласился с мнением премьера и главы секретариата. В общем, личная встреча состоялась на третий день после прибытия делегации в столицу. И она меня не то что бы сильно разочаровала, но после нее осталось какое — то странное чувство. Я про него не раз слышал от знакомых в прошлой жизни, когда они, подписав все необходимые документы, наконец — то получали вожделенный кредит. Вроде все закончилось именно так, как сами и хотели. Вот они, деньги, можно бежать за «Логаном» или даже, чем черт не шутит, за «Икс — трейлом», но все равно в глубине души шевелится чувство, будто тебя каким — то образом ухитрились цинично нае… ну, выражаясь цензурно, обмануть. Именно такое чувство после трех бесед с японским премьером я и испытывал.
Вроде бы по основным пунктам была достигнута договоренность, причем именно такая, как планировалось. К тому же Ито был любезен, предупредителен и не уставал повторять, что лично он всеми конечностями за добрососедские отношения с Россией. Вот только договор об этом лучше подписывать после завершения войны с Китаем. Ибо тогда обстановка может сильно измениться, и лучше, чтобы эти изменения учитывались при подписании столь важного документа. Зато мне Ито предлагал письменно подтвердить, что я признаю Корею именно японской зоной влияния.
— Не вопрос, — пожал плечами я, — могу написать прямо сейчас. То есть сразу после того, как вы поставите последнюю точку в документе, признающем исключительные права России в Манчжурии. Вы же это предложили, вам и начинать.
Однако такая инициатива почему — то не вызвала у собеседника ни малейшего энтузиазма. И, значит, всего двумя ощутимыми результатами встречи стало, во — первых, то, что три человека из свиты японского премьера остались в Гатчине с целью подготовки соглашения о сотрудничестве в области воздухоплавания — это официально. На самом же деле они наверняка собирались просто немного пошпионить, но тут, как говорится, и флаг им в руки. Собственно говоря, особый воздухоплавательный отряд в Залесье для того и существует.
Ну, а во — вторых — обещание Ито лично доложить императору мои предложения по поводу железной дороги через Манчжурию и присовокупить к ним свои слова поддержки.
И все. Неужели только ради этого японский премьер сделал такой крюк?
Раньше развитие отношений между Японией и Россией представлялось мне довольно просто. Ну типа с шестидесятых годов девятнадцатого века и до тысяча восемьсот девяностого года они были прекрасными. Потом в процессе визита в страну Восходящего солнца будущий Николай Второй получил по голове саблей (в другой истории, естественно), и отношения, по крайней мере со стороны России, несколько охладели. Ну, а затем, когда европейские державы (с подачи России, между прочим) заставили Японию отказаться от заметной части завоеванного в процессе войны с Китаем, да еще и умерить аппетиты в части контрибуции, Япония обиделась. И начала интенсивное строительство мощного современного флота, что ясно намекает — воевать с Россией было решено уже тогда. Ибо против побежденного Китая такой флот не нужен, против Англии все равно не поможет, а остальные державы сами на Дальний Восток воевать не полезут. Корейская же история с Безобразовым и компанией была, с мой точки зрения, всего лишь поводом.
Да, но все это случилось в другой истории, а в той, в которой я теперь жил, ничего из перечисленного вообще не было! Однако меня все равно явно хотят надуть, причем, что особенно обидно, я пока толком не понимаю, в чем и как именно. Хотя, с другой стороны, я и сам не считаю японцев такими уж исконными и бескорыстными друзьями России, так что, наверное, мы квиты. В общем, все хорошо, только надо обратить особое внимание на совершенствование торпед — они, говорят, неплохо помогают против броненосных крейсеров. Естественно, просто так, на всякий случай, не надо подозревать меня в каких — то агрессивных намерениях.
А вообще — то, конечно, кроме министра иностранных дел, в качестве которого меня вполне устраивал Николай Карлович Гирс, сидевший на своем месте еще с начала царствования отца, нужен еще и какой — то квалифицированный консультант по внешнеполитическим вопросам. Или даже группа консультантов. Ладно, с Вилли я сам как — нибудь разберусь, и куда послать французов с их предложениями оплатить участие России в войне за возвращение Эльзаса и Лотарингии кредитами, причем вовсе даже не беспроцентными, тоже знаю без подсказок. А с остальными как быть? С теми же японцами, например. Вот что мне сейчас делать — радоваться, как оно все удачно получилось или, наоборот, впасть в печаль и начать готовиться к скорой войне на Дальнем Востоке? Или, может, не делать ни того, ни другого, а просто пойти пожаловаться Рите, какой у нее муж тупой. Так ведь не поверит! В общем, без консультанта действительно плохо, причем сам Гирс на эту роль совершенно не годится. Долгая работа с отцом намертво отбила у него все, даже самые малейшие, признаки инициативы. Он отличный исполнитель, но скажет мне только то, что я хочу услышать. Спорить с императором Николай Карлович категорически не способен, у него за время работы под руководством Александра Третьего даже вид стал какой — то слегка пришибленный. А жаль, вот ей — богу жаль.
Столыпин? Внешнеполитическими проблемами он отродясь не занимался, но, пожалуй, следует поручить ему изучить вопрос, имея в виду его будущее премьерство. То есть посоветоваться с ним, наверное, будет можно, но не сейчас.
Витте? Чур меня, чур. Его мнение еще можно выслушать, если уже есть вполне сложившееся свое, но не раньше. К тому же, судя по другой истории, у него на Дальнем Востоке очень быстро образовались собственные гешефты, и не факт, что их еще нет в этой.
Маман? Женщина она, конечно, умная и образованная, к тому же хочет, если не врет, приобрести мое доверие. Но только вот больно уж она подвержена каким — то иррациональным фобиям. Подумаешь, немцы ее родную Данию обидели. Англичане вон вообще даже без объявления войны той Дании ее Копенгаген сожгли дотла — правда, давно, почти девяносто лет назад. Но бандитами их маман почему — то не считает. А вдруг у нее не только на пруссаков, но и на японцев тоже зуб или, что ничуть не лучше, какая — нибудь к ним необъяснимая врожденная симпатия? В общем, между делом спросить ее мнение можно, а вот рассчитывать на регулярные и, главное, квалифицированные советы — увы.
Пожалуй, первая пришедшая в голову мысль была самой правильной. Надо обратиться к Рите, но, разумеется, не с целью поплакаться, а просто попросить ее обдумать дальневосточную проблему. Вот уж она — то свои выводы под мои настроения подгонять точно не станет. Глядишь, в две головы со временем придет мысли на полторы больше, чем в одну мою.
Но вообще, конечно, заниматься не своим делом трудно — примерно такой вывод был сделан после всех этих раздумий. Я же инженер, а не управленец! И уж тем более не дипломат, даже говорить на их языке толком не умею. Просто послать в задницу или еще немного подальше могу, а сделать то же самое, но с соблюдением протокола, мне уже затруднительно, ибо меня этому специально никогда не учили. Да и вообще не только этому, но и почти ничему, что может пригодиться в управлении государством!
Тут я постарался вспомнить — а кого учили? И вывод получился, мягко говоря, слегка парадоксальным. Итак, давайте пройдемся по российским императорам.
Петра Первого в детстве не учили ничему, и, как бы не относиться к его методам, результаты царствования впечатляют.
Всяких проходных личностей типа Екатерины Первой и Петра Второго мы опустим, никакого влияния ни на что они не оказывали. А потом на трон села Анна Иоанновна, которая, несмотря на общую дремучесть, правила десять лет без особых провалов.
Затем пришла Елизавета, которую учили только французскому языку и танцам, ибо готовили ее не в русские императрицы, а в жены Людовику Пятнадцатому. Жена из нее не получилась, а вот императрица вышла вполне себе ничего.
Ее преемник — Петр Третий — вроде бы получил неплохое профильное образование. Во всяком случае, его десять лет подряд готовили именно на роль императора. Результат? Слетел с трона после полугода царствования.
Скинувшая его Екатерина, впоследствии именуемая Великой, была самоучкой, и это нисколько не помешало ей вполне успешно править более тридцати лет. И к образованию своего сына она относилась со всей серьезностью, но что из этого получилось? Не помогли Павлу приобретенные знания против апоплексического удара табакеркой в висок. Про сменившего его Александра я вообще ничего сказать не могу — скользкая личность, даже умереть и то ухитрился так, что об этом до сих пор спорят. Но повышенной образованностью он вроде не отличался.
Его младший брат Николай до последнего не предполагал, что станет императором, а по образованию он был инженером. Царствовал довольно успешно, ну кроме разве что самого конца. Однако причиной поражения в Крымской войне стали уж всяко не пробелы в образовании самодержца, а банальное возлежание на лаврах прошлых побед и избыточное доверие ко всякой сволочи типа австрийского императора Франца — Иосифа. Он, кстати, правит и сейчас, вот только доверять ему я не собираюсь даже в самой мелочи.
И, наконец, можно перейти к тому, что я видел своими глазами, то есть к правлению Александра Второго. Это же просто хрен знает что! Аляску продали за неприлично мизерные деньги, крестьян освободили так, что это до сих пор аукается бунтами, промышленное развитие почти встало, зато революционеров развелась великая прорва. А ведь он с детства знал, что станет императором, и получил соответствующее образование.
Которого был практически лишен мой отец, и ничего хоть сколько — нибудь катастрофического в его царствовании лично я не заметил.
Наконец, моего брата Николая что в другой истории, что в этой долго готовили именно на императора. В этой он ничего не успел сделать по не зависящей от него причине, зато в другой развернулся во всей красе.
Так что же это, в некотором смятении подумал я. Получается, что профильное образование для императоров вредно и приводит к приходу полного песца — хорошо если к одному самодержцу, но может ведь и ко всей России. Парадокс, однако история утверждает именно это. Но тогда, выходит, я сижу вовсе не на чужом месте, а очень даже на своем! Потому что меня практически ничему, что может сейчас понадобиться, не учили ни в одной из жизней.
Вывод? Да очевидный, я его и раньше знал. Если тебе нужно образование, то получай его сам, причем, так сказать, без отрыва от производства. По крайней мере, не будет повода никого винить в том, что учили не тому и не так.
     Глава 24 

Летом девяносто третьего года в Россию вернулся Евгений Колбасьев, бывший вице — директор Русско — американской геолого — технической компании. Понятно, что на следующее же утро он был приглашен на аудиенцию, причем, естественно, она происходила в верхнем кабинете.
Поначалу он хотел было представить подробный отчет о делах компании, но я его перебил:
— Евгений Викторович, ваши письма были достаточно подробными, и я их все читал. Вы сейчас собираетесь донести до меня что — то важное, в те письма не вошедшее, или?..
— Или, Александр Александрович, — улыбнулся Колбасьев. — Так вроде принято — раз вернулся из дальних краев, то первым делом идет отчет начальству.
— Так я же и не спорю, но зачем мне еще один отчет про компанию? Лучше расскажите, что такое интересное вы в той Америке изобрели.
— А показать сначала можно?
— Оно у вас что, в портфеле? Так доставайте, я уже достаточно заинтригован.
Колбасьев вытащил на свет божий нечто небольшое, завернутое в тряпочку, развернул ее и положил на мой стол то, что я узнал практически с первого взгляда. Лампу — триод! Причем правильной, то есть коаксиальной, конструкции. Нитка накала, совмещенного с катодом, вдоль лампы, поверх нее спиралька сетки, и вторым слоем — трубочка анода.
Я рассматривал лампу довольно внимательно, потому как в прошлом году сам озаботился этой проблемой. Правда, мои лампы были существенно больше, но это не мешало им работать, прямо скажем, отвратно. Интересно, а у Евгения что получилось? Но прямо так спрашивать, пожалуй, рановато. Сначала надо якобы узнать, что это вообще такое.
— По — моему, государь, вы уже догадались, — пожал плечами Колбасьев. — Это лампа по образцу вакуумного диода, лет пятнадцать назад запатентованного Эдисоном, но с управляющей спиралью. Я решил, что такую лампу логично будет назвать триодом. Принцип его работы вам рассказать?
— Да в общем не надо, я сам пытался что — то такое сделать. Какая у вас получилась крутизна характеристики?
— Простите?
— Ну, на сколько изменяется анодный ток при изменении напряжения на сет… то есть на спиральке, на один вольт?
— На два миллиампера.
— Хм, у меня на три с половиной. А срок службы какой?
— Часов десять — двенадцать.
Кажется, мое удивленное «ох и ни фига же себе» Колбасьев понял несколько превратно, потому как начал оправдываться — мол, это же пробные экземпляры, их конструкцию еще надо доводить до ума, и вообще…
— Евгений Викторович, не волнуйтесь, пожалуйста. Я так удивился потому, что из трех моих изделий только одно проработало полтора часа, а два других сдохли раньше.
— Если позволите, я могу предположить, почему. Этот параметр, который вы назвали крутизной, а я — усилительным коэффициентом, он ведь сильно зависит от температуры накаливаемой проволоки. Но если ее нагреть сильнее какого — то порога, то вакуум в лампе начинает быстро портиться. Кстати, вам какого значения удалось достичь?
— Порядка половины миллиметра ртутного столба.
— И это тоже сказалось, у меня было меньше одной сотой.
— Чем же вы мерили и, главное, чем откачивали?
— Откачивал ртутным насосом Вестингауза, я его привез с собой. Ну, а с манометрами, действительно, пришлось самому повозиться. Но, боюсь, серьезно увеличить срок службы подобных приборов не удастся — даже если мы полностью откачаем воздух из колбы, вакуум все равно деградирует из — за испарения накаливаемой нити.
Я в который раз попытался напрячь память, но, раз уж это в первые разы не получилось, то и сейчас тоже. А ведь вроде помнил же когда — то, чем покрывали в двадцатом веке внутреннюю поверхность баллонов ламп! Сейчас же мог сказать только то, что это покрытие называется геттером и, кажется, в его состав входят магний, барий и цирконий. Но все вместе или по отдельности — этого я вспомнить не мог. Курс электровакуумной техники в институте был непрофильным, а в качестве радиолюбителя я использовал лампы, но сам их, естественно, не делал. Ничего, теперь есть кому этим заняться!
— Ну, Евгений Викторович, на десерт расскажите, насколько повысилась чувствительность приемника после замены кристаллического детектора на вашу лампу.
— На две лампы, Александр Александрович, включенные каскадом. Как минимум на порядок! Связь с Номом из Сан — Франциско стала почти регулярной. Правда, я еще и антенны слегка доработал. На очереди — реализовать двухполупериодное выпрямление, тогда станет еще лучше.
— Замечательно! Насколько я понял, вы не против продолжить исследования по данной тематике?
— Разумеется, ваше величество.
В общем, Колбасьев покинул мой кабинет надворным советником, что соответствовало армейскому подполковнику или флотскому капитану второго ранга, да к тому же директором института связи при моем комитете. Правда, этот институт ему еще предстояло создать, но я был уверен, что Евгений справится, причем сравнительно быстро. Герца ему в замы по науке, а Попова… даже не знаю. Он с момента первого сеанса связи возился с каким — то устройством на металлическом порошке, пытаясь заменить капризный кристаллический детектор. Ладно, пусть становится завлабом и продолжает исследования. Может, в конце концов и выйдет что — нибудь дельное.
Уходя, Колбасьев не забыл поздравить меня с недавним рождением второй дочери. Я поблагодарил, причем искренне. С одной стороны, дочь — это не наследник, но этот пункт ныне уже не столь актуален. Мишка, по — моему, даже немного перестарался показывать всем, каким экстремистом он вырос, и теперь, к примеру, великий князь Михаил Николаевич считает, что даже я на троне все — таки лучше, чем если там окажется мой младший брат. И, с другой стороны, дочь хороша тем, что никакой гемофилии у нее в принципе быть не может, а этот вопрос меня все — таки беспокоил. Мне, кажется, удалось скрыть свое беспокойство от жены, но самому от него никуда не деться. Так что и всю ее следующую беременность придется чувствовать себя как на иголках — а вдруг, не приведи господь…
После вторых родов Рита восстановилась даже быстрее, чем после первых, и на ее фигуре (кстати, без всяких оговорок отличной) они никак не сказались. Правда, произошел небольшой такой, вполне терпимый сдвиг в психике. Он вбила себе в голову, что я могу переутомиться, и поэтому мне необходимо отдохнуть. Например, в Крыму. Или еще где — нибудь, но только не в Беловежской Пуще, потому что там зубры, они с рогами и могут затоптать, если на них охотиться. Поэтому мне лучше все — таки съездить в Крым.
— Нам, — уточнил я.
— Милый, ну куда же мне сейчас ехать — то, Свете всего два месяца! Нет, в ближайший год я из Гатчины никуда, так что езжай пока один.
— А в Черном море водятся акулы, — попытался отбрехаться я.
— Знаю. Они называются катраны, и отдельные экземпляры могут достигать метра в длину, но большинстве своем примерно сантиметров по шестьдесят. Кусаются только в том случае, если их схватить за хвост, но это очень непросто, они пугливые. В общем, не волнуйся, не съедят тебя эти морские хищницы.
— Тяжело иметь образованную жену, — вздохнул я. — Трудно вешать ей лапшу на уши. Но ведь если я уеду, ты тут вообще про распорядок дня забудешь? Вон, стоило мне задержаться на встрече с Победоносцевым, так ты с Юлей что — то до часу ночи обсуждала, а еще на меня киваешь, что я, мол, перерабатываю. Тебе тоже отдыхать надо.
— Так мы же не о делах беседовали! Точнее, о делах, но о наших. Юля, между прочим, в положении.
— И что, беседы на такие темы можно приравнять к отдыху? Учту.
Рита прыснула — наверное, представила, как мы с обер — прокурором Святейшего Синода глубокой ночью взволнованно беседуем о протекании беременности. Ну а я, раз уж с акулами у меня не прокатило, перешел к более весомой причине своего нежелания уезжать от семьи и работы.
— Вообще — то я не против смотаться в Ливадию на пару недель. Море там, солнце, пальмы…
— В Крыму они не растут, но ты продолжай.
— А вот и растут! Две штуки у второго подъезда Ливадийского дворца. Они в бочках, их на зиму внутрь убирают. Но все же ехать туда сейчас было бы не очень разумно — не нравится мне поведение дяди Володи. Они с полковником Секеринским явно что — то замышляют, ты оказалась права.
Вот такой аргумент сразу подействовал на мою благоверную, и наша беседа свернула в конструктивное русло.
— Тебе про них Ширинкин что — нибудь докладывал? — поинтересовалась Рита.
— Нет, но это еще ни о чем не говорит.
— Зато может на что — нибудь намекать. И вообще, раз уж такое дело, ты веди себя поосторожней. На следующей неделе вроде твою новую яхту на воду будут спускать — неужели присутствие императора там строго обязательно? Место же для покушения практически идеальное — толпа народу, большая и захламленная территория, беспорядок. Или ты считаешь, что его там не будет?
— Разумеется, дорогая! Мы же в России, откуда тут какие — то беспорядки? Они в Европе бывают, а у нас, если что — минуя все промежуточные стадии, сразу выдающийся бардак. Вот его я там не исключаю.
— Тем более. Может, эту яхту как — нибудь без тебя в воду столкнут?
— Увы, это будет неприлично. Но император там может появиться внезапно и неизвестно откуда, вот только… да, пожалуй, личина Андропова тут не годится. Старший механик тоже не подойдет, про этих типов Ширинкин знает. Остаются Шурик и Ржевский. Пожалуй, церемонию спуска украсит своим присутствием его нетрезвое благородие.
— Да уж, как это ты ухитряешься столь сильно благоухать перегаром, не выпив ни капли?
— Не скажу. Должны же у меня быть хоть какие — то маленькие секреты? Тем более что тебе их на практике применять точно не понадобится.
— Как знать, — вздохнула Рита.
— Если возникнет нужда, научу. И, кстати, твои девочки агентов Ширинкина знают?
Мы по инерции, да и из соображений конспирации продолжали называть служащих в Ритиной конторе девочками, хотя сейчас мужчин среди них стало даже немного больше, чем женщин.
— Не всех, но за теми, кто уже известен, я распоряжусь усилить наблюдение. Может, еще кто — нибудь засветится. Но все — таки, милый, может, про запах расскажешь? А маленькие тайны у тебя все равно останутся. Я, так уж и быть, могу разрешить тебе про первую любовницу мне не рассказывать, когда ты ее заведешь, а только начиная со второй. Ну, давай, меня же любопытство совсем замучит!
— Да ничего тут особенного нет! Один менделеевский студент проходил практику в Приорате, вот ему и поручили разработать рецептуру нового одеколона. Называется «Гвардейский» и дает стойкий аромат суточного перегара пополам с запахом лошадиного навоза. Когда личина Ржевского себя исчерпает, можно будет пустить продукт в свободную продажу.
— Мне тоже пузырек не помешает, причем еще при действующем Ржевском.
Моя будущая яхта «Штандарт», а самом деле пилотный экземпляр броненосного крейсера для действий на Дальнем Востоке, а со временем — и в Атлантике, все — таки получилась не совсем такой, как я ее заказывал. Произведя расчеты, Титов сообщил мне, что озвученное мной бронирование не позволит достичь ни требуемой скорости, ни дальности хода. Так что теперь двухсотмиллиметровый броневой пояс прикрывал только цитадель, а в оконечностях сужался и утончался до ста миллиметров. И бронепалуба имела восемьдесят миллиметров брони только в центре, но все остальное вроде должно было получиться как я и хотел.
Разумеется, до полной готовности кораблю было еще далеко, его предстояло довольно долго достраивать на воде. На мой прямой вопрос о сроках, то есть вступит ли «Штандарт» в строй летом следующего года, Титов ответил:
— К концу августа должны успеть, так что, скорее всего, будет он тебе именно летом. Ну или в самом крайнем случае в начале осени.
— И это самое, дядя Петя, — счел нужным добавить я, — ты все — таки выдели недельку на полное обследование в Александровском институте, могу даже специальный приказ написать. Все лица, представляющие хоть какую — то ценность для государства, обязаны это делать.
— Упрямый ты, Алик, всегда как клещ вцепляешься. Дней через десять после спуска пойду сдаваться твоим коновалам. Вот что ты только делать будешь, коли они меня там, здорового, как бык, насмерть залечат?
— Не волнуйся, дядя Петя, если пациент по — настоящему хочет жить, то медицина бессильна.
На самом деле, конечно, углубленное медицинское обследование прошли пока очень немногие. Если быть точным, то один Можайский. В другой истории он умер еще в девяностом году, но в этой продолжал жить, и мне хотелось, чтобы такое положение дел сохранялось как можно дольше. Бунге пока успешно отбрыкивался, ссылаясь на занятость, но в случае с Титовым я не собирался уступать. Просто потому, что помнил из прошлой жизни — он умер довольно рано, но вот когда именно и, главное, что тому было причиной — вот тут память мне ничего не говорила.
Ну, а Бунге, коли он так настаивает, пусть сначала завершит реорганизацию комитета министров, а потом, если успеет, ложится лечиться. Это его выбор.
Комитету министров я сдал в аренду Зимний дворец. Все равно он ни мне, ни Рите не нравился, и жить мы там не собирались. Почему не просто передал — а с какой стати я из личных средств вдруг кинусь оплачивать место работы правительства? Нет уж, на это должны идти бюджетные деньги. Мне же арендная плата лишней точно не будет, а то с финансированием Института связи уже предвидятся определенные трудности, да и жене тоже надо немного подкинуть в связи с появлением новых задач. И вообще, сообразил я, не помешает создать что — то вроде Четвертого главного управления минздрава СССР, то есть структуру, обеспечивающую поддержание здоровья первых лиц государства. И других, хоть и не первых, но очень важных. А то спохватываться, когда они уже того и гляди помрут, как — то не очень хорошо, существующая же сейчас некая «Инспекция врачебной части» при министерстве двора никуда не годится, а один Боткин от всех болезней даже меня не вылечит, не говоря уж о всех прочих. Блин, да у нас ведь даже никакого минздрава нет! Есть какая — то комиссия в МВД и довольно много всяких общественных и полуобщественных контор.
