Рихард
 Глацар




за зеленой
изгородью
   Книга издана при поддержке
 благотворительной организации
Институт «Открытое общество»
     (Фонд Сороса)— Россия
       в рамках программы
         «Горячие тонки»
      Richard
      Glazar

  Die Falle mit
dem grunen Zaum
 UBERLEBEN IN TREBLINKA
           Рихард
           Глацар


    Ад за зеленой
     изгородью
ЗАПИСКИ ВЫЖИВШЕГО В ТРЕБЛИНКЕ


        Перевод с немецкого
            Елены Зись

            Предисловие
          Вольфганга Бенца

             Послесловие
        Александра Эбаноидзе




             «ТЕКСТ»
     ЖУРНАЛ «ДРУЖБА НАРОДОВ*
           МОСКВА 2002
УДК 821.112.2
Б Б К 84(4Гем)
      Г52




                 Худож ник Антонина Иващенко

                       В оформлении серии
                 использован фрагмент картины
                     Э дварда М унка «Крик»




ISBN 5-7516-0308-7
© 1992 Fischer Taschenbuch Verlag CmbH, Frankfurt am Main
© «Текст», издание на русском языке, 2002
                          ПРЕДИ СЛО ВИ Е

Если открыть распространенны й в Германии энциклопедичес­
кий словарь и найти статью «Треблинка», то можно прочитать,
что это — лагерь уничтожения, находивш ийся к юго-востоку от
Варшавы и существовавший с 1942 по 1944 год. «В целом в Треб-
линке было уничтожено около 900000 человек, в основном ев­
реев, в том числе 323000 евреев из Варшавского гетто. В 1943 го­
ду узники подняли восстание, в котором приняли участие около
1000 заключенных».
    Тут многое требует дополнения, а кое-что и исправления. Л а­
герь уничтожения Треблинка находился не юго-восточнее, а се­
веро-восточнее Варшавы, на границе «Генерал-губернаторства
Польша» — польской территории, оккупированной Германией.
М аш ина уничтожения была запущ ена 23 июля 1942 года, вос­
стание заклю ченны х вступило в свою последнюю фазу 2 авгус­
та 1943 года, 18 и 19 августа в Треблинку прибыли два послед­
них эш елона из гетто Белосток (по-польски Бялысток). С осени
1943 года по приказанию палачей в Треблинке только заметали
следы преступления.
    Н еоп р ед елен н ы е и о ш и б о чн ы е д ан н ы е , содерж ащ и еся
в справочнике, являю тся лиш ь доказательством того, к ак ма­
ло нам известно об одном из самых страш ных мест орган и зо­
ванного убийства лю дей. А такж е доказательством , что исто­
рия этого лагеря предана забвению , — забы то даж е, где он
находился.
    Д ополняя энциклопедический словарь, следовало бы ска­
зать, кйк им енно убивали в Треблинке. Дело в том , что — в от­
личие от О свенцим а — людей отравляли выхлопными газами
работающих моторов. Газы нагнетались в помещ ения, куда лю ­
дей загоняли, словно скот, ты сячами. К жестокости эсэсовцев
и их украинских подручных добавлялись технические неполад­
ки, когда моторы лом ались, и полумертвым жертвам приходи-

                                   5
лось ждать, пока отремонтируют орудие убийства. П осле О с-
 венцим а-Биркенау Треблинка была самым больш им лагерем,
 где национал-социалисты поставили массовое убийство людей
 на пром ы ш ленную основу.
     Н емногие выжили в Треблинке. Рихард Глацар, один из уча­
стников восстания августа 1943 года, записал историю этого ла­
геря сразу же после окончания войны , еще до своего возвращ е­
ния в Прагу. Но для рукописи, написанной на чеш ском языке,
не наш лось издателя, и она пролежала в столе больш е четырех
десятилетий. В 1990 году Рихард Глацар перевел ее на немецкий
язы к для публикации в серии «В оспоминания и свидетельства
евреев», несколько сократил и дополнил сведениями о своей
дальнейш ей жизни.
     Рихард Глацар родился в 1920 году в Праге в семье богем­
ских евреев. Его отец был оф ицером австро-венгерской армии,
в семье говорили на чеш ском и немецком. Д о 1939 года, когда
немцы вступили в Австрию, семья Глацаров знала об антисем и­
тизм е скорее понаслы ш ке, чем из собственного опыта. Родите­
ли спрятали 19-летнего Рихарда в захолустной деревне, где он
спокойно живет до лета 1942 года. Потом он попадает в руки не­
мецких оккупантов, в начале сентября его отправляю т в гетто
Терезин, а в начале октября — в Треблинку.
    Д есять месяцев пробыл Рихард Глацар в этом аду. Потом —
побег через Польшу, работа под чужими документами в Герма­
нии, воздушные налеты, страх перед освободителями, — каж ет­
ся, опасения заканчиваю тся только после возвращ ения в П ра­
гу, летом 1945 года. И з всей семьи, кроме него, выжила только
мать, прош едш ая через О свенцим и Берген-Бельзен.
    П осле войны Рихард учится в Праге, П ариже и Лондоне, по­
лучает диплом эконом иста, становится жертвой сталинизм а.
Когда «П ражская весна» закончилась неудачей, он покинул ро­
дину. С 1969 года живет в Ш вейцарии.
    В 1957 году, во время деловой поездки, Рихард снова побывал
в Треблинке. Еще раз ему пришлось вспомнить о своей истории
в 1963 и в 1971 годах: в Дюссельдорфе проходят два процесса про­
тив убийц, орудовавших в Треблинке, и их помощ ников; на обо­
их процессах он дает показания об убийстве евреев. Всего 54 вы­
ж ивш их узника откликнулись на призы в судебных властей,
чтобы помочь торжеству справедливости.
    Рихард Глацар, написавш ий свои воспом ин ания сразу п о­
сле войн ы , потом в течение многих лет больш е не говорил о

                               6
вы павш их на его долю испы таниях. С вои записи он рассм ат­
ривает к а к завещ ание, как свидетельство о действительно про­
изош едш ем убийстве народа, которое все время отрицается те­
ми, кто не желает ничего знать, потому что, по их м нению , не
сущ ествует «неопроверж имы х доказательств» сущ ествования
О свенцим а и Т ребли нки , Собибора и Бельжеца.
                                              Вольфганг БЕН Ц
АД ЗА ЗЕЛЕНОЙ ИЗГОРОДЬЮ
          З В Е З Д Ы ЗА П А ЧКА Н Ы ПРА Х О М З Е М Н Ы М

Н ачал о 1940 года. « П о сещ ен и е н еар и й ц ам и не ж елательно».
С ам ы е р ья н ы е уже п о весили в П раге над входом в сво и к а ­
ф е т ак и е н ад п и си , ещ е до того, к а к в о кк у п и р о в ан н о й Ч ехо­
сл о вак и и бы л издан п р и к а з вы веш и вать о ф и ц и а л ьн у ю т а б ­
л и ч к у «Е вреям вход воспрещ ен» на дверях всех ресторан ов,
п и вн ы х и каб ач к о в , театр о в и ки но.
      Н есм о тр я на это, я хож у в ки н о , хотя и не т а к ч асто, как
ран ьш е. Разум еется, тай к о м , д о м а об этом не д о л ж н ы знать.
      И ногда в ки н о ещ е показы ваю т ф ильм ы , которы е, собст­
венн о, уже нельзя показы вать, которы е ско р о будут зап р ещ е­
ны. В ки но х р о н и ке — воздуш ны й налет япо н ц ев на ки тай ские
города. Бом бы падаю т и взры ваю тся, д ом а руш атся, повсю ду
огонь и ды м , вой м оторов и сирен. П осреди площ ади в каком -
то городе стоит на коленях молодая ки таянка. С н ова и снова
о н а п ри подним ается, воздевает руки к небу и опять падает на
почти раздетого, залитого кровью м ладенца. С нова и снова
о б в и н я е т о н а убийц. С этого д н я M ater D olorosa, М атерь
С к о р б ящ ая, — а ее изображ ений м ного в барочной П раге —
всегда нап о м и н ает мне эту молодую китаянку.
     Д ей ств и е а м е р и к а н с к о го ф и л ьм а «Ш ан гри Л а — п о т е ­
р я н н ы й рай» п рои сходи т в затер ян н о й д о л и н е в Гим алаях.
Т ам , среди вечной весны , ж ивут лю ди р азн ого п р ои схож де­
ни я. О н и в м еру гр еш н ы , в м еру сластолю бивы и м огут д о л ­
го наслаж даться ж и зн ью , потом у что в этом кл и м ате лю ди
ж и вут п о н еск о л ьк у сотен лет. П о вечерам , л еж а в постели,
перед тем к а к заснуть, я ун о ш у сь отсю да в Ш ан гри Л а.
     Н о нет, не в Ш ангри Л а, беж ать через неско лько недель
приходится в глухую деревню . П рочь из П раги, подальш е от
оп асн ости , т а к реш или родители. Я долж ен работать здесь за

                                       11
стол и ж илье столько врем ени, ско л ько будет возм ож но. Э то
бы ли последние слова, которы е о н и м не сказали. Говорят, их
вы везут из П раги осенью 1941 года. О ни заказы вали тел еф о н ­
ны й разговор с уведом лением . Ц елы й час я буду идти через
лес в городок на почту. Родители в П раге тож е зво н и л и с поч ­
ты , потом у что им еть д ом а телеф о н им бы ло уже запрещ ено.
      В д ер ев н е, вы со ко над с т р ем н и н ам и В лтавы , м о и м и т о ­
вар и щ ам и д н ем бы ли две р абочие л о ш ад и , а вечерам и —
к н и ги . Ж елтую звезду с н ад п и сью «еврей» я п р и к р еп л я л в
тех р едки х случаях, когда м н е п р и ходи лось спускаться в го­
р о д о к , н ап р и м ер , чтобы отвезти зер н о на м ельниц у. Л ю ди
там вовсе не зл ы , н о сл и ш ко м м н ого болтаю т, м ож ет бы ть,
им п р осто и н тер есн о увидеть, что будет с евреем , есл и его
зам е тя т без звезды . Н ем ц ы уже м н о го е зам ети ли т о л ь к о п о­
том у, ч то л ю д и б олтали с л и ш к о м м ного. М ол чан и е — зо л о ­
то, б о лто в н я — гестапо.
     Т а м вн и зу я встречаю и других лю дей со звездам и. П оч е­
му стар ш и е все врем я говорят, что о н и гордятся своим и звез­
д ам и , что н о с я т их с до сто и н ство м ? Ш агая с поводьям и в ру­
ке р ядо м с телегой, я ин огда л о в л ю себя на то м , что все врем я
н ем н о го при кры ваю ж елтую звезду. Н езам етн о я разгл яд ы ­
ваю л ю д ей вокруг, вы и ски ваю уродливы х, п окры ты х ш рам а­
м и, косы х, хром ы х, горбаты х и пр и ки д ы ваю , с кем я хотел бы
п о м ен яться м естам и , а с кем — нет. Э то хорош ая игра.
     В ечером , устр о и вш и сь в сво ей ко м н атк е, к о то р ая служ ит
м не о д н о в р е м е н н о и го сти н о й , и сп ал ьн ей , я ч и таю про
д ревн ю ю К о р ею , стран у м ал ен ьки х п оэтов, завоеван н ую и
п о р а б о щ е н н у ю я п о н ц а м и :« Р а с то п та н ы п р е к р а сн ы е п о се ­
в ы ,/ п р ев р ати л и сь в б олота т р о п и н к и ,/ звезды зап ач кан ы
прах о м зем ны м ».
     И я говорю себе, что все уже однаж ды бы ло.


              С О С К О Т О М О Б Р А Щ А Т ЬС Я Я У М Е Ю

«В другое гетто на востоке» — т а к б ы ло зап и сан о в р а с п о р я ­
ж е н и и о переводе. К од эш е л о н а — Ви. М ой л и ч н ы й р еги ст­
р а ц и о н н ы й н о м ер — 639. П р о ш л о всего четы ре недели с тех
пор, к а к м ен я д еп о р ти р о в ал и в гетто Т ер ези н в п р о текто р а­
те Б о гем и я и М о р ави я. Там у м ен я бы л но м ер Bg-417.

                                          12
      В н ач ал е с е н т я б р я 1942 года о н и в с е -та к и сх вати л и м е­
 ня в эт о й глухой д ы р е. И д аж е в Т е р е зи н е м не не д ал и о с ­
 вои ться.
      — Я д о л ж ен д о ста в и ть туда ты сяч у го л о в, т ы ся ч у , не
 м ен ьш е и не больш е. И есл и к т о -т о на ходу вы сун ет голо­
 ву — буду стрелять! — О х р а н н и к в я д о в и то -зе л е н о й ф орм е
 п олевой ж ан дар м ер и и к р и ч и т так , чтобы это у сл ы ш ал а т ы ­
с я ч а л ю д ей , со гн ан н ы х на п л атф о р м у в Т ер ези н е.
      П оезд о с тан а в л и в а е тс я ч асто и сто и т, о с о б е н н о н оч ью ,
подолгу. Н а тр етье утро мы п о н и м аем п о н а д п и с я м , что
д о л ж н ы бы ть где-то в П о л ьш е. В скоре п осле п ол уд н я мы
с н о в а о с т а н а в л и в а е м с я . В и д н о зд а н и е ж е л е зн о д о р о ж н о й
с т ан ц и и с н а д п и с ь ю «Т р ебл и н ка» . Ч асть ваго н о в о т ц е п л я ­
ют. Н а и зги б е путей ви д н о , к а к п ер ед н и е в аго н ы с в о р а ч и ­
ваю т на о д н о к о л е й к у . С о беи х с то р о н — ле с . П о езд д в и ж е т ­
ся со всем м ед л ен н о . М о ж н о р азгл яд еть о тд ел ьн ы е со с н ы ,
б ер езы , ели.
     Л ес стан о в и тся реж е, все о ж и вл яю тся, п р и ж и м аю тся к
закр ы ты м и л и едва п р и о тк р ы ты м о к н а м , н о н и кто не р еш а ­
ется вы глянуть. В ы соки й зел ен ы й забор, откр ы ты е ворота,
ч ерез кото р ы е не с п е ш а п р оезж ает н аш вагон. П очти 4 часа
п о п олуд ни, 10 о к тя б р я 1942 года.
     — В ы ходить, всем вы ходить, бы стрее! Т яж ел ы й багаж о с ­
тави ть в поезде — его потом принесут!
      П ер р о н , за н и м — д ер е в я н н ы й барак, на п еррон е л ю д и в
сап огах, н о в граж данской одеж де. У о дного в руке к а к ая -т о
д л и н н а я , с тр ан н а я ш тука — ко ж ан ая плетка. Д о л ж н о бы ть,
это о б ы ч н ы е л ю д и , не ев р еи , на них нет ж елты х звезд. К ое-
кто в эсэс о в с к о й ф о р м е, то ж е с п л еткам и , а н ек о то р ы е — с
автом атам и . Н ап о м и н ает го р о до к на д и к о м Западе, а п о за ­
д и — ф ер м а с вы со ки м зел ен ы м заб ором . Забор т а к о й си м -
п ат и ч н о -зе л е н ы й , н авер н о е, эт о б о льш ая ф ер м а, и там м н о ­
го с к о т а — а со ско то м о б р ащ аться я умею. С п ер р о н а нас
ведут н а плац. С обеих сторон — ряды д ер ев ян н ы х бараков.
     — М уж ч ин ы — н ап р ав о , ж е н щ и н ы с д етьм и — налево!
Б агаж на зем лю ! Раздеться — догола!
     Н еко то р ы х — совсем раздеты х или полуодеты х — о тво ­
д я т в сторону. Т еп ер ь о н и одеваю тся. Н авер н о , их о тп р авя т
д ал ьш е. Э то лучш е? И ли хуже?

                                            13
      — Д о ку м ен ты и часы взять в руки!
      Р о сл ы й эс эс о в е ц ч то -то о б ъ яс н яе т, со п р о во ж д ая свою
р ечь р езки м и ж естам и. Я стою д ал ек о и н и чего не слы ш у.
Что? М ы ться, а потом ср азу на работу? Я , раздеты й д огола,
сто ю в к о н ц е очереди. В такую погоду м не совсем не хочет­
ся м ы ться. Э с эс о в е ц в п и л о тк е б ы стр о проходит вдоль о ч е­
реди. Уже п р о й дя м им о и едва ско л ьзн у в п о м не гл азам и , за ­
м едл яет ш аг. Вот о н о стан ав л и в ается , см о три т на м ен я через
п л еч о , а потом и совсем п о ворачивается к о мне:
      — Ты то ж е вы ходи. О д евай ся, б ы стро, встан ь туда, к тем.
Звезд у д о л о й , часы и нож н ел ьзя , так... Будете работать тут.
П о стар аетесь — см ож ете стать бр и гади р ам и или к ап о . А с е й ­
ч ас — за работу!
     Я иду назад, с к в о зь п р и кр ы ты е зелен ы м и ветвям и ворота,
за углом — ещ е одни ворота, эти откры ты л и ш ь нап олови ну.
П роходя м и м о них, я виж у больш ой плац, а на нем огром ны е
кучи, п р я м о горы вещ ей. И вот мы уже внутри, в бараке. П ах­
н ет д ер ев о м , плесенью , сн ар у ж и слы ш ен грохот к а к о й -т о м а­
ш и н ы , наверное, это трактор. П овсю ду лю ди в граж данской
одеж де. О н и бегаю т взад-вперед и тащ ат на сп и н ах как и е-то
узлы .
     — Э то ваш бригадир.
      Р о сл ы й к р аси вы й п ар ен ь с п леткой в руке и ж ел той н а ­
ру кав н о й п о в я зк о й с н ад п и сью «Бригадир» ж утко к р и ч и т на
р аб о таю щ и х лю дей. Я не п о н и м аю слов, н о п о вы раж ен и ю
его л и ц а и ж естам д о гады ваю сь, что б егаю щ ие л ю ди д о л ж ­
ны р азо б р ать одеж ду, б есп о р яд о ч н о свал ен н ую на пол б ара­
ка, р ассо р ти р о вать ее, св я зать в узлы и унести.
     — П ослуш ай те, — я пробую говорить п о -н е м е ц к и . — Ч то
зд есь происходит? Где в се о стал ьн ы е, те, раздеты е?
     — М ертвы , все м ертвы , а если ещ е нет, то уж то ч н о через
н е с к о л ь к о м инут. Э то — л агер ь см ер ти , зд есь убиваю т е в р е­
ев, а нас вы б р ал и , чтобы мы им пом огали.
     О н старается говорить та к , чтобы б ы ло похож е н а н е м е ц ­
к и й . М н оги е сл о ва я п о н и м аю , о стальн ое додум ы ваю . О н
ст о и т надо м ной на о гр о м н о й горе одеж ды , и з к оторой л ю ­
д и в д и к о й с п еш к е в ы таск и ваю т о тдельны е вещ и , дергаю т,
рвут их и куда-то убегаю т. Я гляж у вверх, на него; о н стоит,
разведя ру ки , на зап ястье ви си т плетка.

                                       14
     — Т ы и з Ч ехии ? И ты н е п о н и м а е ш ь и диш ? О с т о р о ж ­
но! — О н к и в ает на д вер ь, где п о яв и л ась зел ен ая с черны м
э с эсо в с к а я ф о р м а. Ж и л ы н а его ш ее надуваю тся, загорелое
гладкое л и ц о стан о ви тся к р а с н ы м , рука н ач и н ает р а с к а ч и ­
вать плетку. — Д ав ай уже, хватай эт и т р я п к и , ш евел и сь, р а­
ди Б о га, ш евел и сь, ин аче н е п р о тя н еш ь и д о вечера!
      Б ы стр о , б ы стр о ч то -н и б у д ь д ел ать — к а к вон то т — или
тот. Я вы таск и ваю и з кучи ч то -то вроде п р о сты н и , р азв о р а­
чиваю ее, ки даю н а нее о б р ы в ки одеж ды и хочу все эт о за ­
вязать в узел...
     — Б ол ьш е, больш е, узел д о лж ен бы ть больш е, есл и хо­
ч еш ь сю д а вернуться!
     Я в зв а л и в а ю узел на п л е ч о и хочу в ы й ти н а б о л ьш о й
п л ац . Я уж е п о ч ти у д в е р и , ко гд а ч то -т о п ад ает м н е на
голову: п о л н ы й м е ш о к . Я п о ш а тн у л с я , с б о л ь ш и м трудом
удерж ал р а в н о в е с и е . С н ар у ж и п ер ед д в ер ь ю п р о гу л и в а е т ­
ся э с э с о в е ц , в ч ер н о й ф о р м е , в п и л о т к е , о ч ен ь м о л о д о й ,
п о -в и д и м о м у , о ч е н ь зд о р о в ы й , и , у л ы б а я с ь , п о д г о н я е т нас
у д ар ам и пл етки :
     — Б его м , все врем я бегом!
     А га, зд есь надо бегать, ш агом ходить нельзя. Я едва у сп е­
ваю оглядеть о гр о м н ы й плац. Горы одеж ды , обуви. И п о ­
всюду, к а к и в б ар ак е, сн у ю т туда-сю д а лю ди.
     — Б его м , все вр ем я бегом! Б ы стрее, бы стрее! — кр и ч ат и
м аш ут п л еткам и л ю ди в ч ер н ы х и зел ен о -ч ер н ы х м ундирах
и д руги е, с ж елты м и н ар у к ав н ы м и п о в я зк ам и , к а к т о т, в б а­
раке.
     У о д н о й и з куч у м ен я заб и р аю т узел. К огда бегу назад,
усп еваю про ч есть н ад п и си на нарукавны х повязках: «б ри га­
дир» и «капо».
     Ч то с к а за л то т п ар ен ь в б ар аке? «М ертвы , все м ертвы » —
все разд еты е, голы е, все, кто остался за зел ен ы м заб ором . Я
всп ом и н аю : поезд о стан о в и л ся, а потом м ед л ен н о, п о ч ти со
ск о р о стью пеш ехода свернул к лесу. С права бы ла п росек а,
за н ей откр ы в ал ась р а в н и н а , тян у в ш а я с я д о го р и зон та. Там
п а сл и сь ко р о в ы , а п р и н и х — б о со н о ги й п асту ш о н о к , —
о ж и в ш ая к а р т и н к а из стар о го б укваря. О н см отрел н а поезд.
О д и н и з н ас кр и кн у л ем у ч то -т о с к в о зь едва п р и откры тое
о к н о . Н а так о м больш ом р а с с то я н и и , да еш е и п о -ч е ш ск и —

                                             15
м ал ь ч и к н и чего не м ог п о н ять. О н то л ько слы ш ал к р и к и и
видел в о п р о си тел ьн ы е взгляды л ю д ей за стекл ам и . П асту­
ш о н о к схвати лся о б еи м и р у кам и за ш ею , сл о в н о хотел уда­
ви ться, вы пучил глаза, вы сунул я з ы к — т а к м ал ьч и ш к и к о р ­
чат рож и . Н а м гн о вен и е о н засты л так, потом о тверн ул ся и
п о б еж ал о б р атн о к св о и м коровам .
      Т еп ер ь я слы ш у стук колес: въезж ает вторая часть эш е л о ­
на. А ведь там К арл У нгер с о сво и м и родителям и и м ладш и м
бр ато м . В послед н ее врем я в Т ер ези н е я всегда о с т ан а в л и ­
вался у ни х, когд а проезж ал м и м о на сво ей телеге. О н сидел
навер х у , в сво ем «убеж ищ е», б олтал н о гам и и , к а за л о сь,
ж дал м ен я. И ногд а о н м ен я остан авли вал . Я загады ваю , к а к
р ан ьш е, в ш ко л е, перед трудн ой ко н тр о л ьн ой : «Если они о с ­
т а в я т и его, то с нам и о б о и м и все будет хорош о».
      Я в о звр ащ аю сь к сво ем у бригадиру.
      — С л у ш ай , а где здесь спят?
      — В бараках.
      — А к а к насч ет еды? — Ч то за глупости я сп р аш и ваю ...
      — Х оть о б ъ еш ься. — О н д ел ает д в и ж ен и е рукой , сл о в н о
х очет о б н я ть м еня. Т у г ж е все в нем н ап рягается, о н н е ­
с к о л ь к о раз хлещ ет п леткой п о узлам на сп и н ах л ю д ей , уже
п р и го то ви вш и х ся беж ать. — Ч ер ез д в а-тр и д н я , есл и ещ е бу­
д еш ь ж и в , п о й м еш ь, что в Т р е б л и н к е есть все — все, кром е
ж и зн и . М ен я зовут Л ео н . А тебя?
      В водят ещ е одну группу. В ту сам ую м инуту, ко гд а я р а з­
глядел ср ед и них К ар л а, о н уж е вы кр и ки вает м ое им я. Он
н е м н о го вы б ился и з ш ер ен ги . О н уже все зн ает, и все-так и
в его голосе звучит во п р о с, неж ел ан и е знать:
      — М ать... о тец ... брат.
      К вечеру с н еск о л ьк и х сто р о н раздаю тся св и с тк и . Н ас
всех пл еткам и с го н я ю т в ш ер ен ги по пять человек. М ы м ар ­
ш и р у ем вдоль п ер р о н а, в н и з п о с к л о н у в другой б арак . Н ад
н ам и н е с к о л ь к о вы соки х с о с е н , стр ан н о и ск р и в л ен н ы х , их
к р о н ы наверху совсем тем н ы е. Ч ер ез о к о ш к о вы даю т ж ес т я ­
ны е м и ск и и хлеб: это т б ар а к — столовая.
      Я ж а д н о пью и з кр у ж к и ч ер н ы й э р за ц -к о ф е . О н л ьется
ч ер ез кр ай м и м о р та, н о я не м огу о с т ан о в и т ься , не могу
о т о р в а тьс я о т кр у ж ки . Я чувствую ж аж ду, уж асную ж аж ду.
С о б с т в е н н о го в о р я , я уже д во е су то к н и ч его не пи л. М ож ет,

                                         16
п о это м у у м ен я в голове т а к пусто, сл о в н о м о зги усохли.
Н ет, у м ен я в голове т о р ч и т п а л к а , есл и схвати ть ее за оба
к о н ц а , то м ен я м о ж н о на н ей п о д н я ть , п о д веси ть, м ен я
м ож н о на н ей о п у сти ть на зем л ю , м ен я м о ж н о на н ей к р у ­
ти ть в р а зн ы е сто р о н ы . К т о -т о п р о тя ги в ает м н е п о л н у ю м и ­
ску и заб и р а е т пустую . Н о эт о ч ел о в ек не и з н аш его э ш е л о ­
на. М ы все сто и м зд есь в м есте, н ас п р и м ер н о д вад ц ать. У
того, ч то дал м н е м и ску, т а к о е вы р аж ен и е л и ц а , будто он
рад, ч то я п р и ш ел — вслед за н и м , вслед за н и м и , всл ед за
д руги м и.
      К л и н о в и д н у ю п о р ц и ю грубого хлеба я бр о саю в кучу
хлебны х кусков разн о й в ел и ч и н ы и разны х сортов. Т ем н ы е
караваи , б ел оваты е булки с зел ен ы м и п ятн ам и п л есен и , н е­
д о ед ен н ы е б ато н ы , с к л е и в ш и е с я ло м ти пер ем еш ан ы с чем -
то е ш е, ч то р ан ьш е б ы ло, в е р о я тн о , съ едобны м .
      Ч ер ез к а к о е -то вр ем я — с н о в а с в и с тк и , н ас сн о в а с г о н я ­
ю т в ш ер е н ги , сн о в а удары и удары , п о к а м ы не о к а зы в а е м ­
ся в б ар а к е , там наверху, на п л ац у , где д н ем н ам велели р а з­
д еваться . Заго р ается н е с к о л ь к о свечей . Г олы й п о л , повсю ду
т о л ь к о п есо к . Все л о ж а т с я, куда м огут, д ерутся за м есто,
сп о ты к аю тс я друг о друга, падаю т. М еж ду тем сн аруж и р а з­
д ается п р и каз: «П о ту ш и ть свет, спать!» Н а закр ы ваю щ ую ся
д вер ь с к р ы ш и б ар ак а, сто ящ е го н ап р о ти в, п ад ает кон ус
света.
     У д уш аю щ ий запах тел, дер ева и п еска, к о то ры й теп ерь
отдает н а к о п л е н н о е за д ен ь тепло. Т ы сячи и го л о к во н заю т­
ся м н е в тело , и м ен я од о левает зуд. Н аверное, в песке п о л ­
но блох.
     С л ы ш н ы вздохи, сто н ы , к то -то вдруг в скр и ки вает, к р и к
п ереходит в вой и рев. Т еп ер ь каж ется, что ко го -то бью т,
п р о к л и н а ю т, у п раш и ваю т, уговариваю т. К о м н е п р и к асает­
ся р ука К арла:
     — П ох о ж е, к т о -т о п о веси л ся...
     С к о р о все затихает. А по то м среди тяж ел о го д ы хан и я
м н ож ества лю дей раздаю тся ж ал о б н ы е звуки и слова: «И тга-
дал веиткадаш ». Н о я ж е зн аю , что это. Э то — кад и ш , ев р е й ­
ск а я п о м и н а л ь н а я м олитва.



                                           17
2 - 5652
           С Л И Ш К О М БО ГА Т О Е В О О Б Р А Ж Е Н И Е

Т р у д н о с к азать , ск о л ь к и х они тогда о то б р ал и и з т ы ся ч и ,
п р и б ы в ш ей н а ш и м э ш е л о н о м , — больш е и л и м ен ьш е д в ад ­
ц ати. Н еко то р ы х я сразу ж е по тер ял и з виду. Г оворят, од ин
в первую ж е н о ч ь проглотил целую у п аковку сн о творн ого.
Е щ е о д и н вы брал то т ж е путь н а следую щ и й д ен ь, чтоб ы в
см ер ти п р и со ед и н и ться к сво ей ж ен е и ребенку.
     Т еп ер ь я зн аю , что п р о и зо ш л о с наш и м эш ел о н о м и что
п р о и сх о д и т со всем и п р и бы ваю щ и м и сю да эш ел о н ам и . Ещ е
д о ворот, когда поезд сво р ачи вает на о д н окол ей к у, о т него
о тц е п л я ю т о п р ед ел ен н о е ч и сл о вагонов. И ногд а туда н а б и ­
то п о п я т ь с о т человек, ин огда — ещ е больш е. Л о к о м о ти в
м ед л ен н о т ян е т вагоны ч ерез ворота. П отом п рои сходи т то,
что я сам переж ил:
     —         В ы ходить, быстрее! Ручную кладь с со б о й , тяж ел ы й
багаж о стави ть в вагон е, его п р и н есу т потом!
     Л ю дей ведут по платф орм е к «раздевалке». Э то — о кр у ­
ж е н н ы й зелен ы м забором плац, где м ы долж ны бы ли раздеть­
ся дого л а, чтобы «пом ы ться в целях дезинф екц ии». О б н аж ен ­
ны х ж ен щ и н и детей ведут в «парикм ахерскую », где и м , как
овцам , стригут волосы . Ж ен ск и е волосы пойдут на изготовле­
н и е герм етизирую щ их п р о к л ад о к д ля м оторов. М уж чин ы , т о ­
ж е уже раздеты е донага, до лж н ы тем врем енем составить руч­
ную кладь, при несенную с со бо й , в том углу «раздевалки»,
к о то р ы й находится ближ е всего к сортировочн ой. Э сэсовц ы
заставляю т их бежать. Т огда л егки е работаю т и н тен си вн ее, и
потом в газовой кам ере все происходит быстрее.
     З атем всех вм есте, о б ри ты х ж е н щ и н с д етьм и и зап ы х а в ­
ш и х ся м уж чин, п р о го н яю т чер ез «трубу» во вторую ч асть л а ­
геря. «Труба» — это м ал ен ьки й п роход из колю чей п р о в о л о ­
ки , к о т о р ы й н а п о м и н а е т кл етк у , ч ерез которую в ц и р к е
вы пускаю т на м ан еж д и к и х звер ей . Н о это т проход д л и н н ее,
о н и зги бается, и н е в о зм о ж н о н и вы глян уть оттуда, н и за г л я ­
нуть туда. К олю ч ая п р о в о л о к а п ереп летен а зел ен ы м и е л о ­
вы м и и с о с н о в ы м и веткам и. Н а гр ан и ц е меж ду о б еи м и ч ас­
т ям и л агер я п р я м о в «трубе» устроен а « м ален ькая касса». В
о к о ш к о этой д ер ев я н н о й будки нуж но сдать сво и д о к у м е н ­
ты , ч асы и у кр аш ен и я. З д есь у евреев отн и м аю т их и м ен а, а
н ем н о го д ал ьш е — о б н аж ен н у ю , б езы м ян н ую ж и знь.

                                    18
      П о к а о д н а группа с эш е л о н а б еж и т по «трубе», в л агерь
 въезж аю т вагоны с о следую щ ей группой. З а это врем я уже
за к о н ч е н о «мытье» первой группы , а до то го , к а к вторая
 войдет в проход, «душ евые» будут уже о свобож ден ы и гото­
вы п р и н я ть новую партию .
      С эш е л о н а м и и з Д ар м ш тадта, из Т ер ези н а, вообщ е с З а ­
пада, в которы х у зн и ки п р и езж аю т в п ассаж и р ск и х вагонах,
о б ращ аю тся ещ е м ягко. К аж ется, о н и ещ е ни чего не знаю т.
Л ю ди го н я т о т себ я л ю б о е п о д о зр ен и е. Н и к то не м ож ет
п редстави ть себе своей со б ств ен н о й см ерти — вот т а к о й , о б ­
н аж ен н о й см ерти .
     Т е, к о го п р и в о зя т с В остока, из В арш авского гетто, из
Гродно или ещ е о ткуд а-то, после п оездки в б итком набиты х
вагонах для ско та при бы ваю т в Т ребл и н ку уже полуж ивы м и.
Больш ую часть заталкиваю т в проход с «душ евы ми к а б и н к а ­
ми» п о об еи м сторонам . О стальны х эсэсо вц ы и у краи н ски е
о х р ан н и ки заго н яю т туда п леткам и . П о сл е ком ан ды «И ван,
воду!» у к р а и н е ц -эс э со в е ц запускает м оторы . И з душ а вм ес­
то воды в кам еру поступаю т вы хлопны е газы . П р и м ер н о ч е ­
рез 20 м и н у т готов « ко н ечн ы й продукт», п р о и зво д и м ы й в
Т реб л и н ке. И другие рабы уже хватаю т этот раздеты й, с п р е с ­
с о в а н н ы й , п е п е л ь н о -с е р ы й с ф и о л ето в ы м о тл и во м « п р о ­
дукт». О дни вы во л аки ваю т трупы через ш и р о ко распахнуты е
проем ы в стен ах кам ер, другие сп ец и али сты вы лам ы ваю т у
м ертвец ов зол о ты е зубы. («Зубны е врачи, зубны е тех н и к и и
те, кто разб и р ается в золоте, — в сторону, одевай тесь, вы бу­
дете работать здесь...») Ещ е о д н а группа рабочих о тн о си т
трупы в об щ и е м огилы . П о то м — заклю чи тельны е тех н о л о ­
гические проц ессы : «припудривание» известью и засы п ан и е
песком (почва в Т ребли нке п есч ан ая ), — их вы п ол н яет н е­
п реры вн о р аботаю щ ий эк скавато р . Э то его тр еск я слы ш ал в
п ервы й ден ь.
     —        Б о л ьн ы е и те, кто не м ож ет ходить — в сторону! Вы о т ­
п равляетесь в л азар ет на обследование! С тар и к, ты тоже! И
ты , с ребенком !
     «Л азарет» р асп о л о ж ен в верхнем углу с о р т и р о в о ч н о го
п л ац а вплотную к п есчаном у валу, эт о почти ро вн ы й к вад ­
рат п лощ адью 25 на 25 м етров. В него ведет у зк и й , со м н о ­
гим и п о во р о там и проход, п охож ий на л а б и р и н т в д етском

                                       19
2-
парке. В ы соки е, вы ш е чело веч еско го роста, зел ен ы е стены
и з еловы х ветвей. В к о н ц е прохода — м ал ен ьки й д о м и к с э м ­
б лем ой К р асн о го К реста. К р асн ы е кресты на нарукавны х
п о в я зк а х кое у кого и з р аботаю щ их там лю д ей . Н ак о н ец -то :
зд есь ты отдохн еш ь, у этих д обры х сан итаров. Т о л ьк о потом
х ром ой ст ар и к зам ечает трупы в глубокой ям е и эсэс о в ц а с
ав то м ато м , сто ящ его над ней. А затем о д н а-ед и н ств ен н ая
«таблетка», вы п у щ ен н ая то ч н о в заты ло к, освобож дает л ю ­
б о го б о льн о го , д ряхлого, у вечн ого, ко то ры й м ог бы зам ед ­
л и т ь п р о д в и ж ен и е в «душ», о т всех его б олезн ей.
     — Д о р о го й друг, что с то бо й ? Т ы б о льш е не м ож еш ь?
С и м у л я н т ы и к ал ек и нам тут н е нуж ны . Д ав ай , д ав а й , иди
вперед!
     — Н о , господ ин ш ар ф ю р ер ... го сп о д и н н ач ал ь н и к ... я...
п р о ш у вас... я...
     С трах и просьбы д ей ствую т к а к заж ж ен н ы й запал.
     — Ах ты , ско ти н а, м ерзкая еврейская сви н ья. — А втом ат в
од н ой руке, в другой — плетка. И вот о н а уже со свистом опу­
скается на голову и задевает л и ц о . Руки ж ертвы реф лекторн о
подни м аю тся вверх, чтобы защ и ти ть голову. Н о рука с плет­
кой уже при готовилась к следую щ ем у удару, на этот раз — в
о б ратн ом нап равлен и и , сн и зу вверх, п ри цельно п о лицу.
     Э то т удар заставляет поднять опущ енную голову. И две бе­
зоруж ны е руки н и к а к не могут попасть в такт д ви ж ен и ю ру­
ки с плеткой. Т а к оба при ближ аю тся к «лазарету». Л и ц о пре­
вратилось в сп лош ную кровоточащ ую рану, нос распух, углы
рта, и з которы х течет кровь, н и зко опущ ены .
     — Раздеваться! — О ни уже внутри, в «лазарете». «С ам ари­
тян ам » приходится ср ы вать с ж ертвы одеж ду, ставить ее на
край я м ы , укр еп лен н ы й куском дерева. Т р ам п л и н в вечность.
      В ы стрел и з авто м ата или пи столета, и о б н аж ен н ы й ч ел о ­
век... Ч то м о ж ет сделать так о й о б н аж ен н ы й человек? О дин
п р и п о д н и м ается на н о ск ах , сл о вн о д ля н асто ящ его пры ж ка
с т р а м п л и н а , и о п р о к и д ы в ается в яму. Д ругой сразу падает
и скаты вается п о скл о н у . К т о -то раски ды вает руки , а к то -то
д ер гает но гам и . К аж д ы й р а з все ин аче, о д н а сц ен а н и когд а
в то ч н о ст и не п о вторяет другую . У н терш арф ю рер С С А вгуст
В илли М ите, волосы цвета со л о м ы , п и л о тк а сдви нута на з а ­
т ы л о к , с м о л чал и во й у влеченн остью сто р о н н его н аб л ю д ате­

                                      20
л я д ел ает все н о вы е и н о вы е ф о то гр аф и и то го м гн о вен и я,
когда зак а н ч и в ае т с я ж и зн ь и н ач и н ается см ер ть — этого
волную щ его, загадо ч н о го и зм ен ен и я.
     Во вр ем я вечер н ей п е р е к л и ч к и где-то во второй п о л о в и ­
не о к т я б р я д еж у р н ы й ун тер ш ар ф ю р ер докл ады вает худому,
вечно р а зъ я р е н н о м у гауптш арф ю реру С С Кю ттнеру:
     —       Т ы с я ч а ш естьдесят во сем ь евреев, и з н и х д вен адц ать
евреек, ч еты р н ад ц ать евреев — в лазарет.
     Зн ач и т, уж е завтра утром они будут вы бирать новы х л ю ­
дей д л я п о п о л н е н и я . К аж д ы й раз это вы зы вает у нас в о л н е ­
ние: когд а их приведут, когда к н и м придет п о н и м а н и е —
н и кто не м ож ет этого по сти ч ь сразу, н и кто не м ож ет в это
повери ть. Д л я это го нуж но сл и ш к о м богатое воображ ение...