Да уж, вынужден был признаться самому себе я, император из меня пока получился тот еще. Мягко говоря, еще очень даже есть куда расти. Если, разумеется, на это хватит времени. Хотя, впрочем, всегда можно сказать, что отсутствие минздрава — это так, семечки. Вот если в преддверии войны под рукой вдруг не окажется министерства обороны, будет хуже. Значит, что? Бунге уже пожилой, так что мне придется самому быстренько составить список того, чего, с моей точки зрения, не хватает в комитете министров, и поручить Юрию Владимировичу Андропову лично отвезти бумаги в Зимний дворец.
     Глава 25 

Когда я весной девяносто второго года поручил полковнику Редигеру составить проект организации главного управления разведки и контрразведки, то, разумеется, не предполагал, что быстро получу желаемое. Все — таки это не такая простая задача. И, кроме того, в прошлой жизни я читал мемуары Редигера, из которых уяснил то, что автор — редкий педант и зануда. Но, как выяснилось, я его все — таки несколько недооценил. Он ухитрился провозиться с проектом год и три месяца, представив его только в июле девяносто третьего года. Причем мне было в общем — то не в чем себя упрекнуть — оплату я ему назначил не повременную, а сдельную. То есть он получил триста рублей аванса, а окончательный расчет предполагался после завершения работы. Две тысячи рублей, если мое величество сочтет написанное им приемлемым. И, в общем, я по прочтении этого документа именно к такому и склонялся.
Полковник показал себя умным человеком и не стал раздувать свой труд не только до размеров «Войны и мира», но даже до «Графа Монте — Кристо». Его доклад был примерно с роман Достоевского «Игрок», то есть довольно тонким. Правда, Федор Михайлович потратил на свое творение меньше месяца, а не год с лишним, но оправданием Редигеру могло служить то, что он писал сам, а Достоевский диктовал стенографистке, на которой сразу по завершении работы женился.
Неожиданности в документе начались сразу, еще во вступлении. Там Редигер, которого, кстати, звали как Можайского, то есть Александр Федорович, утверждал, что имеется настоятельная необходимость в специальном государственном органе, координирующем работу всех военных ведомств России, то есть армии, флота морского и флота воздушного. Он предлагал назвать эту контору «Комитетом государственной обороны» и подчинить ее непосредственно императору, который в случае войны автоматически становится верховным главнокомандующим. А само управление разведки и контрразведки должно стать подразделением вышеупомянутого комитета, ибо его деятельность не может быть ограничена только рамками армии либо любого из флотов. Ну, а дальше шел довольно подробный проект создания того самого управления. Правда, в нем иногда попадались незнакомые мне слова, но, с моей точки зрения, они документ не портили, а лишь добавляли ему академичности. В общем, я вызвал полковника на беседу, где почти сразу спросил:
— Как лично вы себе представляете персональный состав предлагаемого вами комитета?
Александр Федорович ответил без малейшей задержки:
— Драгомиров, Куропаткин, Милютин, Макаров, Можайский.
— И Редигер, — дополнил я. — Вы же понимаете, что организовывать главное разведывательное управление придется вам, и руководить им тоже?
— Да, ваше императорское величество.
— Еще один вопрос. Какой именно из Милютиных имеется в виду? Их много.
— Разумеется, Дмитрий Алексеевич.
— А ничего, что ему уже хорошо за семьдесят?
— Несмотря на возраст, Дмитрий Алексеевич сохраняет ясный ум и отменное здоровье.
Я кивнул, потому что помнил из прошлой жизни — Милютин дожил почти до ста лет, причем под конец ухитрился не впасть в маразм, то есть еще лет десять он точно проработает. А может, и все пятнадцать.
— Ну что же, мне остается надеяться, что проект организации Комитета обороны получится у вас несколько быстрее, чем этот.
— Да, ваше величество, я справлюсь за два месяца, ведь многое уже обдумано.
— Хорошо, за вознаграждением зайдите в бухгалтерию, сопровождающий покажет, где она. До свидания, причем, как я надеюсь, оно произойдет не позже названного вами срока.
Все правильно, подумал я после того, как Редигер ушел. В России сейчас действительно какая — то странная ситуация с высшим военным руководством. Военный министр морскому флоту не начальник. Воздушному тоже, так оно само собой получилось. Генштаба нет, есть только его академия. Хотя она скорее не его, а имени него. Верховный главнокомандующий отсутствует. Нет, я хоть и человек по натуре и образованию мирный, но даже мне ясно — тут что — то не так.
Правда, Редигер предлагает становиться верховным главнокомандующим мне. Ну и что? При необходимости я всегда смогу назначить первого заместителя и свалить на него ту часть своих обязанностей, в которой ничего не понимаю. Вон, в двадцать первом веке почти все президенты являются по совместительству еще и главнокомандующими, даже те, кто в армии отродясь не служили, а то и вообще женщины, и ничего. А император — он, по — моему, все — таки круче президента. Интересно, положена ли мне доплата за еще одну должность? С одной стороны, вроде как нет, а с другой — да что же это будет за верховный, на общественных — то началах? В общем, тут надо вдумчиво чесать в затылке.
Сразу после того, как началось какое — то движение по пути к военной реформе, немного прояснилось и в другой области, а именно — в земельном вопросе.
Тут, говоря образно, но нисколько при этом не преувеличивая, была полная задница. Суть ее состояла в том, что после реформы Александра Второго (чтоб ему на том свете икнулось, вредителю) у крестьян осталось даже меньше земли, чем было до нее. И за эти жалкие огрызки надо было еще и платить, причем непрерывно! А самих крестьян стало заметно больше, так что с каждым годом земельный вопрос только обострялся.
А это, между прочим, чревато. Среди причин практически всех революций одной из главных почти везде был нерешенный земельный вопрос. И не только в России, но у нас он имел особую остроту. Просто потому, что крестьян было много. И в процентном выражении, и в абсолютном тоже. Поэтому я, естественно, давно начал думать, что тут можно сделать.
Первый из путей, который сам собой приходит в голову — это организовать переселение крестьян куда — то. В Сибирь, например, или в Казахстан. Там тоже можно хозяйствовать, если не пытаться поднять всю целину разом, а делать все постепенно и по уму.
Так как это довольно очевидный выход из положения, то додумался до него не один я. Например, еще и Столыпин — правда, в другой истории. Так вот, его ошибок тоже лучше избежать. Главное — никакой кампанейщины! Иначе получим то, что что я изучал на уроках истории в двадцатом веке, а потом самостоятельно, просто ради интереса. То есть большинство столыпинских переселенцев из просто бедняков стали люмпенами. Нет уж, мне здесь такого не надо.
Я это понимал с детства второй жизни, и подготовку к будущей переселенческой программе начал еще в восемьдесят девятом году, во исполнение чего познакомился со студентом медицинской академии Прокудиным — Горским, который уже тогда увлекался фотографией. Правда, делать цветных снимков он, естественно, еще не умел, но я познакомил его с методикой последовательной съемки через три светофильтра. И предложил отправиться в хорошо оплачиваемую экспедицию через всю Россию аж до Сахалина в качестве фотографа.
Потом в Приорат был приглашен хоть и молодой, но уже достаточно известный писатель Антон Павлович Чехов. Он и без меня собирался как раз туда, именно на Сахалин, но я напел ему о своей огромной заинтересованности, предложил финансирование и фотографа в сопровождающие. С удовольствие бы отправил вместе с ним и стенографистку, но тогда у меня под руками подходящих кандидатур не было. Зато они есть сейчас — у Риты, так что посмотрим, может, что и получится. Чехов с Прокудиным скоро должны вернуться, вот тогда и появятся красочные буклеты о прекрасных пейзажах Сибири и Дальнего востока, тамошних плодородных землях и обо всем прочем.
То есть, как и любой порядочный проект, заселение Сибири и Дальнего Востока должно было начинаться с рекламы, причем поначалу неявной и неназойливой. Но даже если с ней у меня ничего не получится, то все равно я молодец.
Во — первых, Прокудин — Горский научился делать цветные снимки значительно раньше, чем в моем прошлом. И, значит, он успеет наделать их больше, за что история наверняка скажет ему спасибо. Ну и мне за компанию тоже.
А во — вторых, Чехов не простудился по дороге. Сказалось, наверное, то, что финансовых трудностей путешественники не испытывали. Глядишь, он и не умрет от туберкулеза так рано, тем более что Боткин ухитрился переманить в Александровский институт не только Роберта Коха, но и какого — то Пауля Эрлиха, который, по словам моего лейб — медика, тоже занимался изучением возбудителя туберкулеза.
Ясное дело, многие понимали, что земельный вопрос надо как — то решать, само собой тут ничего не рассосется. Иногда среди землевладельцев даже возникали разговоры на тему «лучше самим отдать часть, чем в конце концов потерять все». Впрочем, среди тех, кому действительно было чего отдавать, подобная точка зрения особой популярностью не пользовалась. У меня она тоже энтузиазма не вызывала, и вот почему.
Реквизиции — это вещь такая, их стоит только начать, а потом и пискнуть не успеешь, как у самого все реквизируют, и хорошо еще, если этот процесс пройдет мирно, но надежды на такую благодать немного. Нет уж, лучше пусть люди делятся землей или добровольно, или не совсем, но в рамках существующего законодательства. Да, но в последнем случае у них может остаться весьма сильное недовольство властью, этот самый финт с землей провернувшее, и его лучше или вовсе избежать, или, если так не получится, то перенаправить.
И тут очень ко времени был схвачен за загребущие ручонки Поляков, про которого мне докладывал Петр Маркелович. Взяли его с поличным, материалы были готовы заранее, так что банкиру завернули руки за спину и без особой вежливости препроводили в Петропавловку, где он просидел неделю. Я же все это время тренировался.
Рита мобилизовала троих театральных деятелей, и я под их руководством, напялив парадный мундир с орденами, до упора тренировал особое выражение лица и соответствующую ему манеру держаться. То есть мурло мое должно было являть собой смесь державности (я сам точно не знал, что это такое, но настаивал — она обязана быть) со спесью, а вообще у собеседника должно было складываться впечатление, что он передо мной насекомое. Которое совершенно не жалко раздавить без малейших угрызений совести.
Наконец наблюдавшая за тренировками Рита сказала, что у меня начало неплохо получаться.
После этого Поляков был наскоро помыт, чтоб не вонял камерными ароматами, слегка причесан и доставлен в Большой Гатчинский дворец. Побрить, правда, его забыли, так что он предстал перед моим величеством, словно какой — то Абрамович.
Разумеется, встреча произошла не в любом из кабинетов, а в полуподвальной комнате, которую я оформил в стиле своих представлений о соответствующих помещениях НКВД. Массивный стол казенного вида, привинченная к полу табуретка для допрашиваемого, решетки на маленьких оконцах под потолком, сейф в углу и телефон на столе. Поляков, кажется, впечатлился.
То, что ему теперь предстояло делать, причем на постоянной основе, особой сложностью не отличалось. Заметная часть помещичьих землевладений была не просто заложена, а перезаложена, и Полякову предстояло по дешевке скупать закладные, после чего проводить (через суд, естественно) конфискацию земли и втихую, не привлекая особого внимания, передавать ее мне. Кроме того, его банк должен был развернуть обширную программу льготного кредитования землевладельцев, причем в основном тех, которые этот самый кредит отдать не смогут ни при каких условиях.
Разумеется, в конце концов эти махинации вскроются, но мое честнейшее величество будет совершенно ни при чем. Русских землевладельцев грабили бессовестные Поляковы с характерной национальностью, вот и все. А император, только узнав об этом, естественно, тут же примет меры по дальнейшему недопущению.
Ясное дело, Поляков это тоже понял, поэтому начал вякать что — то насчет не таких уж бесспорных доказательств против него.
— Лазарь Соломонович, — брезгливо скривился я, — да с чего вы взяли, будто вас кто — то собирается судить? Удар с вами в тюрьме приключится, вот и все, что напишет в заключении тюремный врач. Правда, наверное, не один удар, а много. Проще говоря, забьют вас там ногами насмерть. Или вы думаете, что я позволю потом произвести хоть сколько — нибудь объективное расследование этого прискорбного события? Тогда вынужден разочаровать — его не будет.
— Неужели вы, ваше величество, пойдете на такое? — попытался изумиться Поляков, но как — то не очень убедительно. Он ведь наверняка неплохо разбирался в людях и ясно видел, что я не играю и действительно готов прибить его хоть прямо сейчас. Правда, не вышеописанным способом, а просто пристрелить, но вовсе не из — за гуманизма, а от лени. Ну не люблю я банкиров, тем более таких!
— Разумеется, а вот не надо воровать у меня. Тащили бы у своего брата, я бы вам и слова худого не сказал. Правда, за него поручиться не могу.
На лице собеседника что — то такое слегка промелькнуло — похоже, как мне и докладывали, его отношения с братом были далеки от сердечных.
— И вообще непонятно, чего вы кочевряжитесь, — продолжил я. — Вам тут светит уж всяко больше, чем вы собирались у меня попятить, неужели непонятно? Правда, придется поработать, так ведь это в вашей среде, насколько я в курсе, не зазорно.
— Ваше величество, но моя репутация!
— По — моему, вы ее сильно переоцениваете. Тут же дело не одним миллионом пахнет, кто вам за вашу, извиняюсь, репутацию хоть десятую долю таких денег даст? А вообще, конечно, я вас ни к чему не принуждаю. Перед вами абсолютно свободный выбор между работой на меня и возвращением в Петропавловку, где сегодняшним же вечером произойдет то, что я вам несколько минут назад описал. Могу предоставить четверть часа на раздумья.
Лазарь Соломонович согласился через полторы минуты, после чего в комнату зашел мужчина средних лет, одеждой похожий на преуспевающего стряпчего, а лицом на еще не родившегося Есенина. Это был один из подчиненных господина Ефимова.
— Познакомьтесь, пожалуйста, — предложил я, — с вашим новым личным секретарем, камердинером или еще кем — нибудь, пребывающим при вас неотлучно. Его задача состоит в том, чтобы убить вас, если появятся хоть малейшие признаки вашей ко мне нелояльности. Да, вам теперь, разумеется, будет запрещено покидать пределы Российской империи. В Польшу и Финляндию тоже нельзя. Если ваш сопровождающий исчезнет или, не приведи господь, умрет, то вы самое большее через несколько часов последуете за ним. Причем исполнителям будет приказано оформить это процесс по возможности более мучительно.
— А если он вдруг умрет от болезни?
— Будет именно то, что я сказал. Ведь господин Никольский с этого момента становится вашим служащим, а забота о работниках есть святой долг каждого предпринимателя, коим нельзя пренебрегать. Во всяком случае, вам. В общем, надеюсь, что вы сработаетесь. Да, кстати, у меня к вам есть еще одно предложение. Ведь ваш московский резиновый завод, мягко говоря, не радует особой прибылью? Так вот, я готов войти в долю и назначить своего управляющего, который наверняка сможет сильно повысить рентабельность производства. Причем в договоре можно будет прямо написать, что я начну получать свою долю прибыли только после того, как ваша вырастет вдвое. Зачем мне это понадобилось? Да уж не из — за дивидендов, хотя, наверное, и они лишними не будут. Просто меня перестало устраивать сотрудничество с «Треугольником». Качество у них хромает, а повлиять на руководство не так просто, завод — то американский.
Что меня удивило, тут Поляков согласился сразу, и я закончил беседу на оптимистической ноте:
— До свидания, Лазарь Соломонович. Жду от вас впечатляющих результатов.
Разумеется, я не надеялся, что этот тип вот так прямо возьмет и всю оставшуюся жизнь будет честно пахать на меня. Нет, он осмотрится и наверняка попытается как — то соскочить с крючка. Но ведь не сразу же! Наверняка успеет сделать немало, прежде чем получит свою заслуженную пулю в затылок за нелояльность. А уж после этого резиновый завод будет нетрудно прибрать в полную мою собственность.
     Глава 26 

Как я уже упоминал, с орденами у меня было неплохо, хотя, конечно, до Брежнева, например, еще было куда расти. Однако большинство из них я надевал только два раза в год, появляясь на публике при полном параде, а в остальных случаях обходился одним Владимиром четвертой степени. Просто потому, что он, во — первых, был действительно мой, а не всученный месячному Сашеньке Романову еще до моего появления в этом мире. А во — вторых — единственный, полученный за дело, а не просто так.
Однако летом девяносто третьего года возник риск заполучить еще экземпляр, предназначенный лично мне, причем, в отличие от Владимира, один из высших. Правда, не наш, а английский.
Королева Виктория захотела принять меня в орден Подвязки и лично вручить знак его отличия, как это было положено по статусу. Но так как она не была до конца уверена, что я его приму (все заинтересованные лица уже знали, что Александр Четвертый личность довольно своеобразная), то предварительно организовала утечку о намерениях через жену своего сына, сестру вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Ну, а маман, ясное дело, тут же поставила в известность меня.
Для беседы с ней мне пришлось ехать в Питер, в Аничков дворец.
— Как вы считаете, принимать мне орден — то? — на всякий случай поинтересовался я у маман после дежурных вопросов о ее, Ксении и Ольги здоровье.
Императрица аж задохнулась от возмущения.
— Алик, ты часто бываешь совершено несносен, — сообщила она мне.
— Знаю. Так что, не брать?
— Ты сошел с ума? Кавалерами этого ордена были все русские императоры, начиная с Александра Первого! Отказываться от такой чести невозможно.
— Рад за них, но это еще не причина и мне тоже следовать их путем. А насчет невозможности — не сказал бы. Мало ли, вдруг он по цветовой гамме с моим «Владимиром» плохо сочетается? Приглашу художников, они мне мигом и не такое обоснуют, особенно если на гонорар не поскупиться. Или попрошу духовника запретить мне брать в руки басурманскую цацку, ибо на ней наверняка нарисовано что — нибудь не очень православное. Должна же от него, долгогривого, быть хоть такая польза, в конце — то концов.
— Алик, ну ты можешь хоть иногда говорить серьезно?
— Да я в общем — то и сейчас почти серьезен. Короче говоря, меня интересует — дает ли этот орден какие — нибудь преимущества и не накладывает ли он на меня дополнительных обязанностей? А уж потом можно будет решить, брать или не брать этот самый знак имени детали женского туалета. Как его там — орден Прокладки?
— Подвязки, дорогой сын, — тяжело вздохнула вдовствующая императрица. — Я даже сама начала сомневаться, стоит ли тебе его принимать. А вдруг ты и перед Викторией что — нибудь похожее ляпнешь? Обязанностей же особых членство в этом ордене на тебя не накладывает. Привилегий тоже не дает, просто так принято. И, кстати, чтобы ты больше с названием не путался, вот тебе история его возникновения.
Далее маман поведала, что очень давно, в середине четырнадцатого века, король Эдуард Третий танцевал на балу с графиней Солсбери. И у нее, значит, в процессе танца отвалилась та самая подвязка. Толпящийся вокруг народ заржал, но король поднял подвязку и со словами «пусть стыдится плохо подумавший об этом» привязал поднятое себе на ногу. Его слова и стали девизом нового ордена.
— Очень познавательно, — кивнул я, а сам подумал, что теперь, пожалуй, вероятность запутаться в названии только повысилась. Ибо подвязка, насколько я в курсе — это такая хреновина, при помощи которой чулки крепятся к поясу. Чтобы она упала, ее надо специально оторвать, ведь у нее же две точки крепления — сверху и снизу. А вот прокладка выпасть может только так, особенно если на даме нет трусов.
В общем, маман меня почти убедила, и по дороге домой я пришел к выводу, что, пожалуй, ненадолго смотаться в Лондон действительно не помешает сразу по нескольким причинам.
Во — первых, хамить следует только тогда, когда это принесет заметную пользу. В отказе же от ордена таковой вроде не просматривается, зато он точно покажется всей Европе откровенным хамством.
Во — вторых, королева Виктория — личность исторического масштаба. В отличие от, скажем, меня, про которого еще ничего толком не известно, в ее честь точно назовут целую эпоху. А бабушка уже старая, сравнительно скоро помрет. И что же тогда, я в свое время не смогу похвастаться перед внуками, что имел счастье лобызать ручку самой королеве Виктории? Нет, такого шанса упускать нельзя, ибо всего через семь лет на английском троне окажется ее сын Эдуард. Ну не его же потную лапу целовать, в самом деле!
И, в-третьих, поездку можно будет использовать для проведения небольшой рекламной кампании. Взять с собой недавно прошедший испытания новый автомобиль, который, в отличие от собранных на коленке предшественников, уже можно производить серийно. Мотоцикл с дельтапланом тоже не помешают. Велосипед ее величеству, пожалуй, уже поздно, возраст не тот. Хотя, если какое — нибудь местное медицинское светило заявит о его пользе для здоровья… в общем, надо узнать, сколько сейчас берут их медицинские светила, а потом решать. Если удастся всучить королеве хоть что — нибудь, это может спровоцировать в высшем свете Англии повышенный спрос на мою продукцию.
Наконец, в Лондоне я не бывал ни в одной из жизней, а город, говорят, все — таки довольно интересный. Там даже метро есть.
Первым, кто узнал о моих планах посетить Англию, была, естественно, Рита.
— Ну, раз уж в Крым не хочешь, то немного отдохни в Лондоне, — вздохнула жена. — Только, может, не будешь брать с собой мотоцикл?
Почему — то супруга из всей моей техники самыми опасными считала мотоциклы. Когда я летал на дельтапланах, она почти не волновалась.
— Нет, взять надо обязательно, но я обещаю тебе не садиться за руль без полного комплекта защиты. Если бы тогда она на мне была, то максимум, что мне грозило бы при падении — это пара синяков.
— Ладно, что с тобой сделаешь, но только учти. Если опять там разобьешься, в тот же день возьму кувалду и лично все оставшиеся мотоциклы уничтожу. Хотя… она же, наверное, тяжелая… тогда сожгу их, вот. Разведу прямо во дворе большой костер и сожгу. Кстати, тебе там ничего не угрожает? А то мало ли, сумасшедшие везде есть.
Я на эту тему уже думал и пришел выводу, что англичанам совершенно не нужно, чтобы меня прибили прямо сейчас, да еще у них. Учитывая, что после моей смерти править будет Рита в качестве регентши при Мишке, это чревато войной, причем не только с Россией, но заодно еще и с Германией, а к такому англичане пока не готовы. Принимая же во внимание, что всякие революционеры, обитающие в Лондоне, известно кем финансируются, то они тоже не станут проявлять излишней активности. Но, правда, остаются наши. Однако тут надо распустить слухи, что ежели со мной в Англии хоть что — нибудь случится, то оба английских клуба, в Москве и в Питере, будут немедленно разграблены и сожжены разъяренной толпой. Собрать ее труда не составит, здания эти отнюдь не бедные, там наверняка найдется чем поживиться. А потом толпа займется членами тех самых клубов, ибо они тоже далеко не нищие.
Все это я и рассказал жене, уточнив, что часть работы по распространению слухов ложится и на нее.
— Слухи — это понятно, — кивнула Рита, — но ты там, пожалуйста, веди себя поосторожнее. И не только в смысле покушений. Тебе там вполне могут попытаться кого — нибудь подложить.
— Пусть пытаются, все равно у них ничего не выйдет, у меня ты есть. Потерплю как — нибудь пару недель. К тому же англичанки почти все страшные.
— Ничего, ради тебя могут найти кого поприличнее, да потом еще причесать и подкрасить. Причем вовсе не обязательно, чтобы эти мерзавки с тобой спали. Для компрометации хватит и какой — нибудь двусмысленной сценки, а ее при желании не так трудно подстроить. В общем, будь внимателен.
Тут ее, видимо, осенило, и она с заговорщическим видом предложила:
— Знаешь что? А возьми — ка ты с собой Малю! Могу дать ей в сопровождающие еще одну, а то и двух девушек, чтобы ситуация выглядела не столь вызывающей.
С моей точки зрения, уехать от законной супруги сразу с тремя девицами выглядело более вызывающе, чем с одной, но возражать я не стал. В конце концов, Рите виднее. Но только зачем все это?
Так я жену и спросил.
— Твоему кузену Сергею надо немного поревновать, — объяснила мне благоверная. — Потом, когда точно выяснится, что никаких поводов для ревности не было, его чувства к Мале только окрепнут. Кроме того, Матильде не помешают знакомства в Великобритании. А в том, что они там у нее появятся, причем при минимальных с ее стороны усилиях, я не сомневаюсь. Ну и опять же девочка она опытная, наблюдательная, и если тебе там попробуют устроить какую — нибудь сомнительную ситуацию, сможет заметить ее признаки заранее.
Ясно, подумал я. Жена, хоть и верит мне, но все же ничего со своим волнением сделать не может. А вдруг меня вдали от родины все — таки потянет налево? И вот, значит, девочки нужны в том числе и для наблюдения за моим «облико морале». Причем именно три, для надежности, вдруг одна Маля чего — нибудь не заметит или не пожелает заметить. Да ладно, пусть наблюдают, от меня не убудет.
Сразу после жены о моем предстоящем путешествии узнали Рогачев и Ширинкин, а потом настала очередь министров иностранных дел и двора. А как вы хотите — чтобы император ездил по заграницам свободно, подобно какому — нибудь народовольцу? Так не бывает, по крайней мере в девятнадцатом веке в России. Мне, например, уже через день представили на утверждение примерный план поездки, их коего я с изумлением узнал, что еду в Лондон через Вену. Потом Берлин, из него в Париж, и наконец через Кале в Англию.
— Господа, — удивился я, — у вас как с географией? Что за странные зигзаги вы мне предлагаете выписывать? По — моему, кратчайший маршрут — это Питер — Берлин — Гамбург — Лондон. Ну или на корабле от нашей столицы до английской. При чем тут какая — то Вена, а уж тем более Париж?
— Ваше величество, — начал было Воронцов — Дашков, — традиции европейской дипломатии требуют…
— Не припоминаю я, чтобы они от меня что — то этакое требовали. Поэтому перед вами, господа, стоит задача обосновать именно тот маршрут, который я вам только что обозначил. Про Париж могу немного помочь — дело в том, что реорганизация охраны моей персоны еще не завершена, и до окончания этого процесса посещать такие опасные места, как Париж, мне не позволяет осознание своего долга перед Россией. Если меня там убьют, что будет делать безутешная страна? А с того дня, когда там стреляли в моего незабвенной памяти деда и не попали только чудом, количество русских экстремистов в Париже существенно возросло. Они там, похоже, специально разводятся. Если лягушатники возмутятся, передайте им список наших революционеров, в данный момент обитающих во Франции, он есть в канцелярии моего комитета. А с Австрией решайте сами. Можете даже написать правду — я не собираюсь встречаться со столь неблагодарной скотиной, коей является Франц — Иосиф. Имеется в виду его поведение во время Крымской войны. Вот когда на трон в Австро — Венгрии сядет кто — нибудь не столь себя запятнавший, тогда и съезжу в Вену. Пока же и обычной дипломатической переписки более чем достаточно.
По выражению лица Гирса было отлично видно, что он сказал бы, имей в характере хоть немного больше решительности. Оно, это выражение, не просто говорило, а прямо — таки верещало «ваше величество, ну так же нельзя!!!».
— Можно, Николай Карлович, можно, — попытался я успокоить трепетную душу министра иностранных дел. — Вы, главное, на объеме обоснования не экономьте, и на возвышенности слога тоже. Чтоб, значит, в Вене разобрались, чего вы им понаписали, как раз к моему возвращению из вояжа.
Я пустился в путь первого августа. В Берлине ненадолго задержался, где побеседовал с Вильгельмом, передал ему приглашение погостить и личное письмо от Риты, где моя благоверная просила обратить особое внимание на охрану Георгия и его жены.
— Ты, значит, еще не имел счастья лично встречаться с бабушкой Маргариты? — усмехнулся Вилли. — Непорядок, при ее дворе уже успели отметиться все монархи Европы, включая болгарского князя.
— Ну так я?то ей не какой — то там болгарский князь.
— Это понятно. Кстати, мне кажется, что с тобой будет искать встречи моя мать, она сейчас в Лондоне. Предупреждаю в порядке соболезнования — заболтать она может кого угодно, у нее к этому талант, в этом со мной многие согласны.
— А я могу послать. Тоже, судя по отзывам, неплохо получается.
— Куда? — не понял кайзер.
Так как он в общих чертах знал русский язык, то мне не составило труда объяснить, какой именно адрес имеется в виду.
— Пожалуй, сначала послушай, — заржал Вильгельм. — Чтобы не было повода подозревать тебя в невоспитанности. И, как мне тут недавно шепнули, ты наконец — то помирился со своей матерью?
Сказано это было хоть и с тщательно скрытым, но все же заметным беспокойством. Ибо германофобство вдовствующей императрицы для него тайной не являлось, и то, что она успешно капала на мозг Александру Третьему о невозможности иметь дело с пруссаками — тоже.
— Не волнуйся, Вилли, — улыбнулся я, — она не могла меня ни в чем убедить даже тогда, когда я был всего лишь несовершеннолетним великим князем, тем более не сможет и сейчас. А польза от нее может быть, так зачем ее упускать?
— Хм… возможно. Ну ладно, счастливого пути! После Рождества, пожалуй, приеду к тебе полетать на дельтаплане, Лилиенталю я пока не очень доверяю в смысле надежности. Да, чуть не забыл. Ты не против, если я возьму с собой одного отставного генерал — лейтенанта? Его зовут Фердинанд фон Цеппелин, и он летал на аэростатах еще во время гражданской войны в Америке, а сейчас заинтересовался дирижаблями.
Я, конечно, ответил согласием, а то ведь уже начинал потихоньку беспокоиться — куда же пропал знаменитый граф Цеппелин? Пора ведь ему уже прорезаться, пора.
За четверо суток, проведенных в Англии, она сама и ее лорды пополам с сэрами и ледями надоели мне хуже горькой редьки, а Лондона я так практически и не видел. Зато королева Виктория неожиданно оказалась очень интересной собеседницей, и я подумал, что, пока она жива, любые телодвижения, могущие быть как — то связанными с Англией, надо делать очень осторожно. А вот когда на трон взгромоздится ее престарелый сынок, другое дело. То, что на гиганта мысли он не тянет, было видно даже мне, а Маля дополнила мои наблюдения тем, что Эдуард еще и неисправимый бабник.
— Ты что, уже успела? — удивился я.
— Нет, что вы. Но Тамаре явно светит, и надо подумать, под каким предлогом она сможет часто посещать Англию.
Мой автомобиль Виктории очень понравился, и я ей его подарил, причем с небольшим велосипедом в багажнике. А мотоцикл и дельтаплан продал, причем за цену, в полтора раза превышающую себестоимость всего привезенного в Англию набора техники. Кроме того, остающийся в Англии представитель Бари еще до моего отъезда успел набрать неплохой портфель заказов.
С матерью Вильгельма Викторией мы тоже встретились. Я выразил сожаление, что Маргарита из — за необходимости заботиться о малолетних дочках и прочих государственных обязанностях не может в ближайшее время приехать ни в Германию, ни в Англию, и пригласил даму в Россию. Виктория обещала непременно воспользоваться моим приглашением, но по ее кислой физиономии было видно, что спешить она совершенно не намерена.
Ну, а я сразу после этой беседы в последний раз сел за руль бывшего своего автомобиля и потихоньку, чтобы не отстал конный эскорт, доехал до порта, где меня ждал крейсер «Память Азова».
     Глава 27 

Первое, что мне сообщили по возвращении из Лондона в малом секретариате (то есть, по сути дела, в бюро пропусков Гатчинского дворца) — полковник Кондратенко подал прошение о высочайшем приеме. Да, подумал я, пора бы ему и доложить, что получилось с батальоном особого назначения, который уже полгода как доведен до штатной численности и сейчас базируется в Ропше.
— О срочности он ничего не говорил? Тогда запишите его на послезавтра, двенадцать часов. И подготовьте для него документы на желтую карточку.
Постоянные пропуска во дворец были трех видов. По красному можно было пройти только в Кухонное каре. По желтому — везде, но в особые зоны, то есть гараж и Арсенальное каре — с сопровождающим. И, наконец, обладатели зеленых карт могли перемещаться по дворцу без ограничений. Никаких исключений не предусматривалось — даже у нас с Ритой были зеленые карты. Правда, с золотым тиснением по краям, что отличало их от всех прочих.
Это были не книжечки, а именно карты — то есть прямоугольники из цветного картона с текстом и фотографией, запаянные в целлулоид. Такого бардака, как при моих предшественниках, когда во дворец можно было пройти, не предъявляя вообще никаких документов, я допускать не собирался. И вообще, работы по ограждению периметра Гатчинского дворцового комплекса, то есть включая Приорат, нормальным забором уже начались.
Его императорского величества отдельный батальон особого назначения получился довольно необычным по нынешним временам. Он состоял из пяти рот — обеспечения, пулеметной, роты автоматчиков и двух стрелковых, вооруженных укороченными винтовками Мосина, то есть карабинами. Вооружение пулеметной роты состояло из четырех «Максимов» под патрон Роговцева и двух десятков пулеметов МРВ, то есть Мосина и Роговского с водяным охлаждением — тех самых изделий под пистолетный патрон, первый экземпляр которых вызвал у меня немалое изумление. Однако полковнику оружие понравилось, пулемет же с газоотводной автоматикой пока еще не дошел даже до опытной партии.
Правда, большое количество рот компенсировалось их невысокой численностью. Пулеметная рота имела численность восемьдесят человек, остальные — по девяносто пять.
— Ну и чем вы меня порадуете? — поинтересовался я у Романа Исидоровича, когда он зашел в мой кабинет на третьем этаже.
— Батальон в первом приближении боеспособен, ваше величество, — заявил полковник. — Результаты учений позволяют утверждать, что в обороне он может успешно сражаться против обычного полка. Вот в наступлении — пока нет. Не хватает выучки, и нужна хоть какая — то артиллерийская поддержка.
— Пушки Барановского вас не устраивают?
— Нет, с ними недопустимо снижается подвижность, особенно в сложных условиях.
— Так ведь хозвзвод роты обеспечения у вас тоже на повозках.
— В случае экстренного марша он может и отстать, ничего страшного. Но если к началу боя не подойдут пушки, то зачем они тогда вообще нужны?
— Логично. Значит, вам не помешают переносные орудия, не снижающие мобильности пешего подразделения. Ладно, над этим я подумаю. Как у вас со стрелковой подготовкой?
— По сравнению со всей остальной армией — отлично.
— А по сравнению с идеалом? Под ним я подразумеваю офицеров Роговцева, испытывавших новые образцы вооружения.
— Так себе, — вынужден был признать Кондратенко. — Выделяемые на батальон патроны позволяют произвести в неделю пятнадцать выстрелов на человека. Как выяснилось, для подготовки хорошего стрелка этого недостаточно. В силу чего я приказал усиленно готовить тех, кто смог достичь приемлемых результатов на первых стрельбах, их примерно треть от общего числа, а остальные — кроме пулеметчиков, естественно — делают пять выстрелов месяц. В среднем.
Вот тут я решил, что надо показать, будто я слегка разозлился, хотя, конечно, это было не так.
— Роман Исидорович, предположим, что вы на завтрак ели капусту. Я — мясную котлету, а в среднем мы с вами кушали голубцы. Пять выстрелов месяц — это вместе с автоматчиками? Чему они смогут научиться, позвольте спросить? Ведь у автомата нет режима одиночного огня, а отсекать очереди по три патрона, небось, не все еще и умеют?
Я это ляпнул не просто так, а на основании собственного опыта. У меня в прошлом году на приобретение и закрепление соответствующего навыка ушло два рожка, то есть десятимесячная норма по меркам батальона, существующего всего полгода.
— Никак нет, ваше величество, все! Правда, многие не очень хорошо.
— Вот именно. И, значит, отныне вы обязаны при возникновении любых сложностей с организацией боевой подготовки немедленно подать письменный рапорт на мое имя. Например, сейчас настоятельно необходим документ о реальной потребности в патронах. Вот, возьмите.
Я достал из ящика стола небольшой штампик и передал его собеседнику.
— Что это?
— Печать, которую вы будете ставить на конверты с вашими рапортами. С ней они дойдут до меня с минимальной задержкой. И, пожалуй, раз в месяц не помешают личные отчеты о текущем положении дел. Сегодня у нас вроде двенадцатое августа?
Я глянул на лежащий под стеклом моего стола календарь.
— Значит, начиная с сентября, жду вас пятнадцатого числа каждого месяца в десять утра с докладом. Если какие — либо обстоятельства не позволят мне провести очередную встречу, я вас извещу заранее. Вы тоже, если у вас будет аналогичная ситуация. К сентябрьскому докладу прошу подготовить ваши соображения относительно формы одежды. Что в ней хорошо, что не очень, а что срочно требует изменений. Кроме того, к ноябрю продумайте, как будете развертывать свою часть во что — нибудь более крупное. Например, в бригаду, состоящую из трех батальонов, аналогичных вашему, артиллерийского дивизиона и отдельной роты связи. Для нее уже начинает делаться техника, но, чтобы узнать ее характеристики, нужно сначала подписать вот это — обязательство о неразглашении государственной тайны. И на пути от меня зайти в канцелярию Приората, где вам оформят допуск первого уровня. Выше него только нулевой, но пока он вам для выполнения поставленных задач не нужен.
Кондратенко подставил подпись за галочкой в документе и спросил:
— Ваше величество имеет в виду телефонные аппараты, могущие быть развернутыми прямо в поле?
— Да, но не только. Думаете, вы зря расписывались? Слушайте тайну. Недавно в России разработана аппаратура для беспроводной телеграфной связи. То, что предлагается для бригады, располагается на пароконной повозке и обеспечивает гарантированную дальность связи до ста пятидесяти километров. Ночью и без стопроцентной гарантии — до пятисот. Кроме того, скоро начнут производиться переносные станции с возможностью работы в телефонном режиме. Расчет — три человека, дальность — километров тридцать.
— Неужели это возможно?
— Еще как. После оформления допуска можете зайти в Институт связи, это такой длинный сарай рядом с Приоратским замком. Там командует Евгений Викторович Колбасьев, он вам объяснит и покажет все необходимое. Далее. Возможно, бригаде не помешают два — три дельтаплана, сейчас как раз подходит к концу разработка быстросборной облегченной модели, ее в разобранном виде смогут переносить четыре пехотинца. Правда, на небольшие расстояния, общий вес около восьмидесяти килограммов. И, наконец, вот что.
Я выложил на стол последний результат творчества Роговцева — увеличенную модель его пистолета по мотивам Макарова. Получилось что — то вроде АПС, только труба пониже и дым пожиже. Режима автоматического огня нет, в магазине двенадцать патронов, но зато сравнительно длинный ствол и деревянная кобура — приклад.
— Подумайте, кому оставить старую модель, а кого перевооружить этой. Патроны те же самые. Забирайте, это вам.
Когда Кондратенко ушел, я подумал, что все тайное когда — нибудь становится явным. И сейчас, похоже, подходит время для радиосвязи. Уже в конце текущего года, но в другой истории, Тесла запатентует свой передатчик, а Маркони заинтересуется беспроводной связью и через полтора года получит первые результаты. Правда, там Маркони занялся радиосвязью под влиянием статьи, посвященной памяти безвременно почившего Герца, а у нас он живехонек и плодотворно трудится в Институте связи, но мало ли. Вдруг на Маркони еще что — нибудь повлияет, итальянцы — они люди впечатлительные. Так что государственной тайной пусть остаются электрические схемы, а общие принципы пора уже патентовать. Причем вместе с рентгеновской лампой, прототип которой уже почти готов. Вот только как бы все это назвать? Пожалуй, самым естественным образом — икс — лучи, икс — лампа. Правда, согласно действующей русской орфографии этот самый «икс» будет читаться как «хер», ну да и хрен с ним.
А вообще, конечно, пора уже задуматься не только об опережающих патентах, но и том, что может ждать Россию в ближайшем будущем.
С японо — китайской войной все более или менее ясно — она, похоже, здесь начнется тогда же, когда началась в моей прошлой жизни, и будет протекать так же. Правда, последствия скорее всего будут другие, об этом я постараюсь позаботиться. А что у нас предвидится потом?
На востоке — боксерское восстание в Китае. Начнется оно в конце девятнадцатого века, а вовсю развернется в тысяча девятисотом году. Сейчас Россия тоже будет принимать участие в его подавлении, но я планировал слегка сместить акценты и основной упор сделать на обеспечение безопасности железной дороги. Ну зачем, скажите, русским войскам участвовать в штурме Пекина? Там и без них справятся. А вот сделать так, чтобы в районе прохождения железки остались только те китайцы, что работают на ее строительстве, а остальные разбежались — не помешает. То есть году в девяносто шестом надо потихоньку начинать вводить войска в Манчжурию. Заодно бригада Кондратенко приобретет там хоть какой — то опыт, который в дальнейшем поможет ей в войне с японцами. Ну, а в качестве переносной артиллерии придется, пожалуй, изобрести миномет. Самому, что ли, этим заняться, а то все приличные инженеры у меня наперечет и завалены срочными делами по уши. Хотя, пожалуй, именно по этой причине разработку миномета все — таки придется после кратких разъяснений, что я хочу получить, кому — нибудь спихнуть. Должны же у Роговцева с Мосиным быть хоть какие — то ученики или просто знакомые, способные потянуть такую задачу! А специально для меня есть проблема и поважнее. Какая? Расскажу чуть позже, когда займусь ей вплотную.
И почти одновременно с боксерским восстанием начнется кризис. Кажется, мировой, но в России его последствия будут усугублены еще и неурожаем. В борьбе с которым уже появился какой — то опыт, но теперь бороться придется еще и с экономическим спадом.
Я еще в прошлой жизни не больно — то верил, что кризисы происходят по каким — то объективным причинам — если, конечно, не считать таковой человеческую жадность. Ведь что такое экономический либо финансовый кризис? Это время, когда бедные становятся нищими, а богатые — сверхбогатыми. Назовите мне хоть какое — нибудь стихийное бедствие с таким избирательным воздействием, и тогда я, может, поверю в объективный характер экономических потрясений. Во время прошлой жизни я неоднократно наблюдал подобное своими глазами и твердо уверился, что принцип «кто с этого поимел, тот это и провернул» работает безукоризненно. Ради интереса можете почитать описание Великой депрессии конца двадцатых годов двадцатого века. Наверняка там вам встретятся слова типа «тысячи предприятий разорялись, и их акции продавались по цене бумаги». Ага, они все — таки продавались! Это означает, что их кто — то покупал, предварительно обрушив цену. В другие времена обрушению подвергалось что — нибудь иное — например, курс национальной валюты. То есть любой кризис, по — моему, начинается с того, что собирается группа достаточно богатых и влиятельных людей, и один из них вопрошает:
— Господа, не кажется ли вам, что эти, которые считают себя народом, последнее время слишком уж зажирели?
— Вы нам всякими прелюдиями мозги не полощите, — следует ответ, — здесь не дурней вас люди сидят и сами способны понять очевидное.
После чего начинается вдумчивое обсуждение последовательности действий. Причем одно из первоочередных — не скупясь, нанять экономистов, которые правдоподобно обоснуют, что кризисы происходят по объективным и не зависящим от конкретных личностей причинам.
Жаль, но я пока не знаю, кто именно получит наибольшую прибыль от скорого кризиса в Российской империи, но пора уже начинать думать о том, как это узнать. И о том, как свести к минимуму негативные последствия для моих предприятий. А в идеальном случае — получить какую — то пользу, ибо афоризм «если некое явление нельзя предотвратить, его надо возглавить» есть не абстрактная философия, а руководство к действию. Как, например, действовал Сталин во время упомянутой депрессии — она серьезно помогла ему в проведении индустриализации. Что означает — мне нужны собственные экономисты. А я пока знаю только одного — Судейкина, причем только по фамилии, без имени, отчества и сведений о квалификации. Да и то потому, что он не то родственник, не то однофамилец жандармского полковника Судейкина, убитого народовольцами в восемьдесят третьем году. Значит, надо искать еще, одного в любом случае будет мало.
Вздохнув, я взял лист бумаги, авторучку и приступил к раздумьям — с чего начать распоряжение о поиске квалифицированных экономистов. И куда его после написания отправить. Вообще в секретариат или сразу Столыпину, а копию — Бунге?
     Глава 28 

Пожалуй, теперь можно пояснить, чем же таким, более важным, чем миномет, я был занят во второй половине лета девяносто третьего года. Так вот, это самое важное шло под кодовым названием «ММ». Нет, я не начал строить усеченную финансовую пирамиду, хотя, пожалуй, и над этим не помешает подумать. Имелся в виду механический молоток. Или, другими словами, отбойный. Его, по — моему, в будущем году вроде должен изобрести какой — то американец, но у меня нет времени ждать. К тому же мой вариант явно будет лучше, потому как в двадцатом веке, в стройотряде, мне довелось таковым не только поработать, но и позаниматься ремонтом вышедших из строя в неумелых руках студентов молотков.
Дело в том, будущая транссибирская магистраль дотянулась уже до Красноярска, и началось строительство железнодорожного моста через Енисей. Это означало, что года через два, максимум через три дойдет очередь и до участка вокруг южного берега Байкала. Или немного в стороне от самого сложного участка, как Транссиб прошел во второй половине двадцатого века. Что так, что этак без тоннелей не обойдешься, а кто их будет пробивать? С рабочей силой в тех краях, мягко говоря, есть определенные трудности. И, значит, тех рабочих, которые все — таки есть, надо заранее снабдить хоть какой — то механизацией, а иначе раньше, чем через десять лет байкальский участок в строй не войдет, а вдруг война с Японией начнется до этого срока? Выиграть же ее без железной дороги будет гораздо труднее, чем без минометов.
Первым делом я попытался понять, какой отбойный молоток надо делать — электрический или пневматический. В двадцать первом веке большая их часть была с электроприводом, но зато в двадцатом, особенно ближе началу и середине — наоборот. Несложные подсчеты показали мне, что замахиваться на технические решения из двадцать первого века рановато. Мало того, что электрический отбойный молоток получался несколько тяжелее, так еще и существенно дороже! Нет уж, не будем забегать вперед прогресса, тем более что и денег у меня далеко не бездонный источник.
Второй вопрос, встающий сразу после того, как выбран тип молотка — это каким двигателем крутить компрессор. Поначалу я склонялся к паровому, причем не с прямоточным котлом, а с самым примитивным, в виде железной бочки с проходящими внутри нее трубами подогрева воды. Насколько я в курсе, такие котлы называются огнетрубными. Так как давление больше пяти атмосфер в таком изделии получить вряд ли удастся, хотя в паровозных котлах оно уже дошло до десяти, то размеры и вес компрессорной установки будут потрясать воображение. В две тонны точно не уложиться. Хорошо, если в три получится, но твердо рассчитывать можно на четыре — четыре с половиной. В принципе, ничего особо страшного в этом нет, строится — то железная дорога, так что пусть компрессор передвигается по рельсам. Зато с топливом не будет никаких проблем — дров на трассе достаточно, она там идет через тайгу.