                                ТРЕБЛИ НКА

Н азвани е они п о заи м ство вал и у м аленькой д ер ев у ш ки , р а с ­
п ол ож ен н о й н еп одалеку, со б ств ен н о , п р осто горстки ни щ и х
кр естьян ски х д о м и ш е к . Б ли ж ай ш ая ж ел езн о д о р о ж н ая с т ан ­
ция н азы вается М ал ки н я. Э то п р и м ер н о в ста ки лом етрах к
се в е р о -в о с т о к у о т В ар ш авы . Г л ав н ы й ж е л е зн о д о р о ж н ы й
путь ведет в Б я л ы сто к ; в л агер ь — отходящ ая о т него о д н о ­
кол ей ка. П овсю ду п есо к , п есо к , и з н его растут вы соки е с о ­
сн ы , п о к р ы ты е засты в ш ей см о л о й . М ож ет бы ть, о н и вы б ра­
ли это п есч ан о е м есто в изл у ч и н е Буга, н ед алеко от бы вш ей
р у сск о -п о л ьск о й гран и ц ы , чтобы б ы ло легче в ы кап ы вать и
закап ы вать о б щ и е м огилы .
     Весь л агер ь зан и м ает п л о щ адь п р и м ер н о 400 на 600 м ет­
ров. О н о круж ен вы со ки м — д о 2,5 м етров — заб ором и з к о ­
лю чей п р о в о л о к и , которая п ер еп л етен а со сн о в ы м и веткам и.
Эта стен а и з зелены х вето к сооруж ен а на валу вы сотой п р и ­
м ерн о в о д ин м етр, по это м у каж ется ещ е вы ш е. В нутри л а ­
герь п о д ел ен на р азл и ч н ы е п л о щ ад к и и п о м е щ ен и я , о к р у ­
ж ен н ы е та к и м и ж е заб о р ам и , чтобы через н и х ни чего нельзя
б ы ло увидеть — это го требует «производство».
     Всем руковод ят эсэсо в ц ы . У них есть п о м о щ н и к и — м о ­
лоды е у кр аи н ц ы , служ ащ ие о хранн икам и. А кром е того, у
них есть ещ е м ы , нас п р и м ер н о ты сяч а, это число п остоян н о
поп олн яется лю дьм и с вновь прибы ваю щ их эш елонов. М еж ­
ду п л атф о р м о й , на которую прибы ваю т поезда, и вы соки м
песч ан ы м валом на другой стороне располож ен а первая — и
б о льш ая — часть лагеря, п р и ем н и к . З а валом находится вто­
р ая часть, за н и м аю щ ая не более четверти всей п л о щ ад и ,
это — л агерь см ерти. Д о сортировочн ого плаца, сам ого б оль­
ш ого в лагере, ещ е продолж ается ж и зн ь, о н а гром оздит все­
возм ож н ы е предм еты в стр ан н ы е кучки, кучи и горы . П о ту
сто р о н у вала — царство см ерти. Т е, кто на той сторон е вы та­
ски в аю т трупы из газовых кам ер и о тволакиваю т их в общ и е
м огилы , мертвы в гораздо больш ей степ ени, чем м ы с этой
стороны . Н и к то , за кем однаж ды закр ы л и сь ворота Т ребл и н -
ки , ни когд а не см ож ет вернуться к ж и зн и . Н и для кого и з п е­
реступ ивш их границу лагеря см ерти нет пути назад.
     Ч аш е всего н о вен ьки х опр ед ел яю т в те б ригады , которы е
р азб и р аю т вещ и и з эш ел о н о в на со р ти р о вочн ом плацу. Их
ещ е н ел ьзя н ап р ави ть в сп ец и ал ь н ы е бригады . В «синие»,
н а п р и м е р , где л ю д и с с и н и м и н а р у к а в н ы м и п о в я зк а м и
встреч аю т эш ел о н ы н а с тан ц и и и д о л ж н ы к а к м ож н о б ы ст­
рее убрать п ри бы вш и х и их багаж с платф орм ы . И ли в «крас­
ны е» — там р аб о тн и ки с к р асн ы м и п о в я зк ам и пом огаю т л ю ­
д ям на п л ац у -р азд евалк е с н и м а т ь одеж ду и сры ваю т платья
с ж е н щ и н , о т к азы в аю щ и х ся р азд еваться. Д л я это го надо
б ы ть уж е д о стато чн о оч ер ствевш и м , м ногое п ови давш и м и
к о м н о го м у п р и тер п евш и м ся.
     В верхней части со р ти р о в о ч н о го п лаца в зем лю вбиты
столбы с д о щ е ч к а м и , на них над п и си : «хлопок», «ш елк»,
«ш ерсть», «тряпье». О ттуда до сер ед и н ы п л ац а н агр о м о ж д е­
ны о гр о м н ы е кучи р ассо р ти р о в ан н ы х вещ ей в узлах, п е р е в я ­
за н н ы х п р о сты н я м и или веревкам и.
     В н и ж н ей части со р ти р о в о ч н о го п лаца навал ен м атериал
д л я б ригад, зан и м аю щ и х ся с о р ти р о в к о й , — вещ и с эш е л о ­
н ов, ко то р ы е п р и н есл и «синие» с п л атф орм ы и «красны е» из
«раздевалки». Ч ем одан ы и р ю к зак и , п р о сты е м еш к и , затя ­
нуты е вер евкам и , ты сяч и пар сап ог, сл о ж ен н ы х ч ер н о й , н е ­
р о в н о й , о с ы п а ю щ е й с я го р о й ; эл е га н тн ы е п о л у б о ти н к и и
п о н о ш е н н ы е д о м аш н и е ш л еп ан ц ы , то н к о е д ам ск о е белье,
р ван ы е зав ш и в ев ш и е пальто.
     Н ево зм о ж н о представить, ч то взяли с собой в последню ю
д орогу все эти ты сяч и лю дей. Ч ем о дан чи к, о сн а щ е н н ы й как

                                         22
 м ал ен ькая лабо р ато ри я; скл ад н ая к о ж ан ая сум ка, а в ней
 сл есарн ы е инструм енты ; н аб о р ш п р и ц о в с б лестящ ей к о р о ­
 б очк ой д ля стер и л и зац и и . О гром ная б арахолка, н а которой
есть все — к р о м е ж и зн и . Ветер р азн о си т п о плацу б ан к н о ­
ты — зелен о ваты е п о л ьск и е зл о ты е, красн о ваты е русски е
рубли, н ем ец к и е м а р к и , ам ер и к ан ск и е доллары . Валяю тся
д р аго ц ен н ы е кам н и и зол о ты е у кр аш ен и я , ц ен н ости , к ото­
ры е л егк о нести , м едальон в виде золотого сердечка. Н а крас­
 ную п ер и н у с тем н ы м и п ятн ам и б р о ш ен а ч ер н ая ш л я п а к а ­
 кого-то равви н а, рядом — н о ж н о й протез, д етски й косты ль.
 М не стан о в и тся см еш н о : «Вера — м оя о п о р а в ж и зн и », — а
 вот эта о п о р а будет поддерж ивать огонь в «лазарете».
      Т еп ер ь я уж е п р и в ы к к сор ти р о вке вещ ей. Я вн и м ател ьн о
наблю даю , со бствен н о , я преж де всего наблю даю , и работаю ,
наб лю д ая. П о с т о ян н о б ы ть насто р о ж е, н еп р естан н о о ж и ­
дать, откуда м ож ет при й ти беда, откуда раздастся предупреж ­
д ен и е — яв н о е или просто п о н у кан и е; вн и м ател ьн о следить,
откуда м ож ет появиться ф игура в зел ен о -ч ер н о й ф орм е с че­
реп ом н а ф у р аж ке, в к а к о м н ап р авл ен и и о н а д ви гается, ко г­
да о н а о б ер н ется, что о н а см о ж ет увидеть, что озн ач аю т ее
поза и ее ж есты . И ногд а м н е приходит в голову, что я сл о в­
но бы у п р аж н яю сь в этом виде д еятельн ости и в искусстве
вы ж и ван и я, что м не д о ставл яет удовольствие оттачивать свое
м астерство в эт о й о п ас н о й игре, где на ко н у — м оя со б ствен ­
ная ж и зн ь. Т от, кто н еп р ер ы в н о работает в н ав язан н о м п лет­
кам и тем п е, кто нагруж ает н а себя к а к м ож н о больш е, кто не
ум еет почувствовать, когда даж е сам ы м я р о стн ы м эсэсо вц ам
и их п од ручн ы м н а врем я над оедает нас подгонять, — д о в о ­
д и т себ я д о п о л н о го и зн ем о ж ен и я. Т от, кто д ел ает сл и ш ком
бо л ьш и е паузы и проп ускает о ч еред ной п р и л и в акти вн ости
охран ы , — то ж е к о н ч ен ы й человек.
     К о гд а м не хочется есть, я вы ж идаю п одходящ ий м ом ен т,
заб егаю с узлом н а с п и н е за кучу св ал ен н ы х п родуктов и н а ­
би ваю себе п о л н ы й рот. Н и к о гд а за п о сл ед н и е д ва военн ы х
года м н е не д о во ди л о сь есть т а к м н о го м асла, ш о ко л ад а, хле­
ба. И з д р у го й кучи я в ы таск и ваю себе рубаш ку, каж ды й
д е н ь — новую , каж ды й д ен ь — от н о во го м ертвец а. Грязную
б р о са еш ь н езам етн о на ещ е не разо б р ан н у ю кучу и л и п р о ­
сто в о го н ь.

                                      23
     — Ч то, бумаги? Д а оторви себе кусок от ж ен ск ой сороч­
ки! — Н о вен ького в Т ребли нке узнаю т ещ е и п о том у, что он
спраш ивает, где взять бумагу для туалета. Бумаги здесь не так
м ного, как ш елка, если не считать деньги. Если они застукаю т
к о го -то , когда о н берет что-нибудь из кучи д ля себя, ш траф
известен: вначале его будут бить, п о к а не л и ш ат человеческо­
го л и ц а , потом в «лазарете» — см ерть голы ш ом . Н о т а к б ы ва­
ет не всегда. М ногое зависи т от того, кто и з эсэсовц ев тебя за­
стукал, в каком о н настроении , и о т то го , был л и он о д и н , или
их о казал о сь неско лько сразу. Д остаточно, чтобы другой э с э ­
со вец издалека увидел, что происходит, и чтобы оба зн ал и о
присутствии друг друга. Т огда о д ин начинает избивать ж ерт­
ву, другой при соедин яется, и вот уже каж ды й старается пре­
взойти другого, чтобы доказать, что о н «лучше».
     И н тер есн о , почем у они н е вы дали нам , зак л ю ч ен н ы м , ка-
к у ю -н и б у д ь о д и н ак о ву ю одеж ду? С но м ер ам и , к о н е ч н о . П о ­
чем у нам р азр еш ен о н о си ть граж д ан ско е, почем у н ам даж е
п р и к азал и со рвать ж елты е звезды ? Н о разве мы ещ е за к л ю ­
ч ен н ы е, евреи или вообщ е лю ди? Н ас б о льш е нет, мы б о л ь­
ш е не сущ ествуем , м ы м ертвы , причем т а к м ертвы , что сам и
об это м зн аем ... С топ, т а к н ел ьзя, ты не до л ж ен т а к д ум ать —
и н аче у тебя сдадут н ер вы , к а к пр о ш л о й ночью у то го , к о т о ­
р о го ещ е д о у тренней п ер ек л и ч к и отвели в «лазарет». А м о ­
ж ет б ы ть, гр аж д анская одеж да д о л ж н а вводить в заб луж де­
н и е л ю д ей из новы х эш ел о н о в , ко то р ы е могут н ас увидеть.
О с о б е н н о это о тн о си тся к «синим » на п еррон е и к «крас­
ны м » в «раздевалке».
     — Т ш и м ай се — д ерж ись, ты долж ен выдержать! — О дин
и з тех, кто часто говорит п о -п о л ь ск и , пустил это сл ово, и вот
о н о уже стало при ветствием , паролем . Д а, вот о н о — д ер ­
ж и сь, вы п р ям и сь, вы стой, найди правильную м анеру поведе­
ния! Н о не так , как снаруж и , на воле. На, н ад ень зел ен ы й п и ­
д ж ак к светло-беж евы м брю кам! П овяж и на ш ею ш елковы й
ж елты й с кр асн ы м платок! Э то на них к а к -то действует. О де­
того т а к не бью т плеткам и. А если сегодня это все и сп ач кает­
ся и л и порвется, то завтра ты наденеш ь что-ни будь ещ е б о ­
лее лихое, ещ е более бросаю щ ееся в глаза.
     В он те д в о е, в середи не, о н и сортирую т или вы бираю т
что -то д ля себя? С разу не скаж еш ь. А вот тот, он п р о сто п о ­

                                        24
 правляет сап о ги и л и надевает другую пару, получш е? Д а, п а ­
 рень, чем яр че блестят твои сапоги, тем м ен ьш е ты п ол у­
 чиш ь п о м орде. Вон там — целая ко л л екц и я крем а д л я об у­
 ви. Е сли тебе удастся израсходовать весь это т крем н а свои
сап оги , то ты м ож еш ь д о ж и ть до со л и д н о го возраста. Т о л ь ­
 ко см о тр и , не п ерестарай ся. В ы бирай себе краси вы е вещ и,
 но все-так и не н асто л ько кр аси в ы е, чтобы им захотелось
 иметь их. И , преж де всего, зап о м н и : чел о век с н еб ри ты м , и з­
 м ученны м л и ц о м п р я м о -т а к и н ап р аш и вается н а удар п л ет­
 кой и на ж утки й «лазарет».
     Т о, ч то в «лазарете» л агер я уни чтож ени я Т р еб л и н ка вы ­
п олн яю т вы стрелом в заты ло к , в р асп о л о ж ен н о м неп одалеку
трудовом лагере Т р еб л и н ка соверш аю т, к ак говорят, ударом
топора. И справи тел ьн о -тр у до во й л агерь сущ ествовал здесь
уже р ан ьш е, и эт о о б легчило сооруж ени е лагеря ун и чтож е­
ния. Уже бы ла ж ел езн о д о р о ж н ая ветка к трудовом у лагерю ,
так что п о н адо б и л о сь то л ь ко пролож ить н еск о льк о м етров
зап асн ого пути.
     Говорят, трудовой л агер ь Т р е б л и н к а был со зд ан ещ е в
 1940 году. О сн о в о й д ля него послуж ил песч ан ы й карьер. А
ещ е го в о р я т, что д л я с т р о и т ел ь с т в а л а гер я у н и ч т о ж е н и я
Т р еб л и н ка в 1942 году и сп о льзо вал и закл ю чен н ы х и з трудо­
вого л агер я. Х о р о ш и й м аск и р о в о ч н ы й м аневр: уж е б ы л о и з­
вестно, ч то Т р е б л и н к а — это к а к о й -т о трудовой лагерь. Р ас­
сказы ваю т, что п ервы й эш е л о н п ри бы л из В арш авы в ию ле
 1942 года. В т о врем я здесь б ы ли то л ько о с н о в н ы е соо р у ж е­
ния: н е ск о л ьк о д ер ев ян н ы х б ар ак о в , к ам ен н о е о д н о этаж н о е
здание с газовы м и кам ер ам и и м а ш и н н ы м о тдел ен и ем , к о ­
л одец , забор. Тех, кого в течен и е д н я о тб и р ал и и з эш ел о н о в ,
расстрел и вал и вечером п осле о к о н ч а н и я работы . Г оворят,
что тогд а эс эс о в ц ы сви р еп ств о в ал и ещ е стр аш н ее, чем п о ­
том , п ри уже о тлаж ен н о м прои зводстве.
     П о степ ен н о они о тби рали и з эш ел о н о в п л о тн и к о в и с л е ­
сарей д ля о к о н ч а н и я строительства, ш о р н и к о в д ля и зго то в ­
л ен и я п леток, п ортны х, которы е долж ны б ы ли ш и ть к о с ­
тю м ы и у н и ф о р м ы , ю в е л и р о в д л я с о р т и р о в к и зо л о т а и
д р аго ц ен н о стей и тех, кто д о л ж ен бы л вы лам ы вать у трупов
зол оты е зубы , м олоды х лю дей д л я обсл у ж и ван и я эсэсо в ц ев
и ж е н щ и н , чтобы б ы ло ком у сти р ать белье. И з тех, кто р а б о ­

                                         25
тал н а п о степ ен н о н аб и р авш ем по л н ы й ход «предприятии» у
газовы х кам ер и на со р ти р о в ке, л и ш ь н ем н оги е п р ож и л и н е ­
с к о л ь к о дн ей .
      Т р е б л и н к а — лю д ям сн ар у ж и , в ж и зн и , м ож ет п о к а зать­
с я , ч то эт о сл о в о звучит н еж но.


                   М О Я СЛЕДУЮ Щ АЯ ПИЖ АМ А

Ц е п о ч к а согнуты х с п и н , н агруж ен н ы х узлам и , и зви вается
м еж ду б ес п о р яд о ч н о н а б р о с а н н ы м и горам и веш ей , н е под ­
вер гш и х ся с о р ти р о в к е, и ак к у р атн ы м и к и п ам и уже о тсо р ти ­
р о в а н н ы х «ш ерсти», «хлопка», «тряпья». М ел ки й п е со к с о р ­
ти р о в о ч н о го п л ац а п о д н и м ается в воздух и стоит столб ом от
н е п р ер ы в н о го бега со тен ног. А это т чел овек п еред о м н о й ,
к а к с т р ан н о о н передал свой узел том у, кто стои т наверху:
д о тр о н у л ся д о вн утренн ей сто р о н ы его л ад о н и и п ро вел по
н ей п ал ьц ам и . М н е л ю б о п ы т н о , п о втори тся л и это т ж ест и
в сл еду ю щ и й раз. Д а, д а — о н влож ил ч то -то в его л адон ь,
когд а подавал свой узел. И не т о л ь к о о н , т а к дел аю т ещ е н е ­
ск о л ь к о человек. И зм о ж д е н н ы й ст ар и к с б ледны м л и ц о м ,
п о к р ы ты м п р о ж и л к ам и , к о то р ы й б еж и т сзади , сл егк а к а с а ­
ется м еня:
     —         Т ы — Рихард? А п ер ед т о б о й — К арл? Чехи? Я Д авид.
П р еж д е чем начнете со р ти р о в ать вещ и д ля следую щ его у з­
л а, зад ерж и тесь о к о л о м еня. Я о б ъ ясн ю вам , в чем д ел о. М ы
д о л ж н ы со о б щ и ть всем у м иру...
      Вот т а к Д ави д Брат, ст ар и к с вы ступ аю щ им и зубам и и
д л и н н ы м н о со м , откры л нам секрет. Э ти двое, что работаю т
наверху кучи с о тсо р ти р о в ан н ы м и лохм отьям и и п р и н и м аю т
н аш и узлы , из В арш авы . О ни знаю т м естность, д а и вообщ е
ор и ен ти р у ю тся здесь. О н и поп ы таю тся беж ать. М ы д олж н ы
им пом очь. И х задача — со о б щ и ть о Т р ебл и н ке. Р ассказать о
Т р еб л и н ке п о д п о л ьщ и к ам В арш авского гетто. А те потом п о ­
пы таю тся передать с о о б щ ен и е через польское под п ол ье за
гр ан и ц у — в А нглию .
     К ако е это зам ечательное чувство: я то ж е п ри н и м ал в этом
участие и т ай ко м передавал тем д вои м ден ьги , н ай д ен н ы е
п р и со р ти р о вке. А им п о н адо б и тся м ного д ен ег. Н ам н ого
б о л ьш е, чем л ю ди получаю т за каж дого вы д ан н ого еврея.

                                       26
     У далось. С о вчер аш н его д н я обоих нет в лагере. Н езад о л ­
го д о вечерн ей п ер ек л и ч к и о н и сп р я тал и сь меж ду кучами
вещ ей. К огда н ас п ер есч и ты вал и эс эс о в ц ы , все б ы л о уж е в
п оряд ке. Не т о кап о К урлан д и з «лазарета» дал н ев ер н ы е
сведен и я о т о м , с к о л ь к о и з нас зако н ч и л и это т д ен ь в «лаза­
рете», и п р осто завы сил ч и сл о на два человека, не то ст ар о ­
ста л а гер я , и н ж ен ер Г алевски й , устроил это. К ак? Вечером
«красны е» и «синие» п од н о со м у э с эс о в ц е в н ап р ави л и д о ­
п ол н и тел ьн о двух ч ел о в ек в группу то л ько что о тобран н ы х
д ля работ.
     О б щ ее ч и сл о п р и д н е в н о й и вечерн ей п ер ек ли чк е с о в п а ­
ло! П р о сто м еж ду двум я п р о в ер к ам и на со р ти р о во ч н о м п л а­
цу труд и ли сь две л и ш н и е согнуты е сп и н ы .
     С егодн я утром узлы с л о х м о тья м и уклады ваю т в кучу уже
двое других закл ю чен н ы х . Д л я эсэсо в ц ев все н а о д н о л и ц о .
А если они все-так и с п р о с я т о к о м -т о , им ответят:
     —        Г о сп о д и н н а ч а л ь н и к , го сп о д и н ш ар ф ю рер, в ч ера го с­
под и н ун тер ш ар ф ю р ер М ите отвел его в лазарет...
     Р азум еется, н ел ьзя , чтобы вдруг п роп ал ко р ен асты й капо
Р а к о в ск и й , и л и М о н и к и з бригады «синих», или к а к ая -т о
другая и звестн ая ф игура. Э то д о л ж ен бы ть б езы м я н н ы й и
б езл и ки й чел о век с с о р ти р о в к и , п окры ты й пы лью , серы й от
п еск а, со гн у ты й о т п о сто я н н о го п ер етаски в ан и я тяж естей .
     П ри х о д и т б о льш о й эш е л о н и з П ольш и, 5000 ч ел о в ек в ы ­
груж аю т в н еск о л ьк о п р и ем о в. Д л я работ отби раю т всего о д ­
ного, о д н о го из п яти ты сяч .
     В ечером на кухне, когда о н сказал , что он и з С л оваки и ,
ему п ок азали наш у чеш скую группу, собравш ую ся под б оль­
ш ой и ск р и в л ен н о й со сн о й . В м инуты переды ш ки все с о б и ­
раю тся в кучки неп одалеку о т кухни. С круж кам и и м искам и
в руках сто ят о н и здесь, евр еи из В арш авы , из Ч енстохова, из
К ельце; м ал ен ькая ч еш ск о -м о р ав ск ая группка и м ногие дру­
гие. С его д н яш н и й н о в и ч о к родом и з сл о вац ко го П реш ова,
его зовут Ц ел о м и р Блох. М о ж н о Ц ело. О н сю да при бы л вм е­
сте с ж ен о й . М ы не сп р аш и в аем , каким путем он п оп ал из
В осточной С л о в аки и вначале в Д еб л и н , или к а к там н азы в а­
ю т это м есто в В осточной П о л ьш е, а потом сю да. О н н евы ­
со ко го роста, скорее п р и зем и сты й , круглое л и ц о с м а л ен ьк и ­
ми у с и к а м и , над в ы со к и м лбо м вью тся ч ер н ы е п ы ш н ы е

                                         27
волосы . С к о р ее я м огу представи ть его н а кон е где-н ибудь на
сл о в ац к о -в ен гер ск о й гран и ц е, чем в син агоге с талесом на
плечах. У ставивш ись в пустоту поверх ж естян о й м и с к и , он
судорож но пьет, о н кури т и, сл о в н о и здалека, отвечает на н а­
ш и во п р о сы , которы е мы н а к о н е ц начали ем у задавать.
      С н о ви чкам и о коло кухни всегда повторяется одна и та же
сц ен а, почти без д в и ж ен и й , б ез ж естов. П очем у я т а к п р и ­
стальн о рассм атриваю каж дого новен ького? Ч его я жду? Что
о н вдруг взвоет, сож м ет кулаки, побеж ит, нап адет на н и х с от­
ч ая н н ы м кри ком ... Н ет, он это го не делает. Я жду — и хочу,
чтобы о н этого не сделал. И чувствую облегчение, когда ви ­
жу, что о н ничего не предприн им ает. Значит, он тако е же
д ерьм о, к а к я, как все здесь... Н у что ж , д обро пож аловать в
наш у ко м п ан и ю . Если мы все таки е, то, м ож ет бы ть, м ы все —
не дерьм о. Я вспом ин аю , к а к кто-то протянул м не ещ е одну
круж ку и какое у него бы ло л и ц о — сл овно о н был м н е рад.
С ейчас к нови чку оборачивается долговязы й Ганс Ф р о й н д и
говорит, словн о при знавая в нем о дного из нас, а м ож ет бы ть,
и с облегчением :
      —       Д а , здесь тебя вначале вы по тр о ш ат, а уж потом забью т,
к ак скоти н у.
      Ц елом ир Блох, Ц ело — сейчас на нем ещ е его собственн ое
зим н ее пальто, застегнутое, д л и н н о е, достаю щ ее д о грубых
сапог. Уже завтра на нем будут «куртка» — короткое польское
пальто, и элегантны е галиф е, и сапоги и з б лестящ ей кож и.
К о н е ч н о , если он вы держ ит до завтраш него дня.
      П р о х о д ят н е с к о л ь к о д н ей . О днаж ды вечером , когд а нас
загн ал и н а н о ч ь в б ар ак , м ы не сразу л о ж и м ся на песч ан ы й
пол. М ы сад и м ся в круж ок. Т о л ьк о теперь, в б есп о к о й н о м
свете св еч и , видно, что у Ц ел о кари е глаза, ш и р о к и й п о д б о ­
ро д о к с я м о ч к о й и к а к о й -т о не о ч ен ь по д ходящ и й неж н ы й
рот. Р ядом с Ц ело си д и т Руди М асарек. Т о н к о е л и ц о , св е т ­
л ая кож а, к о р о тк о о стр и ж ен н ы е белокуры е волосы , светло-
голубы е глаза, грудь и плечи, с ф о р м и р о в ан ы е ф ехтовани ем .
Т ам , н а плацу, где все разд евал и сь, о н так вы д ел ял ся, ч то они
не м о гл и не отобрать его. Н ав ер н о , ч ел о век а с т а к о й а р и й ­
с к о й вн еш н о стью о н и р ан ьш е видели то л ько н а откры тках.
Руди — п олукровка. Вроде бы его м ать — не евр ей к а. Ж ел ­
тую звезду о н впервы е п р и к р еп и л на своей свадьбе и п о о б е-

                                    28
ш ал ж ен е, ч то с н и м е т ее то л ь ко тогда, когда о н а, ч и сто к р о в ­
ная ев р е й к а, см ож ет с н я т ь свою . О ни вм есте приехали в
Т ребл и н ку . О н а бы ла б ер ем ен н а. Здесь его о б ещ ан и е п о те­
р ял о см ы сл.
      Ганс Ф р о й н д во звы ш ается над н ам и даж е си д я. Д в и гает­
ся он всегда не сп еш а и го ворит т а к ж е. В каж дом его слове
сл ы ш ен и с ти н н ы й п р аж ан и н . О н у п отребляет м н ого вы ра­
ж ен и й , п р и н я ты х у д ел о в ы х л ю д ей , у то р го в ц ев готовой
одеж ды . В «раздевалке» Ганса не м огли не зам ети ть и з-за его
разм еров. Его ж ен а и м ал ен ьки й сы н и ш к а о тп р ав и л и сь в
«трубу».
     А Р оберта А льтш уля и з наш его эш ел о н а зам ети ли совсем
по д ругой п р и ч и н е. П очти все м ы б ы ли одеты во ч то -то п р и ­
годное д ля трудн ой д о р о ги — в с ап о ги или вы соки е б о т и н ­
ки на ш нур о вке, сп о р ти в н ы е б р ю к и , куртки, кеп к и . Н а Р о ­
берте б ы ли ш ляп а с ш и р о ки м и по л ям и , городской костю м ,
пальто и туф ли. С во й зо н т о н не при вязал к чем одану, а д е р ­
ж ал в руке. Е сли бы Р оберт бы л стар и ко м , ни что бы в н ем не
при влекал о в н и м ан и я. С тары е л ю ди в эш ел о н е б ы ли одеты
так ж е. Н о Р оберт прои зво ди л впечатлени е ю н ош и и с т а р и ­
ка о д н о в р ем ен н о . Т а к и сто ял о н на плацу, где все р а зд ев а­
л и сь, м ож ет бы ть, рядом с К арлом У нгером , чье закал ен н ое
тело и м ело к о р и ч н ев ы й о ттен о к, потом у что р ан ьш е он р а ­
ботал на к и р п и ч н о м заводе в О лом оуце. М едлен но и а к к у ­
ратно Р оберт о тлож ил свой зо н т в сторону, сн я л с головы со
сл и ш к о м р ан о по р ед евш и м и волосам и ш ляп у и от холода
начал тереть бледную кож у. Е вр ей ск и й ин теллигент, п ровед ­
ш ий всю свою ж и зн ь в П раге меж ду м ед и ц и н ски м ф ак у л ь ­
тетом , каф е, н ем ец к и м и ч еш ски м театрам и и своей х о л о с­
т я ц к о й к в а р т и р о й . С е й ч а с о н и сам не м о ж ет т о л к о м
вспом ни ть, к ак все п р о и зо ш л о . Т о л и они вначале об рати ли
вн и м ан и е на то, к а к акк у р атн о и безо в сяко го п о д озрен и я он
раздевался перед «мытьем», вы вели его и то л ько потом с п р о ­
си л и , кто о н п о п р о ф есси и . Т о л и вначале с п р о си л и , кто р а з­
б ирается в м ед и ц и н е и м еди кам ентах; а когда о н с к а за л , что
он «медик», о тв ели его в сторону. Т ако го сп ец и ал и ста у них
ещ е не б ы ло. Его о п ред елили зан и м аться со р ти р о вк о й м ед и ­
кам ен то в, в б ольш их коли чествах поступаю щ и х с «богаты ­
ми» эш ел о н ам и .

                                       29
      В ы пускной эк за м е н , к о то р ы й Р оберт ещ е не успел сдать,
чтобы п олучить д и п л о м по о к о н ч а н и и своей учебы , ем у уже
не н уж ен. Его случай п о к азы вает, что лю дей о тб и раю т по
со в п ад ен и ю случайн ы х об стоятельств.
      П о то м у т а к и вы ш ло, ч то м о ги л ьщ и ки в Т р еб л и н ке — пе­
страя см есь: си л ач и , по р тн ы е, н аб ож ны е талм удисты , м о ­
ш ен н и к и варш авского д н а , рабо ч и е, би зн есм ен ы и ф и н а н ­
си сты . Э ти та к назы ваем ы е «золоты е евреи» соби раю т золото
и у к р а ш е н и я , сортирую т и подсчи ты ваю т б ан кн оты сам ого
разн о го п р ои схож ден ия и, таки м об разом , продолж аю т здесь
п р о ф есси о н ал ьн у ю д еятел ьн о сть, которой он и зан и м ал и сь
на воле.
      К арл У нгер и я — сам ы е м олоды е в группе. Если мы п р о ­
д ер ж и м ся ещ е н еск о льк о недель, то отм етим здесь сво е 22-
л ети е. О стал ьн ы м четверы м за тридцать. С ам ы й старш и й
среди нас, каж ется, Ганс Ф р о й н д .
      И вот мы сид им на зем ле и пользуем ся м ин утам и, остав­
ш и м и ся д о п р и каза туш ить свечи. Н е зам етн о, чтобы Ц ело
руководил. Ч то -то говорит о д и н , что -то — другой, н о все мы
пово р ач и ваем ся при этом к Ц ело. М ы до лж н ы ч то -то сде­
лать, чтобы вы браться отсю да. М ы о казал и сь в со верш ен н о
н е зн а к о м о й стран е, в другом м ире. У тех, кто при бы л из Вар­
ш авы или откуда-то ещ е и з П о л ьш и , есть хоть н ебольш ой
ш ан с. Д л я нас выход о д ин — продерж аться и вы играть вре­
м я. Э то значит, мы до лж н ы чертовски хорош о держ аться, мы
д о л ж н ы п о зн ако м и ться с эсэсо в ц ам и и о х ран н и кам и и тем и
среди закл ю чен н ы х , к чьему м н ен и ю прислуш иваю тся. К р о ­
ме то го , надо хорош о ориен ти р о ваться в лагере и т ай ко м со ­
б и р ать д ен ьги и ц ен н ы е вещ и.
      —         Ч е р е з д в е -т р и н ед ел и п о с м о т р и м , ч то м о ж н о с д е ­
л ать, — го ворят Ц ело и Роберт.
      С того вечера проходит неделя или н ем н ого больш е. М ы
ст р о и м с я на вечерню ю пер екли чку . Ч ер н ы е сап оги и з т о н ­
к о й ко ж и , н а ч и щ ен н ы е д о н ев ы н о си м о го блеска, галиф е,
к о р о т к и е куртки п о в я зан ы п о ясам и , на ш ее — ш ел к овы е
ш ей н ы е п л атки , ф ураж ки н ем н о го н аб екр ен ь. Т а к н ас в ы р я ­
д или с п е ц и ал и ст по готовом у платью Ганс Ф р о й н д и м о д е­
л ь е р Руди М асарек. М о лодц еваты е р ебята в царстве тл е н а и
см ер ти .

                                         30
      Все в лагере уж е знаю т ч еш скую группу. Н е т о л ь к о наш у
 ш естерку, н о и других и з тех д вад цати, п ри бы вш и х с э ш е ­
 лоном и з Т ер ези н а, которы х о стави ли в ж ивы х. Т о л ьк о мы
 сам и не зн аем , н аш а л и заслуга, что м ы п р одерж ались уже
 почти тр и недели. П ро и сх о д ят стр ан н ы е изм ен ен и я: н ас рас­
 стреливаю т, м ен я ю т м естам и и зам ен яю т на н овен ьки х не
так часто, к а к раньш е.
      Н ас перевели и з б ар ак а наверху, на плацу д л я р а зд ев а ­
 н и я, в н и ж н ю ю ч асть л а гер я , в о гр о м н о е со о р у ж ен и е в ф о р ­
 ме буквы «U », где р азм ести л и сь н аш и новы е сп ал ьн и и м а­
стерские. Т а к зд есь в о зн и к л о ещ е од н о «гетто», куда нас
 вечерам и зап и р аю т и откуда по утрам вы пускаю т. Т р и п о м е ­
 щ ен ия, о тд ел ен н ы е друг от друга стен ам и , д ва сп р ава от вхо­
да в т у п и к , а о д н о н а п р о ти в о п о л о ж н о й сто р о н е, — с ч и т а ­
 ются о тд ел ьн ы м и ж и л ы м и б ар ак ам и . М еж ду двум я ж и л ы м и
по м ещ ен и ям и п р ед у см о тр ен о д аж е н еб ольш ое п р о с т р ан ст ­
во д ля у м ы в ан и я. К о л о д ец н аход ится за п ределам и «гетто»,
перед во р о там и . К огда н ас заго н я ю т в «гетто», то вокруг к о ­
лодц а всегда т о л к о т н я , даж е д р ак и . Вода д ля м ы тья д о ста ет­
ся в первую о ч ер ед ь у сп еш н ы м др ач у н ам , б о й к и м л гу н ам и
тем, кого м ы н азы в аем «чистой публикой».
     М ы б о льш е не с п и м на голой зем ле. П о всей ш и р и н е б а­
рака тян у тся с п л о ш н ы е н ар ы , в н еко то р ы х местах в д ва, а
кое-где и в тр и этаж а. М ы ш естеро сп и м р ядо м на верхней
пол ке, там , где двухэтаж ны е н ар ы п р и м ы каю т к д ощ атой
стене, за к о то р о й н аход ится ум ы вал ьн я. П равда, эт о м еста
для более «чистой публики», н о Ц ело все устроил. П о с т е­
п ен н о Ц ел о ст ан о в и т с я в лагер е «кем -то», п ри чем все п р и ­
ни м аю т это к а к с а м о собой разум ею щ ееся.
     С и гн ал к п о д ъем у — св и сто к — в ш есть утра. Н едавн о мы
с К арл ом гадали, откуда у стар о сты наш его б ар ак а св и сто к с
таки м р е зк и м зву к о м . О н не п о х о ж н и на детскую игруш ку,
ни на н а с т о я щ и й су дей ски й сви сто к. И вот уже грем ят ж е с ­
тян ы е круж ки . П о утрам даю т т о л ь к о черн ое п о й л о и з эр зац -
коф е, б ез хлеба, б ез всего. Б ез четверти сем ь — на п л о щ ад ­
ку д л я п е р е к л и ч е к , а п п ел ь -п л а ц , тян у щ и й ся вдоль наш его
барака.
     К ак о й суп будет на обед, зав и си т о т того, что п р и вез п о ­
сл едн и й эш ел о н . П о сл е вечер н ей п ер ек л и ч к и м ы получаем

                                         31
у р азд ато ч н о го о к о ш к а кухни сн о в а э р за ц -к о ф е и п орц и ю
хлеба. В м ал ен ьки х м еш о ч ках д л я хлеба, которы е н ам р азр е­
ш ен о им еть, м ы п р и н о с и м еду получш е. Э ти су м ки , которы е
мы н о си м ч ерез плечо, скр ы в аю т не то л ько еду, н о и м ы ло,
б р и тв ен н ы е п р и н ад л еж н о сти , крем для обуви и в ся к и е п о ­
всед н ев н ы е м елочи. Н и к то то лк о м не зн ает, кто придум ал
эти сум ки .
     Н ам р азр еш и л и взять и з с о р ти р о в к и одеяла. В течени е
д н я о н и до лж н ы леж ать в изголовье н ар , б езуп речн о с л о ­
ж е н н ы е , и все д о л ж н о б ы ть ч исто вы м етено. В о д еял о м о ж ­
н о сп р я тать ч то -л и б о п о л езн о е д ля «дом аш него хозяйства».
     В ечер на нарах п осле п ер ек л и ч к и . Роберт то л ько что раз­
л о ж и л св о й ск л ад н о й стул. Э то т стульчик, как и м п ользую т­
ся р ы б ак и , с си д ен ьем и з б резен та, о н отваж и л ся тай ком
п р и тащ и ть сю да с со р ти р о в к и , после того к а к гауптш арф ю -
рер К ю ттн ер перевел его н а работу в то лько что п о ст р о е н ­
ную «ам булаторию ». Т ам , в м ал ен ько м отдел ен и и ж и лого
б ар а к а , где есть п р и м ер н о 16 м ест на нарах, ем у теп ер ь н ад ­
л е ж и т в более с п о к о й н о й о б стан о в к е со р ти ровать м ед и к а­
м енты .
     —         Э та ам булатори я л учш е всего п о к азы вает, что они п л а­
н и р у ю т делать, с нам и и воо б щ е, — говорит Роберт. — К аж ­
д о м у н асто ящ ем у п р ои зводству нуж ны р абоч и е с о с п е ц и а ­
л и за ц и е й . П оэтом у они н ас сей ч ас холят и лелею т. А вы вод
и з это го тако й : нуж но о ж и дать ещ е больш е эш ел о н о в.
     Н аш его Руди нед авн о перевели в н и з в ш вей ную м астер ­
скую . Щ его л ю -сад и сту о б ер ш ар ф ю р ер у Курту Ф р а н ц у б р о ­
си л а с ь в глаза а р и й ск ая в н еш н о сть и сп о р ти в н ая ф и гу р а Ру­
д и . О д н о в р е м е н н о о н о ткр ы л в Руди о тл и ч н о го м уж ского
п о р т н о го «из Златой П раги» — д ля себя и д ля других э с э с о в ­
ц ев в Т р еб л и н ке.
      В д ев я т ь ч асо в свечи д о л ж н ы бы ть п отуш ен ы и все д о л ж ­
ны л еж ать на свои х местах. Я разво р ачи ваю о д ея л о , обувь и
одеж ду скл ад ы ваю в изголовье, чтобы б ы ло удобно достать.
Н а м н е ш ел к о вая п и ж ам а. Завтра я ее вы ки ну. З а три д н я ,
вер н ее, за тр и н о ч и о н а п о к р ы в ается п ятн ам и крови : здесь
н е с м е т н о е ко л и ч е с тв о блох. М ож ет бы ть, завтра я см огу
п р и н е с ти сверху новую пиж ам у. П равда, это зап р ещ ен о , но
в п о сл ед н ее врем я н а т а к и е веш и см о тр ят с к в о зь п альцы .

                                     32
Т о л ь к о н е л ь зя п о п а ст ь с я в р у ки к сам ы м гнусны м — Ф р а н ­
цу, К ю тт н е р у , М ите. М о ж ет б ы ть, м оя следую щ ая п и ж ам а
ещ е н е п р и б ы л а в Т р е б л и н к у , м ож ет, о н а ещ е в пути. А м о ­
ж ет, зав тр а м н е уж е не п о н а д о б и тс я п и ж ам а. В прочем , если
я буду д ел а т ь все п р а в и л ь н о и л о в к о , т о м не не надо б о ять­
с я , к а к в п е р в ы е д н и , ч то к а к о й -н и б у д ь эс эс о в е ц просто
съест м е н я с к а ш е й .
     С т а н о в и т с я я с н ы м , ч то с и с т е м а стаб и л и зац и и и с п е ц и а ­
л и за ц и и с е б я о п р ав д ы в ает. С его д н я «обработали» п ри м ерн о
15000. П р а в д а , н и к т о не зам ети л , ч то в это й эф ф ек т и в н о й
о р г а н и за ц и и р а б с к о г о труда п о я в и л а с ь п ервая и ск ра, к о т о ­
рая р а зо ж ж е т пож ар.


                 «И Л Й , И Л Й -        В О Г О Н Ь И П ЛА М Я
                             Г О Н Я Т О Н И НАС...»