Правда, есть еще один тип двигателя, подходящий для заданных условий. Это так называемый нефтяной калильный, в начале двадцатого века его часто ставили на трактора. По принципу работы он ближайший родственник тех моих движков, что стояли на первых дельтапланах, но конкретное исполнение сильно отличается.
Я старался получить приемлемую для летательного аппарата удельную мощность, для чего пришлось пожертвовать диапазоном рабочих оборотов, легкостью запуска и, самое главное, ресурсом. Если же не идти на подобные крайности, то получится тяжеленный мотор — почти тонна веса на пятнадцать — двадцать сил мощности. Зато он будет настолько примитивным, что обойдется даже дешевле аналогичного паровика. Просто потому, что ему не нужен котел. И работать он сможет на любой жидкости, которая горит. Наиболее дешевая из них — сырая нефть, но вообще — то в бак такому монстру можно заливать хоть подсолнечное масло.
Пожалуй, с таким силовым агрегатом компрессорная установка получится чуть тяжелее тонны, а это значит, что рельсы ей будут уже не обязательны. Тонну можно и вручную до строящегося тоннеля дотащить, особенно если снабдить ее колесами.
Правда, при всей его всеядности на дровах такой двигатель работать все же не может. Ну так мы железную дорогу строим, которая давно пересекла Волгу. И, значит, нефть с Волги по железке быстро попадет на строительство. Ну, а в самом крайнем случае прямо на месте из дров можно гнать скипидар, он тоже сойдет.
В ноябре при моем участии было проведено совещание, на котором следовало решить — по какому же именно маршруту магистраль пройдет от Иркутска до Култука. Вариантов к тому времени осталось три. Первый — то, что потом будет названо Кругобайкальской железной дорогой, то есть от Иркутска по берегу Ангары до станции Байкал, а потом по берегу Байкала до Култука. Второй — через Олхинское плато. Третий — вдоль берега реки Иркут.
По поводу этих маршрутов у меня давно сложилось мнение, что второй вариант наиболее предпочтительный. Просто потому, что я помнил — в конце концов Транссиб именно так и прошел. И зачем тогда, спрашивается, строить сверхдорогую Кругобайкальскую дорогу? Ведь когда в сорок седьмом году потребовался ее капитальный ремонт, вдруг выяснилось, что дешевле будет построить новый отрезок по второму варианту. Ясное дело, что именно поэтому он мне нравился больше двух других.
Кроме того, я помнил, что путь вдоль берега озера обойдется намного дороже, чем планировалось, и будет требовать постоянных ремонтов. Но только как убедить в этом участников совещания?
Разумеется, у меня имелся крайний вариант, заключающийся в том, что я грохну кулаком по столу и грозно вопрошу:
— Господа, я вам самодур или кто?! Трасса пройдет через Олхинское плато, и точка.
Но все же мне хотелось хотя бы попытаться обойтись без подобных излишеств, во исполнение чего за неделю до совещания в Гатчину прибыл инженер — путеец Савримович, проводивший разведу маршрутов всех трех предлагаемых трасс. Правда, сам он склонялся к варианту вдоль берега Байкала, но я надеялся его как — то переубедить.
— Ваше величество, — попытался он урезонить меня, — вариант через Олхинское плато обойдется дороже из — за на треть большей потребной протяженности тоннелей.
— Ничего, прокопаем. Я тут на досуге отбойный молоток изобрел, он должен заметно ускорить подобные работы. Хотите, покажу? Он рядом, в Приорате, это полторы минуты езды на автомобиле. А потом там же и пообедаем, в моем комитете неплохо кормят.
Отбойный молоток я проектировал сам, к компрессору тоже приложил руки, так что они получились быстро. А нефтяной двигатель делали выпускники из Императорского высшего технического училища, в двадцатом и двадцать первом веках известного как МВТУ имени Баумана. Я им нарисовал эскизы и объяснил принцип действия, а дальше они работали сами, при необходимости консультируясь у Луцкого, так что нефтяной мотор еще не вышел из опытной мастерской. Поэтому я приспособил к делу движки, снятые с дельтапланов по причине выработки ресурса. Почти все они были работоспособны — правда, могли в любой момент встать, но для компрессорной установки это не очень страшно. Когда очередной движок издыхал, его за пятнадцать минут меняли на следующий, и испытания отбойного молотка продолжались.
— Да, с таким механизмом долбить скальные породы выйдет и быстрее, и, возможно, дешевле, — согласился Савримович, лично опробовав новинку на кирпичной стене, по — быстрому возведенной специально для испытаний. — Возможно, вы правы, и путь через плато потребует меньших расходов.
— Даже если и нет, то в любом случае он будет готов быстрее, а это важнее потенциальной экономии. Тем более — интуиция мне подсказывает, что ее не будет.
— Ваше величество, вы серьезно?
— Болеслав Устинович, ну разумеется!
— Тогда, пожалуй, и я изменю свое мнение и с сего момента начну считать наиболее предпочтительным вариант через Олхинское плато.
— А с чего так, если не секрет? Вроде вы до сих пор в подхалимаже замечены не были.
— Но вы же сами сказали, что вам помогла интуиция! А как она у вас работает, я уже знаю на примере золотых россыпей Аляски. Горный инженер Извольский, работавший там первые полтора года, мой хороший знакомый. Да и вообще про это многие знают.
Кроме меня, мрачно подумал я. Чем в вообще в моей канцелярии занимаются, если до сих пор не смогли отследить подобные слухи? Пожалуй, надо будет еще раз повторить Петру Маркеловичу, что мелочей в его работе быть не может. Если ему не хватает людей или денег, помогу, но ситуация, когда я не знаю, что про меня, оказывается, рассказывают такие интересные вещи, никуда не годится.
После обеда мы вернулись в Гатчинский дворец, где я взял карту второго варианта трассы и поинтересовался:
— Болеслав Устинович, а почему перед самым Култуком предполагается сделать такой зигзаг? Вон, тут нарисована обычная дорога, и она идет почти прямо.
— Так получится слишком большой угол подъема, допустимый для шоссе, но недопустимый для железной дороги.
Я, разумеется, не помнил наизусть весь Транссиб другой истории, но все же пару раз ездил по нему, возвращаясь домой из Комсомольска — на Амуре, когда нелетная погода не давала воспользоваться услугами Аэрофлота. И что — то мне припоминалось, что первый после Байкала поворот идет вправо, а не влево, да и сам зигзаг совсем небольшой, а не такой, как тут нарисовано, поэтому заметил:
— Прикиньте, пожалуйста, объем земляных работ, потребных для того, чтобы железная дорога прошла более прямо. А я посмотрю, где можно быстро и не очень дорого заказать несколько экскаваторов, они в любом случае пригодятся.
— Они бы и на предыдущих участках пригодились, — счел нужным уточнить инженер.
— Знаю. Но там можно было обойтись и без них, что, собственно, уже и произошло. А приобретение не очень нужного скорее всего обернулось бы недостатком необходимого. Знаете, мне тоже иногда хочется всего и сразу, но я стараюсь сдерживать такие душевные порывы. И давайте подведем предварительный итог нашей встречи. Мне удалось убедить вас в перспективности прокладки трассы через Олхинское плато?
— Да, ваше величество.
После ухода инженера я впал в легкую грусть. Дело в том, что в прошлой жизни мне так и не удалось побывать на сохранившемся отрезке Кругобайкальской железной дороги, хотя хотелось. Сначала не давала работа. Потом, уже после выхода на пенсию, я стал немного посвободнее и совсем было собрался, но ехать помешал инфаркт. Только — только восстановился после него, прикинул стоимость поездки и убедился, что она мне вполне по карману и даже не придется обращаться за помощью к сыну, как на тебе — одним прекрасным утром на прогулке встретился Шахерезад.
Уже в этой жизни я тоже поначалу собирался съездить на Кругобайкалку, когда ее построят, и своими глазами поглядеть на этот уникальный комплекс инженерных сооружений, но я считал, что к тому времени буду максимум цесаревичем, да и то и не факт. Может, у Николая свой наследник появится. А оно вон как обернулась! Мало того, что я теперь император, так еще и вынужден был лично похоронить этот проект. Теперь Кругобайкальскую железную дорогу не смогу увидеть не только я, но и никто другой тоже. Прямо как в пьесе — «Не доставайся же ты никому!». Правда, я не помню, кто вложил эту фразу в уста своего героя — Шекспир или Островский. Но напрягать память лучше не по этому поводу, а попытаться вспомнить, в чьих проспектах я уже читал про экскаваторы. Кажется, упоминание о них мне попадалось, когда я выбирал поставщика для механизмов строящейся приоратской электростанции.
Через неделю в Америку, на завод «Бьюсайрус», был отправлен заказ на три паровых железнодорожных экскаватора, а я задумался о том, что моя осведомленность, мягко говоря, далеко не беспредельна. Я не имел ни малейшего понятия о том, что, оказывается, о моей роли в освоении аляскинских золотых месторождений известно остаточно широко. И о том, в чем именно она заключалась — тоже. Ладно, это еще не такой уж важный вопрос. Но чего я еще не знаю о том, что люди знают про меня? Вот это лучше выяснить побыстрее, а то как бы не пришлось услышать что — то вроде «Сан Саныч, а как такая — то проблема решалась в двадцать первом веке?».
После недолгих раздумий я сообразил, в чем тут дело — насторожившую меня тенденцию заметить было просто некому.
Рогачев собирал сведения в среде творческой интеллигенции и среди дипломатов, а по возможности — и за границей. Рита окучивала высший свет и, частично пересекаясь с Михаилом, часть интеллигенции тоже. Зубатов держал под контролем умонастроения рабочих и мелких предпринимателей. Крупных курировал Рыбаков, и он же недавно начал создавать группу, занимающуюся крестьянским вопросом. А тем, что происходит среди инженеров и ученых, по долгу службы не интересовался никто! И виноват в этом был, естественно, его величество Александр Четвертый. А кто еще? Это мое дело — сообщить подчиненным, что я желаю знать. Они, конечно, и сами могли бы проявить инициативу, но в данном случае не смогли. Может, создать еще какую — нибудь службу?
Дурак ты, Алик, с прискорбием вынужден был сообщить я самому себе. Старый дурак, хоть твоему организму и всего двадцать четыре года. Она у тебя уже давно есть. Называется — Императорский научно — технический комитет. Именно сам комитет, а не его канцелярия. В его задачи входит отслеживание наиболее перспективных научных и технических направлений, в том числе и путем промышленного шпионажа, подбор кадров и вопросы материального обеспечения направлений, признанных приоритетными. И как, скажите, это можно делать, не зная, о чем говорят и думают инженеры и ученые? Правильно, в лучшем случае так себе. Но председатель комитета, коего я лично глубоко уважаю и снимать совершенно не собираюсь, то есть Дмитрий Иванович Менделеев, к подобной деятельности органически не способен. Он даже простых жандармов, и то не любит. Значит, ему нужен толковый заместитель, а то ведь он уже жаловался мне на перегруженность делами комитета, мешающую его собственной научной деятельности.
И, похоже, тут всплыл еще один вопрос, а именно — отношение в обществе к жандармам. Мягко говоря, их не очень любят, а это, наверное, не есть хорошо. Но вполне объяснимо — созданием положительного имиджа жандарма никто не занимался, а вот в противоположном направлении давно и плодотворно работают всякие пострадавшие от них прогрессивные личности и примкнувшие к ним фрондирующие недоумки. И вопрос состоит вот в чем. Что лучше предпринять — попытаться изменить отношение к жандармам или создать какую — то новую организацию? К которой постепенно перетекут и функции, и лучшие кадры жандармского управления, а вот все прочие и дурная слава пусть лучше останется там, где были изначально.
Пожалуй, у меня даже есть кандидатура человека, способного все это провернуть. Правая рука генерала Бердяева и коллега Сергея Зубатова, Евстратий Павлович Медников. Созданная им московская школа филеров, как мне докладывал Сергей, была вне конкуренции не только в Москве, но и в России. А возможно, и во всем мире. Вот только, если его просто так взять и забрать в свое распоряжение, Бердяев может обидеться, да и Сергей вряд ли будет так уж доволен. Пожалуй, лучше вызвать в Гатчину всех троих, и пусть сами решают, кто из них станет председателем Комитета государственной безопасности.
     Глава 29 

Новшества бывают разные. Некоторые вводятся без всяких усилий, я в этом уже успел убедиться. Например, в преддверии прошлого нового года я поинтересовался на кухне, умеет ли тут кто — то готовить салат оливье. Я бы и сам его сделал, но меня останавливало отсутствие в продаже консервов с зеленым горошком, да и с майонезом в Российской империи конца девятнадцатого века обстояло не очень. Вместо него был какой — то майонский соус, но он даже на вид отличался от того, что я помнил с первого детства.
Так вот, мне ответили, что конкретно такой салат им неизвестен, но имя господина Люсьена Оливье, разумеется, знает любой уважающий себя повар. И хотя этот Оливье скончался десять лет назад, основанный им московский ресторан «Эрмитаж» по — прежнему процветает. Поэтому что прикажет мое величество — заказать упомянутый салат там, благо зимой его в принципе возможно привести из Москвы, или узнать рецепт и приготовить самим?
Я велел разузнать рецепт, но с готовкой не спешить, а то мало что тут у них получится с незнакомым блюдом. На все святки засесть в сортире — не самая лучшая идея. Пусть этот салат подается на каждый Новый год, начиная со следующего. За год его точно успеют довести до идеала, даже если поначалу что — то и пойдет не так.
И вот, значит, наступление нового, тысяча восемьсот девяносто четвертого года было отмечено появлением на нашем с Ритой столе легендарного советского салата. Правда, я почти не пью, так что уснуть мордой в нем для меня проблематично. Для Риты тоже. Кроме того, мы с женой не курим, отчего и тушить в салате бычки тоже не получится. Но зато этот оливье на вкус оказался ничуть не хуже того. Даже, пожалуй, немного лучше, несмотря на то, что вместо докторской колбасы там были раковые шейки и мясо рябчиков.
Но, к сожалению, далеко не все потребные реформы можно провести с такой легкостью. Например, если император изволит повелеть, чтобы к следующему Рождеству все земельные проблемы Российской империи были решены, то результат получится несколько отличный от желаемого. Проблемы где были, там и останутся, и хорошо еще, если к ним не добавится новых, но зато подданные убедятся, что ими правит дурак.
Летом девяносто третьего года я поручил Столыпину обдумать и представить мне соображения по поводу того, как можно хотя бы частично ослабить остроту земельного вопроса. И в конце января девяносто четвертого года Петр Аркадьевич принес мне довольно пухлую брошюру с изложением своей позиции по данному поводу.
Мда… а я?то, наивный, думал, что только в оставленной мной России «бешеный принтер» может выплевывать законы, для введения в жизнь которых не готово абсолютно ничего. Нет ни подзаконных актов, ни мыслей, что в них должно быть отображено, ни людей, которые обязаны всем этим заниматься, ни даже денег. Зато закон входит в силу с такого — то числа, и точка!
Прямо — таки хрестоматийным примером подобного была эпопея с введением водительской категории «М», то есть прав на мопеды. Даже через три года после того, как они стали обязательными, получить их было все равно невозможно. Что дальше — не знаю, меня там уже не было, я начал новую жизнь здесь. Но помню, что на неоднократные вопросы граждан о пресловутых правах «М» власти, не моргнув глазом, отвечали — а вы получайте любую другую категорию! Вот спасибо, а то мы бы без них не догадались. Правда, вопрос, а зачем вообще нужна была возня со специальными правами на мопеды, так и остался открытым. Неужели даже на такой хрени можно получить откат или что — то распилить? Скорее всего да, ибо за головотяпство никого не наказали.
Так вот, оказалось, что и в России конца девятнадцатого века может быть то же самое. Реформы Столыпина и в той истории отличались некоторой поспешностью, здесь же он вообще предлагал ликвидировать общины в течение всего трех лет. Возможно, потому, что был на одиннадцать лет моложе. Или сказалось то, что сейчас не было ни особых крестьянских волнений, ни Думы, с оглядкой на которую ему пришлось работать в другой истории.
Я вздохнул и рассказал Столыпину, как происходит процесс проектирования летательного аппарата. О том, что сначала я лично клею небольшую модель из бумаги для получения самого общего представления о том, как будущий самолет или дельтаплан поведет себя в воздухе. Если все в порядке, то заказываю в мастерских Приората модель в масштабе примерно один к десяти, но уже с почти всеми элементами конструкции будущего изделия. Продуваю ее в небольшой аэродинамической трубе (потому что большой еще нет), затем смотрю, как модель летает, и только после этого приступаю к детальному проектированию будущего изделия. Если эту последовательность нарушить, то результат может быть самый печальный. После чего вернулся к предмету разговора.
— У вас, Петр Аркадьевич, с мой точки зрения довольно интересный проект, но вот способ его реализации нуждается в небольшой корректировке. Зачем сразу принимать закон на государственном уровне? Я бы сначала посмотрел, что получится в масштабах одной деревни. Даже, пожалуй, не одной, а трех — четырех разных. Например, чтобы одна располагалась на государственной или лично моей земле. Вторая — на землях помещика, искренне сочувствующего идеям предлагаемой аграрной реформы. Вы же, вроде, землевладелец не из мелких? Ну или еще кого — нибудь найдите, если сочтете это необходимым. Третья — на земле человека, коему глубоко плевать и на реформу, и на вас лично, да и на меня тоже. И, наконец, существуют еще и монастырские земли, там тоже наверняка будут свои особенности. Потом, при необходимости внеся коррективы по результатам первого этапа, можно будет переходить к следующему, уже в масштабах нескольких уездов. Кстати, на первых двух этапах надо будет твердо пообещать участникам эксперимента — все, что они приобретут в процессе него, так в их собственности и останется, даже если сам эксперимент будет признан неудачным. А вот если кто что потеряет, то потом ему это надо будет компенсировать, но сразу об этом ни в коем случае не объявлять.
— Почему?
— Если объявить заранее, то потерять могут решить многие и сразу всё — во всяком случае, так будет заявлено. Крестьяне в этом отношении не дураки, недавний неурожай это показал во всей красе. Например, на бесплатные обеды ломились даже те, у кого брюхо за столом не помещалось. А вот на уровне губерний компенсацию уже придется отменить, потому как казна не бездонная. Ну или оставить в сильно урезанном виде. Кстати, в губерниях реформу, по — моему, тоже лучше проводить не одновременно во всех. Тогда, если что — то вдруг пойдет совсем не так, как задумывалось, масштаб бедствия будет значительно меньше.
— В предлагаемом вами варианте сроки могут оказаться сильно затянутыми.
— Вот и составьте план — график, учитывая, что в европейской части России аграрная реформа должна начаться где — то весной девятьсот второго года, а закончиться в девятьсот седьмом. И желательно параллельно с ней запустить переселенческую программу, Транссиб к тому времени наверняка уже будет введен в строй на всем протяжении.
— В принципе начинать можно уже сейчас, предлагая к переселению места, где дорога уже есть.
— Нет, нельзя. Откуда крестьяне возьмут деньги на дорогу и обзаведение хозяйством на новом месте? Поземельный банк им на это ссуду не даст — нет положения, регламентирующего такие выдачи. Посадите кого — нибудь, дабы он прикинул, что тут можно сделать.
— Хорошо. Кстати, вы вроде искали толковых экономистов? У нас на примете есть один такой, Бунге его хорошо знает. Евгений Эпафродитович Картавцев.
Ну и ни хрена же себе отчество, подумал я. Кто это над его папой так поиздевался? Оказывается, не только в советские времена детям давали дикие погоняла (ну не именами же их назвать!) наподобие пресловутого «Даздраперма», то есть «да здравствует первое мая», но и раньше народ тоже неплохо отрывался.
— Кто он?
— Бывший управляющий Северо — западными дорогами, бывший директор Крестьянского поземельного банка, недавно отошел от дел. Писатель, правда не очень известный.
— Ох ты господи… ладно, запишите его ко мне на прием в ближайшее окно.
Когда Столыпин ушел, я позволил себе впасть в легкое разочарование. Ведь надеялся же, что он сможет придумать что — то пригодное к немедленному воплощению в жизнь! Но — увы. Такого, похоже, вообще не существует. Любое решение земельной проблемы будет иметь серьезные отрицательные последствия. Положительные, наверное, тоже, но так прямо сразу не скажешь, которые поначалу перевесят. А это важно, потому как до того момента, когда начнут работать те самые положительные, можно просто не дожить.
Для примера рассмотрим самый простой вариант типа «отнять и поделить». То есть забрать землю у помещиков и раздать ее крестьянам. Во время революции это, наверное, возможно, но в любое другое время помещики, коих притеснили всех разом, мигом объединятся и постараются урыть инициаторов столь, с их точки зрения, грабительских новаций. Причем это будет сразу, тогда как все положительные стороны подобной реформы если и проявятся, то сильно потом.
Предположим, что недовольство землевладельцев удастся как — то погасить. Террором, подкупом, сладкими обещаниями огромных дивидендов в светлом будущем — неважно. Итак, они молчат в тряпочку, хоть это и ненаучная фантастика. Что, все сразу станет хорошо?
Да вот ни хрена. Сейчас помещики, получая плату за аренду крестьянами своей земли, участвуют в товарно — денежном обороте. То есть что — то на полученные деньги покупают. Если крестьяне им не платят, а просто обрабатывают еще и их землю, то помещик продает выращенное там зерно и все равно потом тратит деньги. А что будет делать крестьянин, у которого надел вдруг увеличится почти в два раза — тоже продавать излишки? Ничего подобного, он их съест. Исполнит свою вековую и, кстати, вполне оправданную мечту — пожить не впроголодь, а хотя бы в минимальном достатке. А покупать он почти ничего не станет, ибо привык жить натуральным хозяйством. То есть товарность сельского хозяйства, и без того низкая, еще упадет, в чем нет ничего хорошего.
Ладно, предположим, что у нас море времени и мы можем подождать, пока на смену теперешним крестьянам придут их дети и внуки, выросшие в относительной сытости. Весьма относительной, кстати, то есть близкой к недоеданию. Может, они станут не столь консервативными? Очень даже может быть. Вот только их будет много, а земли сколько было, столько и останется. При сохранении теперешних темпов прироста населения самое большее через четверть века ситуация с недостатком пахотных земель повторится, только уже не будет помещиков, у которых можно что — то отобрать. К тому же не факт, что Россия сможет ждать так долго без революций и потрясений. А даже если она вдруг каким — нибудь чудом и сможет, то столько ждать не могу я.
И ведь это только один аспект, а их тут много. Вот, например, Столыпин вроде бы правильно подметил, что крестьянин по натуре своей собственник и желает именно сам обрабатывать свою землю, а не работать в коллективе на общей, как предлагают народники. И сделал из этого вывод, что никто не станет особенно радеть об общине, ибо она реализует именно коллективную форму использования земли. То есть общину, которую Петр Аркадьевич справедливо считал тормозом на пути развития сельского хозяйства России, якобы будет не очень трудно уничтожить.
Но это он явно зря. Крестьянин к ней привык, в ней жили его отцы и деды, это немаловажно. Несмотря на всю свою экономическую уродливость, она выполняет роль этакого местного собеса, то есть содержит больных и старых, если этого почему — то не могут делать их дети. А если община по факту исчезнет, то ее функции придется брать на себя государству. Или не брать, что чревато ростом социальной напряженности.
Более того, эта, блин, община дает своим членам иллюзию хоть и маленького, ублюдочного, но все же социального лифта. Мол, сейчас у какого — то мужика надел очень маленький, да половина его нарезана по неудобьям, это да. Но ведь не вечно же так будет! Надо как следует постараться, чтобы жена поскорее родила сына, а лучше сразу двух, и тогда при следующем переделе ему нарежут побольше.
Так — то оно так, но среднестатистический мужик обычно не принимает в расчет две вещи.
Во — первых, он не один такой умный, и жена есть не только у него. Трудиться будут все, и, соответственно, многие добьются результата.