О д н аж д ы п а с м у р н ы м н о я б р ь с к и м вечером и з-за песчаного
вала в ы р ы в а е тс я п л ам я , о н о п о д н и м ается к небу и м о м е н ­
т ал ьн о р а с п р о с т р а н я е т с я вш и рь. М ы зам ечаем о гром н ую о г­
н ен н у ю к а р т и н у , когд а м ар ш и р у ем в н и з на пер екли чку. М ы
ш атаем ся с м и с к а м и в руках во кр у г кухн и, о с в ещ ен н ы е тем -
н о -к р а с н ы м за р е в о м с т о й с т о р о н ы вала и п р о ж екторам и на
б арак ах у н ас н а д головой.
     — О н и н а ч и н а ю т сж и гать м ертвы х... Н е хватает м еста для
за х о р о н е н и й ... О н и х о тят зам ести следы .
     С л ух и р а с п р о с т р а н я ю т с я в л агер е с о с к о р о с т ью ветра,
р а н ьш е, чем м ы д о х о д и м д о ж и л ы х б ар ако в. П о сл едн и м на
н ар ы з а л е за е т Р оберт.
     — Н е т а к -т о п р о с то сж еч ь т а к о е к о л и чество л ю д ей , к т о ­
му ж е н а о т к р ы т о м огн е. — Н е м н о го погодя: — Д ел о в том ,
что ч ел о в е к н е о ч ен ь хо р о ш о горит, ско р ее, даж е плохо. Н уж ­
н о к л а с т ь м еж д у тр у п ам и ч то -н и б у д ь , что хо р о ш о горит, да
ещ е ч е м -н и б у д ь п о л и ть. И м н ад о б ы л о вначале п ровести и с ­
пы тания.
     Н а п л е ч н ы е с у м к и с б р о ш е н ы на н ар ы , н и к то их не о т ­
кр ы в ает. В згл яд ы все вр ем я о б р ащ аю тся к о к н а м , их м ал о, и
о н и за р е ш е ч е н ы . З а н и м и р азл и в ается зар ево , о н о о к р а ш и ­
вает н о ч н о е н е б о в т е м н о -к р а с н ы й цвет, наверху переходит
в ж е л т о -к р а с н ы й и р а с тв о р я е т с я в блед н о -ж ел том .

                                            33
3-5652
     Т ам , где п р о ти в о п о ло ж н ы е н ар ы у пи раю тся во вн еш н ю ю
стен у , п о я в л я е тс я С альве. В ы п р я м и в ш и сь, с п и н о й к м а ­
л е н ь к о м у о к н у , см о тр и т о н в глубину бар ака. У него чистое
и светл о е л и ц о , б ез ед и н о й м о р щ и н к и , кож а вокруг п р я м о ­
го н о с а и вокруг рта так ая т о н к а я , др о ж ащ ая. О н т о л ь к о -
то л ько н ач ал карьеру о п ер н о го тен о р а, когда его отп рави л и
в В ар ш авско е гетто. А оттуда в эш ел о н е — в Т р еб л и н ку . К то-
то, кто его зн ал , указал на него эсэсо в ц ам , вот п оч ем у о н и
его о то б р ал и , для себя и д ля нас. Н ебо л ьш ой , н о удивитель­
н о к р а с и в ы й человек.
      Н а 14-летнего Э дека н и к о м у не п р и ш л о сь указы вать. О н
вм есте с о сво ей гарм онью , ко то р ая почти ц ел и к ом за к р ы в а ­
л а его тело , в о сп р и н и м ал ся — о чем о н и не подозревал —
почти к а к ч асть лагер н о го ин вен тар я. Его род и тел ей , б рать­
ев и сестер сразу по п р и бы ти и о тп р ави л и в «трубу». О н и не
ум ели и грать на м узы кальн ы х инструм ентах. С ейчас о н сто ­
ит р я д о м с С альве, сн и зу видны т о л ь к о ноги, сверху н ад гар­
м о н ью — у д ли н ен н о е л и ц о с п еч альн ы м и глазам и; в н ем нет
н и чего детско го .
     — И л й , И л й ... о н и го н я т нас на костер, м учаю т н ас о г­
нем . Н о от Т воего П и с а н и я не о тказал ся ни кто.
     С ал ьв е ж алуется и о п л аки в ает. М елодия и слова и з д ал е­
к о го п р о ш л о го , о го н ь сего д н яш н его д н я , в ры ваю щ и й ся с н а ­
руж и, — о н и разр ы ваю т сердце. О н и разр ы ваю т сердц е нам ,
сл у ш аю щ и м эту песню впервы е, то ч н о так ж е, к ак тем , кто
слуш ал ее р ан ьш е в часы уж аса: во врем я погром ов и охоты
н а ведьм.
     — С п аси нас, о сп аси н ас — Т ы од и н м ож еш ь н ас с п а с ­
ти. — В к о н ц е акк о р ды о б р ы ваю тся, а голос ун оси тся куда-
то в ы с о к о , вы ш е огня. — Ш м а, И ср аэл ь... А донай эхад!
     Г анс хватается за голову:
     — Й езус М ар и я, о н и и к этом у готовы , у них д аж е для
этого случая есть песня!
     Э то й п есн е, наверн ое, четы ре с п о л о в и н о й века. Говорят,
о н а в о зн и к л а во вр ем ен а И забеллы К асти л ьско й , на кострах
и сп ан с к о го и н к в и зи то р а Т о р кв ем ад ы , когд а евреев и других
н ев ер н ы х сж и гали под зн ак о м о б ы ч н о го креста, ещ е не с в а ­
стики .

                                        34
    В ерую щ ие евреи не п р о и зн о с я т и м ен и Бога. О н и н а зы ­
ваю т Его «В сем огущ им », «Е динственны м »: «И л и , И л и , лам а
савахф анй».
    Я не зн а ю иври та. Н о я м н ого читал Б и бл и ю , и Ветхий,
и Н овы й Завет. Т огда, о д и н о к и м и вечерам и, когда я давал
корм скоту. Т рех м есяц ев не п р о ш л о . Т еп ер ь я слуш аю , ш и ­
роко р ас к р ы в глаза, и передо м н о й встает сц е н а , когда ч ел о ­
век на кресте о к о л о девятого часа возопи л гром ки м голосом:
    — И л й , Или! л ам а савах ф ан й ? — то есть: Бож е м ой, Б о ­
же мой! д л я чего Ты м ен я оставил?
    Д а, эт о м огло бы ть так: «завеса в храме р азд рал ась н а ­
двое, сверху д о н и зу ; и зем л я п о тряслась; и кам н и р ассе­
лись...» — там , за с п и н о й С альве, за реш етко й на о кн е.
    Ю рек, кап о «красны х», вы совы вается с б уты лкой водки
и кричит:
    — С ал ьве, сп евай «И диш е мама»! Д авай!
    Э то я уже знаю . В первы й раз я сл ы ш ал , к а к С альве пел
эту п е сн ю под ак к о м п а н е м е н т Э дека, н ед авн о, вечером в
ш вей ной м астерской: «И диш е м ам а — лучш е не зн ает свет.
И диш е м ам а, о й вей, к а к плохо, когда ее нет».
    С альве ж ивет в бараке нап роти в, потом у что он из «п ри ­
дворны х евреев». К нам сю да его при вело сегодн я, вероятно,
разверзш ееся кровавое небо. Т о л ько когда о н спускается с
нар и со б и р ается уходить, в бараке начинаю тся разговоры .
    — У н а с не б ы ло н асто ящ ей п р и ч и н ы и н астр о ен и я д ля
таких п есен . Д л я это го м ы с л и ш ко м хорош о ж и л и , — го во ­
рит Роберт.
    Ч ерез н е с к о л ьк о д н ей после то го , к ак в лагере п о яви л ся
Ц ело, б ы л а с о з д а н а « с о р т и р о в о ч н а я б р и гад а б ар а к а А».
Здесь с о р т и р у е т с я и п е р е р а б а т ы в а е т с я т о л ь к о х о р о ш ая
одеж да. Э то тот же сам ы й б ар ак , куда м ен я, а потом и К ар ­
ла при вели п осле пр и бы ти я к с п р ессо в ан н ы м кучам о д еж ­
ды , от которы х п о д н и м ал ся п арок. Н о сегодн я внутри б ар а­
ка все в ы гл яд и т со в сем п о -д р у го м у . Р еш етки и з грубы х
досок разд ел яю т по м ещ ен и е на н еск о л ь к о отделов, которы е
н азы ваю тся «боксам и». Н ад каж ды м б о ксо м виси т таб л и ч ка
с указан и ем , что и м ен н о там со р тируется и храни тся. М ы с
К арлом работаем в отделе готовой одеж ды , в б о ксе «М уж ­
ские п альто, I сорт».

                                         35
з-
     К аж д ы й р аб о ч и й «барака А» н о си т ж елтую нарукавную
п о в я зк у с буквой «А». Ц ело здесь бригадир. Э сэсо вц ы зам е­
ти л и , к а к о стал ьн ы е со б и р аю тся вокруг него. О н б р о сал ся в
гл аза, н о д ер ж ал ся при этом ск р о м н о .
     В доль «барака А» в н ап р ав л ен и и со р ти р о во ч н о го плаца
п р и стр о и л и «барак пр ед вар и тельн о й сорти ровки ». М ы п о ­
л учаем оттуда м атериал д л я пер ер аб о тки , т о ч н о т ак ж е, как
и р асп о л о ж ен н ы й рядом «барак Б», где сортирую т обувь, к о ­
ж а н ы е и галан терей ны е и зд ел и я, кеп к и , ш ляп ы и туалетны е
п р и н ад л еж н о сти . С о сто р о н ы ж ел езн о д орож н ой п л ат ф о р ­
м ы , о т которой нас отдел яет то л ько т о н к а я д о щ атая стена,
раздается р езк и й сви сто к. М ал ен ьк и й А враам и з соседн его
б о к с а съезж ает с кучи узлов, откуда о н м ож ет ч ерез щ ел ь в
д о ск ах подсм атри вать, ч то прои сходит снаруж и:
     — Не теп л у ш к и , это — п ассаж и р ск и е вагон ы , зн ач и т, с
З ап ад а — богаты й эш ел о н .
     Е два А враам успел сн о в а зан я ть свое рабочее м есто, к ак
п о я в л я ется наш т еп ер еш н и й «ш еф », унтерш арф ю рер Бредо,
а с н и м и други е эсэсо вц ы :
     — Все на выход, н а перрон!
     Э то д о п о л н и т е л ь н а я р аб о та, которую в ы п о л н я е м м ы ,
лю д и из «барака А». К огда приходи т б ольш ой эш е л о н и б р и ­
гада «синих» не м ож ет д о стато чн о бы стро о свобод и ть плат­
ф о р м у (н азы ваем ую такж е пер р о н о м или вокзал ом ) о т л ю ­
дей и их багаж а, нас б р о саю т туда к а к резерв на подмогу.
С и н и е и ж елты е н ар у к авн ы е п о вязк и дей ствую т н а вы ход я­
щ и х и з п оезда л ю д ей у с п о к о и те л ь н о , вы зы ваю т д овери е.
О ни свидетельствую т о хо р о ш ей о р ган и зац и и и п о р я д ке в
м есте п ри бы тия.
     Б ы в ал о , кто -н и б у д ь из эш ел о н а спраш ивал:
     — Где мы? Ч то с н ам и будет?
     А к то -н и б у д ь и з нас ш ептал в ответ:
     — Вы идете навстречу см ерти ... Берегитесь!
     Т огда о н и см отрели на него с н едоверием и отчуж ден и ­
ем , к а к н а сум асш едш его, если о н и вообщ е б ы ли в со сто я ­
н и и см о тр еть, в это й то лч ее, в заботе о детях, ж ен ах, м ате­
рях, ч ем оданах и рю кзаках.
     П р и д я на «перрон», я п о п ассаж и р ск и м вагонам и о б ры в­
кам ч еш ско й речи п о н и м аю , что это — эш ел о н из гетто Т е­

                                      36
резин . П оср еди м нож ества вещ ей , зап о л о н и в ш и х п л а т ф о р ­
му, п о к ач и в ая сь , б родят н е с к о л ьк о о тставш их стари ков.
    — Э й , ты , отведи вон ту старуху в лазарет! — Э сэсо вец д е ­
лает м н е зн а к плеткой.
    Я беру ж ен щ и н у под руку. П л ато к сби л ся у нее с головы ,
обн аж и в узел седы х волос. Н ав ер н о е, ей за сем ьдесят, о н а не
м ал ен ькая, н о и не круп ная.
    — П рош у вас, куда вы м еня ведете? — В голосе чувству­
ется б есп о м о щ н ы й страх.
    — В л азар ет... — Н и ей , ни м не не каж ется стр ан н ы м , что
она сп р аш и в ает п о -ч е ш с к и , а я п о -ч еш ск и отвечаю . Д ля нее
Т р ебл и н ка — п р о д о л ж ен и е Т ерези н а.
    — А почем у, со б ств ен н о , в лазарет?
    — Д л я о б сл ед о ван и я. Всех стары х лю дей о тп р авл яю т ту­
да. А откуда вы?
    — И з Б ен еш о в а... П ож алуйста, дай те м не н ем н о го п о ­
пить. Я о ч ен ь хочу пить.
    — П о тер п и те чуть-чуть, пож алуй ста, не о стан авл и в ай ­
тесь.
    П озади нас дви гается так ая ж е пара, за н ей — эсэсовец ,
следом ещ е н еск о льк о . Н у, вот, при ш ел и мой черед участво­
вать в этом . Я д о лж ен до вести ее туда, там о н а п ой м ет, п о­
смотрит н а м еня. Н ад ям о й м не придется сорвать с нее од еж ­
ду, м ож ет бы ть, поддерж ивать ее за руку.
    С ейчас, дум аю я , все реш и тся. Э то вы пало на твою долю ,
и тебе остается то л ь ко сделать то , что ты так часто себе пред­
ставлял. Н е см о тр и на старуху. П роведи ее к ак м ож н о ближ е
к эсэсовцу, дай ем у к а к следует п ром еж ног, вы хвати у него
из кобуры пистолет, не бери автом ат, из которого о н т ак ч и­
сто и беззвучн о стреляет. П равда, о н сл и ш ко м вн и м ательн о
следит за д и стан ц и ей . Т а к б ли зко тебе к нем у не п одойти, да
и постовой наверху, на валу бы стрее наж м ет н а спуск.
    М ы п р и б л и ж аем ся к зел ен о й стен е «лазарета». Я отп у с­
каю ее руку, хочу о сво бо д и ться от нее. Н о о н а к р е п к о уце­
пилась за м е н я , о п и р ается на м ою руку, при ж и м ается к б ар ­
хату с и н ей ар ти сти ческ о й блузы , которую я наш ел сегодн я
Утром и сразу ж е надел.
    — Ч то эт о бы ло? Т ам к т о -т о стрелял? — О н а сп р аш и в ает
это б ез страха, т о л ь к о голос н ем н о го взволнован.
     — Н ет-н ет, это наш и п ар н и грузят багаж.
      П реж де чем м ы оказы ваем ся в м аленьком проходе, веду­
щ ем к «лазарету», я огляды ваю сь. Расстояние между парой
позади нас и эсэсовцем увеличилось. Д ля двух лю дей, идущих
рядом , дорога узковата. Н а втором повороте я делаю ей зн ак,
чтобы о н а п рош ла вперед, а сам разворачиваю сь и, словно
влеком ы й посторонней си л о й , со всех ног несусь назад. В это
врем я внутри раздается очередной выстрел. На входе я проти ­
ски ваю сь м им о следую щ ей пары . Э сэсовец пропускает м еня.
     Я бегу в барак, н о м еня сразу же вы гоняю т об ратн о на п ер­
рон, чтобы унести о ставш ий ся там багаж. В глазах ряби т от
над п и сей на чем оданах с эш ел о н о в, прибы вш их из Т ерезина.
Горы пож итков, обуви, одеж ды , кон сервов все ещ е растут.
     Т ы струсил, ты сбежал — о т старухи и от того, что ты , со б ­
ствен н о, собирался сделать. Тогда наслаж дайся и впредь Т реб-
л и н к о й : баландой, плеткам и, «лазаретом»... Ч то ты ей сказал,
когда она проси ла пить? «П отерпите чуть-чуть, сейчас вас...»
Н ет, этого я ей не сказал. Н о ты это подумал. П р и зн ай ся, те ­
бе при ш ло в голову: через м инуту вам уже ничего не п он адо­
бится. Ты — скотин а, а что бы ты делал, если бы тебе п ри ­
ш лось вести свою собственную бабушку? М ожет бы ть, и она
здесь, только что прош ла, уже там , и как раз сейчас...
     В б ар ак я возвращ аю сь од н и м и з последних. Л и ц о м а­
л е н ь к о го курчавого А враам а все о б сы п ан о как ао и з р азо ­
р в авш его ся пакета. О н о тряхи вается и сти рает к ори чн евы й
п о р о ш о к , врем я о т врем ени засо вы вая н ем н ого к а к а о себе в
рот. П ри этом о н при чи тает, печ альн о и м ечтательн о о д н о ­
врем енно:
     — О й вей, как о й б о льш о й и богаты й эш ел о н ... ой вей, что
за эш елон!


          ТА И Н С Т В Е Н Н А Я М АСТЕРСКАЯ С М Е Р Т И

П ер вы й ряд н о ск ам и б о ти н о к касается белой л и н и и , к о т о ­
р ая т я н е т с я п о п о с ы п а н н о м у черн ы м ш лаком плацу. М ы в ы ­
с т р о и л и с ь вдоль это й л и н и и , б ез права на ж и зн ь , с наголо
о б р и ты м и головам и и к еп кам и в руках. П еред нам и ст о я т те,
кто п олучаю т о т ж и зн и тем больш е, чем больш е ж и зн е й о н и
уни чтож ат.

                                     38
     — Не расходиться! С м ирн о! — ревет «легавый» и д елает
ш аг вперед. Гауптш арф ю рер С С Ф р и тц К ю ттнер, которого
мы н азы в аем «легавым», — н а ч а л ь н и к п р ои зводства в Т р е б ­
л и н к е. Н е н ач ал ь н и к , а изверг, о н п о явл яется почти о д н о ­
врем ен н о в сам ы х разн ы х м естах и ум удряется со х р ан ять во
всем л агер е б еш ен ы й , л и х о р ад о ч н ы й тем п.
     В ы сокая ф у р аж ка т а к глубоко надвинута, что закры вает
весь ло б . Глаза буравят, сл о в н о с к в о зь п р и ц ел , ряды п о с т р о ­
ивш ихся н а плацу.
     — С тар о сты , к а п о — вперед, за мной!
     Ч асть эс эс о в ц е в дви гается в том ж е н ап р ав л ен и и . «Л ега­
вый» о став л яет б ез в н и м ан и я м аленькую группу ж ен щ и н ,
стоящ ую с краю , и м едл ен н о идет вдоль рядов.
     — Т ы , выходи — нет, ты — да, ты , вы ходи, ты тож е. —
Щ елкает плетка. Т ревога внутри м еня н ем ного утихает, п о ­
тому что теперь я зн аю , о чем идет речь. Н о я сразу ж е н аст­
раиваю сь на то, что д о лж н о прои зойти. Они отбираю т лю дей
для лагеря см ерти. И м сн о ва надо поп олн ить ком ан ду тех,
кто работает неп осредствен но в м астерской см ерти. Н ас к о л ь ­
ко я зн аю , они никогда не вы бираю т лю дей д ля л агеря с м е р ­
ти п рям о и з эш елонов. В ероятн о, о н и п о н ял и , что первая
часть лагеря является необходим ой подготовительной ступе­
нью д ля работы рядом с со в ер ш ен н о обнаж ен н о й см ертью ,
что д ля нее не о ч ен ь-то годятся те, кого то лько что вы рвали
из ж и зн и .
     — Н у, кап о , кто туг у тебя сам ы е л ен и в ы е? В ы води их! —
«Легавый» д ел ает вид, что вы б ор зав и си т от кап о и б р и га д и ­
ров. О ни м олча п о д ы гры ваю т ему. Вот кап о едва п р и м етн о
замедлил ш аг о ко л о од н о го , вот чуть д о льш е поглядел на
другого, и «легаш» вы го н яет обоих плеткой и з ряда. Э то —
ненадеж ны е л ю д и . Р азум еется, «легаш» этого не зн ает. Н о
зато к а п о и бригади ры зн а ю т это сл и ш ко м хорош о. Т а к в
этой части Т р е б л и н к и рабы м олча верш ат свое строгое п р а ­
восудие. Э то п р о и сх о д и т не т о л ь к о при о тб о р е в л агер ь
смерти. И н о гд а во вр ем я работы на со р ти р о вке нуж н а п о ­
мощ ь, н о о н а не п о сп евает воврем я. И н и кто не зн ает, н а­
скол ько то т или и н о й «несчастны й случай н а производстве»
был д ей стви тел ьн о сл учайн остью , или ч ьей -то л и ч н о й м ес­
тью, или за н и м с то ял о к о л л екти вн о е реш ен и е. Т ем в р ем е­

                                      39
нем «легавы й» уже разогрел себя д о своего о б ы ч н о го б еш е­
н ого с о с т о я н и я , обогн ал всех и д ал е к о впереди отби рает л ю ­
д ей п о со б ств ен н о м у у см отрен ию . О стальны е эсэс о в ц ы уда­
р ам и сго н я ю т их в угол б ар ак а — 12, 13, 14... С ей ч ас, сейчас
он п о д о й д ет, вот уже о н о см атр и в ает ч ел овек а рядом со
м н о й . Я вы со ко держ у голову, д л я этого я устави лся на ч ер ­
ную к р ы ш у бар ака. О н прош ел м им о: я п роск очи л, на этот
раз. М ен я не вы б р ал и , я о п я т ь буду со р ти ровать пальто, ру­
б аш к и , б о ти н к и , буду р ы ться в кучах продуктов, тай к о м н а ­
б и вать ро т едо й , тай ко м надевать чистое белье...
     Т е, кого сейчас уводят за вал, спускаю тся совсем глубоко
в царство см ерти. О ни больш е не сопри коснутся ни с чем,
то л ько с ней, то лько ее о н и будут держ ать в руках, то л ько ее
одну, н о в виде ты сяч ф игур о б н аж ен н о й плоти. С о всех сто ­
рон ты сячам и и ты сяч ам и разверсты х глаз и ртов на н и х будет
см отреть см ерть. О н а будет разм ахивать вокруг них ты сяч ам и
рук и ног. О на пропитает их своим удуш ливо-сладковаты м
запахом . С голы х тел ни чего не п р и н есеш ь с собой вечером в
барак. О н и будут лож и ться спать в той одеж де, в как о й их
увели отсю да. А есть то лько то, что вы даю т на кухне в ж естя­
ны х м исках. С игарета там будет цен иться дорож е, чем у нас
д оллары и бриллианты .
      М астер ск и е с и н струм ентам и и рабоч и м и сто лам и , п л ат­
ф о р м а , п л а ц -р а зд е в а л к а , ещ е х р а н я щ и й зап ахи раздеты х
тел, — это всё м еста п одготови тельн ой работы . В к о н ц е , там ,
вни зу, — «второй лагерь» с о строго о х р ан яем ой т ай н о й . Уже
сам о н а зв а н и е «лагерь см ерти» — есть за к л и н ан и е , п р о и зн о ­
си ть к о то р о е оп асн о . Д аж е в своем кругу мы говорим «вто­
р о й лагерь» или «там, н а т о й стороне». И все-так и м ал о -п о -
малу, к ак вода к р о ш еч н ы м и кап л я м и п р осач и вается через
с к о л ь угодно прочную п лоти н у, к нам в первы й л агер ь п р о ­
н и к а л и о тдельн ы е св ед ен и я , и с о врем енем я узнавал все
б ольш е.
      Газовы е кам еры бы ли еди н ств ен н ы м и к ам ен н ы м и с т р о ­
е н и ям и во всем лагере. С о б ствен н о , это б ы ли д ва объекта.
В начале они построили — на больш ом р асстоян и и о т входа —
небо л ьш о е зд ан и е с трем я газовы м и кам ерам и, каж дая в е л и ­
ч и н о й п р и м ер н о 5 на 5 м етров. П отом осенью 1942 года б ы ­
л о со о р у ж ен о зд ан и е по б о л ьш е с 10 газовы м и кам ерам и . Его

                                      40
разм ести л и со всем рядом с «трубой», там , где о н а переходит
и з п ер во й части л агеря во вторую . Ч ерез все н овое зд ан и е п о ­
сер ед и н е тян ется проход. О ттуда входят в газовы е кам еры , их
с к аж до й сто р о н ы п о пять. Разм ер каж дой и з эти х кам ер
п р и м ер н о 7 на 7 м етров. К зад н ей стене, там , где за к а н ч и в а ­
ется проход, п р и м ы кает м оторное отделение. И з него п о с и ­
стем е труб через о тверстия в потолке в газовы е кам еры н а­
гн етаю т в ы х л о п н ы е газы . Э ти трубы за м а с к и р о в а н ы под
душ . П ол, вы ло ж ен н ы й грубы ми п л и тк ам и , им еет н ак л о н к
в н еш н и м стенам . В стен ы встроен ы герм ети чны е, п о д н и м а ­
ю щ и еся вверх д вери. П о сл е «процесса гази ф и к ац и и » их о т ­
кры ваю т и вы таски ваю т трупы на узкую платф орм у. В п ер ­
вое врем я трупы уклады вали на грубо ско л о ч ен н ы е н о си л к и
и о т н о си л и к м есту зах о р о н ен и я. Т еп ер ь их скл ад ы ваю т ш та­
белям и н а бо льш о й р еш етке для сж и ган и я , и зго товл ен н ой из
рельсов.
      В начале о к т я б р я , когда наш эш ел о н п ри бы л в Т р еб л и н -
ку, они, к аж ется, уж е запустили н о вы е газовы е кам еры . Е с­
ли н ап о л н и т ь все эти кам ер ы , то м ож н о о д н о в р ем ен н о убить
почти д в е ты сяч и человек. С ам о отр авлен и е газом п р о д о л ­
ж ается п р и м ер н о 20 м инут. М н о го е зав и си т от бы строго за ­
п о л н е н и я и о сво б о ж д ен и я газовы х кам ер, а такж е о т того,
н ас к о л ьк о б есп ер еб о й н о работаю т м оторы . П р и задерж ках
«пробка» в о зн и к а е т вне Т р е б л и н к и , на подъездны х путях и
ком м у н и кац и ях .
     Е сли в п ервой части л агер я готовится следую щ ая партия,
то о свобо ж дать кам еры при ходи тся в сам ом б ы стром тем пе.
Ч то п рои сх о ди т с о всем и р е м н я м и и п о я с а м и , которы е мы
д о л ж н ы со б и р ать и скл ад ы вать у во рот второго лагеря? К аж ­
д ы й на т о й сто р о н е им еет т а к о й н абор рем н ей . О д и н к о н ец
р ем н я о н о б в язы в ает вокруг н о г или рук труп а и — «Д авай,
д авай , тащ и , тащ и!». И н ач е о н и вообщ е не см огли бы с эти м
сп р ав и ться , если их всего тр и ста человек.
     — Т а к , марш ! — «Л егавы й» уж е на другом к о н ц е а п п ел ь-
плаца. Группа о то бр ан н ы х д л я второго л агеря с к р ы в ается за
углом б ар а к а , а м ы м арш и руем в другом н а п р ав л ен и и , н а р а ­
боту.
     — Запевай! — П р и к а з запевать о х р ан н и к и в ч ерн ом п ере­
н ял и у зел ен о -ч ер н ы х и сер о -зел ен ы х э с эс о в ц е в и орут, р а с ­
т яги в ая сло ва: — П о й , д а-а в а й , м ать твою , д авай , сп евай ,
курва, п о й , су ки н сы н! — Рев переходит с п ол ьск ого н а у к ­
р а и н с к и й . К ап о и бригади ры кр и чат и бегаю т взад и вперед
вдоль к о л о н н . — Д ав ай -д ав ай , м ар ш и р о вать, р аз-д ва, раз-
д ва, ты что, не ум ееш ь, не п о н и м аеш ь?
     Н и к то бы не п о вер и л, что этот м еталли ч ески й р ас к а т и с­
ты й голос п р и н адл еж и т так о м у м ал ен ько м у человечку, что
на это м б ер л и н с к о м ди ал екте го ворит не эсэсо в ец , а о д и н из
трех н аш и х , которы х эс эс о в ц ы счи таю т н ем ец к и м и евр еям и ,
а мы — е в р ей ск и м и н ем ц ам и . Э то кап о М ан н ес, с р езки м и
ч етк и м и д в и ж ен и я м и и ч исты м загоревш и м л и ц о м . В п о ­
сл едн ем ряду его ко л о н н ы идет, с п о ты к ая сь, м уж чина без
и м е н и , б ез возраста о тку д а-то из ев р ей ско го части деревн и
п од В арш авой. К ап о М ан н ес не хочет, чтобы его лю дей б и ­
л и п л еткам и . М ал ен ьк и й , стар аю щ и й ся изо всех сил капо
М ан н ес с гром ки м голосом хочет, чтобы его к о л о н н а м ар ­
ш и р о в ал а безу п р ечн о , чтобы все б ы ло в пор яд ке. К ап о М а н ­
нес п о д б ад р и в ает н е с ч а стн о го , п р ед о стер егает, что о п а с ­
н ость п р и б л и ж ается, п о в ы ш ает свой голос почти д о воя,
оп у ск ает его д о угрож аю щ его ш епота. И хотя кап о М ан н ес
не гр о зи т п л етко й , бедняга каж ды й раз со страхом п о д н и м а ­
ет руку, у кл о н яется всем телом и отвечает на все ж а л о б н ы ­
ми во п р о сам и :
     — О й , кап о М ан н ес, ф о р вус (для чего) я д олж ен т а к м ар ­
ш и р о вать в Т р еб л и н к е? Ф о р вус я долж ен так петь?
     Д а в н о уж е не тако й пугливы й , А дриан и з п ол ьск ого м ес­
теч к а счи тает, что м ар ш и р о вать в ногу не годится, эт о не к о -
ш ерн о.
     — О й, кап о М анн ес, разве ты аид? Что ты за еврей? Н е­
м ец к и й еврей? Е врейский нем ец? Ряж ены й шут — вот ты кто.


                         Д Е С Я Т Ь ЗА О Д Н О ГО

В это т раз звук въезж аю щ и х вагонов был к а к и м -т о н ео б ы ч ­
ны м . К огда см о л к визг то р м о зо в и л я з г б у ф еров, р азд ал и сь
св и с тк и . Н ас вы го н яю т из б ар ак о в , где мы сортируем вещ и.
Вдоль всей п л атф о р м ы сто ят то в ар н ы е вагоны . «С иние» и
мы о ткр ы ваем их. Н и к ак о го д авл ен и я изн утри , д в ер и о т ­
кры ваю тся л егко . Вагоны пусты.

                                      42
          Ш таб сш ар ф ю р ер Ш тади стоит нед алеко от ворот с к ак и м -
    то оруж ием ч ерез плечо. Н а пер р о н пр и го н яю т ещ е лю дей с
    сортировки . Н екоторы х эс эс о в ц ы бью т плеткам и и ногам и,
    пока те не упадут на зем лю . О х р ан н и ки , к ак при леж н ы е уче­
    н и к и , подраж аю т им . Тут ж е и их н ач аль н и к обервахм анн Р о ­
    гоза, ю н о ш еск и кр аси вы й , к р асн о щ ек и й хам.
         Т еп е р ь м ы п о н и м аем , п оч ем у они та к неистовствую т! Они
    под готавл и ваю т новую а к ц и ю , р еж и сси рую т новую сцену,
    которую ещ е не реп ети р о вал и и не отточили во всех м ел о ­
    чах. О товсю ду сл ы ш н ы с в и ст п л ето к и к р и к и , п о к а мы не
    вы страи ваем ся в од н у л и н и ю , и тогда звучит ком ан да:
         — Бегом! Н агруж ать вагоны!
         Д л и н н ю щ а я ц еп о ч к а л ю д ей д ви ж ется от п и р ам и д с ве­
    щ ам и на плац у к вагонам и о б р атн о . Е щ е преж де, чем я с
    п ервы м тю к о м при бегаю на платф о р м у , п ер вы й вагон уже
    п о л о н , в торой — п о ч ти , потом т р ети й , ч етверты й ... Б о л ь ­
    ш и н ств о б р и гад и р о в р азм ах и ваю т п л еткам и и со п р о в о ж д а ­
    ют св о е « д и р и ж и р о ван и е» к р и к а м и .
         Все вагоны нагруж ены . Э сэсо в ц ы переходят от од ного
    вагона к другом у, п р о вер яю т и п р и казы в аю т зак р ы ть р а з­
    д ви ж н ы е двер и . П оезд вы езж ает, а через к о р о тк ое вр ем я л о ­
    к о м о ти в вталки вает н о вы е пусты е вагоны .
         — И так , это — обратны й эш ел о н , — говорит Ганс Ф р о й н д ,
    которы й возвы ш ается надо всем и и см отри т поверх всех. —
    Всё, что ещ е осталось, — годится для ф р о н та и д ля рейха.
         В те д н и , в к о н ц е н о я б р я — н ач але д ек а б р я эш е л о н ы ст а ­
    л и р еж е, н о р або та в лагер е б ы ла п о -п р еж н е м у и н т е н с и в ­
    ной. В агоны с л ю д ьм и , п р и б ы в аю щ и м и в Т р е б л и н к у , ч е­
    р е д о в а л и с ь с в а г о н а м и с в е щ а м и , к о т о р ы е у х о д и л и из
    Т р еб л и н к и . З а н еб о л ь ш и м и и с к л ю ч е н и я м и , вагон ы , в к о т о ­
    рых п р и в о зи л и л ю д ей , д ля о тп р а в к и о т с о р ти р о в ан н ы х в е ­
    щ ей не и с п о л ьзо в ал и . К р ы ты е вагоны д ля с к о т а с л ю д ьм и
    при ходи ли б о льш ей ч астью из П о л ь ш и , пусты е то в а р н ы е
    вагоны д л я вещ ей — и з Г ерм ан и и . Горы у в я зан н ы х в тю к и
    вещ ей н а с о р ти р о в к е и с ч е за л и , и вы растали н о в ы е, к а к в
    м ультф ильм е.
         Е сли бы я бы л эсэс о в ц е м , то зн ал бы , что и этот «сброд»
    м ож ет о б ъ е д и н я ть с я , если о н д в а-т р и д н я б егает цеп ью друг
    за другом и все врем я нагруж ает ваго н ы . Тут уж с л и ш к о м хо­

                                              43




к
р о ш о зн аеш ь , кто беж ит перед то бо й , кто — после тебя, кто
заб и р ает у тебя тю к , кто уклад ы вает его в вагон.
      Я бы зам ети л , что п р о и зо ш л о н ед авн о. В д верях вагон а
с т о л к н у л и с ь не то тр и , не то четы ре ч еловека с т ю к ам и и
упали. Д в а бри гади р а тут ж е к и н у л и сь на н и х с п л еткам и .
С тар о ста л а гер я , Г ал евски й , то ж е с к р и ко м б р о си л с я туда.
П о то м к т о -т о и з б р и гад и р о в о тго н ял ударам и л ю д ей о т ва­
го н о в , а ун тер ш ар ф ю р ер у Г ентцу о став ал о сь т о л ь к о о б ер ­
нуться и см о тр еть, «как эти п о л ь с к и е м ерзавц ы изб и ваю т
друг друга». А тем врем енем д во е уже б ы ли сп р я т а н ы в ва­
гоне м еж ду тю к ам и и п р и кр ы ты сверху вещ ам и . Вагон готов
к о тп р авке.
      — З ак р ы в ать, го сп о д и н нач альн и к?
      Е сли бы я бы л эс эс о в ц е м , я бы услы ш ал в этом глупом
во просе больш е. П о л н о стью н агр у ж ен н ы й состав вы езж ает,
а с н и м ещ е д в о е, ко то р ы е «долж ны со о б щ и ть миру».
      Все эт о со п р о во ж дал о сь п р е к р а сн о о р ган и зо в ан н о й су­
м атохой. А главны м и актер ам и — кр о м е двух беглецов — б ы ­
л и те, ч то т о л п и л и сь перед ку х о н н о й раздачей и норови ли
стян у ть ч то -н и б у д ь п р ям о у тебя под носом .
      Е сли бы я бы л зд есь эсэсо в ц ем ... М еня все врем я п р ес л е ­
дую т эт и сл о ва и м ы сли.
      В скоре после этого про и сх о дят д ва со бы ти я, которы е за ­
глуш аю т чувство уд овлетворения и м огут слом ить волю к п о ­
бегу и з Т р еб л и н к и . В ъедливы й об ер ш ар ф ю рер Б ёл и тц , он
всегда строж е и осно вательн ее остальны х, обнаруж ил н е за ­
д олго д о о тп р ав ки нагруж ен ны х вагонов двух чел овек с с о р ­
т и р о в к и , сп р ятавш ихся под вагоном . С разу ж е п оявл яется
«Л ялька», потом у что это — его забота. О н не идет, он в ы ш а ­
гивает. О н зн ает (и это зн ан и е чувствуется в каж дом его ш а ­
ге), ч то все в нем безупречн о, отглаж ен о, нач и щ ен о: ч ерн ы е
са п о ги , сер ы е гали ф е с н аш и ты м и ж елты м и кускам и кож и ,
зел ен ы й ки тел ь, серы е перчатки из олен ьей кож и, сдвинутая
н аб о к ф у р аж ка с «мертвой головой». О б ерш арф ю рер С С Курт
Ф р а н ц со в е р ш е н н о уверен, что из всех здесь о н — сам ы й в ы ­
с о к и й и сам ы й краси вы й парень. Ч его он не зн ает, т а к это
того , что за свою ф игуру, к р асн ы е щ ек и и си яю щ и е карие
глаза о н получил о т у зн и ко в Т р еб л и н к и п о л ьск ое прозви щ е
«Л ялька» — «кукла».
     О стал ьн ы е эс эс о в ц ы с т о я т вокруг, сл о вн о в ож и д ан и и
представлени я, пред ставл ен и я с л ю д ь м и , похож им и н а голые
пугала. Т ем д в о и м п р и к азы в аю т раздеться уже на перрон е.
С бегаю тся о х р ан н и ки , п о п р и к а зу и в о ж и д ан и и н о во го «раз­
влечения». За веревку, наки н у ту ю на ш ею , их, голы х, волокут
к кухне, избивая плеткам и. Т ам их веш аю т за ноги, головам и
вниз, на балке, у кр еп лен н о й м еж ду двум я сосн ам и .
     — К а к следует п о см о тр и те на этих двоих! — Рука в серой
п ерчатке и з олен ьей к о ж и п о к а зы в а ет за угол б ар ак а в н а ­
п равл ен и и кухни. — И сд ел ай те и з это го вы воды на случай,
если к о м у -то придет в голову ч то -н и б у д ь под обн ое. Р азм еч ­
тали сь, скоты ! Разойтись!
     Т о л п а о к о л о кухни растет — ведь в послед н ее врем я э ш е ­
л о н ы п р и х о д ят реж е, и горы еды и сч езл и . Ч ерез п ар , п о д н и ­
м аю щ и й ся на п р о н и зы в а ю щ е м холоде о т м и со к , с к в о зь с л а ­
бый запах и з кухни н а в я зч и в о л е зе т в глаза к а р т и н а , к а к
будто п еревернутая с н о г на го л о в у кр и в ы м зер к ал о м . С и н е ­
ватые тел а, заки н у ты е н азад го л о в ы , вы ступ аю щ ие к ад ы к и ,
глаза, сл о в н о вы лезш и е на л о б , ш и р о к а я полоса к рови м еж ­
ду н о со м и ртом , т о н к а я — о т у го л ко в рта к вискам .
     — Ш м а , И с р а эл ь — сл у ш а й , И зр аи л ь. — В начале сл ы ш ен
хрип, затем в о зн и каю т с л о в а м о л и тв ы и о д н о в р е м е н н о п р и ­
зыв к борьбе. П отом п о телу п р о х о д и т судорога, к а к будто он
хочет о п ереться на с в я за н н ы е за с п и н о й руки , и к р о в о т о ч а­
щ ий р о т вы тал ки вает слова: — Ч е го вы ещ е ж дете? О т б р о сь­
те ж ратву и подум айте о мести!
     Т а ж е с ц е н а п о в т о р я е тс я , к о гд а из загр у ж ен н о го вагон а
вы в о л а к и в а ю т ещ е д во и х . Н е с о в с е м я с н о , т о л и о н и с о б и ­
р ал и с ь с п р я т а ть с я , то л и п р о с т о за п у т а л и с ь в тю к ах , когда
у кл ад ы в ал и их в вагоне в ш таб ель. На это т раз они п озвал и
п л о т н и к о в , и вско р е и з зем л и н а «вокзале» в о зв ы ш а л и с ь
два с т о л б а , м еж ду н и м и — п е р е к л а д и н а , а на н ей ви сел и
б егл ец ы , нам в п р е д о с те р е ж ен и е . К о гда мы п осл е об ед а
м ар ш и р у ем м и м о , о н и уж е не и зд а ю т н и звука, а м н е в го ­
лову п р и х о д и т т о л ь к о о д н а с о в е р ш е н н о и д и о тск ая м ы сль:
« З н ач и т, вот к а к в ы гл яд и т голы й ч е л о в е к , п о ст ав л ен н ы й на
голову».
     Ч ер ез н ек о то р о е вр ем я они их ср езаю т — в «лазарет», а
ви сел и ц у п р и к азы в аю т разоб рать.

                                          45
      Н е с к о л ь к и м и д н я м и п о зд н ее Ц ело ведет наш е вечернее
засед ан и е на нарах ти ш е, чем о б ы ч н о , н о тем н астой ч и вее
звучат его слова:
     — И т а к , п ора ч то -то п р ед п р и н ять. С к о р о н аступ и т зи м а,
холода, снег, и тогда...
     — Н у д а, тогда у нас отм ер зн у т н о ги , если о н и п овесят
нас го л ы м и , — р о н я е т Ганс Ф р о й н д .
     — Я разговаривал сегодня с о дним , его зовуг К ол ен б рен -
нер. О н говорит, у него есть план, к ак нам ш естерым вместе с
ним вы браться отсю да. Н очью , это не так опасно. Б арак не за ­
пираю т. Я , как бригадир, могу подозвать украи нца, которы й
будет деж урить, к двери. М ож н о договориться с ним о сделке.
Если мы условим ся с тем, кто будет деж урить вечером , ч то н о ­
чью полож им у двери кош елек с деньгам и, а о н при несет бу­
ты лку водки... это ведь уже практикуется некоторое время. Вы
будете стоять за дверью , и, когда он подойдет поближ е, мы с
ним управи м ся совсем бесш ум но. О дин из нас наденет его
ф орм у, возьм ет его карабин и подзовет к воротам гетто деж ур­
ного эсэсо вц а. Его нам тож е придется убить, а ф орм а, ф у р аж ­
ка и автом ат пом огут пройти через п ост у ворот и вы браться к
ж елезнодорож н ы м путям. Э то — кратчайш ий путь. Если мы
сбеж им вм есте с этим парнем , К оленбреннером , он обещ ает
за это провести нас в Варш аву и достать для всех ф альш ивы е
докум енты .
     — Э то зн ач и т, что м ы д о л ж н ы взять с со б о й увесисты й
п ак ет с д ен ьга м и и зо л о то м , — д о б ав л яет Роберт.
     — А п оч ем у этот п ар ен ь вы брал и м ен н о нас? — сн ова
вм еш и вается Ганс. — У него ведь есть здесь другие з н а к о ­
м ы е, нас о н зн ает сл и ш ко м мало.
     — А м ы — его, — п р и со ед и н яется Роберт. — Т о л ьк о , ве­
р о я тн о , д л я н ас это ед и н ств ен н ая возм ож ность.
     — О н не х очет про б о вать ни с кем и з тех, кого зн ает, п о ­
то м у что зн ает с л и ш ко м м ногих, — о б ъ ясн яет Ц ело.
     — И потом у что знает их с л и ш ко м х орош о, — добавл яет
Ганс.
     — С ф ал ьш и в ы м и д о ку м ен там и мы м огли бы п р и со ед и ­
н и ться к по д п о л ью в П о л ьш е, к пар ти зан ам , и л и д о б р о в о л ь­
но зап и саться на работу в Герм анию .

                                       46
      — И почем у ж е о н о к а за л с я в Т р еб л и н к е, если д ав н о уже
м о г д о стать все это себе в Варш аве?
      — П о то м у что о н то ж е это м у не верил. Ч то -то тако е ему
д о в о д и л о с ь сл ы ш ать, н о бы л не в с о с то я н и и повери ть. Н ам
о н довер яет.
     — Д о в е р я е т ... Д о в е р яе т , по то м у что а р и й ск и е ф и з и о н о ­
м и и н а ш е го Руди и К арла о б легч ат ем у побег. — Г анс п о ­
м азк о м п о к а зы в а ет перед с о б о й . — Е щ е о н р ассчи ты вает,
что в сл у чае чего м ы о к а ж е м ся находчивее и не н ал о ж и м
сразу в ш та н ы , к а к его в ш и в ы е д р у ж ки . Руди бы л в ар м и и
л е й т е н а н т о м , Ц ело то ж е, а о н , д ер ь м о в ы й у м н и к и з В арш а­
вы , будет д авать нам со веты и п о л ьзо ваться нам и к а к л и ч ­
н о й о х р ан о й .
     — Н о , ч л о в е к у , на Т р е б л и н к у т о не е т а к а зл а п о н у к а —
д л я Т р е б л и н к и , п р и я т е л ь , э т о не т а к о е уж п л о х о е п р ед ­
л о ж е н и е . — Ц ел о путает с л о в а ц к и е , ч е ш с к и е и п о л ь с к и е
сл ова.
     — А ч то ем у по м еш ает б р о си ть нас где-н ибудь одних,
когд а м ы вы б ер ем ся и з лагеря? Г де-нибудь в П ол ьш е? —
п род о л ж ает со м н еваться Ганс.
     — Х оть бы м еня кто -н и б у д ь б роси л где-н ибуд ь в П о л ь ­
ш е, — м ечтательн о п р о и зн о с и т К арл.
     Все н ач и н аю т гово р и ть о д н о вр ем ен н о :
     — Е сли нас п о й м аю т уже здесь, т о д ал ьш е — голы ш ом
вверх н о га м и , эт о д л и тся не о ч ен ь д о лго , м о ж ет бы ть, д в ад ­
цать м и н у т, потом те р яе ш ь со зн ан и е.
     — Д в ад ц ать м ин ут д ля тебя не долго?
     — Э то го м ы вообщ е не д о л ж н ы д опусти ть, мы д о л ж н ы
сразу ж е б р о си ть ся на н и х и убить.
     — А есл и сн ар у ж и н ас п о й м ает н ем е ц к а я п ол евая ж а н ­
д ар м е р и я , или к а к там о н а н азы в ается? Т ы сл ы ш ал , ч то о н и
д ел аю т зд есь в П о л ь ш е, есл и у ч ел о век а н ет д о ку м ен то в?
О ни р азд ев аю т те б я , и вот тебе пасп о р т: о б р езан н а я к р а й ­
н яя пл о ть. О н и ещ е п о и гр аю тся с то б о й н е м н о го , п о к а ты
не о к о ч е н е е ш ь .
     — Д л я эс эс о в с к о й ф о р м ы у Руди сам ая под ходящ ая ф и ­
гура, н о снар у ж и будет л учш е сразу с н я т ь м ундир.
     — С ам о е п о зд н ее ч ер ез неделю м ы до лж н ы п о п ы тать­
ся , — Ц ел о сн о в а го ворит с п о к о й н о . — Руди и я ещ е п о п р о ­

                                          47
буем вы я сн и ть, бы вает л и вообщ е с м ен а у н о ч н о го караула
и к а к эт о происходит. Вы завтра ж е пр о н есете сю да и з б о к ­
са все со б р а н н ы е д ен ьги . У каж дого в кар м ан е долж н ы бы ть
к а к и е -н и б у д ь ко н сер в ы , н ож , веревка или рем ень.
      П р о ш л о два д н я . В эту ночь охране не п ри ш л ось будить
нас утром . Задолго д о сви стка все на ногах. В бараке сл ы ш ­
ны взво л н о в ан н ы е, при глуш енны е голоса. С ем еро и з б р и га­
ды «синих» п оп робовали сбеж ать, пр и м ер н о так ж е, к ак п ла­
н и р о вали и м ы . Н о о х р ан н и к у ворот гетто оказал ся бы стрее,
о н успел вы звать деж урного эсэсо в ц а, а с ним и п о д к р еп л е­
ние. Н о м ер а сем еры х зап и сал и , потом их загнали о б ратн о в
бар ак , а у б ар ак а поставили часовы х. Все это п р о и зо ш л о в ти ­
ш и н е меж ду двум я и трем я часам и ночи. Вот тогда в первы й
раз и сработали м атерчаты е треугольн ики с ном ерам и , к о т о ­
ры е мы получили при пересел ен и и в «гетто». Э ти треуголь­
н и ки м ы д о лж н ы н о си ть на верхней одеж де на л евой сто р о ­
не груди, так чтобы их бы ло хорош о видно.
     — О н и д али загнать себя об р атн о . — Р оберт растяги вает
сл о ва ещ е больш е, чем всегда. — И это при то м , что в «си­
ние» б ерут то л ько лихих ребят.
      Н а п ер ек л и ч к е в это т раз присутствует н еоб ы чн о м н ого
эс эс о в ц е в . К аж ется, о ко л о д вадцати. «Л ялька» Ф р а н ц вы хо­
д и т вперед и н ач и н ает представлени е:
     — С его дн я в п о сл ед н и й раз будут п р и н яты м я гк и е м е­
ры . — У него п р ен еб р еж и тел ьн о е вы раж ени е л и ц а. — С ем е ­
ро и з вас, ко то р ы е хотели сбеж ать, будут расстр ел ян ы . —
Вдруг о н переходит на кри к: — С сего дн яш н его д н я я уста­
навл и в аю н о в ы й п о р яд о к: каж ды й кап о и каж ды й бригади р
отвечает за свои х лю дей со б ств ен н о й ш курой. За каж дого,
кто сбеж и т или поп ы тается сбеж ать, будут р асстрел ян ы д е­
ся ть ч ел о в ек — д есять за одного! И все кап о и бригади ры те ­
пер ь будут при сутствовать п р и к а зн и в «лазарете»! Р а зо й ­
тись!
      М ы м арш и руем с ап п ел ь-п л а ц а , а наверху расх о д и м ся по
раб о ч и м баракам .
     — Н о их не пы тал и , — зам ечает к то -то и в т и ш и н е , н а ­
сту п и в ш ей после сем и о д и н о ч н ы х вы стрелов, добавл яет: —
Д есять за одного.
                     ПА ЛА ЧИ И М О Г И Л Ь Щ И К И

Всех, кто пер ед ви гается в Т р е б л и н к е н а двух ногах, м ож н о
н азвать «господам и и рабам и». Н о таки е н азв ан и я хорош и
т о л ь к о д л я газетны х заго л о вко в. Н а сам ом деле в Т р еб л и н к е
все не т а к просто. Есть госп о д а п о к р у п н ее и п ом ельч е. П о -
л у го сп о д а, н ач ал ь н и к и п алачей , заплеч ны х дел м астера и их
п о м о щ н и к и , более и л и м ен ее ж и вы е рабы . М о ги л ьщ и к и ,
ран гом п о в ы ш е и п он иж е.
      Все п о д сл у ш и ваю т и п о д см атр и ваю т за о ст ал ь н ы м и и
друг за другом . К огда со б и р ается вм есте н е с к о л ьк о чел овек ,
их п овед ен и е р а зи тел ьн о отли чается от того, к а к к аж д ы й ве­
дет себ я в отдел ьн о сти , если его не видит н и к т о , сто ящ и й
вы ш е. Все м ы сли вертятся т о л ь к о вокруг «наследства», ве­
щ ей и ц е н н о с те й , ко то р ы е о стан утся после со т ен ты ся ч л ю ­
дей. М ародерствую т и сп екули рую т все. Господа эс эс о в ц ы и
о х р а н н и к и н ац ел ен ы в первую очередь на зол ото, у к р а ш е ­
ни я, д ен ь ги , ш убы ; это п р и го д и тся в лю б ом случае, к о н ч и т ­
ся л и в о й н а д л я них хорош о и л и плохо. Рабы хватаю т еду, а
такж е ц е н н о с ти — на о д и н -е д и н с т в е н н ы й случай.
     Все с н ап р яж ен и ем и л ю б о п ы тство м ждут, что п р и н есет
следую щ и й эш е л о н в Т р ебл и н ку . Д аж е сам ы е п осл ед н и е р а­
бы в «лагере см ерти » м огут о ц е н и ть «качество» эш е л о н а по
кол и честву вы л о м ан н ы х золоты х зубов и по результатам о б ­
сл ед о в ан и я , ко то р о е там в ы б о р о ч н о пр о во д и тся, чтобы п р о ­
верить, н ет л и у голы х м ер твец о в золота и у к р аш ен и й в др у ­
гих отв ер сти ях т ел а, к р о м е ротового.
     Все п о ю т и заглуш аю т друг друга: н ем ц ы — «Р од ина...
твои звезды », у кр аи н ц ы — «О й, при луж ку, п ри ш и роком
поли...», евр еи — «И д и ш е мама» и «И л й , И лй...».
     О н прогуливался и иногда остан авли вал ся наверху на п ес­
чаном валу. Э то б ы л о через н е с к о л ьк о д н ей п осле того, к ак
начали сж и гать трупы . О ттуда о н осм атри вал сво и владен ия.
О н см о тр ел в н и з н а ту сторону, откуда п о д н и м ал ся д ы м , с о ­
зд ававш ий д л я него в ел и ч ествен н ы й ф о н . П отом он сн ова
см отрел н а эту сторону, где вн и зу горы вещ ей и ц еп очки
крош ечн ы х ф и гу р о к все вр ем я м ен ял и свои ф о р м ы и п р и о б ­
ретали , к а к в к ал ей д о ско п е, все н овы е и н овы е оч ер тан и я. У
него не б ы ло тяж ел о го хлы ста, к а к у всех о стальн ы х э с э с о в ­
цев, а т о л ь к о легки й с тек для верховой езды и всегда светлы е

                                       49
п ер ч атк и , а на голове — п и ло тк а, пальцы п равой руки за л о ­
ж ен ы за б орт облегаю щ его зел ен о го м ундира. Э то — к о м е н ­
д ан т л агер я, гауптш турм ф ю рер С С Ф р а н ц П ауль Ш тангль. И
п о д о б н о том у, к ак сейчас о н в п о л н о м одиночестве см отрел
в н и з с вала, т а к ж е, со х р ан яя д и стан ц и ю от всех о кр у ж аю ­
щ их, о н н ад зирал сверху и за всем , что прои сходит в лагере.
О н р ед к о приходи т и з б ар ак а ко м ен дан та на «предприятие»,
избегая при это м всячески х к о н так то в с р абоч и м и евреям и ,
а р а в н о и с у к р а и н с к и м и о х р ан н и кам и . Е сли он изред ка п о ­
яв л яе тс я на п ер ек ли чк е, т о то л ь ко д ля того, чтобы п о см о т­
реть с о сто р о н ы , стоя у угла барака. С легка постуки вая с т е ­
ком по сапогу, о н уходит ещ е д о к о н ц а п ер ек ли чк и . Н ем н ого
загнуты й н о с, вы ступ аю щ ий п од бород ок, н еб реж ная поход­
к а и д в и ж е н и я , ко то р ы е п о зво л яю т себе то л ько вы соки е ч и ­
н ы , — о н п р о и зво ди т впеч атлен и е сен ьо р а, р асп р ед ел яю щ е­
го власть меж ду свои м и вассалам и. Р оберт говорит, что этот
вел и ч ествен н ы й господин зн а е т больш е остальн ы х и что у
него н а совести н а в е р н я к а больш е, чем у всех. О н зан и м ает
п о л о ж ен и е, п р и котором ем у сам ом у не надо н и стрелять, ни
и зб и вать плеткой.
     П о ч ти у всех есть п р о зви щ а. О н и в о зн и каю т п о лю бом у
поводу, потом у ч то н ам нуж ны сл о ва и пред уп реж д ен и я, к о ­
то р ы е п о н и м аем т о л ь к о м ы — и н и кто больш е. С ред и них
есть т р и о со б ен н ы х и м ен и , я в л яю щ и еся д ля нас си гн ал ам и
см ер тел ьн о й о п асн о сти и о д н о в р ем ен н о си м вол и зи рую щ и е
тр и о с н о в н ы е о п о р ы Т р е б л и н к и и ее п рои зводства. И х н а­
ст о я щ и е и м ен а мы знаем т о л ь к о п о н асл ы ш ке, мы д аж е не
зн а е м , к а к о н и п р ав и льн о пиш утся: Ф р а н ц , К ю ттн ер, М ите.
     В п ервы й р а з я увидел Ф р а н ц а в д ей стви и н а второй или
н а тр ети й д ен ь после п р и б ы ти я в Т ребли нку. Я вы ш ел и з б а­
р ак а н а со р ти р о в о ч н ы й п л ац и увидел, как в н ес к о л ьк и х м е­
трах о т м ен я о н о б сто ятел ьн о улож ил о дного и з раб ов в нуж ­
ное п о л о ж ен и е, а потом начал о твеш и вать ем у 25 ударов по
заду. П р и каж дом ударе о н полностью в ы п р я м л я л ся , о т к и ­
д ы в ал с я назад и зам ах и вал ся, к а к это д ел аю т тен н и си сты .
Н о эт о б ы л о л и ш ь м ал ен ько е представление. Т о л ьк о когда
о н устраи вает н асто ящ и е б о льш и е сп ек так ли на плацу для
всех и с о всем и , его гладкие щ ек и с тан о в ятся п о -н а с т о я щ е ­
м у к р а с н ы м и . В этом п р ед п р и я ти и Ф р а н ц -Л я л ь к а что-то

                                       50
вроде м л адш его н ач ал ь н и к а, к о то р о го , во зм о ж н о , с п е ц и а л ь ­
но н азн а ч и л и в д о п о л н е н и е к Ш танглю , а уже в д о п о л н ен и е
к Ф р а н ц у н а зн а ч и л и о п ы т н о го «ф ельдф ебеля» К ю ттнера.
Л я л ьк а нуж ен д л я р еп р езен тати в н о сти , для ч р езвы ч ай н ы х и
круп ны х со б ы ти й . Заб о та Л егав о го -К ю ттн ер а — п о всед н ев­
ное те ч е н и е п р ои зводства. Е го глаза загляд ы ваю т о д н о в р е­
м ен н о во все у го л ки , о н п р о н о с и тся м и м о м астерских, и зб и ­
вает к о го -т о д о кр о в и , по то м у что то т с л и ш к о м м едленн о
дви гается, а ч ер ез м гн о в ен и е его пл етка уже с о сви стом о п у ­
скается н а л ю д ей в «бараке А». Б ольш е всего ем у н рави тся
н ап равл ять удар в л и ц о , чтоб ы получился гр о м ки й ч ав к а ю ­
щ ий звук. Все его д в и ж ен и я — и сл о ва тож е — р езк и е, судо­
рож н ы е, что о тли чает его о т под чер кн у то сп о р ти вн о го п о в е ­
д ен и я Л я л ь к и . П о п р о ф е с с и и Ф р а н ц п о в а р , п о виду и
п овад ке — и м п о за н т н ы й ш е ф -п о в а р . К ю ттн е р п р и н е с в
Т реб л и н ку весь багаж сво ей преды дущ ей ж и зн и : говорят, он
был п о л и ц е й с к и м или тю р ем щ и ко м .
     У н тер ш ар ф ю р ер А вгуст В илли М ите п о явл яется беззвуч­
но, к а к п р и в и д ен и е, там , где кто -то и з п р он ум ерован ны х,
п рош там п ован н ы х больш е не м ож ет, не в со сто я н и и и зо б р а­
жать, что о н здоров и п о л о н сил. Его нос, д а и все л и ц о н е ­
много с к о ш е н ы набок. Д л и н н ы е ноги несут ко роткое туло­
вищ е н е м н о г о в р а зв а л о ч к у . Ф у р а ж к а — и л и п и л о т к а —
сдвинута н а заты ло к , и з-п о д нее видны гладкие белокуры е
волосы. И р ы б ьи глаза — к а к будто о н и тебя утеш аю т: «Ну,
идем, идем , ск о р о ты уже отдохнеш ь. Н о то лько иди передо
мной п о к о р н о , к ак ягн ен о к . И н ач е я начну кри чать ф ал ьц е­
том и п о к аж у тебе, что я знаю свое д ел о даж е лучш е, чем эл е­
гантны й Ф р а н ц или «ф ельдф ебель» К ю ттнер. Д л я него недо­
статочно о д н о го п розви щ а. Э то т ти х и й у бийц а и уборщ и к
«отходов» Т р еб л и н к и им еет н еск о льк о : п о -ч еш ск и «кроткий
стрелок», на ид иш «дер крум м е коп» (кри вая голова) и сам ое
вы разительное — н а я зы к е Б и бл и и : «М ал’ах-амавет» — «ан­
гел см ерти», потом у что его царство — «лазарет*.
     Всегда к а к о й -т о н ер яш л и в ы й и в ск л о к о ч ен н ы й , В илли
М ентц, с ч ер н ы м и у си кам и под н о со м , к а к в граж д ан ской
ж и зни, т а к и зд есь стоит н ам н о го н и ж е М ите. Д ом а о н р аз­
водил ко р о в , а зд есь о н — стр ел о к н о м ер 2. Его дело — п о ­
вседн евн ы й , ру ти н н ы й расстрел в «лазарете», когда п о ступ а­
ет н о в ы й эш ел о н . О н стр ел яет и стреляет, ещ е и е щ е, даж е
если ин огда преды дущ ий п ад ает в о го н ь то л ько р а н е н ы м , а
не у биты м . Г р язн ая работа.
     М ы в ы я с н и л и , что п р и м ер н о р а з в ш есть-в о с ем ь нед ель
к а к а я -т о гр уппа п о лучает о тпуск. П ер в ы й , кто зам ечает,
когд а о н и н а ч и н а ю т с о б и р а ть с я , — Руди в своей ш вей н о й
м а с те р с к о й . П о то м эт о зам еч аем и м ы , п о б ар ак у готовой
одеж ды .
     У н те р ш а р ф ю р е р П ау л ь Б ред о, н а ч а л ь н и к «б арак а А»,
приходи т к нам в бокс «м уж ские пальто, 1 сорт». О н д ви гает­
ся ск о л ьзя щ е й походкой, к ак по паркету, сл о вн о на нем все
ещ е надет ф р а к о ф и ц и ан та, которы й о н н оси л до вой н ы . И
о н п р и в о д и т с собой редкого гостя, ш арф ю рера П ётцин гера
и з со седн его второго лагеря.
     —         П о к а зы в а й т е , уж е ч то -н и б у д ь н аш л и ? — н а ч и н ае т
Бредо.
     Вот так о н уже неделю приходит в наш бокс. О н хочет
«роскош ное» и «безупречное» пальто. К аж дое он тщ ательно
проверяет, не об трепано л и о н о н а воротнике, на карм анах,
вни м ательно рассм атривает подкладку. О н хотел бы ч то -н и ­
будь клетчатое, м ож н о с п оясом . Безо всякого см ущ ен и я он
передает свою плетку П ётцингеру, которы й п ок а что наблю ­
дает за происходящ им . Во врем я п ри м ерки Бредо всегда под­
ни м ает во р о тн и к так , что о н достает д о дли н н ы х бакенбардов.
О н и , д а ещ е усы, вероятно, ком п енсирую т ему отсутствие во­
лос над м ясисты м , бледны м л ицом .
     П ётцин гер н ем ного медлит, преж де чем н ач и н ает п р и ­
м ерку, потом у что п он им ает, что д ля его больш ой к о р ен ас­
то й ф игуры будет трудно подобрать что-нибудь подходящ ее.
К огда он подходит совсем б ли зко и накло н яет голову с вы би­
ваю щ им и ся и з-п о д пилотки курчавы м и волосам и, чувствует­
ся исх о д ящ и й о т него удуш ливы й сладковаты й запах второго
лагеря. У него грязны е сапоги и нем ного пом ятая ф о р м а. На
то й сто р о н е, откуда он п ри ш ел, все время идут зем л ян ы е р а ­
боты . Д аж е эсэсо в ц ы , служ ащ ие там , не могут так следи ть за
своей элегантностью , как их коллеги здесь.
     В к о н ц е к о н ц о в оба остан авли ваю тся на одном и том же
пальто. К аж ды й нач и н ает убеж дать второго, что том у пальто
не годи тся, од н о м у о н о м ало, втором у велико. У н терш арф ю -

                                        52
    pep Бредо, как начальник барака готовой одежды, мягко
    одерживает победу над шарфю рером Пётцингером. Сцену
    прерывает появление высокой фуражки Кюттнера-Легавого.
    Бредо приказы вает мне отнести после обеда пальто в ш вей­
    ную мастерскую, где его долж ны будут отутюжить, а он по­
    том сам его заберет. Оба уходят и беззаботно шагают навст­
    речу Кюггнеру.
        Ни М атгес, начальник производства второго лагеря, ни
    Кюттнер не могли бы позволить себе ничего подобного, что­
    бы не испортить свою репутацию.
       — С ними все еврейские звезды, чтобы нельзя было и до­
    гадаться, что они там были. — Давид Брат из бокса напротив
    стоит за столом с табличкой «Мужские пальто, II сорт» и как
    раз обучает новенького. Голова Давида едва достает ему до
    фуди, Давида вообще почти не видно рядом с ним. Новень­
    кий — толстяк с маленькими глазками и жесткими усами, его
    зовут Виллингер. Бригадиры на сортировке направили его
    сюда, после того как сыграли небольшой спектакль для своих
    «шефов» из СС. Это — начало большой игры, которая сейчас
    готовится. — Вынуть все из карманов, все осмотреть, прощу­
    пать, не зашиты ли в пальто деньги, золото, драгоценности.
    Видишь ящ ики, которые висят у каждого бокса? Туда потом
    бросишь все ценное.
       Давид на секунду останавливается, потом продолжает осо­
    бенно выразительно, на идиш это звучит «аз озер» (думай!), и,
    чтобы быть наверняка понятым, делает жест, означающий
    «оставить с носом».
       — Ну, — Давид снова замолкает и меняет тон. — Что-то ту­
    да бросить надо. Вон те не могут вернуться совсем без всего.
       Д виж ением головы он указывает на двоих, которые как
    раз в это время медленно идут по бараку. У них желтые н а­
    рукавные повязки с надписями «Золотые евреи», а в руках —
    маленькие чемоданчики. Н есколько раз в день эти сорти­
    ровщ ики золота и украш ений делаю т обход всего лагеря,
    проходят через рабочие бараки, опустош ают все ящ ики в
    каждом боксе, собираю т найденны е ценные вещи и возвра­
    щаются вниз на свое рабочее место, в «большую кассу», где
    они все это сортируют и упаковывают. И хотя сейчас чем о­
    данчики золотых дел мастеров наполняю тся далеко не так,

                                 53




к
как раньш е, когда один эш елон следовал за другим, все рав­
но в соответствии с приказом и распорядком бригада «золо­
тых евреев» регулярно соверш ает свои обходы. Так возника­
ет и развивается «служба новостей»: между двумя лагерямии
поддерживается связь с «гетто» и мастерскими даже в рабо­
чее время.
    — Вот так надо складывать каждое пальто, потом перевя­
зать по десять штук и сложить вот здесь в боксе. — Д авид за­
канчивает свою лекцию . Потом я слышу ещ е слова «выбо­
рочная проверка». Это Д авид предупреждает новичка, что
здесь, в «бараке А», эсэсовцы проводят выборочные провер­
ки особенно часто и основательно, и если все рассортирова­
но и упаковано не безупречно, то это грозит «лазаретом».
    И з глубины барака к нам доносятся предупредительные
сигналы. Это идет унтерш арфюрер Хиртрайтер. Между со­
бой мы называем его «Зепп», так его зовут остальные эсэсов­
цы. О собая грубость отличает его темное лицо с выступаю­
щ ими скулами и толстыми губами, она прослеживается и в
каждом его движ ении, в каждом слове. Он небрежно осм ат­
ривает несколько пальто, скручивает одно, засовывает его
себе под мыш ку и удаляется длинны м и ленивы ми шагами,
бездумно, по привы чке продолжая бормотать:
    — Работать, работать...
    — С бабами этот тип — настоящ ий скот, — говорит Ганс
Ф ройнд.
    Следующ ий клиент — унтершарфюрер Карл Ш иф ф нер,
его л и ц о словно слегка припудрено. Когда он говорит, ви­
ден ряд золотых зубов:
    — Н у-ка, дайте посмотреть, не найду ли я чего-нибудь
приличного, — он бросает пачку сигарет на сортировочный
стол. Еще три недели назад она не имела бы никакой ценно­
сти. Н о теперь, когда эш елонов нет, сигареты снова в цене.
Легким движением Ш ифф нер поправляет пилотку у себя на
голове. Ногти на его руках ухожены, волосы гладко зачеса­
ны, посередине — пробор. Он уходит, сложив и перебросив
через руку пальто. Вроде бы он наш земляк из Т ёплиц-Ш ё-
нау, немецкоязы чной области в бывшей Чехословакии.
   Д ородны й бюргер, соверш енно гражданский человек в
форме и, вероятно, самый старый среди здеш них эсэсовцев:

                             54
унтерш арфю рер Карл Зайдель. О н всегда разговаривает с
 нами в безличной форме: «Это унести, это — сюда, это — ту­
да...» Н о на этот раз он негромко обращ ается прямо ко мне:
    — Если вы найдете приличное зимнее пальто...
    О н сказал «вы», но «будьте любезны» он не сказал — или
все-таки сказал? Господи, ну что же я не дал хотя бы этому
промеж ног, почему я не накинул ему на шею пояс от пальто
и не тянул, пока у него не выкатятся глаза, как у тех двоих,
которых они голыми повесили за ноги перед кухней? И чего
бы ты этим добился, кому бы ты этим помог? Остальные смо­
трели бы, и никто не двинулся бы с места. Тебе потом при­
шлось бы самому себя прикончить, чтобы тебя не схватили...
Да, да, фантазируй и отводи душу, а сам ройся в куче и ищи.
«Лучше всего тем но-синее или темно-серое...» для начинаю ­
щего седеть господина Зайделя с твердыми чертами лиц а и
учтивыми манерами. В проходе между боксами в глубине ба­
рака появляю тся унтершарфюрер Гентц и шарфюрер Бёлитц.
    — О, а вот эти клиенты наверняка ко мне, — раздается го­
лос Ганса Ф ройнда из соседнего бокса с надписью «Женские
пальто, I сорт».
    На нем белое длинное по щ иколотку пальто, из-под кото­
рого видны до блеска начищ енны е сапоги; в нем он кажется
еще выше. Вокруг талии он повязал ш ирокий пояс, на голо­
ву надел русскую меховую шапку. У шерстяных перчаток он
отрезал кончики пальцев, чтобы было удобнее «сортировать».
Для работы в боксе Ганс надевает еще белый халат. Говорит,
что блохи гораздо меньше ползаю т по белому.
    — С м отри-ка, сейчас они в «Бюстгальтерах и дамском
трико». — Ганс не глядя прощ упывает пальто, которое лежит
у него на столе. Глазами, словами, д а просто всем телом он
следит за двумя фигурами в форме. И хотя он не может со
своего места видеть таблички над отдельными боксами, но
он демонстрирует нам и себе, как хорош о он уже здесь ори ­
ентируется. — Д а-да, господа, лучше всего мы начнем снизу,
от «бюстгальтеров и дамского трико», дамские чулки у нас
только в упаковках по пятьдесят пар, корсажи по двадцать
пять штук, как туг и написано, мужские сорочки — по двад­
цать пять, мужские брюки — тоже, детское белье не интере­
сует? Нет, эти идут главным образом ко мне. Гентц уже не­

                            55
сколько дней пристает, ему нужна каракулевая шуба. Что-то
придется ему все-таки дать. Они должны меня запомнить.
Каракулевые, бобровые, ондатровые шубы, все для госпожи
супруги унтершарфюрера и для шлюх тоже. Разве кто-нибудь
в Великой Германии может сегодня конкурировать с фирмой
«Ганс Ф ройнд, дамские пальто, Треблинка»?
    Н аверняка Бёлитц один не приш ел бы. Вероятно, его уго­
ворил Гентц. Если представить себе Гентца без эсэсовской
ф ормы , то, наверное, он мог бы быть вполне приятным сме­
ш ливым парниш кой. Я представляю себе, как он швырнул
сумку с каким и-то ш кольными принадлежностями в угол,
как он нахлобучил пилотку на светло-рыжие прямые волосы,
застегнул мундир, ухмыльнулся своему мальчишескому, по­
крытому веснушками лицу в зеркале и при этом подумал:
«Это будет забавно». А когда он приехал в Треблинку и с лю ­
бопытством рассматривал все вокруг, он говорил себе и, на­
верное, говорит до сих пор: «Смотри-ка, как забавно».
    Бёлитц совсем другой, из более солидного материала.
С тройны й и подтянутый холостяк; не только коротко под­
стриж енны е волосы, выбритый затылок, но и брови и рес­
ницы на овальном розовом лице словно освещ ены солн ­
цем — совсем белые. Он не кричит и не взвинчивает себя,
как Кю ттнер и Ф ранц, а наносит такие же ужасные удары
плеткой очень тщ ательно и со служебным рвением. Может
быть, его «камерады» говорят, что он выслуживается и вооб­
ще карьерист. Обычно он только наблюдает, как его товари­
щи в отсутствие Кюттнера и Ф ранца выбирают себе краси­
вые и ценны е вещи. Запретить он им этого не может. Ведь
он — один из них. Донести на них он тоже не реш ается.
    Этот эсэсовец в Треблинке одинок. Сейчас он стоит ря­
дом с боксом «Дамские пальто, I сорт» и наблюдает со см е­
ш анны м чувством неловкости, презрения и любопытства,
как Гентц рассматривает разные шубы, которые выклады ва­
ет перед ним Ганс. А Гентц, так мне кажется, реш ил сыграть
с Бёлитцем маленькую шутку:
    —     Д а подойди же ближе, — кричит он ему и протягивает
каракулевую шубу. При этом плетка в его руке выглядит как
та штука, которой выбивают шубы. — Ну, что ты об этом
скажешь?

                            56
   — Н ичего, обычное дерьмо. — В данны й момент Бёлитц
не в состоянии выражаться иначе.
   — Вовсе не дерьмо, это шуба из настоящ ей каракульчи.
Правда, Ганс? — Гентц уже знает Ганса по имени.
   — Т ак точно, господин унтерш арфир-рер, настоящ ая ка­
ракульча, — Ганс специально коверкает свой праж ский н е­
мецкий язы к. Н емного рыжеватый и веснушчатый, он вы­
глядит как озорной мальчиш ка.
   — И сколько может стоить это дерьмо? — спраш ивает Бё­
литц.
   — Ойе! — Ганс делает лю безный жест и начинает пере­
числять: работа скорняка, мех, каракулевые овцы, меховые
аукционы , — барак с боксами превращается в огромный ма­
газин, полный текстильных и меховых товаров, а специалист
своего дела Ганс Ф ройнд объясняет, предлагает, продает...
   — С каж и, чтоб тебе тоже подобрали, — поддразнивает
Гентц Бёлитца.
   Ганс сразу же улавливает, в чем дело, присоединяется к
игре Гентца и услужливо произносит:
   — Д а-да, господин ш арфир-рер!
   Оберш арфю рер Линденмю ллер, немного старше, но н а­
много взрослее, чем Бёлитц, и лиш ь внеш не кажущ ийся че­
ловеком того же типа, приходит перед Рождеством в «барак
А» совсем с другой целью, не за «покупками». Он остается
вдвоем с Цело в бюро, прямо у входа, и начинает, словно д о­
кладывая о самом себе:
   — Я происхожу из оф ицерской семьи, я — убежденный
национал-социалист, но то, что творится здесь, я не могу
прим ирить со своим представлением о солдатской чести, за­
втра убываю в рождественский отпуск и сюда больш е не вер­
нусь. Подам рапорт о переводе на фронт, хочу, чтобы кто-
нибудь из вас об этом знал, выбрал тебя...
    «Охранники», они — погонщ ики рабов и помощ ники па­
лачей, их презирают и господа, и рабы. Все они молоды, око­
ло двадцати, от всех так и пыш ет здоровьем и грубостью. Им
и не снилось, когда они завербовались и покинули свои де­
ревни и хутора, что они будут купаться в жратве, водке и день­
гах, что зрелые женщ ины и молоденькие девчонки будут пе­
реезжать вслед за ним и в окрестны е деревни поближе к

                              57
лагерю — только что не с задранными подолами. И м каза­
лось, что здесь они смогут продолжать бить и забивать до
смерти евреев, как они привыкли еще дома. Но оказывается,
только здесь все и началось. Для этого нужно было, чтобы
приш ли «германцы». Только у Рогозы, старшего охранника,
есть фамилия. Все остальные — просто Саш ки, Гришки, Ива­
ны. Эсэсовцы зовут их «эй, охранник», мы — «пане, господин
охранник». Разговариваем мы с ними на смеси славянских
языков. Со своей далекой и почти бескрайней родины они
принесли удивительный дар: поразительное пение. В тяжелые
часы вечерних сумерек и на рассвете поднимается высоко над
густыми соснами тоскливая песня, которая многоголосым
хоралом окутывает всю Треблинку.
   В то время как постепенно становится все меньше еды,
потом одежды и драгоценностей, когда сказочное «наследст­
во» рассеивается в Треблинке и пропадает в разных ее угол­
ках, а новых эш елонов с пополнением не прибывает, веселые
жадные парни в черных и коричневых формах шагают мимо
нас и повторяют:
   —      Д авай грош и, будет хлеб, ветчина, водка. — О ни сле­
дят, чтобы их не заметили самые опасны е — Ф ранц, Кютг-
нер и те, кто не так опасен, — М ите, Бёлитц.

М огильщики — самые несчастные из заключенных — «там»,
по ту сторону вала. Н о не все непосредственно собственны ­
ми руками соприкасаются с обнаженной смертью. Староста
«второго лагеря», его зовут Зингер, и он из Вены, капо и бри­
гадиры — все они работают плетками, люди в бараках — мет­
лами; тем, кто двигается взад и вперед с грубо сколоченными
деревянными носилками, не приходится самим трогать мерт­
вые голые тела, как тем, кто нагружает и разгружает носил­
ки. Тот, кто где-то внизу, в блиндаже очищ ает золото, видит
не весь труп, а только зубы с кусочками десны, и только к
этим кусочкам прикасаются его пальцы. На долю нескольких
ж енщ ин, их мало, выпала та же участь, что и женщ инам
здесь, в первом лагере: стирка белья.
    И здесь, в этой части лагеря, есть три по-настоящ ем у н е­
счастных могильщ ика. Это — те трое санитаров с нарукав­
ными повязкам и Красного Креста, которые долж ны в «ла­

                              58
зарете» сж игать на костре расстрелянны х в яме. Потом уже
следуют безы мянны е «разгребатели оставленного мусора»
здесь н а сортировочном плацу, которые только иногда вы ­
таскиваю т мертвых, полумертвых и тех, кто не может д ви ­
гаться, из прибываю щих вагонов.
    Значительно более высокую ступень занимают «специа­
листы» из отдела верхней одежды «барака А» и из отдела «Га­
лантерейны е товары» «барака Б». Ббльшую часть времени
они заняты своей работой, и у них есть крыш а над головой.
В бараках, освещ енных только продолговатыми окнам и в по­
толке и одним окном в торцевой стене, они не так часто по­
падают в поле зрения и обстрела. У них есть возможность
эконом ить ф изические силы.
    «Синие» на платформе и «красные» на плацу-раздевалке
работают еще с живыми. Постепенно сформировались брига­
ды отпетых парней. Только те, кто принимает слиш ком близ­
ко к сердцу различные сцены, случающиеся при раздевании,
особенно с ж енщ инами, не выдерживают. У остальных рабов,
как, впрочем, и у господ, «синие» вызывают (хотя и по-разно-
му) определенную признательность: у эсэсовцев потому, что
все проходит гладко, а у нас потому, что если никто из них не
сломается, то никого из нас не отправят к ним.
    Однажды — говорят, это было незадолго до того, как мы
приехали в Треблинку, — один из узников кинулся с ножом
на эсэсовца. В честь заколотого эсэсовца жилой барак укра­
инских охранников назвали «казармой имени М акса Биа-
ла». П о рассказам, он был ещ е хуже, чем Легавый Кюттнер
и Ф ранц-Л ялька. Того, кто его заколол, звали Берлинер или
как-то похоже. М ожет быть, он нашел в себе мужество и с и ­
лы потому, что недавно вернулся на родину, в Польшу, из-
за границы , где прожил много лет. Ему досталась еще легкая
смерть: его прикончили на месте.
    С тех пор как эш елоны стали прибывать реже, «синие» и
«красные» превратились в многоцелевые бригады. Они вме­
сте подготавливаю т «вокзальную площадь», их тоже вы гоня­
ют работать на сортировочном плацу и, разумеется, грузить
в вагоны отсортированны е вещ и. М не кажется, эсэсовцы
держат их на более длинном поводке, когда они заним аю т­
ся работой не по своей основной «специальности».
    Звание «придворный еврей»* имеет сейчас не то значе­
ние, что раньш е. Когда лагерь только возник, в период наи­
больш его произвола, рабов уничтожали ежедневно, еж ечас­
но, а их место занимали новые. С ам Мите ежедневно убивал
до восьми человек. П онадобилось ввести какие-то щ адящ ие
меры в отн ош ен и и рем есленников и специалистов, ото­
бранны х для плотницких, столярных, слесарных и строи­
тельных работ, для сортировки денег, золота и украш ений.
К этой группе были причислены также все мальчики и ж ен­
щ ины, назначенны е на чистку и стирку. Их всех надо было
как-то обозначить, чтобы их случайно не убили. Так появи­
лись желтые нарукавные повязки с надписью «придворный
еврей». Через некоторое время запом инались и их лица,
просто потому, что «придворные евреи» оставались, а о с­
тальны е, безликие, приходили и уходили.
    Н о постепенно стабилизация дала лица и имена и дру­
гим, в первую очередь старш им среди капо и бригадиров,
потом и ещ е некоторым «специалистам». Повязка «придвор­
ный еврей» стала лиш ней и даже опасной. Легавый со сво­
им опытом полицейского чувствовал, что нехорошо, когда
одни и те же люди долгое время остаю тся вместе, а кроме то­
го, он был против всех театральных представлений, к кото­
рым Ф ран ц (Лялька) имел особое пристрастие.
    К роме того, в восприятии тех, кто работал, не разгибая
сп и ны , сбивая в кровь руки и ноги, название «придворный
еврей» начало приобретать такой же негативный оттенок,
как выражение «чистая публика». П оэтому сегодня «при­
дворны м и евреями» называют всех евреев, работающ их в
ниж ней части лагеря, перед жилыми бараками эсэсовцев и
охранников, евреев из «гетто», из мастерских, кухни, гара­
жа, а такж е из «большой кассы».
    Здесь есть и такие, кому до сих пор выпадает счастье во
время работы соприкасаться с природой, видеть царство
смерти с внеш ней стороны, на время удаляться от трупного
запаха, которы й проникает повсюду: в легкие и в дерево б а­
раков. В те минуты, когда их гонят из лагеря в лес, когда они

    *    В средние века в Европе «придворными евреями» называли ев­
реев, служивших местным правителям.