А во — вторых, нельзя забывать о том, что внутри общины работает демократия. Не удивляйтесь — самая настоящая, со всеми присущими ей особенностями. Для России конца девятнадцатого века они выглядят так.
В любой деревне есть разгильдяи, которых хлебом не корми, а только дай выпить да хорошенько подраться после выпивки. Причем, что интересно, их все — таки кто — то кормит! Точнее, подкармливает и подпаивает. Кто же это там такой сердобольный? Да кулак, которого иначе еще зовут мироедом. И если на общем сходе по поводу очередного передела земли кто — то вздумает слишком уж активно качать права, да еще пытаться ущемить уважаемых людей, то в лучших традициях истинной демократии он сначала подавится своими зубами, потом будет долго залечивать переломанные вырванной из его же собственного забора жердиной ребра, а выздоровев, наконец — то поймет, куда он может засунуть свое неквалифицированное мнение, идущее вразрез с мнением большинства, которое уже все поняло. Если кулак умный, то в его деревне почти все понятливые, и демократия при переделе земли работает безукоризненно. Почти как в двадцать первом веке.
Однако если какой — то объект нельзя или очень трудно разрушить извне, можно попытаться изменить его изнутри, чтобы община со временем эволюционировала во что — то, напоминающее колхоз. Там у каждого крестьянина есть своя земля, которую никто не отнимает при переделах — это приусадебный участок. И есть общая, на которой он в режиме батрака работает за палочки трудодней. Вот на этой самой общей уже можно будет использовать и более прогрессивные агрономические приемы, и технику, а то ведь на личных участках не то что трактор — плуг многим не по карману! Сохой землю ковыряют и собираются так делать вечно.
Разумеется, далеко не все из вышеперечисленного я помнил из прошлой жизни. Просто уже потихоньку начала работать программа наблюдателей на местах. Мне же и в голову не приходило пытаться одновременно ввести ее по всей России! Серьезные новшества следует вводить постепенно. И одним из первых наблюдателями обзавелся Бежецкий уезд Тверской губернии. А что вы хотите — у меня же там аэродром, и я должен знать, что вокруг него происходит. Тем более что аэродром, в отличие от того, что в Залесье, настоящий, то есть на нем базируются настоящие самолеты. Их там уже целых две штуки, а летом девяносто четвертого года станет шесть. Это машины, в тридцатых годах двадцатого века известные как У-2, а в сорок четвертом году переименованные в ПО?2. У меня они пока идут под первым названием, то есть «учебный двухместный». Учебный — то он учебный, однако из него при необходимости получится неплохой бомбардировщик. Истребитель — вряд ли, некого пока истреблять из — за отсутствия авиации у всех вероятных противников. Впрочем, дельтапланы скоро появятся, а с ними, пожалуй, «У-2» справится без проблем. Вот только песню «мы выпьем раз, мы выпьем два за наши славные У-два» я сочинять не буду — ни к чему поощрять пьянство в авиации. Лучше нанять какого — нибудь поэта, свести его с композитором, материально простимулировать, и пусть пишут со всех сторон правильные песни. Так, где мой блокнот? Это задача для Рогачева, он знаком со всей питерской богемой.
Ну, а возвращаясь к земельному вопросу… на самом деле не все так уж мрачно. Дело в том, что демократия — это палка о двух концах. Она так устроена, что управление ей вполне может перехватить тот, у кого больше денег (а для деревенских масштабов много и не надо), кто лучше организован и более решителен. То есть надо не только писать проекты законов о расширении возможностей выхода из общины, но и готовить летучие отряды, которые будут последовательно посещать деревню за деревней. Связавшись с местными наблюдателями, командир отряда прикинет план и начнет действовать. И вскоре задешево перекупленные шестерки переломают все кости своему бывшему хозяину. Потом бойцы отряда кого — то из них по — быстрому лишат здоровья, а оставшихся спровадят на каторгу за нарушения общественного порядка, после чего воспрянувший духом и, главное, материально простимулированный электорат на общем сходе проголосует именно так, как надо. И на землях, ранее принадлежащих мироеду, начнет помаленьку расцветать его императорского величества колхоз имени какого — нибудь святого. Или просто страстотерпца, а то ведь, небось, святых — то на всех не напасешься. И вот уже этому колхозу можно будет передать земли, которые гнусный иноверец и космополит Поляков подлым обманом выцыганил у исконно русского, а потому несколько наивного дворянства. Кстати, именно в Бежецком уезде два кандидата на отъем земли уже есть, об этом в канцелярии позаботились сразу после принятия решения о строительстве там аэродрома.
Вот только эту часть реформы поручать Столыпину никак нельзя, тут нужен человек с несколько иным складом характера. И не из землевладельцев, чтобы в нем некстати классовая солидарность не пробудилась.
     Глава 30 

Жизнь, к сожалению, не всегда похожа на зебру. Да, после светлой полосы обычно следует темная, но что после нее снова пойдет светлая — это, увы, не факт, я про это уже говорил. Иногда наступает полоса беспросветно черная. И в августе девяносто четвертого года убедился, что такие случаи не единичны.
Сначала, как это и положено, полоса была светлой — дядя Володя надолго свалил в Париж, а отец Сандро, великий князь Михаил Николаевич, там вообще давно сидел и возвращаться в Россию в ближайшее время не планировал, то есть путаться под моими ногами в Питере они перестали.
Дальше — больше. Достройка якобы моей личной яхты, а на самом деле броненосного крейсера «Штандарт», была закончена, и начались сдаточные испытания. Поначалу они шли без каких — либо неожиданностей, но потом понемногу пошло.
Через неделю начался подозрительный стук в одной из машин, сделанных на Путиловском заводе. То, что в нем виноват вкладыш шатуна, удалось понять далеко не сразу. Потом пошли неприятности с котлами, хоть они были и импортные, аж из самого Парижа. Чтоб я еще что — нибудь у этого Никлосса заказывал? Да ни в жизнь.
Пришлось спешно вызывать Шухова, и с его помощью удалось как — то минимизировать постоянно появляющиеся утечки пара. Но Владимир Григорьевич сказал мне, что по — хорошему котлы надо бы менять на что — либо не столь прогрессивное, ибо горбатого могила исправит.
Титов спал с лица, он дневал и ночевал на «Штандарте», и, только — только все вроде начало налаживаться, как одним далеко не прекрасным утром у меня зазвонил телефон.
— Алик, что случилось? — обеспокоенно спросила Рита — мы с ней в это время завтракали. Да уж, догадаться, что новость не из хороших, по моему лицу было нетрудно.
— Титов умер, — буркнул я, отворачиваясь.
— Дядя Петя? — ахнула жена. — Да как же так, он ведь такой большой, сильный, здоровый…
— Вот так — вечером лег спать, а утром не проснулся. Наверное, сердце. Извини, дорогая, мне нужно позвонить в несколько мест.
— Конечно, Алик, я понимаю…
Рита отодвинула тарелку с недоеденной овсянкой. Похоже, у нее, как и у меня, аппетит пропал полностью. Титова она знала хорошо и очень уважала.
Первым делом я позвонил Столыпину и озадачил его организацией похорон, предупредив, что сам на них обязательно буду.
— Да, и еще свяжитесь с министерством двора — «Штандарт» ведь по их ведомству проходит? — и передайте, что его надлежит переименовать в «Петр Титов». Если кто вздумает возражать или даже просто решит выразить свое неудовольствие — немедленно доложить мне. Вылетят уроды из министерства впереди собственного визга, можете их заранее об этом предупредить.
Следующий звонок был Ширинкину, про организацию охраны на похоронах. Потом Черевину, про то же самое.
— Алик, я тоже приду попрощаться с дядей Петей, — сочла нужным уточнить жена.
— Согласен.
Затем последовал звонок Макарову. Его в кабинете на Опытовой станции не оказалось, но секретарь там был, и я велел передать, что жду Степана Осиповича в Гатчине. Следовало обсудить, кто теперь будет достраивать ледокол, полгода назад заложенный на Адмиралтейской верфи.
Вообще — то с ним теперь явно начнутся трудности, мрачно подумал я. Идеологами такого совершенно нового типа корабля были Менделеев и Макаров. Но, к сожалению, каждый по — своему представлял себе его особенности, из — за чего уважаемый академик и не менее уважаемый адмирал уже вплотную приблизились к тому, чтобы вдрызг разругаться. Пока за постройкой ледокола надзирал дядя Петя, это было еще терпимо, потому что он слушал обоих одинаково внимательно, но делал все по — своему. Однако теперь может получиться так, что корабль к моменту спуска на воду будет представлять собой гибрид ужа с ежом, а Менделеев с Макаровым к тому же времени от вежливой ругани дойдут до таскания друг друга за бороды.
Но я всегда считал, что безвыходных ситуаций в природе не бывает, поэтому снова снял трубку телефона прямой связи с секретариатом.
— Петр Аркадьевич? Извините, сразу не сообразил, поэтому дополняю. Вызовите ко мне Крылова, это заместитель Макарова по науке на Опытовой станции. Но неофициально и так, чтобы они с адмиралом не встретились в приемной. Скажем, завтра, в три часа дня.
Возможно, Крылов сможет заменить Титова хотя бы частично. Во всяком случае, он, пожалуй, даже меньше дяди Пети склонен прислушиваться к непрошеным советчикам, но отделять в их речах зерна от плевел умеет не хуже. И посылает тоже хорошо, причем не оглядываясь на чины, я сам слышал. Ну, а что он вчерашний студент и многим покажется слишком молодым для руководителя проекта… ничего, для этого есть я. Помогу. Кстати, а почему ледокол должен быть один? Логичнее было бы иметь их три — на Балтике, на Дальнем Востоке и на севере. Но три мне сейчас не потянуть по деньгам, так что Балтика пока обойдется. Вот только второй ледокол лучше заказать за границей — например, на верфях Амстронга или Крампа. А надзор за его постройкой возложить на Макарова. Менделеев же пока пусть занимается организацией производства пироколлодия, там еще конь не валялся. А потом, когда он разберется с промышленной химией, можно будет подумать и о третьем ледоколе, который будет построен уже по идеям Дмитрия Ивановича.
Только под вечер я освободился настолько, что появилось время задуматься на личные темы. Если не считать родственников, то в России было три человека, с полным правом общавшихся со мной на «ты». Кроме Юли с Матильдой, которые делали это, так сказать, в силу особых обстоятельств и сразу перешли к общепринятому обращению, когда обстоятельства изменились. Теперь таких людей осталось двое. Учитывая, что и Рогачев, и Зубатов старше меня, то не исключено — под конец жизни на «ты» меня будет называть только Рита. Вот ведь блин, и угораздило же залететь на такую должность, на которой и поговорить — то по — человечески почти не с кем!
Следующая полоса получилась какая — то неопределенная — я так и не смог решить, к добру или наоборот то, что стало происходить в Корее, Китае и Японии.
Первое время все шло примерно так, как я помнил из прошлой жизни. В июне в Корее началось восстание — не помню уж, кого против кого. Так как Корея официально считалась вассалом Китая, он ввел туда войска. Но так как эта же самая Корея ухитрилась каким — то образом оказаться связанной с Японией договором о взаимопомощи, японцы в порядке той самой помощи тоже ввели в нее свои войска, причем раза в три больше, чем китайцы. В Корее стало тесно и напряженно.
Китай попытался возмутиться по дипломатическим каналам — мол, договор — то договором, но где просьба правительства Кореи о военной помощи? Без нее же это просто агрессия, и ничего более.
«Просьбу вам?» — отозвались японцы. — «Не вопрос, сейчас будет». И по — быстрому устроили в Корее военный переворот. Новое правительство, естественно, в первую же минуту своей работы обратилось к Японии за помощью в изгнании из страны китайских агрессоров.
Все это прошло практически одинаково что у нас, что в другой истории — во всяком случае, насколько я ее помнил.
Но потом начались отличия.
Согласно моим сведениям из прошлой жизни, в конце июля китайцы должны были направить в Корею зафрахтованный английский пароход с войсками, а японцы — простенько и без затей его утопить. Затем расстрелять пытавшихся спастись вплавь китайцев, немного подождать, пока Англия объявит виноватым в инциденте Китай, и первого августа объявить ему войну.
Так вот, у нас ничего такого не было. Ни парохода, ни войск, ни расстрела, ни объявления войны. Вместо этого японцы в двадцатых числах августа объявили, что у них пропало какое — то неназванное плавсредство. Наверняка его захватили злые китайцы. Несмотря на то, что этот полумифический корабль фигурировал только в дипломатических нотах, а живьем его, по — моему, никто вообще не видел, англичане тут же подтвердили, что это есть вопиющее нарушение международного морского права. То есть стало ясно, что они гораздо более успешно, чем я, заранее договорились с японцами о том, кто какие куски Китая приберет к рукам по результатам войны. В общем, война была объявлена только первого сентября.
Я решил, что если задержка с этой войной означает также и задержку с русско — японской, то это хорошо. А если наоборот, то плохо. И назначил совещание по поводу того, что происходит на Дальнем Востоке, на одиннадцатое сентября.
Совещание началось с совместного доклада адмирала Макарова и морского министра Тыртова, смысл которого сводился к тому, что завоевание Кореи Японией представляет серьезную угрозу российским интересам на Дальнем Востоке. И, значит, оному надо по возможности воспрепятствовать. Как по дипломатическим каналам, имею в виду поддержку Германии, так, в самом крайнем случае, и чисто военной силой.
— Отдать японцам Манчжурию, по — вашему, будет лучше? — поинтересовался я у Тыртова, зачитывавшего доклад.
Вместо морского министра мне ответил его соавтор Макаров:
— А зачем им вообще что — то отдавать?
— Затем, — вздохнул я, — что они имеют силу, достаточную для того, чтобы забрать то, что им необходимо. Без колоний дальнейшее развитие Японии невозможно — во всяком случае, так там считают. И драться будут насмерть, до последнего солдата, они это умеют. А мы готовы защищать наши интересы в Корее или Манчжурии? Во сколько раз наша дальневосточная эскадра уступает японскому флоту?
— Его силы будут подорваны войной с Китаем, а нам поможет Германия, — не очень уверенно предположил Тыртов.
— Она нам что, даром будет помогать? Да и не верю я, что китайский флот нанесет хоть сколько — нибудь заметный урон японскому.
— Ваше величество, китайский флот и по общему водоизмещению, и по числу орудий, и по весу полного залпа значительно превосходит японский.
— Войско ацтеков превосходило по численности отряд Кортеса в сотни раз, но это не помешало ему завоевать Мексику, причем с весьма умеренными потерями. Как позже численное преимущество турок никогда не помогало им в боях против Суворова. Боюсь, что и здесь будет то же самое. А так как надо быть готовым к самому пессимистичному варианту, то предлагаю принять, что японцы утопят половину китайского флота, вторую половину возьмут в качестве трофеев, приобретут боевой опыт, но хоть сколько — нибудь значительных потерь не понесут. В таком случае наши морские силы там ничего сделать не смогут.
— Но нас поддержит Германия, — это уже Бунге. Он, кстати, за последние полгода сильно сдал. Похоже, Столыпину недолго оставаться главой секретариата. Скоро придется стать главой комитета министров.
— Просто так? Сомневаюсь. Что — нибудь да потребует за поддержку. Как говорил мой отец — у России всего два союзника. Ее армия и ее флот. С флотом более или менее ясно. Что может армия?
Мне ответил военный министр Ванновский.
— Пока не вошла в строй железная дорога хотя бы до Читы — только оборонять свои земли.
— На которые никто, кроме китайских бандитов, именуемых хунгузами, нападать не собирается. Понятно. Сколько времени потребуется для проведения мобилизации в Сибири и Забайкалье?
— Порядка полугода.
— За то время японцы не только разгромят Китай, но и успеют содрать с него внушительную контрибуцию. Даже не знаю, стоит ли эту мобилизацию вообще объявлять.
— Не стоит, — подтвердил мои сомнения Витте, — это не такое уж дешевое дело. В современных условиях интересы России можно обеспечивать чисто экономическими методами, без бряцания оружием. Самое большее через два месяца я буду готов представить вашему величеству детальный план. Такой срок мне нужен потому, что надо посмотреть, как станут развиваться военные действия в Корее.
У меня, честно говоря, по этому поводу сразу возникли серьезные сомнения. В другой истории Витте тоже обещал нечто похожее — мол, мы торговлей через порт Дальний за десять лет настолько разорим японцев, что им станет не до войны. В Токио, наверное, пришли к аналогичным выводам, после чего на всякий случай отобрали у России и Дальний, и Порт — Артур, и южную ветку КВЖД до кучи. Чтоб, значит, исчез соблазн кого — нибудь разорять.
На второй день совещания стало понятно, что все присутствующие (кроме меня) так или иначе склоняются к одному из двух мнений.
Первое — под предлогом защиты территориальной целостности и государственной независимости Кореи, а потом, чем черт не шутит, и Китая — вмешаться в конфликт, имея в виду, что захват японцами западного побережья Корейского пролива закроет российскому флоту выход из Японского моря. Ну и проход туда, ясное дело. Это крайне нежелательно, и такого надо не допустить.
Ага, я тоже в курсе, что лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным. Но, блин, как добиться такого результата?
И Ванновский, и Куропаткин с разной степенью убежденности утверждали, что российская армия ляжет костьми, но выполнит любую поставленную моим величеством задачу, однако по выражению их физиономий было видно, что особо сложных задач лучше не ставить. Немного пострелять, где это не приведет к серьезным последствиям — можно. Но воевать по — настоящему — упаси господь, только лечь костьми и получится. Эти люди почему — то считали, что японцам хватит демонстрации намерений, подкрепленных несколькими выстрелами в сторону потенциального противника.
Зато и Бунге, и Витте в кой — то веки раз вдруг к собственному изумлению оказавшиеся единомышленниками, считали, что, пока идет война, делать не надо ничего. А после нее поступить как все, то есть намекнуть китайскому руководству, что условия мира могут быть и не такими грабительскими. Если, разумеется, об этом по дипломатическим каналам позаботится Россия. После того, как ей сдадут в льготную аренду что — нибудь привлекательное наподобие Ляодунского полуострова. Англия, во всяком случае, явно собирается поступить именно так.
Так, да не совсем, мысленно продолжил я. Англичане уже помогли японцам, и будут помогать на протяжении всей войны. И у них две возможности — требовать плату от китайцев за то, что они перестанут помогать Японии, или, наоборот, от японцев за продолжение помощи. Высший же пилотаж — стрясти помаленьку и с тех, и с этих, причем я сильно подозреваю, что у Виктории это получится. Мы же пока никому не помогали и не собираемся, но напакостить китайцам хуже, чем они это сделают сами себе, Россия не в состоянии. Зато может испортить игру японцам, и, значит, договариваться надо именно с ними! Во всяком случае, попытаться. Но почему же так думаю только я? В чем дело — его величество Александр Четвертый все — таки дебил или его генералы, адмиралы и министры не владеют обстановкой?
В общем, совещание закончилось почти безрезультатно. Почти — это потому, что маленький плюс от него все же остался. Я еще раз убедился, что истина, конечно, при каких — то условиях может родиться в споре, но с ничуть не меньшей вероятностью может там слегка потрепыхаться в агонии, а потом тяжко вздохнуть и отбросить копыта.
     Глава 31 

Часто бывает так, что пользу от какого — то события удается рассмотреть не сразу, но она тем не менее есть. Как суслик, которого не видно. Например, расширенное совещание по вопросам обстановки на Дальнем Востоке поначалу казалось мне совершенно провальным, но вскоре начали проявляться его результаты.
Руководимое Редигером свежеобразованное ГРУ, пока состоящее только из небольшого аналитического отдела, выдало свой первый доклад. Из него следовало, что англичане узнали о совещании и том, что и как на нем обсуждалось, через две недели после завершения оного. А японцы — через три, то есть скорее всего с ними поделился сведениями Лондон. Редигер в пояснительной записке к докладу предполагал, что это было проделано не агентурным путем, тут отметился аналитический отдел вроде нашего, но более эффективно работающий. В силу чего возникает необходимость в увеличении штатов и расширения финансирования.
У меня было большое желание написать на последней странице «а морда не треснет?», но я все же ограничился записью «согласен рассмотреть упомянутые вопросы после предоставления конкретных предложений по дальнейшему недопущению подобных утечек информации». Причем пошел я на усложнение резолюции вовсе не из — за того, что первая была слишком резкой, а из соображений, что такому зануде и бюрократу, как Редигер, она будет непонятна. А вот вторую он поймет прекрасно. Bashka__7 для Spaces.ru 
Однако цимес тут был не в том, что англичане в общих чертах узнали о произошедшем на упомянутом совещании. А в том, что они поверили, будто я отнесся ко всему этому словоблудию всерьез! И это, судя по дальнейшим действиям, их несколько обеспокоило.
Сначала королева Виктория прислала Рите, как своей внучке, личное письмо. Внимательно его изучив, мы с Ритой решили, что оно в значительной мере адресовано мне.
Любящая бабушка начала свое послание с выражения надежды, что после введения в строй Транссиба Великобритания и Россия станут ближе друг к другу.
Тут Рита в некотором недоумении скосила глаз на занимающую треть стены моего кабинета карту. Видимо, попыталась понять, как по транссибирской дороге можно попасть в Англию, но не смогла.
— Королева имеет в виду, что по результатам войны и Англия, и Россия приобретут какие — то владения в Китае, — пояснил я.
— А, тогда понятно, почему она дальше объясняет мне про важность склонения тебя к взвешенности в решении сложных внешнеполитических вопросах. Наверное, бабушка считает, что наша военная помощь Китаю может поставить под вопрос приобретения территорий там и Англией, и Россией?
— Я тоже так думаю. Но почему Виктория обещает свою поддержку в вопросе концессии на проведение железной дороги через Манчжурию? Я до этого по умолчанию считал, что англичане будут по мере возможности тормозить строительство Транссиба, ибо такая транспортная артерия у нас сможет оттянуть на себя часть грузопотока с морских путей.
— Или мы чего — то не понимаем и польза Англии все — таки будет, или она под видом помощи собирается нам мешать, — очертила границы вероятного развития событий жена.
Однако это было только начало. Следующим актом стала смена японских посланников в Петербурге, причем новым стал уже знакомый мне маркиз Сайондзи Киммоти. Сразу по прибытию в Питер он был, как написали «Санкт — Петербургские ведомости», удостоен высочайшей аудиенции, причем я даже не поленился напялить парадный мундир с орденами, чем вообще — то не злоупотреблял.
— Предлагаю не тратить времени на прелюдии и сразу перейти к делу, — заявил я сразу после того, как мы с японцем обменялись приветствиями.
— Не возражаю, — чуть поклонился маркиз. — Я уполномочен подтвердить, что господин Хиробуми Ито помнит все ваши устные договоренности и намерен им скрупулезно следовать. Вот его личное письмо.
— Его надо прочесть до продолжения нашей беседы или это можно сделать после?
— Решать вам, ваше величество. Письмо не содержит ничего, могущего войти в противоречие с тем, о чем мне приказано с вами поговорить. Документы же, если результаты встречи потребуют их наличия, все равно будут оформляться не сейчас. Я же заранее прошу прощения. Возможно, вопрос, исходящий от человека столь невысокого положения, как я, может показаться оскорбительным вашему величеству. Но позвольте уточнить, что его вложил в мои уста сам божественный тэнно.
Если бы мы беседовали по — русски, то маркиз услышал бы в ответ «валяйте, косяку, как — нибудь не оскорблюсь», но на английском мой ответ состоял всего лишь из «я вас внимательно слушаю».
— Не станут ли выдающиеся победы, уже одержанные нашими доблестными армией и флотом, препятствием для подтверждения вашим величеством договоренностей, достигнутых с господином Ито?