                              60
долж ны обламывать и собирать сосновые ветви, они могут
дыш ать воздухом ж изни. Н о в бригаде «М аскировка» задер­
ж иваю тся только те, кто в состоянии высоко залезть на ель
или сосну и дойти до лагеря с тяжелой связкой веток. Потом
они вплетаю т эти ветки в колючую проволоку и так поддер­
живаю т «маскирующую зелень» Треблинки.
    Курланд, капо бригады «Лазарет», самой малочисленной
бригады во всем лагере, — старейший могильщ ик и по свое­
му возрасту, и по «стажу работы» в Треблинке. Через малень­
кие круглые стекла в проволочной оправе смотрят глаза, ко­
торые, вероятно, многое видели и многое понимают. Нос у
него с горбинкой, во рту недостает зубов, щеки ввалились, а
лицо словно окраш ено темным, обгоревшим песком, пере­
меш анным с пеплом. Висящая на поясе плетка постоянно
ему мешает, она все время путается у него в ногах, на кото­
рых надеты валенки и брюки из грубой ткани. А так как он к
тому же маленького роста, то ее конец волочится за ним по
земле. М не кажется, что ш апка на нем — тоже из грубого м а­
териала, с козырьком и опускаю щ имися «ушами» — ещ е из
той одежды, в которой он приехал в лагерь. В тех редких слу­
чаях, когда он снимает шапку, видны начинаю щ ие седеть гу­
стые волосы. У него, как у капо, есть привилегия: он не дол­
жен сбривать волосы с головы. П о ночам капо Курланд
находится вместе с нами, рабочими евреями, в бараке в «гет­
то», а днем — в маленькой комнате в «лазарете», конечно, ес­
ли нет новых эш елонов. Говорят, эсэсовцы заглядывают ту­
да, чтобы поболтать. Я никогда не видел, чтобы они подняли
на него руку. Н икто из драчунов в очереди перед кухней во
время раздачи еды ни разу даже случайно не толкнул его.
Они даже уступают ему место. Он и два его помощ ника, то­
же уже в возрасте, работают исключительно с огнем и см ер­
тью. И исходящий от них сильный запах отделяет их в этой
части лагеря от остальных — совсем мелких, по сравнению с
ним и, могильщ иков. Капо в «лазарете» Курланд стал, навер­
но, потому только, что при отборе людей с одного из первых
эш елонов на вопрос эсэсовца, кем он был там, в ж изни, от­
ветил, что был фельдшером.
    Староста лагеря Галевский раньше был инженером. Здесь
он — аристократ, спикер рабов Треблинки. Вероятно, ему
уже около сорока, он немного сутулится, как это часто быва­
ет с людьми высокого роста. Черные, седые на висках воло­
сы, гладко зачесанные назад, делают лицо еще уже. С о сво­
 им скорее по-аристократически, чем по-еврейски загнутым
 носом и маленькими черными усиками он у СС считается
достойной фигурой. Ведь на должность старосты лагеря им
не мог подойти крикун и горлопан Раковский с большим ба­
бьим лицом , или какой-нибудь талмудист, или вор с варш ав­
ского дна. Им нужен был человек, глядя на которого они бы
не испытывали желания тут же его прибить. Галевский хоро­
шо понимает, что выпало на долю тех, кого отобрали на ра­
боту в Треблинке. Перед эсэсовцами он с правильной вы­
правкой и без лести щелкает каблуками своих начищ енных
до блеска сапог и говорит на вполне сносном немецком. С
нами он также вежливо-сдержан; когда он приказывает, ск о ­
рее просит, сделать что-либо, то всегда на польском. Идиш
он понимает, но разговаривать на нем не может. Он выходит
из себя, только когда видит бессовестный обман, например
при распределении еды, или когда не хватает воды.
    К ак человек в Треблинке понимает, что он уже что-то
значит, что у него уже есть лицо и имя? Просто потому, что
вечером он легко может пройти в мастерскую, лучше всего в
ш вейную , где собирается «общество». Не все могут пройти
сюда в свободное время, до 9 часов, чтобы немного поиграть
в ж изнь. Перед дверью собирается толпа, ругательства и про­
клятия переходят в драку, в которой все проигрывают — д а­
же те, кто разнимает дерущихся. А внутри — беседы и даже
натопленная печь, это сейчас, в начале зимы. М аленький
Э дек играет на гармони, ры жий Ш ерман — на скрипке,
Сальве поет. Остальные стоят вокруг рабочих столов. Иногда
заходит кто-нибудь из женщ ин. И з разговоров явствует, что
некоторым удается, несмотря ни на что, удовлетворить ка­
кие-то свои желания. Исходя из своих ощ ущ ений, я не могу
этому поверить. Ведь чувства здесь сгораю т быстрее, чем
сжигают само тело. И вообще, где они могли бы это делать,
если ж енщ ины живут соверш енно отдельно от нас и если
везде, куда бы ты ни пошел, где бы ты ни был, ты всего лиш ь
часть копош ащ егося муравейника. Треблинка не знает ни
тиш ины , ни одиночества — ни для кого из нас.

                            62
                ЧТО -ТО М АЛЕНЬКОЕ,
          ЧТО М О Ж Н О СПРЯТАТЬ В КАРМАН

 Еще до того, как я продвинулся на несколько метров в д ли н ­
ной очереди перед кухней, наступила ночь — бесснежная,
м орозная, звездная. М атово светятся высокие четырехуголь­
ники дверей кухни и бараков, над входом в «гетто» — резкий
свет прожектора, сквозь деревья мерцают лампы над барака­
ми эсэсовцев. Когда я оглядываюсь, то вижу, как у меня за
спиной над «лагерем смерти» темно-багровое сияние пере­
ливается в морозной выш ине никогда раньш е не виданным
спектром красок: оранжевым, желтоватым, тем но-ф иолето­
вым, фиолетово-зелены м.
    В надтреснутой миске прим ерно пол-литра мутноватой
жидкости, в которой плаваю т две картофелины в мундире и
немного картофельных очисток. М иска обжигает пальцы. Я
иду осторож но, стараясь избеж ать толчков. О, Господи,
только бы у меня не выбили из рук миску. Она сейчас — все
мое достояние, только бы донести ее и поставить на нары,
она — моя жизнь...
    Подготовка ко сну — это и тщ етная попытка избавиться от
вшей. Чем больше мы на себя надеваем, чтобы защ ититься от
зимних морозов, тем больш е на нас заводится вшей. Чем
меньше мы на себя натягиваем, тем сильнее кусается мороз.
    Роберт, уже переодевш ийся на ночь, подпрыгивает на
нарах. П рямо на тело, под толстым свитером, у него надета
длинная ж енская ночная сорочка из шелка: на ш елке вшам
труднее удержаться. Обритую наголо голову согревает ноч­
ной колп ак — обрезанный и завязанны й сверху узлом ж ен­
ский чулок. П ока мы одеваемся примерно так же, Роберт
распы ляет из пульверизатора для духов что-то вроде д ези н ­
фицирую щ ей жидкости. К акая-то кокетка прихватила с со ­
бой этот сосуд из ш лифованного стекла. А может, и преж ­
ний владелец уже применял его не по назначению , а точно
так же, как Роберт.
   —     Смирно! — раздается от двери барака. На верхних и
нижних нарах мы подскакиваем, выпрям ляемся по стойке
«смирно» и отдаем «честь» заглядываю щ им эсэсовцам и ох­
ранникам — в ниспадаю щ их длинны х рубашках из розовой,
голубой, желтой фланели в цветочек, в шерстяных дамских

                            63
ком бинациях, в облегающих кальсонах, в ночных колпаках
и напульсниках, — призраки, шуты ряж еные, пугала ого­
родные.
   После парада мы заворачиваемся в одеяла и при этом ве­
дем шепотом дебаты относительно Кубы, старосты наш его
барака, который с некоторых пор никому не нравится. П о ­
следнее слово остается за Гансом:
   — М не достаточно того, что я вижу, как этот парень каж­
дый вечер, прежде чем лечь, что-то жует. Если в такое голод­
ное время человек жует больш е других, ему нельзя доверять.
   Утром мы поднимаемся во влажном тумане, насы щ ен­
ном дыханием и испарениями 350 человек. Влага оседает на
стенах и голом полу. Одеяла и одежда — все клейкое и м ок­
рое. Наверху на балках висят крупные капли, они отрываю т­
ся и падают на нары. Когда открывается дверь барака, обла­
ка пара вырываются в морозное серое утро.
   — Эй, курва мать твоя, сукин сы н, — ругают кого-то, кто,
заправляя постель, встряхнул одеяло с верхних нар прямо в
лицо соседу.
   — Ах ты, холера ясна, — это кто-то, надевая сапоги, те­
ряет равновесие, падает и увлекает за собой ещ е двоих.
   — Генек, проше тебе — я тебя умоляю, встань, ты д о л ­
жен, соберись! — подбадривает кто-то своего товарища.
   — Ка койах — у меня нет больш е сил, — ответ на идиш
теряется в гуле остальных голосов.
   — Ты , свинья, — возмущается Руди, который висит, ух­
вативш ись руками за балку, над нарами. — Тебе обязатель­
но на парашу, когда дерьма уже и так через край? Т ак ведь
можно... — Н о тут его перебивают:
   — О, о, ого, Рудек, и что же может случиться тут в Треб­
линке? — Руки взлетают вверх, брю ки падают вниз, и еще
несколько оголенных задов присоединяю тся к безумному
хохоту.
   — Ты хранил меня в течение прошедшей ночи, Всемогу­
щ ий, и сделал так, что я увидел свет следующего д ня — да
будет благословенно имя Твое. — Для утренней молитвы он
обвязал рем еш ки тф илина вокруг руки и головы, которой он
ритмично бьется о нары как раз под моими ногами. Может
быть, это один из здешних «святых мужей», которые начали

                             64
верить, что Гитлер — избавитель от грехов, мессия, который
соберет всех евреев в одно место — в Треблинку?
    К иве в длинной военной ш инели с большим меховым во­
ротником объявляет на утренней перекличке, от его дыха­
ния поднимается облачко пара:
    —     Сегодня прибывает эш елон. Всё с эш елона — все про­
дукты — перенести на склад. И вот что я вам скажу, — его
голос переходит в пронзительный крик, — кто возьмет себе
что-нибудь из продуктов, и вообщ е, кто спекулирует, тому
придется плохо!
    «Спекулировать, спекуляция» — эти слова употребляют­
ся здесь так же часто, как «лазарет» и «душ». Они приш ли
снаружи, из ж изни, и исказились здесь, как всё в Треблинке.
«Спекулировать» означает взять тайком, урвать, стащ ить,
«контрабандой» пронести в барак — еду, одежду, деньги, зо­
лото; для группы, или для собственных нужд, или для обме­
на. Сейчас, в голодные времена, маленький завскладом Ве­
ник, который не имеет доступа наверх на сортировку, дает за
пару сапог полный горш ок крупы со склада. Ребята из сто­
лярной мастерской тайком варят ее и получают за это поло­
вину порции. За ловко вложенную в руку пачку банкнот «до­
брый пан охранник» такж е незам етно даст кусок белого
хлеба, немного колбасы, бутылочку водки и несколько махо­
рочных сигарет — все это будет завернуто в коричневую бу­
магу. Каждый должен спекулировать, чтобы продержаться.
   Хотя снега совсем не было, весь сортировочный плац се­
годня утром соверш енно белый. Иней покрыл крыш и бара­
ков и осыпал, словно сахарной пудрой, зеленое ограждение,
которое окружает весь лагерь и делит его внутри на различ­
ные отсеки, вроде больших загонов на бойне. П ока мы про­
марш ировали наверх до «барака А», на усах у Цело появились
белые льди нки. Термометр у входа показы вает 31 градус
Цельсия ниже нуля.
    П осле протяж ного свистка слы ш но, как въезжают ваго­
ны — с ещ е больш им скрипом, чем обычно. Каждый из нас
почти уверен, что ни один эсэсовец не заглянет в барак. П ри
прибытии эш елонов больш инство из них — на платформе и
на плацу-раздевалке, где они наблюдают, как идет дело. Я
залезаю наверх на слож енны е тю ки с отсортированны ми

                            65
5 - 5652
пальто, совсем высоко, до дощ атой стены, которая отделяет
нас от перрона. Карл тем временем стоит внизу на стрёме.
Через щ ель мне видно запертый вагон для скота, покрытый
ледяной коркой. В маленькое зареш еченное окно выгляды ­
вают несколько пар глаз.
    Один из «синих» начинает трясти железный засов задви­
гающейся двери. Но он не может сдвинуть его с места. Ругань,
несколько раз на его голову со свистом опускается плетка —
я вижу только две руки в форме. «Синий» исчезает и появля­
ется снова с молотком. О н бьет снизу по примерзшему крю­
ку, в то время как плетка бьет по нему. Это все выглядит, как
какой-то странный механизм, который преобразует каждый
удар плетки в удар молотка. Н аконец запор поддается, но за­
ело дверь, ее никак не могут сдвинуть. Еще один «синий»
прибегает с чем-то напоминаю щ им кувалду. Снова в одном
такте с плеткой он до тех пор бьет по раме двери, пока дверь
не сдвигается с места, вначале немного, потом больше. Из
черного отверстия вываливается невообразимое количество
людей. Через мгновение на перроне мечутся люди с рю кзака­
ми, меш ками, связанными одеялами, кастрюли катятся по
блестящему, покрытому льдом перрону.
    О дна ж енщ ина и двое мужчин лежат прямо перед две­
рью. Не похоже, чтобы они были совсем мертвые, но на них
уже падают другие, а о тех споты каю тся следующие. Сверху
скаты ваю тся меш ки, какая-то старуха валится лицом на пол,
не мож ет подняться, только несколько раз приподнимает
голову. Когда кто-то споты кается об нее, задирается юбка.
О на вся покрыта испраж нениями, наверное, у нее дизенте­
рия — я уже видел такое.
    М альчик лет двенадцати останавливается около двери,
глаза его выглядывают из-под кепки, наползаю щ ей н а уши.
Ч то-то тянет его вниз на землю, а когда он сваливается вниз,
край его длинного пальто защ емляет между дверью и стеной
вагона. М альчик исчезает — проваливается в узкую щель
между перроном и вагоном. Виден только кусочек зацепив­
шегося пальто, натянутый весом ребенка, оказавш егося где-
то под платформой.
    И з вагона с трудом выходит крупный молодой мужчина,
за ним — женщ ина. Голова мужчины не покрыта, длинные

                             66
волосы всклокочены, на лице — черная щ етина, длинное
пальто болтается на нем, как на вешалке, все пуговицы ото­
рваны. Под ухом — темное пятно запекш ейся крови, на но­
гах — рваные серые валенки, в каждой руке по узлу. К несча­
стью, ж енщ ина сзади него наступает на голову одного из
упавших, теряет равновесие и в поисках опоры выбивает из
рук мужа узел. Тот развязывается, из него вываливается ж ал­
кий скарб — картош ка, горш очек с маленьким кусочком
маргарина, свернутое белье, грязные полотняные меш очки,
см орщ енны е, полупустые, наверное, с едой. М ужчина обо­
рачивается, хватает ж енщ ину за руку, поднимает. Н о в ту же
минуту он сам сгибается под ударами плетки Легавого: они
двигаю тся недостаточно быстро. Второй узел тоже падает на
землю. Л ицо мужчины перепачкано кровью, но она не сте­
кает, а из-за мороза застывает тем но-красны ми полосами и
сгустками. О н пытается своим телом загородить от ударов
жену, не хочет ее отпустить. Вот он выпрямляется, словно
для сопротивления. Тут уж Легавый от ярости закипает. С
другой стороны на помощ ь подскакивает Зепп-Хиртрайтер и
наносит два удара убийственной силы. Все исчезают из мое­
го поля зрения.
    У мужчины были желтые звезды на пальто спереди слева и
на спине. Значит, это эшелон из оккупированной области Со­
ветского Союза. Там так метят евреев. Евреи из Польши но­
сят белые нарукавные повязки с синей звездой Давида. У ев­
реев, прибы ваю щ их с эш елонам и из Терезина, на левой
стороне груди знакомые желтые звезды с надписью «Jude» —
так метят евреев в Европе.
    Суетня и крики на платформе затихают. П оследние лю ­
ди, пош аты ваясь, выходят из вагонов и с жадностью дышат.
Ни одного чемодана или настоящ его рю кзака, только ран­
цы, узлы и меш ки с привязанны ми веревками, чтобы мож­
но бы ло нести на спине. Уже по одному этому я вижу, что
эш елон — бедный и приш ел откуда-то с востока.
    —    Д авай быстро вниз, — ш епчет мне Давид Брат, кото­
рый смотрит в щель рядом со мной, — сейчас они погонят
нас очищ ать перрон, а в этом поезде в каждом вагоне навер­
н яка остались горы... — С игналы , предупреждаю щ ие об
опасности, передаются по бараку, от бокса к боксу.

                            67
5*
    Вначале нужно вытащить из каждого вагона мертвых и
тех, кто не может двигаться. Я натягиваю шапку на уши, бе­
гу к первому вагону и хватаю две ноги, я тяну, но ничего не
получается. На тело, которому принадлежат эти две ноги, на­
валены еще и другие тела. Я хватаюсь за две тощие женские
ноги. Грубые чулки хрустят под моими руками. Н аверно, они
не раз промокали. Снова в вагон. Теперь сверху лежит мерт­
вец с перерезанным горлом, голова висит где-то сзади. Это
работа тех украинских ребят, которые сопровождали эшелон
от восточных гетто. Лучше попробую потянуть другую сво­
бодную руку, но я тут же отпускаю ее. Я чувствую, если ух­
вачусь как следует и потяну, рука сломается. Нет, уж лучше
тот, с перерезанной глоткой. В этот момент у двери останав­
ливается Бёлитц в меховой ш апке вместо пилотки и загляды ­
вает в вагон.
    Н аконец вагоны пусты. Теперь — быстро за одеяла, на ко­
торых мы уносим мертвых с перрона в «лазарет». Карл, Д а­
вид Брат, Л ю блинк и я вместе тащ им одно одеяло, каждый
держит свой угол. Как они хорошо лежат, аккуратно разло­
ж енны е вдоль всего перрона, ногами к стене барака, голова­
ми — к вагонам. Теперь они выглядят уже не так ужасно.
О ни — просто предметы, вот и хватай их как предметы. Ес­
ли ты будешь рассматривать каждого, это плохо для тебя
кончится. Нет, вообще не смотреть не получается — застыв­
шие глаза, я все время застреваю на них, не могу смотреть
мимо, они меня все время ловят, повсюду несчетное количе­
ство глаз, все неподвижно направлены на меня, они стано­
вятся все больше и больше, вот они уже закрываю т лоб, все
лицо, кажется, что челюсти начинаются сразу под глазами...
Стоп, так нельзя. Ну, хорошо, смотри, смотри внимательно,
словно все это очень интересно, словно ты их изучаешь, каж­
дого в отдельности. А сколько, собственно, существует типов
мертвецов? Есть желтые, как воск, есть истощ енные, есть
опухшие и невероятно тяжелые, с маленькими фиолетово­
черными дырочками от пуль и неожиданно разноцветными
пятнами от колотых ран. Это интересно, захватывающе, не­
обы кновенно интересно...
    С колько раз я уже пробежал с грузом в «лазарет» и обрат­
но на перрон? Теперь на очереди какой-то старик, одетый

                             68
только в длинную рубашку, кучка костей, обтянутых кожей,
 на коже огромные белые пятна. Я легко охватываю его ло­
дыжки пальцами. Когда мы его поднимаем, начинает шеве­
литься что-то рядом с нами. Ж енщ ина, средних лет, с трудом
садится. Распущенные волосы торчат, как пакля, все лицо
 испачкано грязью, покрыто каким и-то пятнами. Но страш ­
 нее всего выражение ее лица...
    — Сумасш едш ая, — слышу я осевш ий голос Лю блинка.
    М ы поднимаем одеяло с мертвым стариком. Он легкий,
как пуш инка. Ж енщ ина снова падает на спину. На ее ногах
лежат узлы. С низу слыш ен мощ ный голос капо Раковского:
    — П обыстрее с мертвыми, быстрей, бегом...
    Вот леж ит горшочек, в нем немного сала или чего-то по­
хожего. Н есколько человек с одеялами пробегает мимо — и
вот уже он исчез во всеобщей суматохе.
    М ы прибегаем в «лазарет». С тарик в рубашке, описывая
большую дугу, летит вверх, падает в яму и исчезает в языках
пламени, концы которого на морозном воздухе окраш ива­
ются в зелены й и фиолетовый цвет. Наверху над костром
топчется, чтобы согреться, на блестящем от инея валу ох­
ранник в длинной, по щ иколотку, коричневой шубе с бахро­
мой. Когда мы поворачиваем назад, следующие уже раска­
чивают свою нош у на одеяле:
    — И — рраз!
    Тело с длинны ми волосами взлетает на воздух — это та
сумасш едшая из вагона. Д авид Брат делает шаг вперед, в
правой руке он все еще держит свой угол одеяла, протягива­
ет левую , и его выступающие вперед зубы выступают еще
больше:
    — Нет, она не...
    Над всеобщ им шумом раздается жуткий вой. В огне она
приподнимается...
    — Чего вы тут кричите и бездельничаете, пошли отсю ­
да! — М ите резко оборачивается и смотрит на нас, ноги рас­
ставлены, фуражка сбита далеко на затылок, обычно блед­
ное л иц о налилось красным, словно сварилось, но глаза, как
всегда, стеклянные.
    — Ты видел мальчиш ку с распухш им животом и л и ­
цом? — спраш ивает, тяжело дыш а, Давид Брат, когда мы

                            69
снова оказы ваемся в бараке. — Знаеш ь, от чего это? Нет?
Это от голода, такая стадия голода. У нас эш елоны из гетто
вначале загоняю т в карантин — по крайней мере, они это
так называю т, — и уже там многих расстреливают. Н авер­
ное, там -то мальчонка и лиш ился родителей. А кто ж е ста­
нет заботиться о чужом ребенке, когда у человека нет боль­
ше сил заботиться даже о своих близких?
    Д авид своими костистыми пальцами хватает меня за п ле­
чо, и над его больш ими зубами появляется терпеливо-пе­
чальная улыбка:
    — Рихард, ингеле*, ты не знаеш ь, да никто из вас не зн а­
ет... С вами, из Терезина, до Треблинки обходились как с гос­
подами. Вы приехали в пассажирских поездах. А у нас Треб­
лин ка начинается уже в гетто. И почти все как-нибудь да
помогают ликвидировать евреев. Или по меньшей мере со ­
гласно кивают головами...
     М аленький Авраам приносит с улицы охапку ж енских
пальто для сортировки, что-то слиш ком рано. Ганс вы прям ­
ляется и спраш ивает, уже догадываясь:
    — Э й, чего это ты так торопиш ься? А ну, что у тебя там
под пальто? — Ногой он расш выривает пальто по полу, п о­
ка не наты кается на то, о чем догадывался. — Авраам, дру­
ж ищ е, ты — скотина. М ог бы, по крайней мере, подождать,
пока хозяин меш ка умрет!
    Авраам уже стоит на коленях, согнувшись над мешком, он
уже залез в него руками. Со стороны кажется, что он роется
в сваленных на полу пальто. При этом он озирается по сто­
ронам, как и Ганс, на которого он временами смотрит, и от­
вечает ему отрывисто, немного виновато, как бы извиняясь:
    — Не все ли равно, Ганс, сейчас или потом. Я тоже мертв,
ещ е больш е, чем хозяин этого мешка.
     Ганс держ ится рукой за перекладину и просовывает го­
лову в наш бокс:
    — Если я его сейчас стукну, то сам не буду уверен, из-за
мертвеца или того куска сала, что он нашел.
    С другого конца барака Цело гонит перед собой кого-то
с такой же подозрительной охапкой вещей в руках. В первый

   * М альчик (идиш).

                              70
раз мы видим, чтобы Цело ударил человека плеткой. Легаш ,
появивш ийся в глубине барака у входа, видит только, как
эти двое проходят мимо наш его бокса и заворачиваю т к вы ­
ходу, и в восторге орет:
    — Д а-а, Ц ело, вот так! Правильно! Дай ему! Дай как сле­
дует!
    Ц ело возвращается и останавливается у наш его бокса, по
его лицу текут слезы, может быть, от мороза, а может быть,
от стыда и ярости.
    — У одного из последних он вырвал прямо из рук...
    — Ну. — Из бокса напротив к нам подходит приятель Д а­
вида Л ю блинк, у него смуглое лицо, он угловат, немного
сгорблен от непосильного труда. — Про этого парня я ниче­
го не знаю , наверное, свинья. Н о вон тот мальчиш ка из б ок­
са мужских брюк, — он показывает рукой и приподымает ку­
стистые брови, — того я знаю хорошо. Он наш , и я знаю , что
дома он никогда не видел столько еды, что там, в жизни, он
никогда так не наедался, как здесь, в Треблинке. И не то что­
бы семья была такая бедная, но его тату все время копил, э к о ­
номил, чтобы эмигрировать, в Америку или в Палестину —
лиш ь бы уехать из Польши. На все, что ему удавалось нако­
пить, он покупал доллары, бриллианты...
    С нова свистки и скрежет вагонов на перроне. Сортируют
вновь прибывш их. Когда я оттаскиваю последние узлы, вы ­
несенны е из вагона, неож иданно на перроне снова п оявля­
ются Бёлитц, Бредо и другие:
    — К апо бригады «красных*, вот, возьми еще этих людей
на подмогу, пусть унесут одежду и весь этот хлам...
   Я уже понимаю , о чем идет речь. Мы должны унести сн я­
тую одежду оттуда, с плаца, где раздевают мужчин, и из ба­
рака, где раздеваются женщ ины . Там много всего валяется. В
одиночку «красные» не справятся с этим достаточно быстро.
    Нас гонят прямо в тот барак. Обычно я всегда вижу по­
верх куч одежды ещ е несколько голых спин, двигаю щ ихся в
направлении «парикмахерской*. Н о сегодня барак ещ е по­
лон. П очти вдоль всей длинной стены стоят, тесно приж ав­
шись друг к другу, голые тела — огромная картина, ф реска
из сплош ны х обнаженных спин, животов, руки прикрываю т
грудь, волосы распущ ены. У противоположной стены ело-
жены больш ие и маленькие стопки одежды. Запах тел запол­
няет нос, рот, от него щ иплет глаза. В общем шуме в уши
сильнее всего врезается плач детей.
    —     Эй, ты! — Один из «красных», прошедших уже огонь и
воду, вырывает меня из парализующего изумления и п ока­
зывает, откуда начинать. Когда я медленно наклоняю сь к
одежде, все еще глядя вперед, он подмигивает мне, сгибает­
ся и кричит мне в ухо по-польски, медленно и четко, чтобы
я понял: — Ну что, сбылась твоя мечта из прош лой ж изни,
увидеть сразу такую толпу голых баб? Рушай ще, язда — по­
ехали, двигайся, быстрее, быстрее!
    Еще шесть раз перрон наполняется людьми, и после ухо­
да тех, кто может держаться на ногах, я вижу одно и то же:
лохмотья, скелеты, обтянутые кожей, мертвые и умираю ­
щие. К вечеру весь эш елон обработан — больше пяти тысяч
человек.
    Нет смысла сортировать пальто по качеству после таких
нищ их эш елонов. Поэтому мы, обе рабочие группы «муж­
ских пальто» 1-го и 2-го сорта, вместе обрабатываем все, что
попадается нам в руки. Я осторож но снимаю еврейскую
звезду и, обыскав, откладываю в сторону короткое зимнее
пальто, какие здесь называют курткой. Белые ш нурочки ед­
ва зам етно движутся в бороздках стеганой ватной подклад­
ки. Это — ряды медленно ползущих вшей.
    В иллингер, только каж ущ ийся бесп ом ощ ны м , берет
куртку в руки, ощупывает ее, подпарывает плечо и находит
за стеганой подкладкой пять двадцатидолларовых бумажек.
Кроме того, что при подобных операциях соверш енно необ­
ходима его ф изическая сила, у Виллингера при всей его про­
стоте есть еще одно качество, то, что называю т «еврейским
носом». Его нос над маленькими усами очень тонкий. Но я
имею в виду очень тонкое чутье Виллингера. Он останавли­
вает свой взгляд на паре детских ботинок. Что-то словно
подталкивает его, вот он уже хватает ботинок, отрывает каб­
лук — там золотая двадцатидолларовая монета. Потом его
маленькие ш ны ряю щ ие во все стороны глаза останавлива­
ются на женском поясе, грязном и потертом, который н и ко­
го из нас не заинтересовал. Он начинает ощ упывать пояс
своими толстыми пальцами, разрывает его и находит не­

                           72
сколько монет — золотые п яти - и десятирублевки. Виллин-
гер чувствует вокруг себя восхи щ ен и е, он каж ется себе
очень важным, больш е всего ему хотелось бы самому все
прощ упать и рассортировать. Теперь он демонстрирует и
свою ф изическую силу:
   — Нет-нет, я сам. — Он снимает у меня с плеча тюк отсор­
тированны х пальто и одной рукой заш выривает его наверх
большой кучи в боксе. — Х лопцы, поберегите свои силы. —
Он смотрит на меня и Карла. — Они еще вам понадобятся,
вы того стоите... — Вначале я застываю, потом чуть не кричу
от стыда. Этот огромный муж ик откуда-то из Ченстохова
считает нас ценнее себя — вроде детей, которых надо спасти,
мы — то, что должно сохраниться от рода...
   Тем временем Виллингер уже снова выудил из подклад­
ки пальто что-то блестящ ее. Он тайком показы вает нам
свою находку и торопливо объясняет:
   — М ожет потянуть на ш есть каратов, Кароль. — В иллин­
гер как-то нежно наклоняется к Карлу. — Зачем дом? Зачем
поместье? Нам надо такое, что можно быстро взять с собой.
Ч то-то маленькое, что мож но спрятать в карман!


                Т И Ф П РО ТИ В АКЦИИ «Ч*

После эш елонов с Востока, кажется, из Гродно, а может
быть, из Бялы стока, на платформе снова надолго устанавли­
вается тиш ина. М ороз слабеет, голод крепчает, и вши зара­
жаю т всю Треблинку.
    Приходит Цело, чтобы осмотреть тайник, который мы ус­
троили в нашем боксе из отсортированных пальто. И з сред­
ней стопки мы вынули несколько тю ков, так что возникло
глубокое отверстие, окруженное со всех сторон другими тю ­
ками. Сверху это углубление тоже прикрыто узлами.
   — Так, туда поместятся три, а то и четыре человека, — го­
ворит Карл. — А если будет погрузка или что-то еще непред­
виденное, мы моментально засыплем его тюками.
    В последнее время мы ненадолго прячем в этом тайнике
тех, у кого появилась странная лихорадка. Н о вскоре он дол­
жен будет выполнить свою главную задачу в нашем больш ом
плане. Всё, больш е никаких одиночных попы ток побега, н и ­

                             73
каких «десятерых расстрелянных за одного бежавшего», как
обещ ал Л ялька, — мы все, все сразу...
    На зиму работа большей частью была перенесена в бара­
ки. И хотя обходы эсэсовцев были нерегулярны, мы зам ети­
ли, что он и, разделивш ись на группы, обходят бараки навер­
ху на сорти ровочн ом плацу и м астерские вни зу через
определенны е промежутки времени.
    Кажется, самое подходящее время — между тремя и че­
тырьмя часами пополудни, когда они сменяю тся — по н а­
шему предположению , чтобы попить кофе.
    — И вот в этот час «Ч» в каждом бараке у двери станут
надежные лю ди, — объясняет Цело план, который он обсу­
дил со старостой лагеря Галевским, капо Курландом из «ла­
зарета», инж енером Зудовичем из строительной команды и
ещ е с кем -то из мастерских. — Войти в барак может всякий,
но выйти — ни одна живая душ а, кроме связников. Если
войдет кто-то в форме, вы сразу натягиваете ему пальто на
голову и веревку на шею. Чтоб никаких ножей, никаких уда­
ров, ни капли крови, потому что может прийти несколько
человек подряд.
    — А что, если ввалятся сразу несколько? — раздается из
одного бокса.
    — Вы сами знаете, сколь маловероятно, чтобы через один
вход вош ло сразу шестеро. Но и в этом случае с ними долж ­
но произойти то же самое. М ы рассчитываем, что одновре­
менно смогут войти не больш е троих. П оэтому у каждого
входа будет выставлено по десять человек, а кроме того, бу­
дет назначен ещ е и резерв. Каждого из них берут на себя три
человека, в зависимости от того, как они будут входить. Ес­
ли входят двое и идут рядом друг с другом, то тот, кто выше
рангом, достается первой тройке. А у этого входа вы затащ и­
те их в тай н ик между пальто и там прикончите веревкой, ко­
торой связы ваю т тю ки. Все долж но произойти во всех бара­
ках в течение одного часа. Отобрав у них оружие, быстро
начинаем штурм комендатуры и оруж ейного склада, всё
поджигаем...
    Разговор прерывают вошедшие лю ди с кухни. Сейчас,
зим ой, мы работаем без обеденного перерыва. Обед нам
п риносят в бараки, прямо на рабочее место: ведра, н ап ол­

                             74
ненны е эрзац -коф е, и хлеб в просты не, уже порезанный на
порции. П роцессия останавливается у каждого бокса. Глаза
оты скиваю т самы й больш ой кусок хлеба, внимательно сле­
дят за руками, распределяющ ими хлеб. С собственной пор­
ции взгляд скользит на порцию соседа, потом на следую­
щую, потом в соседний бокс. М ы сравниваем.
    Дебаты относительно акции «Ч» продолжаются вечером
у С им ки в столярной мастерской. С имка сидит, подложив
под себя руки, на столярном верстаке и болтает скрещ енны ­
ми ногами. Здесь, в Треблинке, он не промахнулся с про­
фессией. Он — квалифицированны й столяр. Вообще меня
поражает, как много здесь ремесленников и рабочих. У нас
больш инство было коммерсантами, страховыми агентами,
лю дьми с высшим образованием, а тут много портных, са­
пож ников, ювелиров. Но есть и банкиры, как, например,
А лександер, капо бригады «золотых евреев».
    — Д а что там, все равно умирать — только вначале каж ­
дый ещ е увидит себя голым, висящ им вверх ногами, головой
вниз, — слыш у я, когда начинаю снова прислушиваться к
разговору.
    Продолжая сидеть, С им ка немного выпрямляется и вы­
пячивает грудь, непропорционально сильную для его ма­
ленькой фигуры. Обритая наголо голова совсем черная из-
за густой щ етины, л иц о с тем но-коричневой кожей, низкий
лоб с двумя складками и густые черные брови, сходящ иеся
над курносы м носом.
    — Я уже реш ил, что не буду бежать из Треблинки. Я хо­
чу остаться здесь, рядом с моими, отомстить за них и п ока­
зать миру... — Кажется, что С им ка говорит это самому себе,
пытается убедить себя, что ему больше ничего не остается. —
Я не могу отделаться от мысли, что это — не то дерево, с ко­
торы м я работал всю ж изнь, что здесь каждый кусок дере­
ва — словно мертвец с той стороны , что я без остановки ре­
жу и пилю близких мне мертвых людей...
    — В лю бом случае нам надо точнее знать, что происходит
в эсэсовском бараке и комендатуре, — вслух размыш ляет Це­
ло. — Д ействительно ли там каждый час раздается телеф он­
ный звонок из М алкиня и какая там есть телеграфная связь...
    — А что будет со вторым лагерем? — спраш ивает С им ка.

                             75
    — М ы долж ны разделиться и напасть одноврем енно на
комендатуру и второй лагерь. Заверш ить операцию в первом
лагере, а потом напасть на второй. Наше полож ение навер­
н яка лучш е, чем у людей на той стороне. Настроения среди
украинцев...
    — П ро них никогда не знаеш ь, что они сделают, — зам е­
чает С им ка. — М ожет быть, увидев, что мы напали на СС,
они убегут без единого выстрела. Но скорее всего, будут
драться, как бешеные. Они слиш ком хорошо понимаю т, что
им нигде не будет лучше, чем в Треблинке. И с подкупом то
же самое. Денег, золота, украш ений у них полно. Все небось
в лесах закопали. Само собой, им всегда будет мало. Д а толь­
ко они возьмут у тебя кучу денег и золота и пообещ аю т что
угодно, а потом со спокойной совестью, то есть вообщ е без
всякого зазрения совести, предадут тебя.
    В последую щ ие дни сразу после вечерней переклички
Ц ело отправляется к Галевскому и к Курланду, да и у нас
все время гости см еняю т друг друга. Нужен бензин, а зн а ­
чит — Ш танда Лихтблау. Он работает в гараже. И зо всех
н ас, двадцати чехословацких заклю ченны х, он сделал в
Т реблинке самую больш ую «карьеру». В Остраве, в М ора­
вии, он был автомехаником. С ним эсэсовцам особенно
повезло. Н икто не разбирается в маш инах лучш е него. П о ­
этому его ш еф, унтерш арфю рер Ш мидт, никогда не об ра­
щ ается с ним плохо. И вообщ е у Ш танды привилегирован­
ное полож ение. Сейчас у нас на нарах он делает вид, что
приш ел к Роберту, чтобы взять какую -то мазь, а сам о чем-
то сговаривается с Цело. Он немного похож на С им ку ф и ­
гурой, но и только, в остальном он совсем другой. Не так
крепко слож ен, у него все ещ е розовы е щ еки, и он улы ба­
ется — не пойм еш ь, радостно или печально. Он кивает Ц е­
ло и заканчивает разговор:
    — М еня не остановит суп из украинской кухни, который
они мне даю т дополнительно.
    Тем временем Роберт уже приготовился распы лять свое
дезинф ицирую щ ее средство и оборачивается к Цело. Тот то ­
ропливо кивает и показы вает ему жестами, что Карл и Ганс
уже спустились с нар и что ему тоже пора вниз, иначе мы не
сможем улечься. Но на этот раз Роберт, обычно спокойны й,

                             76
выходит из себя. Он стоит перед нарами, подняв свое дет­
ское л иц о, и напускается на нас:
    — Подождите, вы, идиоты! Не прыскайте мне этой дря­
нью в лицо! Вы хоть понимаете, что, строго говоря, мы уже,
как автоматы, всё делаем сами? Что им даже не надо нас
бить? О ни нас так выдрессировали, что мы скоро сами бу­
дем обрабатывать эш елоны , а им останется только стоять и
наблюдать. Д а М ите и М ентцу придется ещ е заглядывать в
«лазарет», чтобы потренироваться в точной стрельбе.
    На следую щий день на перекличке докладываю т о 12
больных, через день — о 16, а потом так называемая еврей­
ская амбулатория оказывается полностью забитой людьми с
высокой температурой. Наш тай н ик под сложенны ми паль­
то тож е полон — по другой причине, чем мы планировали.
В следую щие недели, наверное, каждый третий, а потом и
каждый второй едва волочит ноги от температуры за со ­
рок — сы пной тиф.
    Роберт говорит, есть разные виды сы пного тиф а. В Треб­
лин ке распространился не самый тяжелый вид сы пняка, но
он сопровождается более высокой температурой. Между со ­
бой мы не говорим, что у кого-то тиф , мы говорим: у него
«треблинка». Непосредственно от больного заразиться нель­
зя. Болезнь переносят вши. А они появляю тся там, где гряз­
но, где нельзя как следует выстирать, а лучше всего проки ­
пятить белье.
    Болезнь начинается с температуры, которая быстро под­
нимается выше 40 градусов. С амо собой разумеется, каждый
заболевш ий ходит, пока может таскать ноги, старается сп р я­
таться, пока есть силы. Только потом он идет к доктору Ры ­
баку в амбулаторию. А там никогда нет места. Обы чно в ам­
булатории помещ ается около 20 человек. А сейчас туда уже
запихнули больш е 30.
    — Приходи через два-три дня, — говорит, как правило,
Рыбак.
    Э то означает, что надо вернуться обратно, к борьбе за
ж изнь, к игре в прятки, особен н о с вездесущ им М ите. Д о
каких пор? П ока не освободится место, пока Ры бак не вы ­
пустит кого-то из амбулатории или М ите не прикаж ет о т ­
нести больного в «лазарет». И тогда, если «кандидат» не

                             77
 обессилеет или если его не прикончат прям о на месте, и н а­
 че говоря, если за него есть кому походатайствовать, если
 его сочтут полезны м для «общего дела», то он, н акон ец , п о ­
 падет в амбулаторию . Там он будет лежать в невообразим ой
 грязи и думать только о М ите. Ангел Смерти приходит каж ­
ды й д ен ь, иногда вместе с Л егавы м. Рыбак долж ен д о к л а­
ды вать им о тяж елы х случаях. Амбулатория вроде сосуда,
 которы й не долж ен переполняться. Тем, кто считается без­
 надеж ны м и, вводят какой-то н аркотик и уносят в «лаза­
 рет». К ак ни странно, здесь все ещ е есть найденны е в э ш е ­
лонах медикам енты , которы е доктору Рыбаку разреш или
сохранить или достались благодаря «спекуляции». Кроме
 «уколов для лазарета», которы е делаю т безнадеж ны м, Р ы ­
бак делает «подающим надежды» какие-то укрепляю щ ие
уколы . Н о, когда Ры бак в и спачканном халате залезает на
нары со ш прицем в руке, никто не верит, что это не «лаза­
ретны й укол».
    К ритические дни в болезни — восьмой и девятый. Легче
всего переносят болезнь худощавые, подвижные лю ди, т я ­
желее всего — крупные, полнокровны е. По словам Роберта,
которы й работает в амбулатории помощ ником Рыбака, са­
мые частые ослож нения — воспаление легких, менингит и
просто помешательство.
    Когда в конце февраля — начале марта дни делаются
д линнее, обед снова начинаю т выдавать внизу, на кухне.
М ы пользуемся коротким обеденны м перерывом, чтобы на­
вестить кое-кого в амбулатории. Амбулатория имеет в ш и­
рину метров пять и находится между еврейской кухней и
жилым бараком. У нее общ ий вход с этим бараком. Вход в
саму амбулаторию — это просто занавеска из одеял. Сбоку
перед м аленьким окош ком стоит стол с медицинским и и н ­
струментами, а позади него — ниш а, обш итая неоструган-
ными доскам и. В ниш е стоит диван, из которого вылезает
кон ский волос, у стен — полки. Это — приемная. А над ней,
вроде курятника, комната, в которой живет доктор Рыбак.
Н иш а покры та досками, которы е являю тся одноврем енно
потолком кабинета врача и полом его комнаты. Столярам
приш лось сколотить приставную лестницу, чтобы господин
доктор мог залезать на насест в свою постель.

                               78
    О т о кн а в глубину амбулатории ведет узкий проход меж ­
ду двумя рядами двухэтажных нар. И спарения температуря­
щих больных, «ароматы» из расположенной рядом кухни и
гнилостны й запах древесины ложатся мне на лицо и грудь.
 К рош ечное оконце дает так мало света, что едва мож но раз­
личить пятна от еды, от рвоты, кровавые полоски от раздав­
ленны х блох и вшей на одеялах, которы е когда-то были
красны м и, желтыми, зелеными.
    Бородаты е, скорбны е лица, полуоткрытые рты с потрес­
кавш им ися губами, выступающие скулы, ш ироко раскры ­
ты е глаза с неестественным блеском, неразборчивые слова и
вскрики — это рабочее место доктора Рыбака. Здесь он ра­
ботает каждый день и — в отличие от нас — каждую ночь то­
же. А когда кто-нибудь на собственных ногах покидает ам ­
булаторию и протягивает ему руку, чтобы поблагодарить,
Рыбак, врач из Варшавы, проучивш ийся даже несколько се­
местров в П раж ском университете, обычно говорит:
    — Тебе надо бы не благодарить меня, а проклинать. Я
ведь не ж изнь тебе возвращаю , я посылаю тебя обратно ко
всем мучениям Треблинки.
    Когда мы попали в Треблинку, Ойген Бак, «Эйфелева
баш ня», был, без сом нения, самым крупным среди всех. В
нем было два метра росту. М ы казались себе карликами,
когда он марш ировал с нами в одном ряду; голову он держал
всегда немного набок, л иц о у него было продолговатое, вес­
нушчатое.
    — Безнадеж ен, — сказал Рыбак, как только мы вош ли.
Он провел рукой по прямым черным волосам, которы е ему
разреш или не стричь, и его ш ирокое лицо стало еще шире.
    П осле обеда у Ойгена начались приступы помеш ательст­
ва. Он разорвал ремни, которыми «красные» (их приш лось
звать на помощ ь) привязали его к кровати. Потом, после
«лазаретного укола», он лежал уже неподвижно.
    Через открытый вход на ниж нем конце «барака А», как
раз напротив наш его бокса, видна та часть сортировочного
плаца, которая ведет к «лазарету», — словно фотограф ия д и ­
ковинной декорации в рамке. В тот вечер «красные» с н о ­
силкам и восемь раз пересекли «сцену». И все время за ними
шел своей покачиваю щ ейся походкой М ите. Ф ранц-Л ялька

                             79
и Бредо просто стояли на плацу, постукивая хлыстом по го­
ленищ у и провожая идущих взглядами. Каждый раз после
звука выстрела процессия возвращ алась уже с пустыми н о­
силкам и. А одно тело под одеялами оказалось длиннее н о­
силок. Голова была неприкрыта, подбородок задран вверх.
    М ы ждем, пока раздастся выстрел, потом Ганс берется за
следующее пальто.
    — Значит, он уже не вернется в свой Пыш ели под П ра­
гой, а как он об этом мечтал. Так и проходил все время в тех
же ботинках, в которых приехал, они уже давно порвались,
да но он не мог найти себе подходящей пары — у него был
сорок шестой размер, а сюда не привезли ни одного еврея с
сорок шестым размером.
    Легавый так неожиданно и яростно врывается в рабочий
барак, что предупредительные сигналы не поспевают. Он за­
сек одного из наш их, который, обессилев от температуры,
облокотился на стопку узлов. Легавый плеткой в кровь раз­
бивает провинивш емуся лицо, а потом несется через весь
барак, раздавая удары направо и налево, и вот я уже слышу,
как в другом конце барака он напускается на Цело: весь «ба­
рак А» лентяйничает, лучш ие работники стали симулянтами
и лоды рями. Он вылетает с угрозой: «Я вам покажу!»
    П осле вечерней переклички, когда Легаш, выслушав д о­
клады, закрывает свой журнал, раздается команда:
    — Первый лагерь, разойтись, кроме «барака А»! За не­
слыханную лень и небрежное отнош ение к работе весь «ба­
рак А» будет наказан! Д ополнительная строевая подготов­
ка! — Легаш выплевывает каждое слово по отдельности. —
Н а этот раз бригадиры и капо свободны. Я сам. Вольно, рав-
няйсь, стройся по трое, бегом — марш!
    Карл, ры жий Й ося и я бежим в первой тройке. Н икто не
хотел бежать в первом ряду. А теперь выясняется, что в этом
есть свои преимущества. П ри командах «лечь — встать», к о ­
торы ми Легаш прерывает бег, перед нами есть свободное
место. Бегущие сзади меш ают друг другу, падают на ноги пе­
реднего ряда, не могут достаточно быстро встать, и удары
плетки снова бросаю т их на землю.
    Н овая забава привлекает других эсэсовцев. Спустя ко­
роткое время темп задают только плетки, которые гонят нас

                             80
 по аппель-плацу. На углу плаца стоит Л ялька и следит за
 происходящ им, не вмеш иваясь — возможно, от огорчения,
 что не он сам, оберш арфю рер Курт Ф ранц, является реж ис­
 сером этого спектакля. Там, в нормальной ж изни, всё это
 было бы обычным упражнением для спортсменов и солдат.
 Здесь, в Треблинке, для нас, больных «треблинкой», это —
 бег наперегонки со смертью.
    — Кто сним ет что-нибудь из одежды — в расход вне оче­
реди! Д ерж ать дистанцию! Держи дистанцию , ты, собака! —
 И уже слы ш ен чавкаю щ ий удар плеткой. Эсэсовцев, немцев
с военной выучкой, эта неспособность к упорядоченному,
дисциплинированном у движ ению доводит п рям о-таки до
исступления. Ведь это выглядит так, словно вот этот М ой-
ша, откуда-то из Рембертова, который неуклюже подпры ги­
вает, вместо того чтобы бежать как положено, издевается
над ними.
    Н а повороте я вижу весь плац. Только несколько рядов
бегут относительно стройно. Те, у кого оказалось больш е
сил, попали из задних рядов в передние, заняв место тех, кто
отстал и сош ел с дистанции. Ш естеро стоят в стороне, бес­
сильно приваливш ись к стене барака. Среди них — 16-лет­
ний Ганс Бург. Вчера его выпустили из амбулатории после
самых тяжелых дней в ходе болезни. Кровавую пену из по­
луоткрытого рта смывает кровь, которая течет из носа. Все
остальные лиц а похожи друг на друга — из красно-черной
меш анины , из крови и ш лака, которым покры т плац, смот­
рят затравленны е глаза. А дикая охота уже в полном разгаре.
Э сэсовцы выбираю т себе жертву, гонят ее плеткой по плацу
и ставят рядом с остальными у стены барака. Около них, за­
травленных и избитых, стоит Мите. Он их «принимает», те­
перь они принадлежат ему, Ангелу Смерти. К укла-Ф ранц
тоже оказывается там и немного помогает. Совсем устоять
он все-таки не смог.
    Вот, значит, что они с нами сделают. О ни нас просею т
постепенно, по одному, чтобы мы не впали в панику, чтобы
у каждого оставалась надежда, что он окажется среди тех,
кто выживет. Д а еще и настроят людей против бригадиров.
    — Стой! Сомкнуть ряды! Равняйсь! С сегодняш него дня
это будет новым наказанием для лентяев и симулянтов! Ра-

                            81
6   -   5652
зойтись по баракам! Без ужина! — заканчивает Юоттнер на­
ши мучения.
    На нарах, прижавш ись к маленькому зареш еченному о к ­
ну, мы ещ е видим, как их уводят. Ганс Бург — самый моло­
дой из наш ей чеш ской группы...
    И еще один, скорее мальчик, чем юноша. Его фамилию,
Майер, Легавый установил на основании записки, которую с
некоторых пор каждый сортировщ ик должен вкладывать в
тю к с переработанной одеждой. Потом, когда вещи погружа­
ют в вагоны, чтобы увезти, эти записки вынимают. При од­
ной из выборочных проб Легаш попадает в десятку. На ветхом
женском пальто второго сорта, которое он приказал принес­
ти на середину сортировочного плаца и там поднять, как зна­
мя, сияет желтая звезда. Которую нужно было снять. Она —
словно зн ак судьбы, который ж енщ ина из пятитысячного
эш елона из Гродно передала этому мальчику из Варшавы.
    Челку с его светлой, по-мальчиш ечьи постриж енной го­
ловы они уничтожили сразу, а теперь они уничтожат и всю
его шестнадцатилетню ю жизнь.
    —     В назидание всем он будет расстрелян на месте у вас
на глазах, — объявляет Легаш об этом новом штрафе, после
того как всех нас выстроили полукругом лицом к песчаному
валу, отделяю щ ему нас от второго лагеря. — Так, раздеть­
ся, — говорит он тихо, но достаточно громко, чтобы мы все
слыш али.
    Теперь смотри хорош енько, сейчас ты увидишь, совсем
близко, со всеми подробностями, как пристрелят одного че­
ловека перед многими другими людьми. Такое выпадает не
каждый день.
    М альчик медленно раздевается. Один глаз немного при­
щурен, и это придает лицу со слегка загнутым носом и то н ­
кими, четко очерченными губами какое-то лукавое выраж е­
ние. Д а нет, он просто раздевается, чтобы ополоснуться, а не
для того, чтобы его застрелили. О чем он подумал, когда взял
в руки это пальто? Полураздетый, он садится на землю , см о­
трит налево и направо на эсэсовцев, которые стоят по обо­
им краям полукруга, словно спраш ивая их: «Обувь тоже
снимать или не надо?» Н есколько раз он пытается, сидя,
снять то один, то другой сапог.

                            82
    С той, подожди, пока ты стягиваеш ь сапоги, ты еще жив!
Сейчас мы все бросимся, нападем, у нас на ногах сапоги, мы
растопчем... Кто куда? С какой стороны? Мите повелитель­
но ударяет одного из нас плеткой. О нет, не жди ничего. Мы
ещ е поможем тебя разуться. Ну, вот, видиш ь, сапоги сняты .
Он не плачет, не умоляет, как некоторы е до него, а они бы ­
ли постарш е. Он только озабоченно оглядывается по сторо­
нам и ждет, ждет, что они ш лепнут его пониже спины , улы б­
нутся и скажут, как это часто бывало там, в прош лой жизни:
    — С м отри, больш е никогда так не делай, забирай свои
тряп ки и проваливай...
    Над валом поднялось холодное зимнее солнце, и на ф о ­
не этой огромной тем но-красной миш ени бежит скользя­
щей походкой — словно одетый в черное горевестник — ох­
ран н ик, с восторгом размахивая над головой винтовкой:
    — Господин унтерш арфир-рер, позвольте мне... расстре­
лять... разреш ите...
    — А ты хорошо стреляешь? — спраш ивает Мите.
    Охранник, всего на несколько лет старше осужденного,
делает жест, означаю щ ий уверенность в себе, и, когда Мите
кивает, занимает удобную позицию , вполоборота к нам, вин­
товка все еще поднята у него над головой. Он смеется, он ра­
дуется.
    Загорелый украинский парень делает еще несколько ш а­
гов назад, потом снова шаг вперед, вот он остановился, ста­
вит ноги поудобнее. А мальчик, совсем ребенок напротив не­
го, продолж ает растирать руки, при взгляде в отверстие
винтовочного ствола он ещ е больш е прищ уривает левы й
глаз, бровь над правым глазом ползет вверх, голову и плечи
он поворачивает вбок, чтобы избежать того, что произойдет
в следующую секунду, он немного отступает назад...
    Выстрел — на груди появляется маленькое красное пят­
ны ш ко, и в тот же момент тело с распростертыми руками
взлетает вверх, потом падает на землю. Выпрямленные ноги
упавш его уже тела судорожно дергаются, они сдвигаются и
раздвигаю тся. Мите наклоняется над ним , приставляет пис­
толет прям о ко лбу и двумя выстрелами прекращ ает подер­
гивание ног.

                            83
6-
    Вот, теперь ты ещ е раз видел в мельчайших подробнос­
тях, как ж изнь превращ ается в смерть.
    М ите и Кю ттнер вместе вваливаются в амбулаторию. Л е­
гавый спраш ивает Рыбака, нужны ли для ухода за больными
три человека. Рыбак тихо отвечает, что двое, Роберт и еще
один пом ощ ник, работают днем, а он сам — в основном по
ночам. Кюттнер поворачивается к М ите со словами:
    — Он, видно, хочет ввести ночную смену, — и решает, что
со следующего дня Роберт, «медик», снова должен вернуться
к сортировке медикаментов в «барак Б».
    Этот налет Легавого преследует, кажется, какую-то цель.
За этим что-то кроется. Д о сих пор проводилась общая чист­
ка, просеивание и уменьшение наличного состава в периоды,
когда не поступали новые эш елоны. Зимний холод, голод и
болезни выполняли грубую работу. Было достаточно ввести
упражнения по строевой подготовке на плацу — уже бегали и
«барак Б», и «красные», и даже «синие» — и еще кое-какие
наказания, чтобы выбраковать «доходяг». Это получалось и
тогда, когда приходили пустые вагоны и их надо было загру­
зить. День, второй, третий бегали люди с тю ками на спинах
к перрону и обратно в бараки, где отсортированные вещи бы ­
ли сложены в стопки до потолка. С температурой выше 40
градусов они симулировали здоровье, силу и полную работо­
способность. Некоторые падали сами, другим помогали эсэ­
совцы и охранники. Одно было хорошо в этой гонке: вече­
ром, когда ты падал на нары, тебя уже не мучило чувство
голода. Каждый день из Треблинки уходило несколько нагру­
женны х товарных вагонов. На них были написаны мелом
пункты назначения — Бремен, Аахен, Ш вейнфурт...
    — О ни подчищ аю т тут все, отгрузка ф ранко-дом , — го­
ворил обы чно Ганс.
    Горы снаружи и стопы в бараках таяли. За деревянны м и
загородками пустых боксов мы двигаемся, словно дом аш ­
ний скот, нервничая, потому что нигде нельзя спрятаться,
нельзя передвигаться незаметно. Только в боксах с дамским
и муж ским бельем и в боксе мужских костю мов осталось н е­
много тю ков, д а еше в так называемом «боксе А» лежат н е­
сколько отрезов ткани. Очевидно, это они оставили для се­
бя: одежду и материал для ш вейной мастерской.

                             84
     П ервым из наш ей группы, кому приш лось лечь в амбула­
торию , оказался Цело, «треблинка» протекает у него доволь­
 но тяж ело. Н о Легаш реш ает в его пользу.
     — Д а-а, этот человек ещ е мож ет быть нам полезен, —
 говорит он Ры баку во врем я одного из «спецвизитов». З н а ­
 чит, п ониж ение Роберта и отправка его обратно на со р ти ­
ровку м еди кам ен тов о б ъ ясн ял и сь все-таки настроением
 К ю ттнера.
     У нтерш арфю рер Сухомел, до войны в тридцатые годы —
портной, принадлеж авш ий к немецкоязы чному м еньш ин­
ству в чеш ском Крумове, а здесь — ж овиальны й ш еф ком ан ­
ды «золотых евреев», испыты ваю щ ий «земляческую» сим ­
патию к н еск о льки м «славны м ребятам из Богем ии»,
попавш им в этот «польский сброд», присылает Цело из не­
мецкой кухни суп и апельсин. С м отри-ка, апельсин — н а­
стоящ ий апельсин с толстой кожурой, еще не начал пор­
титься, ещ е испускает аром ат чудесного огромного мира.
     Все здороваю тся с Ц ело, когда он в первый раз после
болезни появляется на перекличке и идет на работу — наш
Цело.
     — Нужно найти самый медленный темп, за который не
наказы ваю т «смертельными гонками». — Цело и его колле­
га, бригадир Адаш переходят от одного бокса к другому. Мы
п о н и м аем , так мы долж ны вы играть прим ерн о 8 дней.
Это — срок операции «Н». Роберт, который сейчас леж ит в
амбулатории, к тому времени будет в порядке. Критические
дни болезни уже миновали.
     К вечеру в «барак А» влетает Легавый, достигш ий степе­
ни ки п ен ия, достаточной для плавки чугуна. Он приказы ва­
ет пересчитать все оставш иеся вещ и, и тут выясняется, что
в боксе «мужские пиджаки» всего 132 тю ка вместо указан­
ных 205. То есть не хватает 73 связок мужских пиджаков, по
10 штук в каждой. Не рассортирована еще небольшая кучка,
прим ерно 20 штук. Кроме них, в Треблинке больш е нет ни
одного пиджака, ни одной артистической блузы.
     Все мы в «бараке А» знаем, как это могло произойти. Хо­
рош их ещ е не «переработанных» пиджаков уже давно не бы ­
ло. П оэтому спекулировали отсортированными. Открывали
уже отсортированны е, перевязанны е партии «товара» и об­

                             85
менивали их на дополнительную порцию хлеба, на несколь­
ко кусков сахара у кого-нибудь из мастерских внизу, из кух­
ни. Когда куртка или пиджак, в котором ты ходил, пачкались
или рвались, ты их просто бросал в кучу лохмотьев или в
огонь. Кроме того, были в бараке и такие ребята, и их было
много, которые как будто выполняли ожидаемую дневную
норму, а на самом деле работали не так много. О ни не мог­
ли иначе, их трясла лихорадка — «треблинка». Идиоты — они
все время ждали новых эш елонов, новых поступлений, что­
бы задним числом все привести в порядок. А тем временем
перекладывали вещи из одной связки в другую, надувая при
этом и Цело с Адашем.
    П оследний щ елчок каблуками, гауптшарфюрер Кюттнер
поднимает глаза от своего журнала:
    — Так, оба бригадира «барака А», выйти из строя! — Вни­
мание, это что-то новенькое, такого еще не было, все во мне
бьет тревогу. — Это уж, знаете ли... Т ак как я вижу, что вся
вина леж ит на двух бригадирах... — Почему вдруг так торж е­
ственно? Если бы это был Л ялька, но Легавый? — ...То в н а­
казание они оба отправляются простыми рабочими во вто­
рой лагерь! — Во второй лагерь, в «лагерь смерти». Н о там он
для нас все равно что мертв, ему конец, нам конец, всей на­
шей затее, всему. — Снять повязки бригадиров, староста л а­
геря, уведи их!
   Я стою среди самых высоких в предпоследнем ряду. Так,
сейчас что-то долж но произойти, надо закричать и бросить­
ся вперед, всем, — ну, тогда закричи и бросайся вперед пер­
вым, ну же, ну! В центр выступает Л ялька и рычит, перекри­
кивая поднявш ийся шум:
    — Молчать! Это еще что за дебош?
    К нему присоединяется Кюттнер:
    — Первый лагерь! Смирно! Все, что напоминает мужской
пиджак, — снять, сложить здесь! Справа налево, по очере­
ди. — Он делает плеткой указательное и одновременно угро­
жающее движение, вторую руку он держит на кобуре. — Л ич­
ны й состав — семьсот тридцать четыре человека, тут в куче
должны лежать семьсот тридцать четыре пиджака или куртки.
И я вас предупреждаю, если у кого-то найду еще пиджак, тот
будет иметь дело со мной, а потом, понятно, — в «лазарет».

                             86
   Я сразу же иду в амбулаторию , забираю сь на нары и опу­
скаю сь на колени рядом с Робертом. О н леж ит на ж ивоте,
в спертом , зловонном от множ ества температурящ их тел
воздухе, закры в л иц о исхудавш ими руками, и его почти л ы ­
сую маленькую голову сотрясаю т неудержимые ры дания.
С тары й Роберт, больш ой теоретик, сж ался в м аленький к о ­
мочек.
    В жилом бараке, на нарах, там, где недавно лежало одея­
ло Цело, — зияю щ ая пустота. Со всех сторон я чувствую
взгляды, направленны е на меня:
    — В лагере уже ходят слухи, что Легаш сослал Цело не
просто из-за нескольких понош енны х курток. Говорят, что
Ш иф ф нер, а он судетский немец и поэтому считается луч­
шим знатоком евреев из Богемии, вроде бы сказал, что Цело
тут выш е всех на голову. Не думаю, что они знают что-то на­
верняка, иначе они рассвирепели бы по-другому, они только
подозревают... А может быть, Легаш, как опытны й надсмотр­
щ ик, знает: нельзя допустить, чтобы возникли группы, лю ­
дей надо все время перетасовывать. Если бы они узнали что-
нибудь определенное, то отправили бы сразу в «лазарет». Но
если они что-то разнюхали, то только с помощью кого-то из
нас.
    — Т ак нам и надо. — Ганс ворочается на своих нарах. —
Я говорю о нас, не о польских евреях. М ы всё ждали, отго­
варивались тем и сем. М ы — ни на что не годные трусы, еще
хуже, чем польские; те были такими всю ж изнь — старьев­
щ ики, спекулянты и жулики. Но мы, мы же попали сюда как
из А м ерики, мы все понимали, мы -то могли дать по морде,
мы же были таким и. Только слиш ком долго думали, слиш ­
ком долго болтали, все подготавливали — и при этом пере­
стали быть людьми. М ы стояли там сегодня, как бараны , мы
больш е ничего не стоим. О ни уже всё из нас выбили.
    У Ганса сейчас на щеках красные пятна, а лицо — блед­
ное, видна каждая веснушка. Ш ироко открытые глаза гля­
дят куда-то поверх всего барака.
    — К лянусь, мы больше не люди, я больш е не уверен д а­
же в себе самом, я только вижу все время мою старуху и
мальчиш ку моего на той стороне — маленького курчавого
мальчика. Когда он был еще совсем крош ечны м, у него бы ­

                              87
ли такие милые щечки — особенно после купания. Мы еще
помахали друг другу, когда они разделили нас на плацу. Он
стоял там рядом с мамой и махал мне. Было видно, что ему
нем нож ко холодно после перегретого вагона. Я еще поду­
мал, только бы он не простудился.
    Ганс замолчал.
    — В первый день, в первую ночь, когда мне сказали, что
с ним и произош ло, это меня вообщ е не тронуло. Это не д о­
шло до меня. Я бегал взад и вперед с ранцем на спине, и по­
нял только, что они «там» — ну, они «там», а я — здесь, — и
больш е ничего. Только на следующее утро в груди, в горле,
в мозгу появилось ужасное жж ение, как будто там пролилось
что-то едкое. А потом у меня был такой сумасш едший по­
ры в — всё разом опрокинуть, как тот длинноволосы й, кото­
рый обрушил главную колонну, как нам рассказывали в хе­
дере. И диотизм, сказал я себе. Вначале ты долж ен взять себя
в руки, собрать силы, привести мысли в порядок. И то же са­
мое сказал себе каждый из нас, мы все время слиш ком м но­
го умничали, не только здесь в Треблинке, уже задолго до
этого, когда все началось... Не загонят же они нас в гетто,
как в средние века. Не оторвут же они нам голову, а если и
оторвут, так одному, двум, но не всем. Всех они загнали в
гетто, всем они оторвут головы, в конце концов и украин­
цам, которы е сейчас им помогают. Разве здесь нужен ум?
Здесь нужен такой длинноволосы й безумец, который разру­
шил колонны , и здание обрушилось на всех.


              БАЛКАНСКОЕ И Н ТЕ РМ ЕЦ Ц О

В боксе мы подбираем самые последние остатки. Часами мы
ощ упываем одно и то же пальто, выворачиваем его и крутим
в разны е стороны, делаем вид, что работаем. Э сэсовцы про­
ходят мимо, не обращ ая на нас внимания, погруженные в
свои мысли. Здесь ничего нет, нечего нас и подгонять. П о ­
степенно работа в Треблинке заканчивается.
    И з бокса дамских пальто к нам подходит маленький Ав­
раам. В руке он держит помятую фотографию.
   — Я нашел ее в одном из последних пальто. Она была
спрятана в рукаве за манжетой. — Авраам протягивает фото

                             88
Д авиду Брату, повернув его обратной стороной. Д авиду
мож но дать 35, а мож но и все 40, но его руки, в которых он
сейчас держ ит изжеванную ф отограф ию , выглядят как руки
древнего старика. Бескровные пальцы все время судорожно
скрю чены , а суставы опухли.
    — Д ля чего я мам отдачь свойе млоде жиче в Треблинце
под М алкиню . — Д авид разбирает надпись на польском,
сделанную на обратной стороне фотографии и переводит
нам: — Почему я долж на отдать свою молодую ж изнь в
Т реблинке под М алкиней?
    — Д авид, Давид, но ведь это означает, что эта девушка,
что они там знали... Давид, они знали, куда их везут?
    — Я вам уже говорил, и знали, и не знали. П осле того,
что они делали с нами в гетто, мы могли догадываться. Т ог­
да, в самом начале, нескольким ребятам удалось бежать из
Т реблинки и еще откуда-то. О ни вернулись в свои гетто и
там обо всем рассказали. Почему они вернулись туда? Ведь
они знали, что оттуда их снова повезут на смерть? — Давид
угадывает вопрос, который в этот момент всем нам прихо­
дит в голову, и отвечает на него: — Потому что они хотели
предупредить нас и потому что они все равно нигде больш е
не могли спрятаться. Все поляки ненавидят немцев, но д е­
вять из десяти такие антисемиты , что, не задумываясь, вы­
дадут лю бого еврея, особенно, если за это еще и платят. Я
слыш ал про случаи, когда поляк спрятал в деревне одного
еврея, а когда об этом узнали немцы, он вытащил из тай н и ­
ка ружье и отстреливался, пока его и еврея не взорвали вме­
сте с хатой. Таких сегодня, после трех с половиной лет вой­
н ы , н аверн о, больш е не найдеш ь. Я знаю и про такие
случаи, когда они прятали еврея: до полуночи они вы м ани­
вали у него все деньги, а после полуночи шли в немецкую
ж андармерию , чтобы донести на него и получить деньги еще
и от немцев. У вас это, наверное, не укладывается в голове,
и то, что мы не верили тем, кто вернулись в гетто и расска­
зы вали, что там видели. Но представьте себе, что вы двое,
нет, не вы, двое других, пробираю тся назад к своим в Чехию
и там все рассказываю т. Вы двое это слыш ите, может быть,
не от них, а от кого-то другого, который это услышал от ко­
го-то ещ е. Вы бы тоже не поверили...

                             89
    Д авид медленно переводит дыхание.
     —     Сейчас мы должны иначе рассказать миру и доказать
 всем, что мы не заслужили гибели в Треблинке, что ни один
 из нас, евреев, не заслужил Треблинки, — и это долж ны мы
 все, все, кто здесь есть... Вчера мы говорили об этом в сто­
 лярной мастерской. Там были Лю блинк, С имка, люди из сле­
 сарной. Потом приш ли еще Галевский и Хоронжицкий. Мы
 начинаем новую операцию, не операцию «Н», потому что не
 знаем, что скрывалось за отправкой Цело на «ту сторону».
 Мы все здесь должны... О трех доносчиках нам известно, и
 все-таки мы все должны — каждый должен...
    На следующее утро, освещ енное солнечными лучами, ко­
торые не могли прогнать из рабочих бараков пронизываю ­
 щий все ночной холод, мы слыш им с платформы непривыч­
 но легкие, ритмичные удары, которые неожиданно прерывает
визг тормозов. Это — не обычные крытые вагоны. На откры ­
тых платформах стоят опрокидывающ иеся вагонетки, лежат
рельсы для одноколейки, навалены лопаты и заступы — всё
н овен ькое-н овен ькое, будто только что с ф абрики. Еще
прежде, чем «синие» и «красные» начали разгружать вагоны,
Мите и Бредо обходят «барак А», бокс за боксом, и отбирают
людей. Т о же самое делают другие эсэсовцы в «бараке Б». Они
очень быстро составляют новую рабочую колонну примерно
из 60 человек. На сортировочном плацу к ним добавляются
еще несколько. Эсэсовцы словно наэлектризованы, в дело
снова идут плетки.
    Д о обеда по всему сортировочному плацу пролож ены
рельсы , а по ним катятся вагонетки. Одновременно по все­
му лагерю распространяется новость о том, что придумали
эсэсовцы и з-за отсутствия «настоящей» работы. Весь сорти­
ровочны й плац, уходящий от «лазарета» под небольш им н а­
клоном , как, впрочем, и весь лагерь, имеющ ий наклон в на­
правлении комендатуры, долж ен быть выровнен.
    Сразу после обеда приходят Л ялька, Легавый и другие,
уже без длинны х пальто. Каждый раз, когда из-за облаков
выглядывает солнце, козы рьки их фуражек и сапоги побле­
скиваю т. Через дверь барака, куда сквозь щ ели проникаю т
лучи света, в которых клубится пыль, мы наблюдаем за всем,
что происходит вокруг вагонеток. Первым вступает Лялька.

                           90
О н выбирает себе одного еврея, который неуклюже управ­
ляется с лопатой, и тут же отвеш ивает ему 25 ударов плеткой
по спине.
   Тем временем уже и Легавый выбрал себе жертву и, на
пару с Зеппом-Х иртм айером, бьет плеткой по спине стоя­
щего на коленях, как кузнецы бьют по очереди по наковаль­
не. П отом следуют удары по голове, по лицу, темп работы
остальных повыш ается, в мгновение ока вагонетки напол­
няю тся, едут вниз, там опрокиды ваю тся, их бегом катят сн о­
ва наверх, туда-сюда, все быстрее — давай, давай, все время
бегом!
    — К онцентрационны й лагерь, обычный концлагерь, л а­
герь для принудительных работ, там все выглядит примерно
так. — Карл провожает этим громким комментарием эсэсов­
цев, покидаю щ их сцену. — Им пока достаточно. Теперь они
идут вниз на полдник, надо же подкрепиться.
    М инута переды ш ки, можно расслабиться. Люди утирают
лица. А затем по стаду вновь быстро распространяется ужас:
откуда-то издалека приближаются хищ ники. Лопаты тороп­
ливо перекиды ваю т землю. Бригадиры и капо кричат, Л яль­
ка со всей свитой появляется на сцене.
    Во время вечерней переклички сразу видно тех, кто ра­
ботал на вагонетках и тележках. П окрасневш ие, загнанные
лица. Одежда и сапоги — серые от пыли и песка; непривы ч­
ная картина для Треблинки — раньш е весь наличны й со ­
став, кроме бригады «маскировки», выстраивался в тайком
начищ енны х сапогах и чистой одежде. К онцентрационны й
лагерь, заурядный концлагерь. А история с тем, которого
Л ялька после перерыва на коф е убил заступом, тоже обы ч­
на д ля концлагеря?
    И з соседнего барака «предварительной сортировки» при­
ходит Ганс. Они назначили его бригадиром вместо Цело.
Просто так, за высокий рост, а может быть, и за его «праж­
ский немецкий». Разъяренный и одновременно задумчивый,
он ударяет себя самого плеткой по спине. Один из его ребят
прош мыгивает мимо, маленький, с глуповатым выражением.
Ганс резко поворачивается и останавливает его:
    — И ди, иди сю да — тутей — я сказал! — Он п ритягива­
ет м альчиш ку к себе и покровительственно склоняется к

                              91
нему. О й, мальчиш ка и впрямь боится Ганса. — Ты куда
идешь?
    — Я спрятал в меш ке у моего гавера, — он улыбается и
отвечает на идиш , — у моего товарищ а кусок хлеба.
    — Ага, а теперь ты хочешь выйти, не так ли? — Ганс к и ­
вает, добродуш но, но и немного насмешливо. М альчишка
повторяет свой ответ еще раз, теперь по-польски. — Та-ак,
у тебя есть еще порция хлеба, у товарищ а, гм, ты отдал ему
на сохранение, гм. — Парень кивает при каждом слове. — А
теперь идеш ь ее забрать, гм.
    Ганс делает паузу, а потом продолжает добродуш ным,
насм еш ливы м тоном:
   — Значит, так. Во-первых, у тебя больше нет хлеба, пото­
му что ты его сожрал, как только взял в руки. Не перебивай,
дай мне сказать до конца. Сожрал тут же, как получил, так
же, как и я. — Ганс отгибает больш ой палец, потом указа­
тельный. — Во-вторых, ты бы не дал хлеб своему дружку на
сохранение, даже если бы они тебя за это кастрировали, по­
тому что ты точно знаеш ь, он бы его съел. И в-третьих, но об
этом даже не хочется говорить, — Ганс словно ведет горький
разговор с самим собой, а малыш смотрит на него, не сооб ­
ражая или, наоборот, понимая слиш ком хорошо, — если ты
был настолько глуп и доверил ему свой хлеб, то он его уже
давно умял. Так, а теперь я тебе скажу, куда ты идешь. Ты
идешь провернуть какое-нибудь дельце, что-нибудь тол к­
нуть с твоим гавером, с твоим приятелем, скрутить п апиро­
су или ещ е что-нибудь. — Ганс делает движение пальцами,
словно он скручивает самокрутку, и неожиданно кричит: —
И ты не можешь сказать мне правду? Тебе надо и мне врать?
Я что, ну, вроде капо Ф рица из соседнего «барака Б», кото­
рому следует отдавать часть от всякой мелочи, какую удает­
ся выменять? И вообще, марш за работу! Если только мож ­
но сказать, что ты работаешь!
   — Гонза, Гонза — Ганс, не дури! — предостерегает Карл.
Ганс дает мальчиш ке пинка, чтобы тот ушел. Подходит Д а­
вид, и я слыш у, как он шепчет:
   — Если бы ты родился во время или сразу после погро­
ма, когда все вокруг твоей мамы руш ится и горит, ты тоже
был бы таким . Ты бы даже не понимал, когда ты говориш ь

                             92
правду, а когда — ложь. И в тебе с того самого м омента си ­
дел бы идиш е мойре — страх. — Светло-голубые глаза Д а­
вида становятся огромны ми, и снова обнажаю тся передние
зубы. — Вот от этой идише мойре — от еврейского страха —
нам и надо освободиться.
    На какое-то время наступает полная тиш ина.
    — Там на той стороне тоже работают с тележками. Т оль­
ко они перевозят не песок.
    — О ни сейчас вы капываю т первые эш елоны.
    — Н о тогда им приходится собирать все в ш апки, ведь
трупы наверняка уже распались.
    — И они их сжигают. — Д авид втягивает носом воздух. —
Чувствуете запах или мне кажется?
    Боксы готовой одежды выметены начисто. Нас, послед­
них 15 человек из «барака А», выводят к больш ой куче ш ла­
ка в ниж нем конце платформы , сразу у ворот. Оттуда мы
долж ны переносить ш лак в «барак А», посы пать пол в б о к ­
сах и в проходе, прощ е сказать, везде и утрамбовать. И з той
же кучи берут ш лак «синие» и «красные» и засыпаю т им всю
«вокзальную площадь».
    Э сэсовцы снова потеряли всякий интерес к работе. Они
почти не обращ аю т внимания на лю дей, перетаскивающ их
вагонетки. Лопаты начинаю т перекидывать песок и ш лак
медленнее. Все расслабились, некоторы е стоят, оперш ись на
лопаты . Время от времени кто-то толкает вагонетку вниз,
потом он а снова медленно ползет наверх, а за ней плетутся
люди.
    В двух боксах «барака А», где мы могли бы управиться с
засы пкой и утрамбовкой пола за полтора часа, мы возимся
уже второй день.
    — С м ирно, — раздается от двери, и через барак проходит
Л ялька. Он даже не говорит, как обычно, «продолжайте», а
оставляет гротескные фигуры с выпученными от голода и
слабости глазами стоять смирно. Он останавливается неда­
леко от нас, скользит оцениваю щ им взглядом по пустым
боксам, ненадолго задерж ивает взгляд на нас, потом отводит
глаза в сторону и произносит оф ициально и торж ественно в
пустоту барака: — И так, с завтраш него д ня снова начнут п о­

                             93
ступать эш елоны , снова начнется работа. — Он кивает сам о­
му себе и исчезает в проеме двери.
    — Ганс, бригадир Ганс! — кричит какой-то голос из со ­
седнего барака предварительной сортировки.
    Ганс вылетает, через некоторое время он несется назад,
роняет по дороге плетку, поднимает ее и останавливается,
только почти упав на наш стол, который мы только что по­
ставили на влажный и утрамбованный шлак.
    — Н икаких эш елонов из П ольш и, все издалека. М не это
Легавый сказал. Я долж ен все идеально подготовить. Завтра
ожидаю т два больш их эш елона из-за границы.
    О статок дня почти никто не прикасается к работе. По
сортировочному плацу медленно прогуливаются эсэсовцы ,
по двое или ф у п п ам и , тихо беседуя, словно они не видят
спорящ их лю дей у вагонеток. Весь лагерь лихорадит в бес­
покойном ожидании.
    Возбуждение от сообщ ения о заграничных эш елонах д о ­
стигает высш ей точки вечером в бараке.
    — И нтересно, откуда — вероятнее всего, из Терезина. Кто
у тебя ещ е там из родных? А, ты был там не так долго, вот я,
я знаю там всех. Если кого увижу, могу подбежать к Сухоме-
лу и сказать ему, чтобы он оставил кого-нибудь, это, д ес­
кать, мой брат.
    — И сослужиш ь ему отличную службу, особенно если он
будет с женой и ребенком. А что, если твоих знаком ы х там
будет пятнадцать, двадцать человек?
    — Неужели ничего нельзя сделать, если придет такой
эш елон?
    — Мы ничего не сделали раньш е, а ты хочеш ь сейчас?
Сейчас, когда мы все голодные, как бродячие собаки? П о ­
гляди вокруг себя. Я хотел бы заглянуть больш инству вот
сюда, — Роберт показывает себе на грудь, — думают ли они
о людях, которы е приедут завтра, или о жратве, которую те
привезут с собой.
    — П ослуш ай, а откуда ты все так хорошо знаеш ь? —
спраш ивает Ганс скорее растерянно. — От кого?..
    Н а утренней перекличке мы получаем строгий приказ,
чтобы никто не смел уходить со своего рабочего места в ба­
раке. О ни прогоняю т даже людей с сортировочного плаца и

                             94
распределяю т их по рабочим баракам. П римерно через пол­
часа после этого прибываю т первые вагоны.
    На этот раз я наблюдаю за перроном через щель в досках,
стоя в пустом боксе. Товарные вагоны, вагоны для скота —
значит, все-таки польский эш елон, а может, русский. Люди
сп окой н о выходят из вагонов, без толкотни, без суеты. Вид­
но, что они проделали долгий путь. Вероятно, они побы ва­
ли и в карантине. Их одежда и веши помяты, испачканы , но
это — хорош ая одежда, дорогие вещи. Их лица выглядят здо­
ровыми и имеют непривы чно коричневый цвет. Черные во­
лосы , я вижу сплош ь черные, как смоль, волосы. У боль­
ш инства на левой стороне на отвороте пальто — маленькая
желтая звезда. Такой я ещ е никогда не видел — подожду, по­
ка несколько человек пройдут мимо. Звезда совсем малень­
кая, без надписи, с черной каймой. Теперь я вижу, что она
прикреплена как брошь. Не из ткани, из какого-то другого
материала, кажется из дерева. Я слышу, что они говорят на
соверш енно незнакомом языке.
    — Д ай посмотреть! — Д авид Брат подпрыгивает, приж и­
мает л иц о вплотную к доскам и пытается окликнуть сквозь
шум на перроне кого-нибудь из пробегающих мимо «си­
них»: — М он ик, послушай, М оник!.. Митек!.. Эй, Куба, от­
куда?
    — Болгария, Балканы , — слы ш им мы ответ через д ощ а­
тую стену. В застывшую тиш ину, про которую никто не зн а­
ет, как долго она продолжалась, падают первые слова, это
снова Давид:
    — Смотрите, вон они уже бегут, раздетые, — он п оказы ­
вает на сортировочны й плац.
    С реди раздетых тел выделяется черно-зеленая форма Л е­
гавого. О н бежит первым, кричит что-то вроде «хейа-хейа»,
все время оборачивается и ведет всю процессию раздетых
лю дей в сопровож дении остальных эсэсовцев и охранников
прямо к бараку предварительной сортировки, что рядом с
нами. О н показы вает им, где они должны сложить одежду,
где пальто, где ниж нее белье — все отдельно. Потом он ве­
дет их бегом назад, и вот обнаж енные люди появляю тся сн о ­
ва, на этот раз с ботинками в руках, они бегут в направле­
нии «галантерейного барака» — «барака Б».