— А, вот вы о чем. Нет, не станут. Я вообще не понимаю, зачем вы хотите уменьшить как территориальные приобретения по результатам войны, так и размер грядущей контрибуции. Или это самодеятельность командования?
— О чем вы, ваше величество?
— О ходе боевых действий. Война длится всего полгода, а китайские войска разгромлены как в Корее, так и в Манчжурии, флот частично уничтожен, а оставшиеся корабли захвачены. В Пекине паника. Ваш генштаб планировал именно такое развитие событий?
— В общих чертах да, но не так быстро. Мы не могли предполагать, что китайцы вообще не станут ни к чему готовиться.
— Ошибаетесь. Они готовились очень серьезно, но не к войне, а к празднованию шестидесятилетия императрицы Цыси. А теперь давайте вспомним, о чем мы договорились с господином Ито. Россия по дипломатическим каналам приложит все усилия, чтобы помочь Японии сохранить захваченные территории и получить контрибуцию, как минимум перекрывающую затраты на ведение боевых действий. Я ничего не пропустил?
— Нет, ваше величество.
— И Японии совершенно не нужны ни Формоза, ни Пескадорские острова? Отвечать не обязательно, вопрос риторический. Но дело в том, что если Япония захочет получить их по результатам мирного договора, для заключения которого благодаря вашему напору Китай уже почти созрел, то Россия не сможет ее в этом поддержать. И не потому, что я такой нехороший, просто ситуация будет совсем другая. Что с бою взято, то свято — это понимают не только в России, но и в Англии. Однако требовать еще территорий — такое уже могут посчитать грабежом. А отказываться от просьбы Китая о перемирии — значит своими руками сужать России поле для вашей поддержки. Вас станут называть грабителями и агрессорами. Европа, если вы успели заметить, последнее время прямо — таки кичится своим миролюбием.
— Да, ваше величество, в ваших словах есть зерно истины. Но ведь вы хотели что — то предложить?
— Разумеется, а то зачем вообще было поднимать эту тему. Дайте китайцам надежду на победу. Я не военный и не берусь подавать конкретных советов, но неужели нельзя создать иллюзию, что ваши войска обессилили в наступлении, и нужен всего лишь один мощный удар, дабы изменить ход войны? Китайцы начнут готовить его, вы в это время — готовить захват Формозы и Пескадоров, а потом мощная завершающая операция — и можно приступать к мирным переговорам. Разумеется, при всемерной поддержке России. Правда, перед этим необходимо окончательно договориться о разделе зон влияния и зафиксировать результат на бумаге. Мое мнение неизменно — России нужна северная Манчжурия для прокладки железной дороги до Владивостока и как аграрная база для обеспечения продовольствием нашего Приморья. Еще раз подтверждаю, что никаких других интересов у меня в том регионе нет.
— Однако ходят слухи, что ваши адмиралы считают — там им необходим незамерзающий порт. А он может быть получен только в Корее или на Ляодунском полуострове.
— Во — первых, не только. Подходящие места есть и на нашей территории — правда, пока совершенно необорудованные. Во — вторых, слухи могут ходить, ползать, бегать и даже прыгать — я ими в своих решениях не руководствуюсь. В-третьих, адмиралы могут считать что угодно, но император в России я. Причем самодержавный. Вы удовлетворены?
— Более чем, ваше величество. Кто будет готовить документы, закрепляющие только что достигнутые договоренности?
— Если не возражаете, то мой секретариат. Разумеется, консультируясь с вами по каждому пункту.
В другой истории, насколько я был в курсе, Япония разгромила Китай столь же быстро и основательно, как в этой. И столкнулась с теми самыми трудностями, которые я обозначил перед маркизом Киммоти. Китайцы перепугались и на весь свет истошно заверещали о мире, в чем их зачем — то поддержала Америка. Аппетит же, как известно, приходит во время еды, и теперь Токио желал получить не только Корею, но и Ляодунский полуостров, и Формозу, то есть Тайвань, и Пескадоры, и желательно еще что — нибудь. То есть самураи раззявили рот на то, что им было явно не по зубам, но тогда Европа с подачи России быстро выдернула из их пасти лишнее, а оставшееся Япония как — то смогла переварить.
Теперь же я хотел, наоборот, сразу и поглубже затолкать надкусанное — нехай подавятся! То, что Порт — Артур — это мышеловка для флота, японцы сами доказали в тысяча девятьсот четвертом году. А порт Дальний имеет смысл только при наличии Южно — Китайской железной дороги, которую тогда построила Россия, а сейчас она ничего подобного делать не собирается. В общем, я как бы говорил самураям «приятного аппетита», имея в виду, что за обжорством иногда следует заворот кишок. Но даже если они обойдутся одной диареей, все равно в таком состоянии воевать с Россией им будет затруднительно.
А тут еще Англия мне неплохо подыграла. Виктория прислала еще одно письмо, теперь уже лично мне, в котором обращала внимание молодого, слегка наивного и неопытного Александра Четвертого на опасность усиления Японии рядом с нашим Дальним Востоком и предлагала свою помощь в обуздании аппетитов слишком уж разошедшегося восточного соседа. Мы с Ритой это письмо прочитали, довольно переглянулись, после чего маркизу Киммоти улыбнулась удача. Как и всякий дипломат, он заодно еще был разведчиком, и теперь в свободное от согласования пунктов тайного договора время пытался навербовать агентуру в России. И был приятно удивлен, узнав, насколько, оказывается, любит деньги пассия великого князя Сергея Матильда Кшесинская. Причем даже меня запросы Малечки слегка удивили, но японец счел, что она того стоит. И, значит, вскоре он имел удовольствие получить копию письма английской королевы русскому императору. Рита тоже не осталась без небольшого подарка — Маля прекрасно помнила экскурсию в котельную и без всяких напоминаний отдала половину полученных от японского посланника денег. Кстати, получив за это высочайшее разрешение на строительство особняка в Стрельне.
В общем, я не могу точно утверждать, что затишье на фронтах японо — китайской войны в марте девяносто пятого года явилось следствием исключительно моих усилий, но оно все же наступило, и почти сразу удалось выгодно толкнуть китайцам сто пятьдесят тысяч снимаемых с вооружения винтовок Бердана — разумеется, в комплекте с солидным запасом патронов. Ясное дело, не по официальным каналам, а через безродного космополита Полякова, причем он ухитрился наварить на операции почти сто тысяч рублей сверх того, что ему предназначалось изначально. Но, так как банкир сам в этом сознался, я решил оставить сверхплановые деньги ему.
То есть китайцы начали лихорадочную подготовку к реваншу, а японцы в это время собирали флотилию для десанта на Формозу. Кроме того, над позициями китайцев начали было летать два японских дельтаплана. Как меня просветил Вилли на основании данных своей разведки, один из них от рождения был моим, а потом я его продал англичанам в процессе визита за орденом Подвязки, а второй японцы сделали сами, по образцу, через третьи руки купив немецкий движок. Правда, летали они недолго, а потом перестали. Китайцы утверждали, что сбили их, но это вряд ли. Скорее всего движки просто выработали ресурс. Такой вывод я сделал из того, что первым пропал японский дельтаплан, бывший же мой летал еще неделю, перед тем как тоже исчезнуть. Впрочем, для разведки расположения китайских войск времени скорее всего хватило. Во всяком случае, именно так посчитал кайзер — и на всякий случай заказал мне изготовление двух десятков дельтапланов, причем в комплекте с моторами. Кроме того, он написал, что, считая меня своим другом, хочет поинтересоваться. Как, по — моему, будет лучше — доверить практикующемуся в России Цеппелину строительство дирижаблей в Германии или воздушные корабли в количестве для начала трех штук просто купить, а граф пусть продолжает стажировку?
Я ответил, что в качестве оптимального варианта вижу создание совместного производства, причем корпуса лучше делать в Германии, а моторы в России. Цеппелин, по моему мнению, уже набрался достаточно опыта для строительства цельнометаллических дирижаблей, а двигатели пока лучше получаются у нас. О том, что дирижабль без двигателей есть всего лишь большая и красивая дюралевая бочка, а двигатели без дирижабля можно ставить на что угодно, и их оторвут с руками, я уточнять не стал. Чай, Вилли не маленький, сам догадается. Пусть строит свои моторные заводы, это наверняка вызовет рост потребности в нефти, которой у Германии нет даже в колониях, а у нас ее вполне достаточно.
Тем временем в конце марта китайцы перешли в наступление, которое кончилось именно так, как могли предполагать все хоть сколько — нибудь осведомленные люди. Уже через десять дней армия Поднебесной как организованная сила просто исчезла, хотя и раньше ей не больно — то являлась. В первых числах апреля японцы высадили десант на Формозе, а начиная с десятого числа Китай возобновил плач о том, что надо как можно скорее перейти к мирным переговорам. Причем он производился в исполнении Ли Хунчжана, которого после первых поражений назначили козлом отпущения, сняли почти со всех постов и даже собирались отправить в ссылку, но, когда припекло, быстренько извлекли на свет божий, вернули на все должности и поручили вести переговоры.
Хунчжан начал с откровенной провокации, то есть вызвал нашего посла в Пекине и предложил аренду Формозы в качестве платы за заступничество России. Ту самую, которую у Китая уже практически отобрали! Да еще прозрачно намекнул, что за столь щедрый подарок его, гада, не помешает материально простимулировать.
Посол связался со мной по телеграфу, ибо такого развития событий никто в России не предполагал, даже я, и у посла не было заранее заготовленных инструкций. Но теперь ему было телеграфировано, куда именно надо послать старого хапугу вместе с его дурой — императрицей, и Хунчжан перенаправил свои усилия на Японию.
Переговоры начались двадцатого апреля в японском городе Симоносеки. И прошли вполне ожидаемо, несмотря на увертки и скулеж Хунчжана и помощь бывшего американского госсекретаря Джона Форстера. Ему удалось снизить контрибуцию с пяти миллионов лян, как поначалу требовали японцы, до двух с половиной — и все. Между прочим, это немного больше пяти миллионов рублей — с моей точки зрения, несерьезная плата за безоговорочное поражение. В остальном же смягчить условия китайцам не обломилось.
Корея признавалась независимым государством, но это никого в заблуждение не вводило. Китай лишался Формозы, Пескадорских островов и Ляодунского полуострова, а также обязался предоставить Японии концессию на постройку железной дороги в северной Манчжурии. Потом они ее передадут нам в обмен на выкуп половины китайских долгов по репарации. То есть даже если эти самые долги вообще не принесут нам ни копейки, на разрешение строить КВЖД все равно уйдет меньше, чем гадский Хунчжан хотел получить в качестве взятки. Но я надеялся, что китайцев удастся неплохо подоить. Правда, не сейчас, а чуть позже — после подавления их боксерского восстания.
В той истории, которую я помнил из прошлой жизни, сразу после заключения мира произошла так называемая «тройственная интервенция», когда Россия, Франция и Германия в ультимативной форме потребовали от Японии отказаться от аннексии Ляодунского полуострова. Против такого совместного наезда страна восходящего солнца выступать не рискнула.
Сейчас тоже произошла попытка организовать нечто подобное, только инициативу проявили Штаты и Франция при поддержке Англии. Однако Россия и Германия заявили, что пересмотр только что по всем правилам подписанного мирного договора может создать нежелательный прецедент, а также способствовать развитию реваншистских настроений как в Японии, так и в Китае.
В общем, тройственная интервенция в новом составе не получилась. А в середине мая Киммоти представил Бунге японские предложения по обмену части китайских долговых обязательств на концессию железной дроги через Манчжурию.
Утверждающая подпись на этих документах стала последней в карьере Николая Христиановича. В конце мая он слег, а в середине июня девяносто пятого года скончался. Жалко, конечно, но сделать он смог даже больше, чем я от него ожидал.
     Глава 32 

— Ваше величество, просвечивающая аппаратура на икс — лучах являет собой открытие новой страницы в медицине, причем не только военной, и на ее совершенствовании нельзя экономить! — так начал доктор Боткин свой ежемесячный доклад. — Позвольте мне официально выступить с предложением наградить ее изобретателя. Или изобретателей, если их несколько.
Я вздохнул. Было бы за что награждать! Как уже говорилось, устройство рентгеновской лампы я представлял достаточно полно. А принципиальную схему источника питания для нее набросал за полчаса. Поначалу я начал было чесать в затылке — да как же собрать источник мощностью не меньше киловатта с напряжением в десятки киловольт при почти полном отсутствии элементной базы, даже ламповой? Но быстро сообразил, что постоянный ток тут не нужен, лампа сама себе выпрямитель. И особая стабильность тоже, так что сойдет давно известная катушка Румкорфа, только лучше с двойной высоковольтной обмоткой. В общем, даже на самую убогую награду мои умственные усилия не тянули. Боткин же не унимался:
— Я понимаю, что работа этих людей может быть государственной тайной, но прошу вас передать им мою личную благодарность, раз уж мне не доведется с ними познакомиться.
— Вы же со мной давно знакомы, разве нет? А награждать сам себя я не буду и комитету не дам.
— Так икс — лучи — они что, ваше изобретение?
— Да, а с чего это вы впали в такой восторг — неужели уже испытывали их на людях?
— Совершенно верно, установка нам с Николаем Александровичем Вельяминовым очень помогла при лечении сложного перелома — один казак неудачно упал с лошади на прошедших учениях лейб — конвоя. Кроме того, я подозреваю, что икс — излучатель может оказаться полезным для диагностики туберкулеза на ранних стадиях.
— Поосторожнее, икс — лучи могут быть опасны.
— Да, конечно, опыты на мышах с периодическим облучением уже проводятся, но пока заметных отрицательных результатов нет.
— Давно вы их облучаете?
— Неделю по два сеанса в день.
— Рано, месяца через два сами увидите.
— Почему вы в этом так уверены?
— Потому что икс — лучи — это явление того же порядка, что и видимый свет. А он может быть смертелен для организмов, живущих в темноте — например, некоторых микробов. Человек же за все время своего существования воздействию икс — лучей не подвергался, так что и тут скорее всего будет то же самое, что в описанном мной примере.
— Разве в солнечном спектре их нет? — поинтересовался Боткин, а я подумал, что с доктором уши надо держать востро. Ведь ни разу не физик, а какой правильный вопрос задал! И что теперь, объяснять ему про озоновый слой и радиационные пояса? Которые еще не открыты, и не скоро будут открыты. Нет, пожалуй, надо быть проще.
— Вряд ли. Во всяком случае, фотопластинки ничего не фиксируют, я проверял.
— Сочувствую, ваше величество, не своим вы делом вынуждены заниматься. Какой замечательный экспериментатор из вас бы вышел!
— А монарх, значит, такой, что лучше бы мне солнечный спектр исследовать? Вообще — то я в курсе, но другого все равно нет. Вот родит императрица сына, вырастет он умным, образованным и с большими способностями к руководящей работе — тут же отрекусь и посажу его на свое место. Дня лишнего на троне не просижу! Ну, а пока давайте то, что вы сегодня принесли на подпись.
После доклада Боткина у меня было запланировано торжественное мероприятие — награждение Попова и Герца, которые как раз в день радио, то есть двадцать четвертого апреля по юлианскому календарю и седьмого мая по григорианскому продемонстрировали потрясенной публике величайшее изобретение уходящего девятнадцатого века — радиосвязь. Она была установлена между Гатчиной и Кронштадтом, причем, чтобы не мелочиться, сразу в телефонном режиме. Надо будет заранее поставить задачу Рогачеву — у него, как он говорил, уже появились личные связи в Скандинавии. А в конце года будет оглашено завещание Нобеля об учреждении знаменитой премии, и было бы неплохо заранее застолбить места для Герца и Попова. Но потом я сообразил, что премию по физике если и дадут, то только Герцу, а за достижения в области техники ее не будет, так что Попов пролетает. Значит, надо в темпе учинять свою премию, Александровскую, пока Нобель еще телится. И давать ее за достижения в области физики, химии, медико — биологических наук и техники. А вот литература обойдется, ибо кому только за нее не давали Нобелевку в другой истории! Где только находили таких уникумов, чьи бессмертные творения в большинстве случаев вообще никто не читал. И, разумеется, премии мира у меня тоже не будет. Тут вообще лучше помолчать, ибо, как я краем уха слышал, среди культурных людей ругаться матом не принято.
Однако вскоре принцип зебры оказался в очередной раз нарушен. По идее, завершение японо — китайской войны и последовавшее за ним предоставление России концессии на постройку железной дороги через Манчжурию явно следовало считать белой полосой. Ладно, путь успешная демонстрация радиосвязи, уже обернувшаяся для Института связи валом заказов, это всего лишь ее продолжение. Хорошо, но где тогда вроде бы обязанная начаться черная полоса? То, что стало происходить в конце лета, на нее поначалу не тянуло. Впрочем, поразмыслив, я пришел к выводу, что бедная африканская лошадка тут ни при чем, это у его величества Александра Четвертого периодически что — то случается с мозгами.
Когда Рита доложила мне об успехах одной своей девочки в Англии, я, как последний дурак, поначалу даже возгордился — вот, мол, какие у нас растут кадры! Но быстро сообразил, что радоваться тут, похоже, нечему. Тамара Невельская, некогда сопровождавшая мою особу в Лондон, вскоре туда вернулась и начала увиваться вокруг английского наследника престола, Эдуарда. Причем с его полного одобрения и небезуспешно. Так вот, недавно ей улыбнулся первый успех — будущий король проболтался, что Япония намерена заказать в Англии три броненосца и четыре броненосных крейсера. Плюс наверняка что — то хочет строить сама, ибо приглашает к себе английских кораблестроителей. То есть японцы всерьез взялись за свой флот, который и до того особой слабостью не отличался.
Однако радовался я недолго, сообразив, что, пожалуй, Эдуард все же не такой идиот, чтобы сразу выболтать такую информацию только что затащенной в койку даме. А если все — таки такой, то тогда никто ему самому не стал бы рассказывать подобное.
— Да, — подтвердила мои опасения Рита, — я тоже думаю, что Тамаре эти сведения, как ты говоришь, слили. Но все равно остается вопрос — они соответствуют истине или это дезинформация? И если оно правда, то зачем ее нам предоставили? Если вранье, то тогда понятно — чтобы не допустить дальнейшего улучшения отношений между нами и Японией.
— Если правда, то цель та же самая. Ладно, попробую уточнить по другим каналам.
Вскоре уточнение произошло само собой, причем я окончательно убедился, что сведения нам целенаправленно сливают. В конце концов, могло ведь такое случиться, что кто — то случайно проболтался в присутствии наследника престола, а тот не устоял перед искушением распустить хвост перед своей пассией. Но вот что агент только что организованной разведки, не имеющий ни опыта, ни толковой легенды, ни даже внятно изложенного задания, вдруг ни с того ни с сего раздобывает важнейшие секретные сведения — такого просто не может быть. Однако Редигер с гордостью принес мне раздобытые по агентурным каналам сведения о японских заказах на английских верфях.
Ближе концу года стало понятно, что нам подсунули правду, причем даже не всю. Японцы взялись за дело всерьез, они заказали корабли не только в Англии, но и в Германии.
— Ты же понимаешь, что у меня не было повода запретить это, — сообщил Вильгельм в конце своего письма.
Я, конечно, понимал, но легче от этого не стало. Если, как было принято до недавнего времени, новые корабли российского флота будут строиться на наших верфях, то о достижении паритета с японцами можно не мечтать. А если заказывать недостающее за границей, то это будет означать замедление темпов строительства не только Транссиба, но и дороги на Кольский полуостров, ибо на все не хватит денег. Да и с кадрами у нас тоже довольно напряженно.
— Думаешь, это все против нас? — спросила Рита, когда мы с ней одним дождливым октябрьским вечером сели обсуждать международную обстановку.
— А против кого еще? У корейцев флота вообще нет, у китайцев вроде есть, но он и раньше был ни к чему не способный, а теперь и тем более. С кем еще воевать — с англичанами? Японцы, конечно, в какой — то мере сумасшедшие, но все же не настолько.
— Есть еще Испания, которой принадлежат Филиппины, а они должны представлять интерес для Токио.
— Маловероятно. На Филиппины облизываются американцы, и в Токио должны об этом знать. Хотя, конечно, было бы здорово, напади японцы на испанцев. Тогда тем предложит помощь Америка, а после изгнания с архипелага японцев заберет его себе. Хм, интересный вариант получается, но больно уж маловероятный. Хотя в Штатах у Колбасьева остались знакомые, которым можно про такое намекнуть. Однако японцы, скорее всего, на такую авантюру сейчас не пойдут.
— Но что же мы с ними не поделили?
— Сам точно не знаю, но думаю, что Дальний Восток. Они по умолчанию считают его своей зоной влияния, а тут, понимаешь, влезает Россия.
— Так ведь они получили Корею, южную Манчжурию и какие — то острова!
— Аппетит, дорогая, приходит во время еды. Теперь они захотят всю Манчжурию, а не только ее южный огрызок. Но, я думаю, не сразу, а после того, как мы построим там железную дорогу, с ней привлекательность территории сильно повысится. Кроме того, они уже помаленьку начали понимать ценность нефти, то есть скоро их заинтересует юг Сахалина. А если там найдется уголь, в чем я почти не сомневаюсь, то и весь остров. В этих стремлениях их целиком поддержит Англия, которой совершенно не нравится усиление позиций России на Дальнем Востоке.
— А усиление Японии британцам не помешает?
— «Разделяй и властвуй» — слышала такое? Сначала можно руками Японии разделаться с Россией. Потом еще чьими — нибудь — с Японией.
— Думаешь, японцы этого не понимают?
— Наверное, все — таки понимают, особенно те, что поумнее. Но они, по — моему, надеются на действительно очень высокие темпы своего развития и на то, что война с Россией принесет им не убытки, а прибыль. Тогда в среднесрочной перспективе появится надежда победить и Англию, особенно если подгадать момент, когда та будет иметь минимум союзников.
Первая мысль о том, что можно сделать в сложившейся ситуации, пришла ко мне через день. Итак, имеем Японию, которая в принципе не против оттяпать от России кусок, но без поддержки со стороны вряд ли на это решится. Или решится, но не скоро. Есть Англия, которая согласна упомянутую поддержку оказать. Значит, что? В тот самый момент, когда Япония уже будет готова начать войну, у Англии должны возникнуть проблемы. Причем настолько серьезные, что ей станет не до поддержки своих дальневосточных союзников. И где эти проблемы можно организовать? Таких мест три — Индия, Ирландия и Южная Африка. Первые два адреса, конечно, предпочтительней — начнись там беспорядки, и Англия мигом потеряет всякий интерес к дальневосточным проблемам. Но поди там что — нибудь устрой! Нет, работать в указанных направлениях, конечно, надо, но при этом иметь в виду, что результат появится в лучшем случае через пару десятилетий.
Южная Африка в этом отношении лучше, бурские республики и без меня на ножах с англичанами. Но плохо то, что война в Южной Африке скорее всего не потребует от Великобритании напряжения всех сил. Наверняка и на поддержку японцев останется, хотя и не так много, как англам и япам хотелось бы. Значит, что? Надо сделать так, чтобы, во — первых, англо — бурская война началась не абы когда, а перед самым началом русско — японской. А во — вторых, она должна обойтись англичанам гораздо дороже, чем в другой истории. Отсюда вывод — в Трансваале и Оранжевой республике должны появиться наши резидентуры, а это означает, что пора вызывать Редигера на внеочередной доклад.
— Ваше императорское величество, — заявил мне Редигер, услышав, что я от него хочу, — во избежание недоразумений прошу уточнить цели отправки наших людей в южноафриканские республики. Причем, если это возможно, включая и стратегические. Эти республики рассматриваются вами как потенциальные враги, нейтралы или союзники?