                             95
    Я не мог предположить ничего подобного под разорван­
ной одеждой. М ускулистые тела слегка дрожат на холоде
пасмурного облачного дня. Густые волосы, ш ирокие плечи,
п рекрасн о слож енны е фигуры. М имо пробегает молодой
статны й муж чина со смуглой кож ей, развевается грива чер­
ных волос, проф иль, словно высеченны й на кам не. Вот
приближ аю тся два ю нош и, им не больш е восемнадцати. За
ним и — пожилой мужчина с поседевшей бородой, гордая
осанка, хорош о развитая грудная клетка, под кож ей п ерека­
тываю тся мускулы. Этих троих я уже где-то видел — эти
трое, со стариком , это — Л аокоон и его сы новья из л еген ­
дарной Т рои, завоеванной греками, я знаю их по учебникам
и по картинам , висевш им в ш кольных коридорах. А мимо
уже бегут другие.
    — Глядите-ка, — кричит Карл в удивлении. — На плацу
не осталось ничего. Им приказали все отнести прямо к ба­
ракам и, собственно, предварительно отсортировать. И ни
одного удара, ни одного взмаха плеткой. О ни вообщ е ни о
чем не догадываются. — Д виж ением головы он указывает на
одного из эсэсовцев. — Они это подготовили, организовали.
Вот почему никому из нас нельзя выходить из бараков...
    Н а сортировочном плацу стоят брош енные, покрытые
пылью вагонетки. Одна тачка так и осталась опрокинутой
над маленькой горкой песка. Н икто ее не перевернул, когда
вчера разнеслась новость об эш елоне. Теперь на долю этих
тачек случайно выпала странная задача. Они успокаиваю т
статных обнаженных лю дей, они без слов говорят им: не
бойтесь — видите, здесь работают, это — соверш енно обы ч­
ный рабочий лагерь, здесь вы будете работать.
    П оследние обнаж енные фигуры исчезают за углом около
вала, позади боковых ворот к плацу-раздевалке, откуда они
выбегали с одеждой в руках, и сразу же за ними закрывает­
ся зеленая стена.
    — Так, а теперь, как следует запыхавш ись от бега, прямо
по «трубе» в душевую, — комментирует Ганс. — Болгария,
Греция — если так пойдет и дальш е, то скоро они привезут
сюда и евреев из Палестины...
    — Всем выйти на перрон, разгружать вагоны! — В двери
появляется Легавый, в уголках рта у него застыла слюна.

                             96
    Я вместе с остальными выбегаю из барака. П о дороге мы
сталкиваемся с лю дьми, которы е уже тащ ат багаж и при
этом незаметно, не открывая рта, двигаю т челюстями — уже
что-то жуют. Д а, они уже набили рты, и их лица соверш ен­
но изм енились, просветлели.
    Когда я прохожу через главны е ворота, моему взору н е­
ож и д ан н о откры вается о гр о м н ая, ослеп и тельная сц ен а.
 М ечта, назойливая, неотвязчивая мечта постоянно голода­
ющ его узника Т реблинки становится явью здесь на перро­
не. Н о нет, нет, — о таком никто и мечтать не мог, этого н и ­
кто не м ог себе представить даж е в сам ы х голодны х
ф антазиях: только половина вагонов была занята людьми.
Вторая половина полностью завалена коробкам и, чем ода­
нами, саквояж ам и, больш ими баулами из сш итых одеял.
«Синие» тащ ат вниз на склад коробки с джемом. К то-то
сталкивается с ним и, одна коробка падает, разваливается на
земле — ну, они немнож ко ей помогли, — и они падают,
счастливы е и пьяны е от радости, в тем но-красную клейкую
массу. О ни медленно поднимаю тся, глотают с закрыты ми
ртами, и вот уже над ними свистят плетки, пока в тем н о­
красную см есь на земле не начинает капать светло-красная
кровь с лиц.
    М ясо, огромны е куски суш еного беловатого мяса лежат
на перроне, выпадают и,з вагонов и еще несколько тугих
меш ков, разрываю щ ихся при падении. Несметное количе­
ство мелких желтых печеньиц вываливается на черную зем ­
лю , и мы их топчем, бегая взад и вперед. О ни ж елтовато-бе­
лой крош кой покрываю т леж ащ ий вокруг багаж, кожаные
чемоданы, лужицы джема, брош енные подуш ки с чудесны­
ми вы ш ивками. Я уже второй раз возвращаюсь на перрон,
сразу же набив полный рот толстенькими золотисто-ж елты ­
ми п еченьицам и — восхитительное чувство, блаженство,
когда проглотишь. Л ицо расслабляется — да, теперь, навер­
ное, и у м еня такое же странное счастливое выражение л и ­
ца, как у первых вернувшихся с перрона.
    При взгляде на изобилие продуктов и вещей, которое
раскинулось перед истощ енны ми от голода лю дьми, первую
часть Треблинки охватывает лихорадочная деятельность. А
вторую часть, «лагерь смерти»? Там, на той стороне, они по-

                               97
7   -   5652
лучат от всего этого только голые тела, а говорят, такие му­
скулистые тела горят хуже всех других.
    Вся беготня продолжалась 15, может быть, 20 минут, и
вот уже все окончено. Мы снова в наших боксах. Пустые ва­
гоны медленно выезжают из лагеря. Новый свисток, въезжа­
ет следую щая часть состава. М аленький Авраам прибегает с
перрона, роняет то, что принес; руки у него все ещ е расто­
пы рены , он сообщ ает изумленно, почти плача:
    — Т еперь снова сыр, огромное количество сы ра, круги,
как мельничны е жернова...
    В обеденны й перерыв суповые м иски, составленные под
деревьями у кухни и вдоль стены барака, остаются почти не
тронутыми. Некоторые опрокиды ваю тся, слы ш ен смех, а из
кухни вы носят котел, полный жидкого пустого супа, — вы ­
ливать в сортир.
    Прежде чем во второй половине дня поступают следую­
щ ие партии, мы уже частично заполнили наш бокс пальто.
Где унтерш арфю рер Ш иф нер с его сигаретами за подходя­
щее пальто? Карманы каждого из поступивших пальто пол­
ны пачками сигарет самых разных сортов.
    — Не, чловеку — нет, приятель, теперь я курю только
первый сорт, — невы сокий бригадир барака предваритель­
ной сортировки с лицом , как у утки, а голосом, как у м ор­
тиры , показы вает одному из своих лю дей, что он хочет толь­
ко пачки сигарет с римской циф рой I — первый сорт, перш и
гатунек.
    — Д а, да, так, так, теперь для нас только первый сорт —
перш и гатунек. Ведь из всех евреев они выбрали и выдрес­
сировали им енно нас, мы сами — первый сорт. — П он и м а­
ет ли невы сокий бригадир богемский выговор своего колле­
ги Ганса Ф ройнда?
    Н ас посылаю т в барак предварительной сортировки, что­
бы слож ить веши и освободить место. И «спекуляция» начи­
нает работать на полных оборотах.
    — Если ты найдеш ь что-нибудь особенное выпить или
сигареты — отложи это для меня где-нибудь в сторонке, да,
и дамские вещ и, и приготовьте посы лку для Цело. Еду, бе­
лье, крем для обуви — я потом прихвачу, вам от него п ри­
вет. — Небрежно элегантны й, стараю щ ийся поддерживать

                             98
себя в хорошей ф орме, оберш арфю рер Карл Людвиг, свет­
ловолосы й тип среднего возраста и средней потрепанности,
заглянул к нам на «ярмарку» с «той стороны», из «лагеря
смерти», чтобы раздобыть что-нибудь для себя, пока ещ е не
все разобрали. В качестве ответной услуги он приносит пер­
вую, соверш енно неожиданную весточку от Цело, да к тому
же предлагает оказать ему лю безность.
    Бредо замечает мимоходом, что ему хотелось бы какой -
нибудь чемодан из кожи первого сорта и, если есть, ч то-н и-
будь вроде одеколона или духов.
    — А в остальном можете делать здесь, что хотите, — р о ­
няет Бредо как ш еф этого рабочего места. — Только чтобы
не заметил гауптшарфюрер — то есть Легаш -Кюттнер.
    — И оберш арфю рер Ф ранц, — добавляю т Гентц и Зай­
дель, словно бы для себя, а не для нас, заканчивая свою
просьбу. Они хотели бы бритвенные принадлежности.
    Я воль, господин ш аррфирра, господин начальник, как
замечательно мы стали понимать друг друга. Только Л ялька,
Л егавый, «дер крумме коп» М ите, два-три простофили вро­
де Бёлитца, которы е стараются выслужиться, и, само собой
разумеется, Ш тангль, ком ендант всего лагеря, не дадут нам
по рукам, если поймаю т на спекуляции, — они возьмут нас
за горло. Н о зато эти, крторые не относятся (или больш е не
относятся) ко всему так по-военном у строго, теперь нас не­
м нож ко покрываю т.
    И з всего эш елона они отобрали троих. Мы издалека н е­
заметно рассматриваем их, когда в наступающих сумерках
они, обессиленны е, прислонивш ись в соснам перед кухней,
пью т горячий эрзац -коф е из кружек. К то-то из наш их зам е­
чает вскользь:
    — Этих они отобрали не для работы. Они годятся разве
что для музея — в Треблинке теперь будет музей.
    Все трое уже пожилы е. Двое — учителя, третий — рав­
вин. О ни были руководителями эш елона. О ни поним аю т
н ем ецкий, чуть-чуть, совсем немного. Это они переводили
остальн ы м , что всё будет п родези н ф и ц и рован о, что все
долж ны пройти в душ для дези нф екц и и, а потом на работу.
И как эти трое стояли в стороне, так их и оставили. О н е­
приятном запахе, которы й они чувствовали в суматохе, они

                              99
7*
подумали, что это от извести или от какого-то ещ е д ези н ­
ф ицирую щ его средства. С обственно, они и сейчас знаю т не
больш е того.
    Хотя Карл и говорит по-нем ецки, его восточноморав­
ский нем ецкий действует на них так, что они начинаю т го­
ворить с ним, как со своим.
    — Откуда вы? У вас есть гетто?
    С прош енны й качает головой:
    — Гетто у нас нет. М ы из накопительного лагеря в С ало­
никах... были.
    — Вы знали, куда вы едете?
    — Нам сказали, мы едем в Польшу, как раз в новое гет­
то, к наш им... Мы с полгода жили в лагере в Салониках. Там
собрали евреев из Болгарии, Греции, Ю гославии... Там нас
было, наверно, двадцать четыре тысячи... То, что здесь... — в
самых страш ных снах...
    — А в лагере в Салониках?
    — Там было не так плохо. Мы могли покупать, что нам
было нужно. М ногие вещи у нас были общ ими, мы вели об ­
щее хозяйство.
    Это было понятно по тому, что они привезли с собой и
как они это привезли. Больше мы к ним не приставали. Мне
кажется, их отсутствующие глаза были обращ ены внутрь.
    П ьяны е крики невидимого в темноте украинского охран­
ника где-то недалеко от забора из колючей проволоки пере­
ходят в протяжную мелодию:
    — П од вечер мы гуляли, Наташ а целовала мене...
    Ш ум в бараке совсем другой, чем вчера вечером. Веселые
крики. Смех, повсюду удовлетворенные лица, сытые, разго­
ряченны е, блестящ ие от пота и жира. Вон кто-то ест лож кой
сливовы й мусс с печеньем. Рядом видна только рука, держ а­
щ ая кусок кукурузного хлеба с сыром. Двумя койкам и даль­
ше при неож иданно вспыхнувшей свече я успеваю увидеть,
как из расстегнутых брю к выкатывается блестящ ая овальная
банка рыбных консервов.
   — Господи, да прекратите же, наконец, жрать! — с кри ­
ком приподнимается Ганс и наклоняется к противополож ­
ным нарам. Я тоже уже давно не могу отвести глаз от тех

                            100
двоих, на которых он кричит. Они без конца сы плю т себе в
рот жареные зерна кукурузы с сахаром.
    — Ц о те то обходи, Хонзо — какое тебе дело, Ганс? — от­
 вечают оттуда по-польски.
    — М не есть дело, даже очень, больше не могу видеть, как
вы уже целый час жрете.
    — Ну, ты же в Треблинке, — обычное присловье.
    — Йезус М ария, но нельзя же, как скоты. — На щ еках у
 Ганса появляю тся красные пятна.
    — Йезус М ария, — кто-то насмеш ливо передразнивает
Ганса. — Это что за аид? Как он попал в Треблинку?
    П рисоединяю тся и другие голоса:
    — Д а-да, это тебе не кто-нибудь — интеллигентный чех:
он делает то же самое, но интеллигентно.
    Прежде чем мы успеваем помешать, Ганс уже висит в про­
ходе между нарами, одной рукой он держится за балку, в дру­
гой руке у него плетка, он бьет ею в пустоту:
    — Вы — сброд, мерзкий, польский сброд! Если вы уж так
хотите знать, я ненавижу вас, так же, как я ненавижу их, за
все ваш и махинации, вранье...
    Мы втягиваем Ганса обратно на нары, так что дальш е он
кричит уже на нас:
    — О н был прав*, этот Ф ранц: разгребать собственное
дерьмо, только и способны возиться в собственном дерьме...
    — Еврей-антисем ит, он заодно с немцами, — последнее
слово остается за поляками.
    Роберт протягивает Гансу, который полусидит, полуле­
жит, градусник, оттягивает ниж нее веко и обследует глазной
белок:
    — Д а, да, и его достала «треблинка»! И она у него разви­
вается как-то очень быстро.
    Еще четыре д ня на перрон приходят нагруженные ваго­
ны и уезжают пустыми. Идут ж енщ ины с детьми, они исче­
заю т в бараке на плацу-раздевалке. Статные коричневы е
мужские тела бегут рысью по пустому сортировочному п ла­
цу мимо брош енных вагонеток, а потом так же рысью убе­
гают в вечность — болгары, греки, югославы.
    Мы с Карлом передвигаемся теперь только на 30 мет­
ров — между наш им боксом и бараком предварительной

                             101
сортировки. Здесь опять душ но от одежды, еще хранящ ей
человеческое тепло. Н аш и собственные тела разогреты м ас­
лом от ры бны х консервов, крепким и напитками и тому п о­
добны м.
     У Бредо, Ш иф ф нера, Зайделя и некоторых других уже по
нескольку чемоданов, наполненны х разны ми вещами, кото­
рые о н и протащ или вниз в свои бараки. Гентц, всегда не­
много по-детски удивленный и веселый, сам отобрал себе
два кож аных чемодана прямо на перроне, когда приш ла оче­
редная часть эш елона. Н о когда он уже собрался незаметно
взять их, появился Л егавы й-К ю ттнер. Гентц, не потерявш ий
присутствия духа, сунул чемоданы в руки одному из «синих»
и плеткой погнал его вокруг барака. Удары он скорее обо­
значал, и «синий», кажется, это понял.
     — Ой, о й -ёй -ёй, вей мир, господин начальник...
     Это продолжалось до тех пор, пока Легаш не ушел. Т ог­
д а Гентц указал парню с чемоданом на угол в одном из б ок­
сов, вывалил содержимое, взял себе коньяк, сигареты, а все
остальное оставил в боксе. Затем он направился к боксу
«дамское белье», где снова наполнил один из чемоданов.
     Н а пяты й день все кончилось, как отрезало: ни свистков,
ни эш елонов. С квозь проем двери «барака А» я вижу на ва­
лу одинокую фигуру — гауптштурмфюрер Ш тангль в белом
кителе. Руки заложены за спину, легкие взмахи стека. Он
см отрит вниз на ту сторону. Оттуда поднимается светлый
дым и растворяется в прохладе и свежести раннего утра. П о ­
зднее, когда встает солнце, весенний мартовский воздух на­
полняется испарениями и сладковатой вонью.
    Все бараки и пом ещ ения для предварительной со р ти ­
ровки наполнены до потолков. Л егавы й сн ова начинает
свирепствовать и подгонять нас. Его неистовая травля з а ­
раж ает остальных. М еньш е чем за две недели все рассор­
ти р о ван о , увязано, упаковано. П риходят пустые вагоны , и
н ачин ается уж и вовсе беш еная гонка. Д ли н ная цепочка
фигур с тю кам и безостановочно двигается целыми д н я ­
ми — все время бегом — между платф орм ой и рабочими
баракам и. Всё новы е вагоны приходят пустыми и уходят
нагруж енны м и. Однажды мы сн ова оказы ваем ся в тихом
бараке с опустевш ими боксам и, роем ся в кучке оставш их­

                             102
ся лохм отьев и иногда выгляды ваем наружу, где вновь н а ­
чинается работа с тачкам и и вагонетками. Вилли и Зало,
оба из бригады «золотых евреев», как раз соверш аю т свой
деж урны й обход с чем оданчикам и. И з ящ ичков, п р и к р еп ­
ленны х у боксов, они забираю т последние болгарские л е ­
вы, сербски е дин ары , греческие драхмы , которы е здесь во­
общ е не ценятся. Золоты е луидоры , появивш иеся с этим и
эш ел о н ам и , исчезли так же, как раньш е исчезали золоты е
доллары и рубли.
    М аленький Вилли Фюрст, владелец гостиницы в М орав­
ской Остраве, самый информ ированны й из всех нас, «тере-
зинцев». Почти все время он сидит внизу в «большой кассе»,
и все передвиж ения эсэсовцев происходят у него перед гла­
зами. В окн о он может наблюдать за перемещ ениями перед
бараком эсэсовцев и перед комендатурой. В самой «кассе»
он м ного чего слыш ит, потому что там постоянно задерж и-
вется кто-нибудь из них , особенно чином повыше. К ажется,
что среди 12 членов бригады «золотых евреев» Вилли всегда
играет второстепенную роль: немного ироничны й и услуж­
ливы й, глуповато-серьезны й и циничны й, отстраненны й,
как банковский служащ ий, которого направили сюда для
консультации. Даже нам иногда трудно понять, в каком ко­
личестве разны х тональностей Вилли играет одновременно.
Ч ерны е глаза, кустистые брови, щеточки усов и вся его о к ­
руглая фигура — всё участвует в игре. Это очень нравится
Ф ранцу; а вот Кю тгнер не чувствует таких тонкостей. Зало
Зауер, п ом олож е и повнуш ительнее, иногда п рям о-таки
мрачен и неразговорчив. И наче они с Вилли и не смогли бы
образовать такую сыгранную пару. О ни неразлучны, как я с
Карлом, нет, по-другому, но тоже неразлучны: у них общ ие
одеяла, лож ки и мысли. От Вилли мы узнаем, что господа
чрезвычайно довольны балканским и эш елонами. Столько
материала не принес ни один из предыдущих эш елонов. Но
в отнош ении денег и драгоценностей он оказался беднее.
Тут польские эш елоны держ ат первое место, хотя они и
вшивые.
   —       И правда, они здорово нас выдрессировали. Раньш е,
когда приходил эш елон, мы н икак не могли справиться с го­
рами вещей. Теперь, не прош ло и трех недель, а все вы гля­

                             103
дит так, словно эти двадцать четыре тысячи сюда и не при­
возили. Теперь мы положим еще немного в «большую кас­
су». Вероятно, на следующей неделе они отправят часть де­
нег и золота в Люблин. Не бойтесь, — Вилли меняет тон, —
всё они не заберут. Что-нибудь оставят здесь, на всякий слу­
чай. Мы ведь понимаем друг друга.
    — А вы внизу можете хоть примерно прикинуть, сколько
денег уже прошло через ваши руки?
    — Где там. Совершенно невозможно. Ты что, думаешь,
мы указываем верные суммы? Предположим, что при всех
спекуляциях и гешефтах треть всех денег оседает у нас в кас­
се. Ими потом спекулируем и мы, и наши начальники. Мы
тоже зарываем и прячем деньги, золото, украшения, как и вы
тут наверху. Нас в бригаде двенадцать, и каждый спекулиру­
ет, у каждого есть кто-то в жилом бараке, кто приносит ему
еду. А ребята из СС, они ведь приходят сюда к вам, словно в
универмаг, а к нам, словно в банк. Никто из них, ни наш
шеф Сухомел, ни высшие чины не заинтересованы в слиш­
ком большом порядке и точности. Вот если бы все это од­
нажды стало известно командованию в Люблине, а еще луч­
ше в Берлине. Недавно Кюттнер и Франц чуть было не
подрались. Я видел в окно, как они столкнулись на улице.
Кюттнер, совершенно вне себя, кричал, что все это — безо­
бразие и свинство, что он поедет в Берлин и там обо всем до­
ложит. Оказывается, Франц тоже спекулирует, но никто точ­
но не знает, как он это делает. Правда, сейчас, когда мы
снова кое-что проворачиваем, я бы не хотел, чтобы там, сов­
сем наверху, что-нибудь узнали о денежных махинациях. Нас
они тогда перетасуют, ребят из СС заменят. Придут новые,
алчные, еще не нажравшиеся досыта...
    Вилли еще раз меняет тон и, уходя, говорит:
    — Нужно построить наше дело по образцу их собствен­
ной организации. Вот как у них есть бригады с капо и бри­
гадирами. А за некоторыми опасными местами придется
смотреть особо. — В сопровождении Зало Вилли пускается
в путь по проходу между боксами, размахивает чемоданчи­
ком и выкрикивает, как зазывала на ярмарке: — Деньги, зо­
лото, драгоценные камни, всевозможные украшения...

                            104
     РАСКРАШЕННЫЕ ВСАДНИКИ АНТИХРИСТА..
Вечерами мы снова часто ходим в мастерские на тайные со­
брания. Вначале речь идет о том, чтобы в каждой бригаде
было несколько надежных людей, которые обрабатывали бы
каждого в отдельности и организовывали всю бригаду в бо­
евую группу. Особая роль отводится капо Раковскому, осо­
бенно теперь, потому что староста лагеря Галевский лежит в
амбулатории с «треблинкой», и тиф протекает у него доста­
точно тяжело.
   О Раковском известно, что он в Треблинке — одиночка,
но сильный, ему никто не нужен. Он ни с кем не сошелся
близко, никто не знает наверняка, думает ли Раковский на
самом деле то, что он только что сказал. Он — самый риско­
вый спекулянт из всех, обжора, пьяница, крикун. И всё
только для себя, всё в одиночку. Если его однажды пойма­
ют, ему придется не сладко. Но нет, они и не хотят его ло­
вить. Если бы хотели, уже давно могли бы это сделать. Но
пока он их устраивает. Охранники от него в восторге, пото­
му что он такой огромный и умеет так громко орать. Гово­
рят, ему все достают, они все время делают с ним гешефт.
Говорят, в его огромных, словно надутых брюках всегда есть
кусок сала, бутылочка водки и несколько банкнот. Его ребя­
там пришлось, наверное, как следует поискать, пока они не
нашли подходящие брюки, в которые влезла его мощные
ляжки. Еще одна своеобразная черточка: эти две ляжки вни­
зу переходят в тощие Х-образные икры.
    Но раз уж Раковский в таких приятельских отношениях
с охранниками, то не мог бы он выяснить, как они повели
бы себя в том или ином случае? Не мог бы он им намекнуть,
что «германцы» близки к поражению и проиграют? Некото­
рые бригады, которые работали за пределами лагеря, с по­
мощью охранников выменяли даже газеты. Там можно вы­
читать между строк кое-что обнадеживающее. А некоторые
эсэсовцы задумчиво бродят по лагерю и часто бормочут се­
бе под нос: «Дерьмо, всё дерьмо».
   И если уж у Раковского так здорово получается вымени­
вать у охранников все, что угодно, то, может, он достанет и
пистолет, вообще какое-нибудь оружие, разумеется, за кучу
денег, золота, украшений. Это все можно где-нибудь зако­

                            105
 пать, а потом, когда будут деньги, много денег, можно будет
 проскользнуть через все, чем бы дело ни кончилось. Собст­
венно говоря, сейчас для Раковского наступил самый подхо­
дящий момент показать, на что он способен, после того как
они назначили его заместителем заболевшего старосты Га-
левского.
    Вот только как к нему подойти, кто может с ним сбли­
зиться? А, один такой есть, то есть одна — женщина, к ко­
торой Раковский прислушивается, Циля, эта здоровая крес­
тьянка, как выразился наш Ганс. Она работает на немецкой
кухне, и для немногих девушек, работающих здесь, она при­
мерно то же, чем для нас был Цело.
    На передний план приготовлений к общему делу выдви­
гается сейчас, когда еще не ясно, что будет с Галевским, еще
и доктор Хоранжицкий. Они отобрали его из польского эше­
лона, чтобы он работал в немецкой амбулатории, в стомато­
логическом кабинете. Его редко можно видеть. Он передви­
гается только внизу, между «гетто» и своим рабочим местом
напротив «большой кассы». У него увядшее лицо, и вся его
фигура какая-то пожилая, невыразительная, незначитель­
ная. Лучше и менее рискованно, чтобы деньги из «большой
кассы» выносил он, чем сами «золотые евреи».
    После полудня солнце уже греет. Когда в обеденный пе­
рерыв мы приближаемся к кухне, то видим, как четыре ох­
ранника тащат от эсэсовского барака что-то покрытое кро­
вью. Только руки и ноги, за которые они волочат это что-то,
позволяют предположить, что это — человек.
    «Доктор Хоронжицкий» — проносится по толпе. Еще
прежде чем мы выстояли очередь за мисками и опустошили
их, становится известно, что произошло. Сегодня утром
Лялька влетел в немецкую амбулаторию и потребовал у Хо-
ронжицкого, который там был один, какое-то лекарство.
Словно что-то учуяв, он вдруг захотел узнать, что находится
в больших карманах Хоронжицкого. И нашел там 150000
злотых и еще несколько долларов, вероятно в большой спеш­
ке просто засунутых в карман. Хоронжицкий бросился на
Франца. Тот, моложе и на целую голову выше, в коротком
бою одолел доктора. Хоронжицкому еще удалось освобо­
диться и выбежать, но тут его поймали подоспевшие эсэсов­

                            106
цы и сбили с ног. Экстренная перекличка сразу после обеда,
эсэсовцев больше, чем обычно, и они в повышенной боевой
готовности. Слово имеет Лялька, уже снова вычищенный и
принарядившийся для этого спектакля.
   — Вот, вот, — он показывает плеткой на кровавый комок
на земле. Покрытое шлаком, тело полностью теряется в ра­
зодранных кусках одежды. — Вот, смотрите, что будет, если
кто-то из вас сойдет с ума и нападет на одного из нас. —
Лялька делает несколько шагов вперед и обводит выпучен­
ными глазами ряды. — Я хочу знать, откуда у него деньги, да
еще так много! Он все время работал внизу, сам найти денег
он не мог. Я хочу знать, как он получил деньги...
   Два охранника выливают на то, что было доктором, два
ведра воды, и, когда тело начинает немного двигаться, два
других приносят козлы. Это у Ляльки самый новый рекви­
зит, он лично заказал его в столярной мастерской, чтобы
торжественно производить на них наказания при общей пе­
рекличке: 25, 50 ударов по одетым и по обнаженным спи­
нам. Они укладывают сжавшееся в комочек тело на козлы.
Спереди его держат за руки, потому что, когда Лялька бьет,
центр тяжести всегда приходится на заднюю часть. Пример­
но после пятнадцатого удара тело неожиданно дергается, об­
мякает и становится неподвижным. Удары глухо падают на
него, словно на полупустой мешок: 30, 31... Франц бьет уже
не так обдуманно и искусно, плетка уже не взлетает над го­
ловой в таком бравом ритме. Обвисшее на козлах тело по­
глощает удары, вместо того чтобы реагировать на них. 49,
50 — при последних ударах Лялька несколько раз теряет рав­
новесие и покачивается.
   — Все. Отнести в «лазарет» и расстрелять!
   Итак, этот спектакль тебе не удался. Жертва раньше вре­
мени выскользнула из твоих рук, и тебе пришлось продол­
жать игру без партнера. Мы уже слишком давно в Треблин­
ке, чтобы на расстоянии понять, когда человек «готов».
Лялька одергивает форму, поправляет ремень:
   — Этот паршивый еврей получал деньги, наверное... да,
от «золотых евреев»! Я хочу видеть «золотых евреев»! Сюда!
Построиться! Друг за другом!
   Ближе к вечеру по «бараку А» разносится:

                            107
     — Деньги, золото, всевозможные украшения — всё сдать
 самым честным «золотым евреям»! — После допроса на коз­
лах Вилли передвигается, широко расставляя ноги. — Это
 было внизу, а там, наверху, был произведен допрос высшей
степени. Всех раздели донага и выстроили в ряд над ямой в
лазарете. Он допрашивал каждого и при этом еще щекотал
 пистолетом: кто из нас давал деньги Хоронжицкому, для че­
 го, кто еще прятал деньги...
     — Вдруг начало казаться, — присоединяется Зало, — что
для всех нас дело может кончиться только «лазаретом». А
еще было такое впечатление, что остальные парни из СС
держатся на заднем плане, предоставляя Ляльке солировать,
а заодно и нести полную ответственность перед Штанглем,
комендантом лагеря, за уничтожение всей бригады специа­
листов. Как иначе можно объяснить, что он нас всех все-та­
ки отпустил?
     — Молодец Хоронжицкий. Действительно они его заби­
ли насмерть или ему удалось что-то проглотить, как погова­
ривают некоторые? Во всяком случае, похоже, что у них тут
есть еще работа, даже если эшелонов больше не будет. Ла­
герь они хотят сохранить. Такой лагерь, как Треблинка, так
далеко от линии фронта больше не найти.
     Произошло почти чудо. Ганс вернулся из амбулатории на
собственных ногах. Правда, они теперь тощие, как верете­
но, и болтаются в ставших слишком большими сапогах, но
с этим мы справимся: будем поддерживать его на переклич­
ке и при маршировке сзади и с боков, присматривать за ним
в бараке, чтобы в случае близкой опасности быстро поднять
его с кучи тряпья, на которой он полулежит, полусидит.
    И Галевский уже на ногах, но он так слаб, что функции
старосты лагеря продолжает выполнять Раковский, пока Га­
левский не придет в себя. Когда в лагере много другой рабо­
ты, кроме работы с эшелонами, когда везде всё перестраива­
ется, расширяется и улучшается, тогда эсэсовцы закрывают
глаза на некоторых из «разгребателей собственного дерь­
ма» — особенно если речь идет о старосте лагеря. А так они
перевернули весь лагерь. Они вытащили людей даже из мас­
терских и приставили их к вагонеткам. Они сформировали
новые бригады, которые под конвоем выезжают из лагеря и

                            108
привозят на грузовиках щебень, шлак и другой строительный
материал. Когда поступят следующие эшелоны, Треблинка
должна выглядеть, как прекрасный парк. Говорят, именно так
недавно выразился Лялька. Сортировочный плац, на котором
раньше была постоянная толкотня, стал самым спокойным
местом в лагере. Одну из тамошних бригад переименовали в
«лесорубов» и «переобучили». Эти люди прореживают кустар­
ник и валят деревья вокруг лагеря, там, где лес стал слишком
густым.
   Уже несколько бригад побывали на работах за предела­
ми лагеря. Достаточно отойти совсем немного, чуть-чуть
углубиться в лес, и уже появляются одиночные «спекулян­
ты», но это — самые мелкие из всех. Босоногие мальчишки
и девчонки, одетые в лохмотья, появляются и сразу же ис­
чезают между деревьев. Все выглядит так, словно они соби­
рают валежник. На самом деле чуть поодаль у них спрятан
сверток.
   У охранников уже полны карманы денег, теперь они вы­
манивают у голодных людей из этих бригад другие ценнос­
ти — главным образом, золото и доллары. Они научились
распознавать, кто из эсэсовцев «добрый начальник», при ко­
тором можно спекулировать, а при ком нельзя.
    Вдруг охранники начинают орать больше, чем обычно,
один ненадолго задерживается в лесу и скоро догоняет ос­
тальных. За спиной в коричневой бумаге у него что-то круп­
ное. Немного погодя, в какой-нибудь низине он раскрывает
пакет и приглашает эсэсовцев и других охранников «за стол».
Колбаса, ветчина, ломти белого хлеба, бутылки с водкой —
словно он здесь, в лесу, случайно купил на свои деньги до­
полнительное питание. Вначале они сгоняют всю бригаду и
усаживают ее в сторонке. Потом каждый выбирает себе, что
ему нравится. Под конец охранник, снова выбрав благопри­
ятный момент, дает что-нибудь и бригаде — за то, что там,
под пеньком, лежали 20 долларов. Но на самом деле охран­
ник ничего не покупал за доллары. Он их присовокупил к ос­
тальным ценностям, которые уже давно спрятал где-то вне
Треблинки. Он все купил на польские злотые, которых у не­
го полно в карманах галифе, прикрытых кителем. Эсэсовцы
делают вид, что ничего не видят. Никто ничего не видит и не

                            109
знает. Спустя некоторое время никаких следов «обеда» не ос­
тается. Все происходит при молчаливом взаимопонимании.
    Спектакль продолжается, когда колонна приближается к
лагерю.
    — И чтобы никто ничего не пронес в лагерь, — говорит
эсэсовец охранникам, хоть и громко, но как-то вскользь.
При этом он позволяет охраннику пронести для него само­
го не слишком большой пакет и только смотрит, чтобы тот
дошел до его комнаты незамеченным. Все тайком проносят
в лагерь еду и выпивку. Украинцы — просто за спиной, по­
тому что им грозят в крайнем случае побои — 25 или 50 уда­
ров при поверке позади бараков. Отважные спекулянты в
колонне несут кусок колбасы, ветчины и белый хлеб, спря­
тав на голом теле, в штанинах, под рубашкой, под мышкой —
до тех пор, пока вечером не попадут в свой барак. Там они
продают принесенное за 20—30 долларов или за 1000—1500
злотых, чтобы в следующий раз, когда они выйдут из лаге­
ря, иметь при себе настоящую валюту. А купивший делит
этот кусочек белого хлеба или апельсин на части и передает
друзьям в амбулаторию. Без этого выжить в Треблинке бы­
ло бы совершенно невозможно.
    Господи, откуда на четвертый год войны в этой нищей
разоренной стране так много еды? Где эти босоногие люди
в лохмотьях берут пакеты с деликатесами, которые они про­
дают за 20000 злотых, за золотые часы? Объяснения Давида
Брата и других, кто раньше жил в окрестностях Варшавы, за­
канчиваются всегда одним и тем же:
   — Нет, чтобы это понять, надо долго жить в Польше,
особенно в восточных частях. В так называемом «генерал-
губернаторстве», как немцы после введения войск оф ици­
ально именуют эти области. На продуктовые карточки ты не
получишь ни кусочка хлеба. Но на черном рынке, из-под
полы, за безумные деньги — все, что только пожелаешь.
   Спекулируют все, взвинчивание цен начинается с кресть­
ян, которые продают что-то остальным, а самые крупные
спекулянты и вымогатели — немцы и их помощники в раз­
ных рангах. От Вислы, а может, и еще дальше на восток, от
фронта, тянется сквозь леса и необозримые равнины с вы­
жженными деревнями и хуторами след опустошений, кото­

                            110
рый оставляют после себя немцы. Они так же мало заинте­
ресованы в настоящем порядке, как эсэсовцы в Треблин­
ке, — во всем, что касается денег, золота и украшений. Разу­
меется, не те, что совсем наверху, а те, что ниже — помельче
и совсем мелкие, через чьи руки должно проходить все со­
бранное добро. Если бы ты совершил марш-бросок по этим
областям, то узнал бы, что кусок хлеба, за который тебе где-
нибудь в Центральной Польше пришлось бы заплатить 20
злотых, восточнее Варшавы стоит уже в два раза больше, а
чем ближе к Треблинке, тем он дороже. В самой Треблинке
за 300 граммов хлеба приходится платить 500 злотых, или 10
долларов, или 5 золотых рублей.
    В пути ты бы увидел, как свирепствуют СС, полевая жан­
дармерия, польские немцы, которых называют «фольксдой-
че». На несколько километров глубже в лес можно наткнуть­
ся на партизан, а еще чуть дальше — на банду, которая тоже
называет себя партизанами, но не имеет с ними ничего об­
щего. Они грабят и убивают, им безразлично, на какое жили­
ще они набредут в ночи. Вся эта область превратилась в кош ­
мар, а посередине, в песчаном укрытии среди лесов, в
излучине Буга — господствует Треблинка. Сюда стягиваются
спекулянты за сотни километров. Но самое последнее звено
в длинной цепочке — бродяги, которые боязливо высовыва­
ются из-за деревьев в страхе быть обнаруженными охранни­
ком. Крупные спекулянты сидят дома, в Варшаве, в Любли­
не, где, наверное, даже есть специальные организации,
которые посылают своих людей с нагруженными машинами
в хижины, окружающие Треблинку. Все окрестное населе­
ние, куда ни посмотри, паразитирует на этой бойне, заражен­
ной Маммоной. Все заинтересованы в том, чтобы Треблинка
продолжала существовать, чтобы она поставляла ценный по­
бочный продукт — деньги, золото, бриллианты.
   — Если вам каким-то чудом удастся выбраться отсюда,
постарайтесь, чтобы никто не догадался, что вы сбежали из
Треблинки, — говорит нам Люблинк. — Они отнимут у вас
всю одежду, оставят вас голыми, они вас убьют, а потом еще
проверят, не спрятали ли вы золото где-нибудь на себе...
   — Сегодня мы выезжаем из лагеря, — объявляет Бредо
сразу после утренней переклички. Он ведет нас к грузовику

                            111
перед комендатурой, где уже ждут 10 «синих» с унтершар-
фюрером Ш иффнером и несколькими охранниками. За от­
крытыми воротами постовые поднимают шлагбаум. Сырой
холод леса и облака над совершенно черными верхушками
неподвижных сосен производят на меня такое сильное впе­
чатление, что в первые минуты я совсем не замечаю дороги.
Сделав большой крюк, мы снова приближаемся к железной
дороге. Лес становится реже. От опушки леса машина резко
сворачивает на тракт. Я смотрю назад. Вдоль леса, куда-то
на восток, тракт и железная дорога идут параллельно. Око­
ло большой вывески с надписью «Рабочий лагерь Треблин­
ка» едва заметны одноколейное ответвление железной доро­
ги и переход тракта в лесную дорогу. На одной стороне —
железнодорожная станция с куда более скромной надписью
«Треблинка», а по другую сторону тракта вдаль уходят боло­
тистые луга, перемежающиеся полосами дикого кустарника.
В глубоких следах, оставленных скотом, стоит вода, а места­
ми виден черный кусок торфа.
   Далеко впереди, где над трактом поднимается пыль, мы
видим жилье, вросшую в землю хижину, покрытую, словно
косматым мехом, связками соломы.
   — Эта железная дорога ведет на восток в Бялысток, а в дру­
гую сторону — в Малкинию, — объясняет мне один из «си­
них». — Похоже, мы едем на лесопильню, за досками. Недав­
но одна бригада привезла туда срубленные деревья. Смотри,
сейчас мы будем проезжать маленькую деревню, она называ­
ется Котаски. Люди там выглядят так, словно вот-вот умрут,
живут в хижинах, но готов поспорить, что у каждого где-то
припрятан мешочек с деньгами и золотом из Треблинки.
   — У этих? — вмешивается другой «синий». — Да где там,
им достаются только крохи. Большую часть они должны от­
давать тем, кто поставляет им товары для спекуляции, кото­
рые они обязаны передавать дальше.
   — А як не — а если нет? Если они не отдадут?
   — Тогда те натравят на них партизан. Или заявят немцам,
что они и есть настоящие партизаны.
   Вот мы уже проезжаем несколько крытых соломой хи­
жин. Со всех сторон сбегаются дети, подростки, женщины,
все босы, одеты в лохмотья, все останавливаются с откры-

                            112
тыми ртами, некоторые прикрывают рот рукой, все смотрят
вслед промчавшемуся грузовику, не могут отвести взгляд от
жуткой картины — раскрашенных всадников антихриста из
царства смерти, золота и сказочных богатств, лежащего там,
за лесами. За бутылочку водки, за баночку сливок оттуда
можно получить сапоги из такой мягкой кожи, что надева­
ешь их, как перчатки. А за пакет с едой — даже золотое коль­
цо, от украинских убийц в черных формах, которые убили
уже столько хороших поляков.
    Мы едем по маленькому мосту через реку Буг, которая
огибает городок Малкиния. Дальше шоссе выложено бу­
лыжником. Мы проезжаем мимо двух-трех людей. Один в
униформе железнодорожника склонился над рулем велоси­
педа. Смотри-ка, оказывается, за забором существует мир и
в нем люди ездят на велосипедах. У первого же большого
здания мы сворачиваем в ворота.
    Нам придется подождать, еще не все доски напилены.
Ш иффнер, сегодня без плетки, поворачивается к охранникам:
    — Так, слушать мою команду. Вы остаетесь здесь, мы не­
надолго уйдем, и предупреждаю, чтобы никаких глупостей,
вы знаете, чем это закончится.
    Оба, Ш иффнер и Бредо, идут к двухэтажному зданию на
другой стороне улицы. Оно стоит там такое же одинокое,
как маленькая лесопильня на этой. На овальной медной до­
щечке написано «Почта».
    — Куда они?
    Более опытный из «синих» выдвигает нижнюю губу:
    — К бабам, на почту. Но девушки там не только для то­
го, чтобы ставить штемпели, а господин заведующий прода­
ет, кроме марок, еще и водку и деликатесы.
    Мы возвращаемся в лагерь, замерзшие от быстрой езды. Я
даже не могу есть и сразу после переклички залезаю на нары.
Наверное, это простуда. Карлу не лучше. Скоро у меня подни­
мается температура, а посреди ночи я просыпаюсь от озноба.
    На утренней перекличке, когда дождь барабанит по нашим
наголо обритым головам, а я облизываю обметанные лихорад­
кой губы, мы узнаем, что сегодня воскресенье и мы будем ра­
ботать только до обеда, а после обеда — отдыхать. Впервые
после Рождества мы хоть полдня не должны работать...