— Если быть точным, то в идеале это они нас должны рассматривать нас как союзников, а мы — со временем ответить взаимностью на их ожидания. В общем, ваши люди должны собрать самые подробные сведения руководстве обеих республик. Сильные стороны, слабые, пристрастия, вкусы и так далее. Затем — то же самое относительно персон, пока не очень известных, но в ближайшее время могущих сильно увеличить свой политический вес. Затем выяснить, можно ли надеяться на то, что республики пойдут на создание регулярных армий. Насколько я в курсе, сейчас у них ничего подобного нет. И, наконец, надо узнать, сколь они готовы к совместным действиям против общего врага. По мере того, как выяснится все мной обозначенное, вашим людям будут ставиться новые задачи. Так что подберите для этого задания лучших.
Но девяносто пятый год все же закончился на оптимистической ноте. Во — первых, Зубатову удалось внедрить в недавно образовавшийся «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» своего человека, и в начале декабря этот «Союз» был арестован в практически полном составе, включая все руководство и лично Владимира Ильича Ульянова. А во — вторых, в самом конце декабря в Питер пришло известие о том, что в Париже на бульваре Капуцинок состоялся первый показ синематографа братьев Люмьер. Ну наконец — то, у меня вся аппаратура уже полгода как готова, проверена и ждет своего часа! Но обкрадывать Люмьеров я не хотел. Пусть наслаждаются заслуженной славой и стригут купоны со своего изобретения. Где угодно, но только не в России. Еще весной мой комитет оформил российский патент на так называемый «принцип динамической демонстрации изображений» и реализующую его аппаратуру. Могу сказать, что патент был близок к шедевру — даже я с первого прочтения не смог понять, что за хреновины там описываются. В общем, в России кинематограф будет развивать Императорский научно — технический комитет. Ибо, как совершенно справедливо говорил сидящий сейчас в только что достроенных и сданных в эксплуатацию «Крестах» Владимир Ильич — «для нас важнейшим из искусств является кино».
     Глава 33 

Во время первой жизни мне довелось много чего спроектировать, да и вторая в этом смысле с детства была ничем не хуже. Даже, пожалуй, лучше — в смысле более широкого диапазона проектируемых изделий. Чем мне только не приходилось заниматься! Да почти всем от воздушных шаров и дирижаблей до велосипедов, канцелярских дыроколов и реплик пистолета Макарова. Однако то, что свалилось на меня в самом конце девяносто шестого года, ни в одной из жизней аналогов не имело. Мне пришлось принять участие в созидании кареты. Да — да, того самого ящика на четырех колесах, к передней части которого для создания тягового усилия прицепляется несколько непарнокопытных животных, в просторечии именуемых лошадьми.
Вообще — то поначалу я ни о чем таком не задумывался, а просто хотел наконец — то соорудить нам с Ритой нормальный бронированный автомобиль. Благо мотор для него уже производился, и это был не более или менее освоенный четырехцилиндровый мощностью тридцать восемь лошадиных сил, а сделанная на его основе шестидесятисильная рядная шестерка. Прирост мощности получился не только за счет увеличения числа цилиндров, но и благодаря повышению степени сжатия. То, что такой мотор потреблял высокооктановый, то есть тьфу, высокоэтиловый авиационный бензин, никого не волновало, ибо предназначались эти движки исключительно для лимузинов высшего класса и дирижаблей. Для грузовиков Луцкой уже заканчивал другую шестерку — такой же мощности, но объемом пять литров и с вдвое большим весом, зато способную работать не только на самом дрянном бензине, но даже на смеси керосина с самогоном.
Однако почти сразу я задумался — а почему, собственно, строить надо только один автомобиль? Нет уж, давайте заодно посмотрим, как получится с серийным производством, и заложим аж сразу три штуки.
Броневые листы, ясное дело, заказывались с запасом. Мало ли, вдруг какой — то уйдет в брак! Все правильно, без этого не обошлось, однако брони осталось все — таки несколько больше, чем я рассчитывал, но на четвертый автомобиль все равно не хватало. Да и не из чего его было делать, четвертый — то.
И тогда Рогачева осенила идея.
— Ваше величество, — заявил он (так он меня назвал потому, что мы были не одни, беседа происходила в мастерских) — может, использовать эти два с половиной листа для создания бронированной кареты?
— А кто в ней будет ездить? — поинтересовался я, отозвав Михаила в сторону, ибо тема беседы остальных пребывающих тут явно не касалась.
— Великий князь Сергей Александрович, — пояснил Миша. — Есть подозрения, что на него готовится покушение.
Если бы разговор происходил года три — четыре назад, то моей реакцией был бы вопрос «а у них точно у самих получится, помощь не нужна?», но сейчас я уже не считал, что великому князю надо героически погибнуть. Он, конечно, человек очень неприятный в общении и явно с тараканами в голове, но с обязанностями московского генерал — губернатора справляется, и кандидатуры на его место, не вызывающей у меня сомнений, пока не наблюдалось. Так что я только спросил:
— А почему бы ему не предложить авто?
— Во — первых, он их не любит, говорил об этом не раз. Во — вторых, ты сам только что сказал, что на нормальный автомобиль тут брони не хватит. А в-третьих, не слишком ли ему жирно будет? Каретой с бронированным днищем обойдется, как мне кажется.
Вот так мне и пришлось принять участие еще и в проектировании кареты. Она была задумана по последнему слову техники — с нормальным механизмом поворота передних колес, полностью независимой подвеской на пружинно — гидравлических амортизаторах и, естественно, с пневматическими шинами. Сделали мы ее за полтора месяца, а всего через полгода она спасла дяде Сергею жизнь. Правда, эта самая жизнь оказалась в опасности во многом благодаря дремучему снобизму Сергея Александровича.
Во время последнего визита в Гатчину, когда я настоятельно советовал не только не пренебрегать мерами безопасности, но и серьезно усилить личную охрану, он одними уголками губ смог изобразить презрение и ответствовал:
— Ваше императорское величество, я считаю недостойным выказывать трусость перед лицом внутренних врагов, тем самым нанося ущерб репутации царствующего дома.
Из его речи совершенно недвусмысленно следовало, кто именно, в отличие от него, наносит репутации упомянутого дома ущерб своей выходящей за рамки приличия осторожностью. Впрочем, если дядюшка думал, что меня хоть сколько — нибудь заденет его практически прямое обвинение в трусости, то это он зря, я и не на такое могу начхать с высокой колокольни. В общем, не хочешь сам поберечься — ну и хрен с тобою, золотая рыбка, сама ты себе злобная буратина.
— Понимаю вашу позицию, — кивнул я, — и даже в какой — то мере восхищаюсь ей. И прошу принять подарок, являющийся вещественным выражение моего восхищения.
Что интересно, карета дяде Сергею понравилась. Она мало напоминала те, что были у него кроме нее. При проектировании этого ящика на колесах я вспоминал мотоцикл одного моего соседа по подъезду из прошлой жизни, китайский чоппер по мотивам «Харлея». То есть масса каких — то сомнительной нужности хромированных железяк, торчащих в самых неподходящих местах. Правда, со временем выяснилось, что в основном это пластик под хром, но сейчас у меня такого не было, и карета, в отличие от мотоцикла из Поднебесной, сверкала натуральным покрытием всех металлических деталей.
Сергей Александрович сказал, что все смотрится очень строго и стильно, чего он от меня даже не ожидал. И забрал свою бронепалубную колесницу. Почему я ее так назвал? Да потому, что схема ее бронирования напоминала ту, что применялась на бронепалубных крейсерах. Днище под всем пассажирским отсеком и две траверсы — спереди и сзади. Передняя имела высоту метр десять, задняя — семьдесят сантиметров. Это объяснялось не какими — то высшими соображениями, а размерами броневых листов, оставшихся у меня после изготовления трех автомобилей. На Обуховском заводе только — только начинали делать броню по технологии Круппа, и когда появятся новые листы, было пока неясно. Причем дяде Сереже никто не сказал, что его карета имеет бронирование, а сам он до этого тоже не догадался и считал, что ее довольно приличный вес, требующий четверки лошадей, нужен для обеспечения должной плавности хода.
И вот, значит, когда одним прекрасным августовским утром девяносто седьмого года московский генерал — губернатор изволил вместе с супругой отправиться на богослужение, под днищем их кареты ранула бомба. Точнее, немного спереди — как раз под кучером.
Хоть сам Сергей Александрович и пренебрегал охраной, она у него все же была — правда, негласная, практически незаметная и вынужденная работать на средних дистанциях. Ее обеспечивали Зубатов с генералом Бердяевым, но тут были свои тонкости. Агенты имели приказ, согласно которому высшим приоритетом являлся захват возможных террористов в пригодном для допроса состоянии, а сохранность охраняемой персоны шла вторым пунктом. Раз уж сам великий князь не хочет хоть немного озаботиться своей безопасностью, то нельзя же агентам охранки быть святее папы римского! В общем, агент, увидев замах бомбиста, выстрелил не в корпус, а по ногам. Из — за чего бросок вышел неточным, зато сам метатель был взят живым, хоть и не совсем здоровым.
Кучера разорвало в клочья, лошадей тоже поубивало, но и великий князь, и его жена отделались контузией и легкими осколочными ранениями. Я же, прочитав радиограмму Зубатова, впал в недоумение. Террорист оказался членом партии социалистов — революционеров! А раз он кидал бомбу, то был, скорее всего, членном ее боевой организации. Ну и ни хрена же себе!
Если кто не понял, чего тут удивительного — объясняю. Боевая организация партии социалистов — революционеров в той истории была создана в тысяча девятьсот первом году. У нас же тут всего лишь тысяча восемьсот девяносто седьмой, а она уже есть! Да что же это такое деется — то? Получается, что благодаря моим стараниям по противодействию революционно — террористическому движению самая опасная из его форм возникла на четыре года раньше, чем в другой истории. Да уж, тут впору вспомнить незабвенного Шарикова — «уж душили мы их, душили…». Или Черномырдина с его бессмертным «хотели как лучше, а получилось как всегда». Хотя, если принять за аксиому, что эсеровские боевики развернулись на англо — французские деньги, то все вполне логично. М-да, пожалуй, пора принять дополнительные меры, если я не хочу на собственном опыте выяснить, насколько эффективным у меня получилось бронирование автомобилей.
Взятого живьем бомбометателя раскололи довольно быстро, но толку от этого было немного. Он знал только членов своей пятерки, причем командира — всего лишь по имени, то есть на самом деле по кличке. На этого самого «товарища Валентина» люди Зубатова с моей подачи попробовали составить фоторобот, но получилось так себе. При желании в этом портрете можно было увидеть сходство и с самим Сергеем, и с Манасевичем — Мануйловым, и даже со мной. В общем, первый блин вышел комом.
Из пятерки один застрелился при аресте, командир исчез сразу, а оставшиеся двое знали ничуть не больше метателя. То есть первый этап расследования, проведенного московской охранкой, закончился классическим тупиком. Разумеется, расследование продолжалось, но когда появятся результаты, не мог предсказать никто.
Но тут работал еще и Рогачев, который привлек химиков из комитета, и они смогли установить тип используемой взрывчатки. Это оказался мелинит, он же тринтрофенол, он же пикриновая кислота.
— Кустарное производство такой взрывчатки маловероятно, — доложил мне Михаил.
Я был с ним в общем — то согласен. Еще в первой жизни, учась в восьмом классе, я попытался получить нитрофенол, но ничего хорошего у меня не вышло. Это при том, что до этого я смог нормально приготовить и успешно взорвать так называемую «смесь Кибальчича», а потом без особых проблем получил нитроглицерин. Естественно, в качестве руководства используя не «Таинственный остров», а академическое издание «Взрывчатые вещества и их применение в горнодобывающей промышленности».
— Мелинит, как мне сказали, сейчас производится во Франции и в Японии, — продолжил Михаил. — У нас, в Англии и Штатах его производство свернуто из — за повышенной опасности этого вещества.
— То есть нас кто — то хочет убедить, что тут отметились либо японцы, либо французы, — кивнул я. — Лягушатники, конечно, могли, но при чем здесь Сергей Александрович — чем он им мешал?
— Ротшильды считают его виновным в притеснении евреев Москвы. К тому же это скорее всего первая ласточка — так сказать, проба сил. Господа социалисты действуют в полном соответствии с твоими установками — от модели к изделию, от простого к сложному. Потренировались на Сергее Александровиче, а потом можно будет замахиваться на лиц, коих, в отличие от генерал — губернатора, все — таки охраняют. Кстати, я бы и японцев со счета сбрасывать не стал, а уж англичан и тем более. В общем, твою охрану явно следует усилить, есть еще куда.
— Интересно, чем же им Мишка, который уже больше двух лет как совершеннолетний по императорским меркам, лучше меня?
— Тем, что его можно ликвидировать сначала, а тебя — сразу после этого. И на троне автоматически оказывается Кирилл Владимирович.
— Так, значит, это Мишкину охрану надо усиливать, а не мою.
— Как любит говорить ваше величество, «эту проблему нужно решать комплексно». То есть усилить и там, и там. И обеим их величествам тоже.
Здесь я с Рогачевым был полностью согласен, но решил на всякий случай предпринять еще кое — что. И вечером зашел в Приорат, к Рыбакову.
— У меня к вам довольно сложное и весьма деликатное дело, — без особых вступлений заявил я.
— Опять воровать придется? — вздохнул начальник канцелярии.
— Нет, воздействовать на тонкие струны человеческих душ. Помните, как безукоризненно вы провели операцию с женитьбой Георгия? Так вот, не помешало бы провернуть нечто подобное с великим князем Кириллом Владимировичем. Он весьма неровно дышит к своей двоюродной сестре, Виктории — Мелитте. Правда, она сейчас замужем за Эрнстом Гессенским, но это брак по принуждению, ни малейшей симпатии супруги друг к другу не чувствуют. Более того, Эрнст замечен в мужеложстве. Весной этого года жена застукала его в постели со слугой. Был скандал, и английской королеве стоило немалых трудов его замять. Подумайте, что тут можно сделать для раздувания этого скандала, имея в виду последующий развод.
— Рогачева привлекать?
— Разумеется, без его заграничных связей тут не обойтись. Но, кроме того, зацикливаться исключительно на Виктории — Мелитте не обязательно. Главное, чтобы Кирилл женился на ком — нибудь неподобающем и без моего разрешения, а что за овца это будет — оно в общем — то без разницы.
— Сроки?
— На ваше усмотрение, но особенно это дело не затягивайте.
— Слушаюсь.
Причина моего сочувствия Кириллу Владимировичу в его личных делах состояла в том, что в цепочке наследования престола он сейчас стоял сразу после Мишки. И, значит, Кирюхе надо срочно найти свое простое человеческое счастье. Ибо его младший брат Борис, следующий в очереди на царствование, уже полгода служил моим флигель — адъютантом и даже в какой — то мере обоснованно считался моей креатурой. Во всяком случае, с отцом он не то чтобы поссорился, но назвать их отношения безоблачными не мог даже самый отъявленный оптимист. Так что, если воду действительно мутят французы, то в случае скандальной женитьбы Кирилла для них пропадет смысл в устранении меня и Мишки. Ну, а если Кирюха жениться почему — то не пожелает, то тогда, увы, вероятность его безвременной кончины несколько повысится. Короче говоря, если грохнут Мишку, этот тип не должен пережить его больше чем на неделю, надо заранее озадачить Ефимова. Пусть думает уже сейчас, дабы не пороть горячу в спешке.
Ну, а пока Кирилл еще жив и не женился, я за пределами Гатчины, если мне туда понадобится в своем облике, буду передвигаться исключительно в составе кортежа из трех бронеавтомобилей и двух обычных полугрузовых, с охраной. Причем в каком из трех броневиков поедет моя персона, заранее не будет знать никто, даже я. Это вопрос следует решать методом бросания кубика для игры в кости перед самой поездкой.
А вообще, конечно, одними оборонительными мерами тут не обойдешься. Зубатову пора думать о внедрении своих людей в появившуюся с опережением графика партию эсеров, а Рите — постараться выяснить, не успел ли это уже сделать Секеринский или еще кто — нибудь из охранки, причем в своих целях. Мне же, пожалуй, не помешает еще раз систематизировать то, что осталось в памяти от прослушанных в прошлой жизни курсов истории КПСС и научного коммунизма, после чего лично и, главное, вдумчиво побеседовать с потенциальным вождем мирового пролетариата.
     Глава 34 

К концу девяносто седьмого года я окончательно убедился, что мои усилия по подавлению революционного движения однозначным успехом не увенчались. Зубатов с Бердяевым смогли приблизительно оценить численность партии эсеров и получили от двух до трех тысяч человек — с моей точки зрения, огромная цифра. У большевиков, по — моему, к февралю семнадцатого года и то столько не было! Правда, опасность в основном представляла не вся партия, а только ее боевое отделение, к которому у моих людей пока подхода не имелось и сказать про него они почти ничего не могли. Единственное, что не вызывало сомнений — это его связь с питерской охранкой. Причем о ней мне уже успели доложить не только Рогачев и Рита, но даже недавно получивший генеральский чин Ширинкин.
— Считаю необходимым отстранения Секеринского, — заявил он мне.
— Евгений Никифорович, у вас уже есть материалы для его гарантированного осуждения? — ответил я вопросом на вопрос. — Или вы уже все знаете об эсерах — настолько, что новые сведения вам уже не нужны? Тогда поделитесь, пожалуйста, со мной, а то у меня пока информация весьма неполная.
— Нет, Александр Александрович, но ваша безопасность…
— От того, что покровители эсеров поймут — за ними началась охота, она только уменьшится. Нет уж, давайте не будем спешить. Лучше доложите мне план мероприятий по усилению охраны цесаревича Михаила.
— Главное из них — убедить его высочество относиться к нашим рекомендациям хотя бы вполовину так серьезно, как это делаете вы. Все остальное приложится.
— Хорошо, сам поговорю с Мишкой.
Однако сначала я съездил в Кресты и побеседовал с другим человеком. Звали его Владимир Ильич, общеупотребимая фамилия пока была Ульянов, и на днях он должен был отправиться в первую ссылку — суд дал ему три года. Крупская собиралась поехать в Шушенское с ним, но такое было возможно только для супругов, чей брак освящен церковью, отчего Ильич подал прошение о венчании прямо в Крестах. Вот, значит, я и решил в виде Юрия Андропова лично отвезти ему разрешение. Ибо давно прошли те смутные времена, когда агентов Рогачева можно было пересчитать по пальцам (правда, с задействованием и ног тоже), и их сил едва хватало на присмотр за одним Морозовым — Кориным. Сейчас, если понадобится, можно без особого напряжения сил взять под колпак весь Союз борьбы за освобождение рабочего класса, и еще останется кому присмотреть за анархистами.
— Чем же моя скромная персона заинтересовала настолько высокое начальство, что разрешение привез аж действительный статский советник? — хмыкнул Ильич.
— Вашими убеждениями, а точнее, их довольно быстрой и неожиданной трансформацией, — объяснил я. — Еще год назад вы считали Россию капиталистической страной, а сейчас явно под влиянием Плеханова пришли к выводу, что она полуфеодальная. С этим трудно спорить, и с тем, что к социальной революции надо двигаться поэтапно — тоже.
На Физиономии Ильича начали появляться первые признаки обалдения, и я продолжил:
— Но вот сами этапы вы, с моей точки зрения, обозначили весьма странно. Мол, сначала рабочий класс в союзе с либеральной буржуазией свергает самодержавие, а потом в союзе с крестьянством разбирается с буржуазией. Так?
— Ну, если отвлечься от вашей нарочитой вульгаризации проблемы, то да.
— А почему не наоборот? Ведь буржуазия, будь она хоть десять раз либеральной, именно в силу своих классовых интересов всегда будет антагонистом пролетариату. Кстати, либералы — те еще сволочи, мать родную продадут, не задумываясь, не говоря ж о каком — то там пролетариате. Вспомните историю практически всех революций. Если мы придем к консенсусу, дам почитать соответствующие материалы, у нас их много. Да таких, что волосы дыбом встанут!
Тут я осекся, ибо Ильич уже сейчас являлся обладателем заметной лысины, но будущий вождь пролетариата был выше подобных мелочей и мою бестактность проигнорировал.
— Почему не наоборот? — повторил я. — Сначала в союзе с самодержавием решительно разобраться с либеральной буржуазией, а уж потом переходить к построению социалистического общества. Так будет логичнее, ибо буржуазия за свое право эксплуатировать рабочих перегрызет глотку кому угодно, а самодержавие, если вдуматься, является последней стадией перед переходом к социализму и на самом деле против него в общем — то ничего не имеет.
— Это лично вы, господин статский советник, можете не иметь, во что, кстати, трудно поверить. Но самодержавие является выразителем классовых интересов крупного капитала и высшего реакционного дворянства.
— Да кто же вам такое сказал? Сейчас, подождите минут пять.
Я достал из портфеля флакон с растворителем, тряпочку, небольшое зеркало и, быстро отклеив с физиономии лишнюю мохнорылость, смыл грим и предстал перед Ильичом в своем каноническом облике.
— Узнали? На всякий случай представляюсь официально. Александр Александрович Романов, император. И совершенно ответственно заявляю — мне самому пока неясно, кого бы я большим удовольствием лично перестрелял — высшее дворянство или самых богатых представителей крупного капитала. Хотя, если учесть, что они все банкиры, промышленники — то победнее будут, то, пожалуй, сначала все — таки финансовых воротил. Но и совсем обделять вниманием высшее дворянство тоже никак нельзя.
Вот тут будущего Ленина наконец — то проняло всерьез, он даже на некоторое время потерял дар речи, что для него было совершенно нехарактерно.
— В общем, предлагаю подумать о возможности построения социального государства пролетариатом в союзе с самодержавием — по крайней мере, на первом этапе. И, кстати, не хотите ли сменить место ссылки? С Сибири на квадрат Б-двенадцать.
— Э… ваше величество, — очнулся от столбняка Ильич, — а где это?
— В Гатчинском дворцовом комплексе, Приоратский замок и прилегающая к нему территория площадью два гектара. Причем, если вам там не понравится, можете в любой момент по первому же требованию отправиться в Сибирь. Да, чуть не забыл. Госпожа Крупская, разумеется, может жить с вами, и венчаться, раз уж вы атеисты, для этого не обязательно. В общем, на ваше усмотрение.
Однако господину Ульянову в такой момент явно было не до какого — там венчания. Его интересовали более актуальные вопросы.
— Господин… ваше…
— Меня зовут Александр Александрович. Так ко мне и обращайтесь, если вы не против.
— Благодарю. Но почему вы считаете самодержавие и социализм родственными понятиями?
— Да потому, что они такие и есть. С какой такой стати мне все бросить и начать выражать интересы великих князей и крупных банкиров, которые, кстати, все как один вполне определенной национальности? Для меня высшей ценностью является крепкое и справедливое государство, и рабочий класс, по — моему, будет наилучшим партнером в его построении. Ведь чем идеальный госкапитализм отличается от социализма? Только самым верхним эшелоном власти. При социализме вместо монарха там будет представительный коллективный орган народовластия, а остальные различия не принципиальны и легко преодолимы при наличии политической воли. Так вот, почему бы монарху для начала не стать председателем того самого органа народовластия? Тогда социальная революция сможет пройти если и не совсем мирно, то уж во всяком случае без миллионных жертв. А при любом другом раскладе они обязательно будут, вспомните хотя бы французскую революцию.
— Ладно, Александр Александрович. Вы действительно говорите очень интересные вещи, нуждающиеся в тщательном осмыслении, и, будь я борцом — одиночкой, скорее всего, уже принял бы ваше предложение. Но сейчас мне не дает это сделать вопрос — что станет с моими товарищами по борьбе за освобождение трудового народа?
— Да то же самое, что с вами, причем в обоих вариантах. Только убеждать их придется уже вам, у меня на это просто нет времени. Кто согласится с концепцией легальной борьбы в предложенном формате — милости просим в Приорат. А для несогласных, вы уж извините, все останется как было. Как мне кажется, нелегальной борьбой лучше заниматься в Туруханском крае, нежели в Санкт — Петербурге. Или есть еще такой остров, называется Новая Земля, там тоже неплохо. Для тех же, кто примет мое предложение, уже есть поприще, где они смогут приложить свои силы и умения. Я давно задумываюсь о создании какой — нибудь чрезвычайной комиссии по охране прав человека. Которая должна неустанно мониторить ситуацию в этой области и в случае любого нарушения немедленно докладывать мне. Но исключительно вместе с предложениями, как можно поправить дело. Плач типа «ой, все плохо, мы просто не знаем, что делать» я рассматривать не буду.
— Какие именно права имеются в виду?
— Основополагающие. Право на жизнь, на охрану здоровья, на труд с достойной оплатой, на отдых, на жилье и на свободу совести. Разумеется, далеко не все нарушения этих прав происходят от чьего — то злокозненного произвола. Значит, если чрезвычайная комиссия решит, что дело в несовершенстве текущего законодательства, она должна представить конкретные предложения по его изменению.
— И вы хотите меня убедить, что будете воплощать в жизнь все наши предложения?
— Нет, не хочу, потому что все воплощать не буду, а только разумные. Но ведь вас же насильно в комиссии никто держать не собирается! Если кому покажется, что сотрудничество с властью потеряло смысл, ему будет достаточно всего лишь заявить об этом и отправиться досиживать свой срок в ссылку. То есть хуже, чем сейчас, никому в любом случае не будет, зато может стать лучше. И вам, то есть осужденным революционерам, и народу, за счастье которого вы вроде как боретесь.
Ленин не ответил мне ни согласием, ни отказом, но я чувствовал, что он, похоже, в глубине души все решил и сейчас просто ищет достаточно весомые аргументы для того, чтобы согласиться. Потому как, во — первых, я предлагал действительно привлекательные вещи. А во — вторых, ни в какое — то там дикое Шушенское, ни тем более на Новую Землю Владимиру Ильичу явно не хотелось.
Что же касается его соратников, то они меня не пугали. Руководящий состав «Союза борьбы» был вполне вменяемым. Это потом в партию набежали всякие Троцкие, Урицкие, Свердловы и прочие политические проститутки пополам с иудушками. Кстати, о Троцком — неужели так и не удастся вспомнить его настоящую фамилию? Ведь я помнил, что по первому разу они сели почти одновременно с Лениным. А Ильич — вот он, уже полгода как сидит! Черт возьми, ведь чувствую, что когда — то слышал и могу вспомнить, а все не получается. Как же его, гада — Бернштейн? Нет, Бронштейн! Точно, Бронштейн Лев Давидович. Эврика! Теперь осталось только затребовать справку, где и за что сейчас сидит такой персонаж. Вот только сотрудничество я ему предлагать не буду, идеи перманентной революции меня вовсе не прельщают. Зато я гуманист, и мне очень жалко, что он закончит жизнь в результате удара ледорубом по черепу (брр!), да еще после продолжавшейся сутки агонии. Нет уж, будем человеколюбивы, и пусть Лев Давидович преставится тихо, спокойно и без мучений, то есть одним не очень далеким прекрасным вечером заснет на своем тюремном топчане и просто не проснется.
А жизнь тем временем шла своим чередом, и в январе девяносто восьмого года Рита сообщила мне, что она снова ждет ребенка. Оно, конечно, здорово, но это означает, что мне опять семь месяцев подряд волноваться — а вдруг родится гемофилик? Ничего, как — нибудь переживу, не в первый же раз. Тем более что я, кажется, (тьфу — тьфу через левое плечо и стук — стук по лбу за отсутствием под рукой другой деревяшки) наконец — то хоть немного адаптировался на занимаемой должности. Во всяком случае, внутренний голос уже не ноет мне чуть ли не каждый день о том, как хреново сидеть на троне и насколько все было хорошо до того, как я туда взгромоздился. А то ведь первое время он вообще вел себя как попугай у Дефо — «Бедный, бедный Алик Романов! (в смысле Робин Крузо). Куда ты попал, куда тебя занесло?». Тьфу, да и только.
Но вот, значит, не прошло и восьми лет, как я вроде втянулся. Работа, конечно, та еще, так и в прошлой жизни на службе, если вспомнить, тоже всякого дерьма хватало. А с женой мне здесь вообще повезло, хотя и там тоже не было особых поводов жаловаться. Теперь осталось только дождаться, чтобы родился сын, причем здоровый, и жизнь вообще станет замечательной.
Японцы с англичанами и прочими французами? Так на то и щука в пруду, чтобы карась не дремал. Причем упомянутый карась — это не только я, но и Россия в целом. Если припомнить все то, что я знаю из ее истории, то получается, что моя страна может быстро развиваться только при наличии внешней угрозы. Как только угроза исчезает, начинается застой, а то и вообще загнивание. У меня, в общем, тоже нечто похожее — ну, типа, еж птица гордая, пока не пнешь, не полетит. Впрочем, грех жаловаться, пока пинки идут регулярно.
Кстати, насчет угроз. Их, между прочим, иногда не так легко заметить, и это может привести к серьезным последствиям. Советскому Союзу под конец его существования никто войной не угрожал, но утверждать, что все вокруг хотели ему только добра, может только беспросветный идиот. Идеология — это ведь тоже оружие, причем ого — го какое эффективное, в основном именно им Союз и был уничтожен, пока старые партийные кадры шамкали что — то дебильное про учение Маркса, которое всесильно, потому что оно верно, а молодые прикидывали, чего бы тут еще пожирнее урвать.
Кстати, а как тут у меня сейчас обстоят дела с той самой идеологией? Да так, себе, прямо скажем. Лозунг графа Уварова «православие, самодержавие, народность» в силу своего почтенного возраста уже основательно набил оскомину, а ничего нового никто придумывать не желает. Церковь, вон, вообще по степени своего разложения догнала КПСС конца восьмидесятых годов — какое уж тут православие! В общем, пора подумать о новых лозунгах. Их, по — моему, следует строить на основе слова «справедливость». Правда, каждый ее понимает по — своему, но ведь это и хорошо! Во всяком случае, никто не рискнет выступать против слоганов типа «мы за справедливость». Как в другом времени верно заметил товарищ Шнур — «мы за все хорошее, против всей …!». И ведь никто не спорит.
Я же, будучи императором, справедливость определю как баланс прав и обязанностей. Ежели они у каждого примерно соответствуют друг другу, значит, в обществе все устроено справедливо. Правда, так не бывает, поэтому идем дальше. Если у кого — то прав до хрена, а обязанностей кот наплакал, то, значит, эта гнида пьет кровь из народа и ее, тварь такую, надо давить. Во имя справедливости, блин, то есть без всякой жалости! А если у кого наоборот, то его надо срочно спасать от кровопийц.
Все это, конечно, замечательно, в некоторой растерянности подумал я. Но с чего это вдруг меня на высокие — то материи потянуло?
И тут, если выразиться литературно, ужасная догадка закралась мне в душу. Я торопливо раскрыл сначала поминальник текущих дел, а потом, холодея — журнал посещений, после чего обессиленно откинулся на спинку стула. Мои подозрения оправдались. Как — то так получилось, что на сегодня у меня не было вообще никаких срочных дел. Дожил, называется! Вот теперь от безделья всякая хрень в голову и лезет.
     Глава 35 

Боксерское восстание в Китае началось, как и в другой истории, в девяносто восьмом году. Причем, как и там, у нас поначалу оно протекало не очень интенсивно, но зато очень бестолково. Отряды каких — то отморозков слонялись по Манчжурии и грабили всех подряд. Они даже пытались отметиться на трассе строящейся железной дороги, уже получившей название КВЖД, но пока охрана справлялась. Однако, разумеется, активность хунгузов явилась неплохим поводом для отправки в Манчжурию дополнительных войск, включая бригаду Кондратенко.
Однако в девяносто девятом году начали происходить события, аналогов которым я в своей памяти из прошлой жизни найти не смог. Хотя это, конечно, еще ни о чем не говорило — историю именно этого периода я знал не так чтобы уж очень. Но все же мне казалось, что коалиция против восставших, в которую вошла и Россия, была образована по инициативе Англии и Франции, а тут с идеей совместной борьбы против бандитов ко мне явился маркиз Сайондзи Киммоти.
— Разумеется, — кивнул я, — Россия никак не может остаться в стороне. Мы уже начали перемещать в Манчжурию войска из европейской части страны.
— Ваше величество, позвольте уточнить, что, по нашим сведениям, восставшим покровительствуют на самом верху, в Пекине. Его сиятельство премьер — министр Ито считает, что дракона следует сразу поражать в сердце.
— Да почему же? — искренне удивился я. — Его доить надо! А в сердце можно будет бить только тогда, когда дело дойдет до необходимости снять шкуру. Если дойдет, в чем я совершенно не уверен.
Однако мои слова почему — то не вызвали никакого положительного отклика у японского посланника. Судя по всему, у маркиза были другие инструкции, и он им, естественно, скрупулезно следовал.
В августе тысяча восемьсот девяносто восьмого года произошло знаменательное событие, отмеченное орудийным салютом в Питере и Кронштадте — у меня наконец — то родился сын, названный Василием. Причем абсолютно здоровый! Видимо, Виктория, мать Вильгельма, разносчицей гемофилии не являлась. Во всяком случае, я ни в одной из жизней не слышал ни об одном гемофилике среди ее потомков.
Младший брат Мишка, великовозрастная дылда, по росту уже обогнавший меня на полголовы, но тощий, как ручка от швабры, при получении известия о рождении цесаревича потерял всякое самообладание, завопил «Ура, я больше не наследник!», исполнил нечто вроде джиги и галопом умчался в Кухонное каре, где в компании троих агентов Ширинкина (в данный момент сдавших смену и мирно отдыхавших) напился почти до свинского состояния. Я, честно говоря, до этого даже не подозревал, насколько, оказывается, сильно Мишка не хочет в императоры. Получается, почти как я в свое время, но ему, кажется, все — таки повезло.
В Китае тем временем восстание ширилось, крепло и расцветало, прямо как «сто цветов» товарища Мао. Китайцы громили европейцев, не делая различия между гражданами отдельных стран. Причем чем дальше, тем становилось яснее, что «боксеров», или, как они сами себя называли, «итэхуаней» поддерживали вплоть до самого верха, включая даже императрицу Циси. Ну до чего же бестолковая баба! Неужели она не понимает, что Англии, Франции и Германии нужен только достаточно убедительный повод, чтобы ввести туда войска и начать драть Китай на части. А вот России никакого повода не нужно. Концессия на постройку железной дороги уже есть, войска на ее территорию все прибывают, и недавно был основан город Харбин. Кстати, как только в Пекине начали происходить первые беспорядки, я приказал российскому посольству и православным миссиям эвакуироваться именно в Харбин. Как уже говорилось, никакого повода для наращивания своего присутствия в Китае мне не требовалось — и, значит, убийства возмущенной толпой сотрудников посольства и священников были для России совершенно лишними. Пусть лучше китайцы режут просвещенных европейцев — тем это нужно, и они своих людей подставляют практически открыто. Подумаешь, прибьют посла! Туда ему и дорога, хорошего специалиста в такую дыру, как Китай, не отправят, и нового дурака потом будет найти нетрудно.
В середине мая тысяча восемьсот девяносто девятого года гады — китайцы спалили несколько православных храмов и школу при русской миссии в городе Бэйгуань. Вовремя мы эвакуировали оттуда весь персонал! Я тут же выразил глубокую обеспокоенность и выставил счет за уничтоженное имущество — естественно, завышенный примерно раз в пять. Китайцы мои действия проигнорировали, но это их дело. Не хотят платить по — хорошему — отберем за долги Северную Манчжурию. В конце концов, мне с самого начала не очень нравилась ситуация, когда русская железная дорога проходит по чужой территории. Нет уж, лучше пусть она идет по нашей.
За время восстания были впервые в реальных боевых условиях испытаны пулеметы — все две с половиной модели. То есть пулемет Максима, только на облегченном станке, пулемет Мосина с газоотводной автоматикой и то, что я посчитал половинкой — пистолет — пулемет МРВ. Тот самый, что с водяным охлаждением.
Кодратенко, в бригаде которого проходили испытания, счел фаворитом «максим». Да, писал полковник в своем отчете, он достаточно тяжелый. Но зато надежный и может вести непрерывный огонь долгое время.
На втором месте в его рейтинге оказалась ублюдочная половинка Мосина с Роговцевым под пистолетной патрон. Против атаки конницы она работала вполне прилично, потому что таких изделий в бригаде было много, и плотность огня они обеспечивали очень приличную. И, наконец, то, что я считал самым прогрессивным, то есть пулемет Мосина с газоотводной автоматикой, оказалось на последнем месте.
Хотя, конечно, у Сергея Ивановича получилось не совсем то, на что я мысленно раскатал губы. Мне — то представлялось что — то вроде ПК, а вышел почти полный клон знаменитого «дегтярева», то есть ДП?27. Единственное серьезное отличие состояло в том, что ствол можно было сравнительно легко снять и заменить на холодный — на этом мне удалось настоять.
Но тут вылез один недостаток схемы с газоотводом, про который я в прошлой жизни ничего не слышал. Она оказалась очень чувствительной к качеству пороха, набитого в патроны.
Это системы со свободным затвором или с подвижным стволом могут стрелять патронами, снаряженными чем угодно. Хоть бездымным порохом любого качества, хоть дымным, хоть вообще серой от спичек. Но пулемет Мосина, как выяснилось, мог потреблять только патроны с порохом менделеевской фабрики. На любых других поршень обгорал через несколько сотен выстрелов. В общем, хорошим во всей этой истории было только то, что она произошла не во время японской войны, а заранее.
В конце девяносто девятого года посольский квартал Пекина оказался в осаде. Правда, наших и почему — то еще американских дипломатов там уже не было, но прочих европейских осталось вполне достаточно. Повстанцы начали использовать пушки, а европейцы собрали коалиционный корпус и высадили его в порту Дагу. Пока военные действия шли под прикрытием корабельных орудий, все было нормально, но при попытке развить наступление на Пекин коалиционные войска под командованием Сеймура потерпели то, что в английской прессе стыдливо именовали «временной неудачей», а по сути — самое настоящее поражение. Больно уж много было этих самых итэхуаней — по прикидкам наших наблюдателей порядка трехсот тысяч с допуском в плюс. Потом китайцы убили японского посла, и все державы, как с цепи сорвавшись, начали заваливать мое министерство иностранных дел просьбами о помощи. Мол, где же непобедимые русские солдаты?
«В Манчжурии», — от моего имени отвечал всем Гирс. Понимаете, заявлял он, там сейчас творится настоящий ад, Харбин в осаде, и войска с трудом удерживают оборону по линии железной дороги.
В какой — то мере он говорил правду — обстановка на КВЖД действительно была напряженной. А конце апреля девятисотого года вообще произошел совершенно вопиющий случай — китайцы как — то ухитрились подтащить к берегу Амура пушки и обстреляли Благовещенск. В ответ там вспыхнули погромы, плавно перешедшие в резню, а я в экстренном указе приказал, чтобы через месяц ни одного китайца, кроме тех, что работают на строительстве железной дороги, и их семей севернее КВЖД вообще не осталось. Методы выполнения приказа — на усмотрение местных воинских начальников. В ответ меня засыпали дополнительными заявками на патроны.
Императрица же Циси, и до того вроде бы не блиставшая умом, под влиянием первой (и, немного забегая вперед, единственной) победы китайского оружия вообще рехнулась. Эта дура не нашла ничего лучше, как одним указом объявить войну всем европейским странам! И Японии заодно. Примерно неделю в Париже, Берлине, Лондоне и Токио офигевали, а потом начали собирать флот и армию вторжения. В Санкт — Петербурге тем временем группа дипломатов изучала вопрос — как, забрав себе северную Манчжурию, ухитриться продолжить получать с Китая репарации, выкупленные у японцев. Адмиралы же продолжали капать мне на мозг насчет под шумок прибрать Ляодунский полуостров с Порт — Артуром, но никакого успеха, естественно, не добились.
Разумеется, никаких чудес в Китае не произошло. Началось наступление сил коалиции, и к середине августа ее войска подошли к Пекину. Циси продемонстрировала неплохое умение переобуваться в прыжке и мало того, что объявила итэхуаней вне закона, так еще и прислала мне письмо, в котором, ссылаясь на давние традиции российско — китайской дружбы, просила помощи в восстановлении порядка.
В ответ я напомнил, что, согласно ее же указу от пятого июня сего года, наши страны вообще — то находятся в состоянии войны. И непременным условием заключения мира должна стать передача северной Манчжурии под юрисдикцию России и, естественно, компенсация ущерба, нанесенного российской стороне неспровоцированной агрессией Китая. А вот после этого можно будет и поговорить о помощи.
Императрица мое послание проигнорировала, зато европейцы возбудились. Типа, Россия хочет хапнуть вкусный кусок, а мы чем хуже? И начали выкатывать Циси ультиматумы, один грознее другого и с друг другом не согласованные, причем настолько, что часто требования пересекались. Но вскоре хапуги как — то договорились и начали намекать Гирсу, что такой здоровенный кусок Китая одной России, причем в собственность — это не комильфо. Больно жирно будет. Понятно, что там проходит уже почти построенная железная дорога, но все же эту землю лучше взять в аренду лет на двадцать пять.
Они бы и этого не допустили, но приходилось считаться с тем, что к концу девятисотого года численность наших войск в Манчжурии составляла без малого триста тысяч штыков и сабель. В ответ я заявил, что в принципе согласен, но двадцать пять лет — это нонсенс. Вот на девяносто девять я согласиться могу, но при условии, что в зачет арендной платы пойдет возмещение убытков от китайцев, которое они все равно выплачивать деньгами не собираются, а если даже соберутся, то не смогут.
Ну, а потом мне начали поначалу осторожно и завуалировано намекать, что русских войск в Манчжурии слишком уж много. В ответ я пообещал, что, как только в Китае воцарится спокойствие, войска будут немедленно выведены. Но когда это случится — вопрос не ко мне, а к ее величеству Циси.
Англия и Франция вроде как остались удовлетворены таким ответом, Вильгельм вообще с самого начала ничего против не имел, но вот Япония все никак не могла успокоиться. В конце года маркиз Киммоти вручил мне бумагу, в которой официально заявлялось, что Токио рассматривает такое количество русских войск в Манчжурии как угрозу своим интересам на Ляодунском полуострове и в Корее. Я предложил создать двустороннюю комиссию по урегулированию, но подумал, что вряд ли ее работа хоть чему — нибудь поможет. Похоже, в Японии начали потихоньку создавать предпосылки для того, чтобы в будущем не возникло трудностей с поводом для войны. И, значит, пора начинать думать, как она может начаться, как будет продолжаться и чем может закончиться.
Вообще — то особых вариантов у японцев не наблюдалось. Ясно, что военные действия начнутся в середине одной прекрасной зимы, когда флот во Владивостоке не сможет выйти в море из — за льда. До того момента, как он растает, нужно силами флота заблокировать Владивосток с моря и, наступая из Кореи, перерезать железную дорогу. Окружить Владик у японцев вряд ли получится, это все — таки не мышеловка вроде Порт — Артура, но основательно затруднить снабжение они смогут. Значит, надо форсировать ввод в строй железной дороги от Владивостока до Хабаровска, чтобы появился хоть какой — то резервный канал снабжения. Кроме того, для КВЖД пора начинать строить бронепоезда, ведь наверняка основные боевые действия будут идти вдоль дороги.
Второй ледокол уже заказан на американской верфи Крампа, его обещали сдать летом девятьсот первого года, но польза от него будет весьма умеренной. Во всяком случае, вывести наши корабли через лед навстречу японцам он не сможет, так как вынужден будет идти первым. И, значит, его первым и раздолбают, ведь ни брони, ни оружия на нем нет. Но вот подводная лодка, способная проплыть подо льдом десяток — другой километров и атаковать стоящий у Владивостока вражеский флот — это уже почти реально. Значит, пусть Крылов все бросает и занимается исключительно такой лодкой.
Насколько я помнил из прошлой жизни, королева Виктория должна была скончаться в начале тысяча девятьсот первого года. А тут уже двадцать второго декабря тысяча девятисотого из Лондона пришло известие, что ее величество изволили склеить ласты. Интересно, чем же это я ухитрился так расстроить бабушку, что она померла на месяц раньше? Ведь, кроме меня, вроде больше и некому.
На английский трон теперь сядет ее сын Эдуард, и это внушает определенный оптимизм. Он, мягко говоря, заметно уступает в решительности своей покойной матери, и столь же заметно превосходит ее в осторожности. А это значит, что у нас, возможно, получится и дальше продолжать оттягивать начало англо — бурской войны.
Да, мои старания не пропали даром — в это мире война в Южной Африке пока так и не началась. Ох, сколько это нервов стоило главе нашей резидентуры в Трансваале полковнику Максимову и сколько денег мне! Ушло почти четыреста тысяч рублей, и это еще не конец, но дело того стоит. Англо — бурская война должна вспыхнуть перед самым началом русско — японской.
А вообще — то я наконец нашел маленький, не очень убедительный, но все же повод для оптимизма.
В другой истории Николай Второй был твердо уверен, что «макаки не посмеют напасть». Чем это кончилось, все знают. Причем кончилось в полном соответствии с законами Мерфи.
Я не менее твердо уверен в том, что уж напасть — то японцы очень даже посмеют. Так, может, в соответствии с теми же законами все пойдет не так плохо?
     Эпилог 

Южноафриканские дела волновали, естественно, не только русского императора. Ничуть не меньший интерес они вызывали в Лондоне. Причем направление приложения усилий на самом верху было прямо противоположным — премьер — министр маркиз Солсбери прикидывал, как бы подвигнуть буров на превентивное начало боевых действий, ибо инициативу Англии в этом вопросе общество, прекрасно помнившее неудачный поход Джеймсона пять лет назад, не поддержало бы. Александр же Четвертый прикладывал немалые усилия для того, чтобы удержать буров от авантюры. И Роберт Солсбери никак не мог понять — почему?
Этот же вопрос не давал покоя первому лорду казначейства, племяннику маркиза Солсбери, лорду Бальфуру. Вообще — то он, в отличие от дяди, не был сторонником срочного развязывания войны на юге Африки, ибо считал, что она обойдется дорого, а прибыль от нее будет весьма относительной. Контроль над золотыми рудниками можно получить и мирным путем, полагал лорд. Правда, премьера в этом вопросе поддерживала королева, но после ее смерти более осторожный Эдуард Седьмой уже имел на эту тему беседу с лордом Бальфуром. А учитывая, что здоровье маркиза Солсбери далеко не идеальное и с каждым днем становится все хуже…
В общем, если бы не позиция русского императора, лорд Бальфур никаких сомнений бы не испытывал. Непонятное же вызывало опасения. Ради чего этот, по всеобщему мнению, весьма прижимистый молодой человек тратит немалые деньги для поддержания мира в регионе, в котором у России нет никаких интересов? Ну или почти никаких. Да, Русско — американская геолого — техническая компания с недавних пор работает и в Трансваале, но ее прибыль там в прошлом году не дотянула до двадцати тысяч фунтов. По меркам Александра это не деньги, он уже потратил там существенно больше. Причем было бы понятно, пытайся он в пику Великобритании спровоцировать войну на юге Африки! Однако он тратит немалые средства, дабы этой войны избежать. Зачем? Что этот хитрый азиат знает про Трансвааль такого, чего не знаем мы? И каким его далеко идущим планам может помешать война в тех краях?
Лорд Бальфур считал, что только после прояснения этих вопросов его позиция станет безупречной — настолько, что ее можно будет начать претворять в жизнь.
Bashka__7 для Spaces.ru