                            113
8 - 5652
   Мите, словно какой-то злой дух нашептал ему, что мы,
Карл и я, отвратительно себя чувствуем, вывел нас из «бара­
ка А» на сортировочный плац, помогать в земляных работах.
С безучастными, водянистыми глазами он стоит и ждет, по­
ка мы подключимся к работе, потом отворачивается. Внеш­
не он всегда такой безразличный, а внутри, вероятно, весь —
напряженное ожидание.
   М ы с трудом волочим ноги, шагая взад и вперед с носил­
ками, нагруженными тяжелым, мокрым песком. Наверху
носилки наполняют, внизу мы их опрокидываем и снова та­
щимся наверх, потом — вниз. По плацу ветер почти гори­
зонтально гонит непрекращаю щийся, плотный дождь, а
вместе с ним — мелкий песок, который прилипает к мокро­
му лицу. Песок проникает в нос, в рот, в глаза, впивается в
кожу, в затылок, забивается под ремень и шуршит в ушах. Я
снова наклоняюсь к ручкам носилок, и, когда рывком вы­
прямляюсь с грузом, в голове от повышающейся температу­
ры словно стучит молот. Я бреду в мокром, вязком песке и
почти не чувствую удара, который гонит меня дальше. Я об­
лизываю губы, и мой рот наполняется песком. Песок, везде
только песок, он, вероятно, с той стороны, такой мелкий,
перемешанный с пеплом.
   Как долго еще — взад и вперед — и вообще, как долго
еще? Ты ждешь, все еще ждешь. Ты уже и так мертв, вот
только не можешь умереть. Хоронжицкий, вот он сумел уме­
реть достойно, и тот, который заколол Макса Биалу. Чего
ты, собственно, боишься? — Того момента, когда останусь
голым. — Ну, вот, видишь, и ты уже слишком долго здесь,
слишком долго ждал, слишком много видел...

          КЛЮЧ ОТ СКЛАДА БОЕПРИПАСОВ
Наконец в прогретом воздухе наступающей весны карусель,
которую в моей голове завела «треблинка», остановилась. В
ушах у меня все еще немного шумит, но мне уже не надо так
сильно напрягаться, чтобы сохранить равновесие. И самое
главное — мои мысли начинают приходить в порядок. Тиф
свалил нас с Карлом одновременно, с точностью до одного
часа. Даже в этом мы оказались неразлучны. А теперь гово­

                            114
рят, что нас укусила одна и та же вошь. Я не знаю, сколько
времени прошло с тех пор, как я перенес кризис в амбула­
тории, может быть, три, а может быть, и четыре недели. То,
чего я не помню, мне теперь рассказывают другие.
   Тогда вечером, когда Роберт осмотрел нас, я еще слы­
шал, как он сказал:
   — Само собой разумеется, вы останетесь здесь, пока смо­
жете держаться на ногах. Но я сейчас же загляну к Рыбаку и
узнаю, когда может освободиться место для вас.
   Первые два дня мы еще мерили температуру: 39, 40. Ког­
да на третий день градусник показал у Карла выше 40, он
швырнул его в стенку барака:
   — Так, теперь отдохнем хотя бы от этого.
   Термометр Карл выменял перед этим в «бараке Б». Он
был толще и симпатичнее, чем тот, что мне обычно засовы­
вали под мышку дома при ангине.
   — Ты должен, ты должен, ну, еще один день. — Давид
толкает меня, чтобы я стоял прямо, когда приближается фу­
ражка с черепом. Потом снова поит меня чаем и заставляет
глотать таблетки. Бог знает, где он их раздобыл в лагере, и
вообще, зачем они ему.
   На восьмой день этой ужасной лихорадки борьба кончи­
лась, кончились обещания, что я смогу выдержать. К вечеру
язык вывалился у меня изо рта, и я никак не мог засунуть
его обратно. Тогда возник вопрос, как продержаться на пе­
рекличке. При построении кто-то за моей спиной держал
руку с вытянутой вперед ладонью, чтобы я мог облокотить­
ся на нее. Спереди этого видно не было.
   — Давно? — поприветствовал меня Рыбак в амбулатории.
Он сидел там с широко расставленными коленями в халате,
который когда-то был белым. Я показал ему на пальцах: 8
дней. — Тогда завтра у тебя будет первый день кризиса. Он
уже начинается. И завтра же у меня будет свободное место,
как раз под Карлом. Так что приходи — завтра утром.
   Я плелся обратно в барак на свои нары и думал о том, что
для «спецвизитов» Мите в амбулаторию я слишком оброс.
Ребята со мной согласились, и мы все принялись за мою ще­
тину. Ганс меня держал, Роберт намыливал, Руди брил, а я
ругался и обзывал их всех сукиными детьми.

                            115
8*
    В те дни удавалось пока что все, что придумали в рево­
люционном комитете и люди Галевского. После Цело в со­
вещ аниях участвовал Руди, который закончил военную
службу в чине лейтенанта. Нам, Карлу и мне, Руди Масарек
ничего не говорил, потому что у нас была «треблинка». Ос­
тальным он тоже ничего не сказал.
   Однажды маленький Эдек проскользнул к двери склада
боеприпасов и засунул в замок металлическую стружку. К
складу боеприпасов можно было подойти только непосредст­
венно из барака эсэсовцев. Строго говоря, это был бетонный
куб, к которому с двух сторон примыкали деревянные бара­
ки. Жилые помещения эсэсовцев, оружейная, столовая, кух­
ня — все находилось под одной крышей. Туда имели доступ
только немногие из «придворных евреев»: певец Сальве, ма­
ленький Эдек, пятнадцатилетний уборщик Генек, старший
уборщик и стукач Хаскел, а еще тот, кто вывозил отходы и
должен был заботиться о лошади, телеге и конюшне.
   Так как дверь не отпиралась, из мастерской вызвали сле­
сарей. Они попробовали открыть замок ключом, обследова­
ли его, потолкали и потрясли дверь и, в конце концов, за­
явили, что не могут исправить замок на месте, что им
придется вынуть обитую металлом дверь и забрать ее в сле­
сарную мастерскую.
    Инсценировано всё было примерно так же, как когда
удалось вывезти из Треблинки двоих во время погрузки ва­
гонов для «обратного эшелона». Когда слесари начали сно­
ва проверять, почему ключ не входит в замок, один из них
ударил себе молотком по руке, вскрикнул, ключ упал с вер­
стака на пол, два человека нагнулись, чтобы его поднять,
столкнулись друг с другом, начали ощупью искать ключ, ос­
тальные стояли вокруг них и смотрели. Они все галдели на
идише, перебивая друг друга, а когда один из искавших под­
нялся с ключом в руке, с криком «Вот!», слепок ключа был
уже сделан прямо под носом у эсэсовцев.
    Через три дня, когда я лежал на нижних нарах, упершись
головой в стенку кухни, освободилось место наверху. Рыбак
переложил меня туда, и я оказался рядом с Карлом. Глаза у
меня открывались только изредка, и я узнавал старый халат
Рыбака. Я и не почувствовал, когда мне вводили иглу, что­

                           116
г


    бы сделать укол. А что это может быть «лазаретный укол»,
    мне даже и в голову не пришло. В другой раз над нарами по­
    казалось круглое лицо Цили с ямочками на щеках, ее руки
    поднесли к моему рту миску.
        —     Рисовый суп — сам Бредо поручил мне сделать это,
    когда услышал, что вы больны, а это — фляжка с чаем.
        Постепенно я начал осознавать себя. Мне удавалось про­
    глотить немного супа. Он был не такой, как из нашей кух­
    ни, — намного лучше. Я подозревал, что Рыбак отливает мне
    от своего супа, который он всегда получал из украинской
    кухни. Иногда, скорее как во сне, чем наяву, я видел Руди,
    который что-то поправлял у меня на нарах. Отчетливее все­
    го я вижу перед собой бледное, обтянутое кожей лицо Дави­
    да — он вложил мне в руку два высохших яблочка, стоя на
    коленях на нарах, склонился надо мной, поцеловал меня в
    лоб и пропал. Два сморщенных старых яблочка, таких ма­
    леньких, что они оба уместились в ладони, и поцелуй в лоб
    вместо удара по голове. Я почти принял поцелуй за удар —
    так это было непривычно, так странно. Я и подозревать не
    мог, что тогда, в обеденный перерыв, это могло означать
    прощание навсегда. После обеда «всё» должно было начать­
    ся, а больные, совсем ослабевшие люди и, конечно же, до­
    носчики не должны были ни о чем знать.
        На складе боеприпасов под разными маленькими ящ и­
    ками были два, в которых, судя по описаниям двух ребят,
    служивших в эсэсовском бараке, могли быть только ручные
    ф анаты . Когда вынесли эти две коробки, прикрыв их от­
    бросами, и привезли их в тачке под всяким мусором в мас­
    терские, те, кто служил раньше в армии, выяснили, что в
    ф анатах нет взрывателей. То ли они хранились на складе
    где-то в другом месте, то ли их держали и вовсе неизвестно
    где. Кому-нибудь постарше, кто разбирался в этих вещах,
    невозможно было попасть в эсэсовский барак. Революци­
    онным комитетом руководили тогда капо Курланд и не сов­
    сем поправившийся Галевский. А Раковский, все еще ис­
    полнявший функции старосты лагеря, принимал участие во
    всем этом скорее в форме пассивного согласия, подчиняясь
    больше ходу вещей, чем собственному желанию. Было ре­
    шено немедленно отнести ручные ф анаты обратно, как сле­

                              117
дует обучить ребят и отложить «всё» до тех пор, пока они
снова наберутся мужества, а потом дождаться понедельни­
ка, когда из эсэсовского барака вывозят мусор и более круп­
ные отходы на тачке. Это удалось. Те, кто тогда лежал в ам­
булатории, включая меня и Карла, не восприняли свисток
на перекличку в тот вечер как нечто особенное.
    На шестой день я немного окреп. Рыбак помог мне
умыться и побриться. Для Треблинки у него были непости­
жимо сильные и чистые руки. На следующий день, сразу по­
сле сигнала к подъему, я сложил свои одеяла, оделся и по­
дошел к Рыбаку, который сидел за маленьким столом лицом
к окну, спиной к проходу между нарами. Он понял, что на
прощание я хочу ему что-то сказать, что-то очень важное.
    «Доктор, я знаю, что не должен говорить вам «вы», но я
говорю так Галевскому, Курланду и вам. Я просто не могу
иначе. Вам троим во всем лагерю я говорю «вы». Капо бри­
гады «синих» я тоже говорю «вы», но совсем по другой, про­
тивоположной причине. Я знаю, доктор, что не должен вас
благодарить. Но только скажите мне, почему, если Бредо все
время присылал мне что-нибудь с Цилей из немецкой кух­
ни, почему и вы тоже все время что-нибудь добавляли мне
от своего украинского супа? И почему некоторые из вас ме­
ня не любят, говорят, что я вроде как из «чистой публики»,
а другие, постарше, обращаются со мной так, словно я —
первенец в их семье, которому должно доставаться самое
лучшее? Почему, о Господи...»
    Ничего этого я не сказал, а только теребил грязный халат
Рыбака в том ритме, в каком всё это мелькало у меня в го­
лове. При этом я улыбался, потому что и Рыбак немного
улыбался. Потом, после утренней переклички, в боксе «ба­
рака А» все плыло у меня перед глазами.
   На следующий день, когда Карл вернулся из амбулатории,
был расстрелян капо Раковский — силач Раковский, к кото­
рому Лялька, а с ним и некоторые другие, питали определен­
ное уважения, а украинские охранники, из-за его рискован­
ных спекуляций, — даже восхищение и с которым мы в
нашей старой-новой игре связывали определенные надежды.
   Эту сцену я уже и сам мог довольно отчетливо вспом­
нить: когда незадолго до обеденного перерыва мы марширо­

                            118
вали вниз к кухне, Мите вел Раковского, который был на це­
лую голову выше, мимо нас наверх — в «лазарет». На этот
раз с ним был небольшой эскорт охранников. Поговарива­
ли, что они еще раньше обыскали нары Раковского, одеяла
и вещи, и нашли там кучу денег и золота. Но выглядело все
скорее так, словно они хотели показать, что открыли это
только сейчас.
    На чрезвычайной перекличке маленький, похожий на
бочку штабсшарфюрер Штади показал, на что он способен,
заменяя ушедших в отпуск Кюттнера и Франца. Он в ярос­
ти сопел, щеки его надулись еще больше обычного, из-за че­
го взгляд маленьких глаз казался еще злее:
    — У кого будет найден хоть один пфенниг, тот понесет
страшное наказание!
    — Видно, что он все-таки здесь только заместитель, он
мыслит самой жалкой валютой, — говорит Ганс, когда мы
маршируем обратно в барак, и толкает еще не вполне по­
правившегося Карла, чтобы тот шел прямо и не бросался в
глаза.
    — Галевский и Курланд считают, что они ничего не зна­
ют наверняка, а просто что-то подозревают и время от вре­
мени перестраховываются. — С тех пор как Руди принима­
ет участие в заседаниях комитета, он часто отпускает такие
замечания, словно бы нечаянно. Совсем ничего не сказать
нам он не может. Мы, в свою очередь, знаем, что не долж­
ны задавать вопросов.
    — Возможно, штабсшарфюрер организовал это в качест­
ве превентивной акции, пока Лялька и Легавый, два опор­
ных столба Треблинки, отсутствуют.
    — А может быть, «бочонок» штабсшарфюрер сделал это,
только чтобы показать Ляльке-Францу свое старание. Пока
тот в отпуске, он приказал пристрелить его фаворита.
    — А М оник из «придворных евреев» говорит, что за этим
должно что-то стоять, из троих здешних стукачей он имеет
самую большую мойре — больше всех боится.
    — А что с охранниками, которые исчезли после Раков­
ского из лагеря и заменены другими?
    В этот период колебаний и страха снова прибывает не­
сколько крупных эшелонов. Они беднее всех, какие когда-

                            119
либо приходили в Треблинку. Вообще никакого багажа.
Лохмотья вместо одежды. В вагонах для скота больше мерт­
вых и полумертвых, чем когда-либо прежде. Очень немно­
гие еще могут двигаться. И все-таки они отбирают несколь­
ко человек для пополнения наличного состава после того,
как казнили почти каждого десятого: нужно больше рабов
для перестройки и расширения Треблинки, чтобы зондерко-
манда СС могла демонстрировать активную деятельность,
чтобы для следующих эшелонов дорога с «вокзала» в «душ»
проходила мимо клумб, украшающих похожую на парк тер­
риторию лагеря.
    «Господа и заплечных дел мастера» при этом не замеча­
ют, какое завещание привозят с собой эти эшелоны с вы­
жившими после восстания в Варшавском гетто и как вновь
отобранные передают его «могильщикам» в Треблинке.
    По мере того как Давид Брат слушает новичков, его го­
лубые глаза становятся светлее, чем небо раннего лета. Вар­
шавского гетто больше не существует. На его месте остались
только руины и щебень. Подпольщикам удалось пронести в
гетто оружие. Там евреи подняли восстание. Они уже точно
знали, что их не ждет ничего, кроме Треблинки. Значит, той
паре беглецов все-таки удалось «сообщить миру», по край­
ней мере той части мира. Под конец немцам пришлось пус­
тить в дело танки и артиллерию, чтобы победить повстан­
цев, в том числе женщин, стариков и детей.
    Мертвых и умирающих раненых пошвыряли в вагоны.
Туда же запихнули всех, кого смогли поймать. Так их всех
привезли в Треблинку — в удушливой жаре, расстрелянных,
заколотых, умеревших от удушья, опухших, начавших разла­
гаться. Яма в «лазарете», в которой сжигали мертвых, в те
дни была переполнена раздутыми трупами, и жаркое солн­
це превратило всё в одну огромную скользкую лепешку.
    Эти эшелоны из ликвидированного Варшавского гетто
не принесли ничего, чем можно было бы спекулировать, что
можно было бы передать из рук в руки — ни кусочка хлеба,
ни одной пары брюк, ни единого куска мыла. Но из уст в ус­
та, из головы одного человека в голову другого распростра­
нялось завещание: «Вы, набожные по убеждению или по
привычке, вы, талмудисты и неверующие, коммерсанты и

                            120
ремесленники, рабочие и лавочники, спекулянты и воры, —
вы все, перестаньте цепляться за последний кусочек жизни,
откажитесь от надежды стать теми последними, которым
удастся избегнуть обнаженной смерти. Докажите миру и са­
мим себе...»
   Через несколько дней в Треблинке исчезают последние
следы Варшавского гетто. Зато видно, что во всех частях ла­
геря и в его окрестностях в полном разгаре строительные ра­
боты. Строят бараки, дороги мостят булыжником, плацы вы­
равнивают и укрепляют шлаком, откосы и маленькие
площадки засевают травой. Поле перед забором расширяют.
По его краю, между вышками, устанавливают «ежи» — сталь­
ные противотанковые заграждения, а с обеих сторон забора
сооружают непреодолимую ограду из колючей проволоки.
   «Очистка лесов вокруг лагеря» — это теперь наша глав­
ная работа. Поваленные деревья мы волочим в лагерь, а
здесь рубим на дрова. Между тем наступило лето, лето без
эшелонов, основная часть работы в первом лагере перемес­
тилась вниз, на плац позади украинских бараков, на дровя­
ной плац. Там работаем мы, из «барака А», а также другие
бывшие сортировочные бригады. Между уцелевшими высо­
кими соснами растут идиллические поленницы свеженапи-
ленных и нарубленных дров. Вдоль дровяного плаца прохо­
дит дорога, ведущая к главным воротам второго лагеря, —
они метрах в 70 от нашего рабочего места и хорошо видны.
К этим воротам мы подносим все, что необходимо для той
части лагеря. Оттуда на работу никого не выводят. Там все
еще выкапывают и сжигают тела из старых эшелонов.

                       МАСКАРАД
Пока я валялся с тифом, Лялька распорядился доставить в
Треблинку двух лисиц, белок, голубей и разную мелкую
живность. За забором, недалеко от нашей кухни, там, где
идет дорожка к украинским баракам, плотникам и столярам
приказали построить лагерный зоопарк, а на крыше эсэсов­
ского барака и комендатуры — голубятни. Сторожем всей
этой живности в Треблинке Лялька назначил нашего Руди.
Вступив в должность, Руди посоветовал хранить кое-какие

                            121
корма, например для голубей, в маленьком сухом подвале,
расположенном совсем близко от склада боеприпасов.
    Зоопарк, называемый также «зооуголком», — не единст­
венное новшество в Треблинке: кроме него, были построе­
ны конюшня, свинарник и маленький курятник.
    Может быть, от скуки из-за недостатка «настоящей» ра­
боты, может быть, от разочарования из-за плохих новостей
с фронта эсэсовцы ищут, чем развлечься, и, разумеется,
больше всего идей рождается у Ляльки. Было известно, что
он любит музыку, и кто-то обратил его внимание на извест­
ного варшавского музыканта Артура Гольда, который ока­
зался в одном из последних эшелонов. Лялька поручил ему
организовать в Треблинке маленький оркестр. Музыкантов
здесь было достаточно — брат и сестра Ш ерманны, единст­
венные на весь лагерь родственники, оба рыжеволосые; те­
нор Сальве, маленький Эдек со своей гармонью и еще не­
сколько.
    Когда наши господа и начальники вернулись из отпус­
ка, они привезли различные музыкальные инструменты, в
том числе трубы и кларнеты. Скрипки уже имелись — из
эшелонов. Даже Кюттнер привез ноты немецких песен и
маршей. Но Франц его переплюнул: он достал откуда-то
ударные инструменты. Но этого мало, он уходил в отпуск
оберш арфю рером, а вернулся унтерш турмфюрером. А
Кюттнер-Легавый все еще гауптшарфюрер. И з-за этого он
тоже злится.
    При первом же удобном случае унтерштурмфюрер Курт
Губерт Франц представляется своим товарищам по борьбе, в
особенности «фельдфебелю» Кюттнеру, и, разумеется, нам
тоже в качестве заместителя начальника лагеря:
   —     Я хочу слышать пение, настоящий хор всех бритого­
ловых. Гольд, вот эти плотники сделают тебе маленький по­
диум, и ты будешь дирижировать в начале и в конце каждой
переклички, а по вечерам после переклички вы будете иг­
рать нам красивые пьесы. Кто из вас хоть немного умеет
рифмовать и писать тексты? — Находится один такой, в
Треблинке можно найти всё... — Так, на мелодию, которую
сочинит Гольд, ты напишешь текст, и эта песня должна
описывать жизнь и труд в Треблинке. Это будет ваш гимн,

                          122
вы, образины, вы, мечтатели, это будет гимн Треблинки. У
тебя есть два дня, и, если к этому сроку ты ничего не сочи­
нишь, мы не будем больше тратить на тебя еду и место на
нарах. А для полноты эффекта портные сошьют музыкантам
специальные костюмы.
   В большой колонне, марширующей из лагеря с лопатами
на плечах, трудно было бы узнать когда-то элегантных муж­
чин из «готового платья». Сапоги посерели от пыли и изно­
сились, рубашки болтаются поверх брюк, лица загорели и
взмокли от пота, ладони покрыты мозолями. Сверху по на­
сыпи идут эсэсовцы и охранники. Внизу по шпалам бредет,
спотыкаясь, наша колонна.
   — Треблинку! — орет кто-нибудь сверху вниз.
   — Да, Треблинку!
   — Давай Треблинку! — вопят украинцы, и толпа внизу, с
лопатами на плечах, снова запевает песню о Треблинке. Мы
пели ее на утренней перекличке, после переклички, марши­
руя на работу, возвращаясь с работы. Мы повторяли ее по
два-три раза, а потом снова на вечерней перекличке:
            Левой, правой, держим строй четко, бодро,
            Дух наш светел и высок, шагом твердым
            Мы выходим каждый день на работу.
            Один есть дом у нас — Треблинка.
            И в хлад и в зной.
            Одна судьба у нас — Треблинка,
            И нет иной.
            Лишь долг и верность безусловны
            Для нас сейчас.
            Мы выполним беспрекословно
            Любой приказ.
            Мы будем все трудиться честно,
            Шагать вперед,
            Пока удачи луч чудесный
            Нам не блеснет*.

    Солнечные дни теперь чаще — в такие дни гудрон капа­
ет с крыш бараков, а с «той стороны», из «лагеря смерти» ве­
тер приносит пыльный песок. Над Треблинкой повисла уду­

   * Перевод Дм. Веденяпина.


                               123
шающая жара. Малейшая ранка, даже царапина сразу же на­
гнаивается, потому что все, к чему ты прикасаешься, уже по­
ражено смертью. У тебя в ногах вода, а в крови Треблинка.
Знаешь, как это понять? — Где-нибудь на теле, чаше всего
на ногах, появляется маленький белый пузырек с черной
точкой посередине. Через несколько дней он превращается
в мокнущий нарыв, потом появляются и второй, третий, чет­
вертый. А если ты нажмешь пальцем на ногу, то в ней оста­
ется углубление.
   Лето и отсутствие эшелонов наводит Ляльку на новые
идеи. Склонив голову, в небрежной позе повелителя он при­
слушивается к тому, как после вечерней переклички на за­
ходе солнца из 500 глоток раздается тоскливая польская пес­
ня «Горалу», — и тут ему приходит в голову, чем еще можно
занять время.
   — Эй вы, скоты, да вы же проводите в сортирах целые за­
седания.
   Он выискивает себе какого-то увальня, невысокого му­
жичонку, в лысой голове которого, кажется, уже не все в по­
рядке. Лялька внимательно рассматривает его, покорно сто­
ящего по стойке «смирно», втянув голову в плечи.
   — Да, ты — то, что мне надо.
   Украинский охранник выкопал где-то старый кафтан.
Эсэсовцы, все по очереди, дополняют костюм. К длинному,
до щиколоток, черному кафтану добавляют шляпу раввина,
в нее втыкают блестящий полумесяц, а в маленькую руку,
которая, наверное, никогда не сжималась в кулак, вклады­
вают тяжелую плетку.
   — На оба сортира прикрепить надписи: «Две минуты
срать, кто не успел, — гнать!»
   Едва Лялька успел это сочинить, как уже Бредо вешает на
шею «сортирному капо» большой кухонный будильник. Му­
жичонка в кафтане, полуоткрыв рот, с почтением слушает
их инструкции:
   — Значит, так. Когда кто-то входит в сортир, ты смот­
ришь на будильник, и ровно через две минуты он должен от­
туда выйти. Ты теперь самый большой начальник надо все­
ми и над их дерьмом. Так, один у нас есть, теперь еще одного
для нижнего сортира.

                            124
     Эсэсовцы идут вдоль строя и выбирают большого неуклю­
 жего парня. Голова с вытянутым лицом того и гляди свалит­
 ся с плеч, руки и ноги бессмысленно болтаются и, кажется,
 не связаны с туловищем. Этого сортирного капо экипируют
 похожим образом, да еще надевают на него широкий пояс —
 вроде корсета.
    С этого дня у верхнего туалета, который находится рядом
 с зеленым забором перед «лазаретом», слышны странные
 крики:
    — Но язда, виходзиць — давай, выходи! Пане, пан юш ту
 седзи венцей як две минуты — ты сидишь там уже больше
двух минут — Мойша, если придет Лялька... — Мужичонка
 в каф тане с нарядным полумесяцем относится к своей
должности серьезно. Ни на что большее его мозгов не хва­
тает. Но черт его знает, может, их хватает на большее, чем
 все думают.
    А как обстоит дело в нижнем туалете, покрытом соломой,
словно идиллическая хижина? Здесь командует охрипший,
однотонный голос:
    — Давайте, давайте, гаверим, — друзья, но вас там уже
слишком много. Куба, выходи или дай мне табаку! У тебя
нет табака? Тогда придется выйти. А, чистый постоялец, —
приветствует он Вилли из «золотых евреев».
    Восемь, десять голых задниц зависли над вонючей ямой
в полутьме хижины. Знойную тишину только подчеркивает
жужжание мух.
    — Митек купил сегодня утром у Сашки пакет. Вот он и
даст тебе покурить.
    — На правде, Митек? Но нех ми крев залее — черт меня
возьми, а я разрешил ему сидеть тут бесплатно.
    Включается еще один голос:
    — У них какое-то оружие и боеприпасы в маленьком
бункере рядом с администрацией, там, где они пьянствуют.
    — А как ты туда попадешь? Там все охраняется очень
строго.
    — Спокойно, господа, не торопитесь. Лично я не тороп­
люсь. Если они мне пообещают, что ничего хуже со мной не
случится, то я буду здесь главным говнокомандующим до
конца войны, пока они сами не окажутся по уши в дерьме.

                           125
Сортирный капо — это еще у них будет хорошей профессией.
Это — вечная профессия. Мой тату и моя мама — да будет пе­
сок Треблинки им пухом — они знали, для чего наградили ме­
ня такой рожей и фигурой. Всемогущий сказал им, что насту­
пают очень плохие времена и что им не следует делать меня
красивым и ловким, чтобы я никогда не женился, чтобы мне
не пришлось оплакивать жену и детей в Треблинке.
   Кто-то плюет на утоптанную землю.
   — Хуже с телефонными звонками. Телефон должен зво­
нить каждый час, и они должны докладывать. Симка был в
администрации, сдавал новые стулья и слышал об этом.
   — Почему мы все так усложняем? За десять минут всё
должно загореться, а тогда уже все равно, что будет дальше.
   — Говорят, Гришка, маленький охранник, тайком достал
себе пистолет. Моник с ним разговаривал.
   — Сколько он мог бы запросить?
   — Ты с ума сошел? До этого он еще не дошел.
   — Ну, я думаю, примерно тысячу «бумажек».
   — А он захочет «железок» — «кругленьких».
   — Двести пятьдесят долларов в золотых монетах, это и по
здешним меркам большая сумма...
   — Не волнуйся. — Мрачный «говномастер» берется обе­
ими руками за широкий пояс, который надели на него эсэ­
совцы при назначении в должность. Сейчас этот пояс полон
золотыми долларами, рублями, луидорами, монетка к мо­
нетке. Болтающаяся голова выглядывает через дверь туалета
на жаркий, покрытый черным шлаком аппель-плац:
   — Ну, ну, сукины дети, пошли отсюда, время вышло —
пошли, пошли!
   Слышны громкие крики и страшные удары. Начальник
нижнего туалета для верности еще раз громко кричит, но по­
степенно перестает колотить плеткой по косяку двери. Он
поправляет свой кафтан, сдвигает раввинскую шляпу на за­
тылок и осторожно еще раз выглядывает:
   — Сидите спокойно, он уже прошел, свернул наверх.
   На вечерней перекличке Лялька преподносит нам план
новой потехи:
   — Теперь, когда мы не работаем по воскресеньям после
обеда, давайте устроим для развлечения что-нибудь веселое,

                            126
что-то вроде кабаре — с музыкой, пением, скетчами, бок­
сом. Рабочие в мастерских сделают настоящий боксерский
ринг. Через два дня он должен быть готов. Разойтись!
     В прекрасный воскресный вечер всех выгоняют на ап-
пель-плац к боксерскому рингу. Господа в зеленой с черным
форме рассаживаются на расставленных полукругом стуль­
ях. Обритые наголо головы, носильщики и грузчики, порт­
ные и сапожники, плотники и столяры, повара и прачки,
писари и финансисты, погонщики, санитары, могильщи­
ки — мы все толпимся позади господ, окруженные черными
наемниками и стрелками. Треблинка — мир в себе, вычерк­
нутый из остального мира.
    Артур Гольд со своими ребятами, все в белых пиджаках с
большими голубыми лацканами, открывают представление
маршем. Гауптштурмфюрер Штангль сидит в кресле в цен­
тре, слегка притоптывая ногой и постукивая плеткой в такт
музыке. Туш... Первым выступает Сальве, певец, он испол­
няет итальянскую тарантеллу, а после него — новейшее при­
обретение Треблинки из последнего эшелона, кантор, гово­
рят, один из лучших в Варшаве. У него хорошая школа в
ритуальном пении, но он разбирается и в светской музыке.
Над бараками, над высоким зеленым забором, над скрючен­
ными соснами разносится его тенор: он поет арию из «Тос­
ки» Верди. Но его нельзя даже сравнивать с полнозвучным
оперным голосом Сальве. Это — голос из храма, он потому
так легко берет головокружительно высокие ноты, что меж­
ду ним и Господом существует союз. В следующем его но­
мере мы узнаем арию из «Жидовки» Галеви и обмениваемся
понимающими взглядами: «...Рахиль, я уступаю тебя смер­
ти...» Когда ария закончена, Штангль оглядывается. Кажет­
ся, он — единственный из всех, кто уловил что-то, кроме ме­
лодии.
    В короткий перерыв — без аплодисментов — встревает
Лялька:
    —     Ну, а теперь что-нибудь повеселее, что-нибудь смеш­
ное — Вилли, да, Вилли!
    Это громкое предложение, одновременно и приказ, вы­
водит на подиум лялькиного любимого комика. Он просит у
господ старую газету и удобно усаживается на стуле, словно

                           127
после хорошего обеда. Потом он разворачивает газету и на­
чинает читать ее вслух. «Мама, кофе!» — кричит он, глядя
поверх одолженных очков в направлении кухни. Вилли чи­
тает газету до последней страницы, до объявлений, он чита­
ет, кто вступил в брак, кто умер. Он вспоминает, что знал их
еще до свадьбы. Вдруг, с повышенным вниманием он чуть
подается на стуле вперед и читает:
    — Курорт Треблинка! Посетите новый курортный центр
Треблинка! Расположен в прекрасном месте, густые леса,
свежий воздух, целебный климат. Специальное медицин­
ское обслуживание, диета, современно оборудованная боль­
ница для серьезных случаев. Зоопарк, капелла, концерты,
традиционные забеги и другие спортивные мероприятия!
Прямое железнодорожное сообщение, комфортабельные
комнаты по низким ценам и без курортной наценки.
    Я стою с краю полукруга, так что мне видны лица эсэсов­
цев. Некоторые хохочут, вроде Франца, во весь рот, но все-
таки натужно. Кюттнер беспокойно елозит на стуле, а
Ш тангль приподнимает брови с недоуменной усмешкой.
Ш епот Давида рядом со мной звучит, как заклинание:
    — Больше позора и унижения — до тех пор, пока нако­
нец уже никто не сможет это выносить.
    — Сортирные капо, на ринг! — Зепп-Хиртрайтер подска­
кивает со своего стула. Франц оборачивается в изумлении.
Кажется, его злит, что эта блестящая идея исходит не от не­
го. Но это выражение лица быстро улетучивается:
    — Да, да, сортирные капо!
    И вот они уже стаскивают с них кафтаны. У большого нет
кальсон, поэтому они закатывают ему брюки выше колен. У
маленького две пары кальсон, одна поверх другой, он выпя­
чивает тщедушную, искусанную насекомыми грудь, когда
они поднимают его руку для спортивного приветствия. Тем
временем Зепп приносит из эсэсовского барака две бутылки
содовой.
    — У нижнего сортира превосходство в весе!
    — Раунды по две минуты, как в сортире!
    Гонг! Первый раунд. Большой выдвигается на своих но­
гах-колоннах в середину ринга и делает руками в боксерских
перчатках приглашающее движение: ну, иди сюда, малыш.

                            128
 Маленький вздрагивает и тоже поднимает руки: если только
ты меня ударишь! Большой снова отвечает руками в огром­
 ных перчатках: ну, с чего я буду тебя бить? Эсэсовцы вска­
 кивают со своих стульев и кричат:
    — Давайте, начинайте!
    Капо нижнего туалета приоткрывает рот, его уши торчат
еще больше, чем обычно, он наклоняется: ну, бей. Капо
 верхнего туалета подпрыгивает, чтобы дотянуться до про­
тивника, но у него все равно не получается. Обеими руками
он лупит противника по животу. Большой приставляет к ли­
цу маленького перчатку и отталкивает его от себя. Тот отка­
тывается к веревкам. Гонг!
    Когда они дают маленькому пить, содовая, пенясь, выте­
кает у него через нос. Капелла играет туш — Треблинка во­
ет от восторга.
    Следующая идея Ляльки превзошла всё, что было до тех
пор.
    — Вы же все-таки мужики или нет? И несколько баб у нас
тут тоже есть. Свадьба! Мы организуем настоящую свадьбу.
Быстро, а то я сам выберу пару. Потом мы устроим, что вы
сможете побыть вместе. В задней части барака рядом с мас­
терской жестянщиков и кузней у нас будет особое помеще­
ние для всех молодоженов Треблинки. Как мы его назовем?
Ну, ясно — брачный барак!
    В следующее воскресенье маленькая свадебная процес­
сия вышагивает по дороге от жилых бараков к аппель-пла-
цу. Разумеется, это уборщик и стукач Хаскел и маленькая,
не то чтобы уродливая, но угрюмая Перл. Они никогда не
имели дела с трупами. У обоих всегда достаточно еды, а у Ха­
скела и выпивки. Наверное, он хорошо служит, раз ему раз­
решают допивать за господами.
    Но никакой помпы, никакой ритуальной церемонии, без
капеллы, без обязательного построения всего лагеря. Веро­
ятно, Штангль решил, что Франц после повышения, кото­
рое сделало его одновременно заместителем коменданта ла­
геря, то есть самого Штангля, перебарщивает со своими
идеями. Правда, он разрешил ему претворить эту идею в
жизнь, но без роскоши, без театрализованного оформления
и без участия других эсэсовцев.

                            129
9 - 5652
   Ж аркими вечерами, когда в бараке становится невы­
носимо душно, перед закатом и до отбоя на аппель-плаце
возникает что-то вроде карнавального гулянья за колючей
проволокой. Приходят женщины, некоторые стоят, другие
прогуливаются с мужчинами вокруг аппель-плаца, кто-то
сидит у задней стены барака. В углу около туалета, под ог­
ромным буком, который уцелел в Треблинке, а сейчас уси­
ливает приятность вечера, в маленькой группе о чем-то бол­
тают. Может быть, они выясняют, кто служил в армии и
умеет обращаться с ручными фанатами. Говорят, если нем­
цы победят, то устроят из Треблинки музей и будут водить
экскурсии. Вроде бы недавно Лялька уже высказывал такую
идею. Тогда они тем более будут нас холить и лелеять. Стро­
го говоря, у нас, у тех, кого они выбрали, самое страшное
уже позади. Вот так мы и будем жить — до конца. Нам они
сохранили жизнь — такую жизнь.

                     МАСКИРОВКА
Половина лагеря бродит с инфекцией и чахнет на глазах. Ро­
берт на соседних со мной нарах от слабости уже едва может
сидеть. У Руди температура вообще не прекращается. Толь­
ко мы двое, Карл и я, загорели на солнце и ветре, так что
нам стыдно, когда остальные нас видят. Мы даже умудри­
лись раздобыть себе летнюю одежду. Льняные брюки, лег­
кие куртки. Вокруг карманов, на заду, на ф уди, на обшла­
гах и на коленях они покрыты лоснящимися пятнами от
сала, водки, смолы и молодых сосновых веток. От двух раз­
ряженных блестящих щеголей из отдела готового платья
первого сорта в бригаде «маскировки» не осталось и следа.
   Всё произошло так же случайно и естественно, как и
большинство перестановок и перемещений последнего вре­
мени. Тем, кому мы не очень доверяем, мы говорим, что пе­
ревелись на эту тяжелую работу, чтобы не соприкасаться не­
посредственно со смертью, не вдыхать постоянно ее запах.
Тем же, к кому мы испытываем доверие, достаточно намек­
нуть, что Кляйнманн, бригадир «маскировки», и остальные
члены бригады захотели, чтобы мы были у них. Когда мы
уже проработали несколько дней вместе с бригадой за пре­

                            130
делами лагеря, Кляйнманн умело показал и представил нас
своему начальнику. Он дождался подходящего момента: ун-
тершарфюрер Зюдо, ростом с ребенка, но наделенный неве­
роятной физической силой и невиданной способностью по­
треблять спиртное в огромных количествах, докер из
Гамбурга, выпил в тот день столько, что казался себе в три
раза больше, благосклонно кивнул.
   «Маскировка» — единственная из обычных рабочих бри­
гад, у которой все еще достаточно собственной настоящей
работы. Длина внешних и внутренних заборов так велика,
что всегда находится, что подправить. А когда не находится,
то «маскировка» — самая подходящая бригада для работ в
лесу в окрестностях лагеря, для прореживания и рубки леса.
Несколько раз в день часть бригады, насчитывающей 25 че­
ловек, под присмотром охранников и коротышки Зюдо
должна выходить в лес, чтобы залезать на деревья, обламы­
вать ветки и в связках приносить их в лагерь к тому месту,
где в данный момент подправляют забор. Другая часть ук­
репляет столбы, подтягивает ослабевшую колючую прово­
локу и вплетает в нее сосновые ветки, чтобы залатать все до
единой дырочки в этой стене из густых зеленых ветвей. Мы
научились так носить два, а то и три ремня, чтобы каждый
сразу видел: мы из бригады «маскировки». В лесу мы обвя­
зываем этими ремнями отломанные ветки и прикрепляем
груз к плечам.
   Уже само соприкосновение с природой вне лагеря и ра­
бота вдоль ограждения превращают нас во что-то особенное.
Когда мы возвращаемся в лагерь, от нас пахнет лесом, к про­
потевшей одежде прилипли свежие зеленые иголки, а вече­
ром мы вытряхиваем их из ботинок на нары.
   У Карла и у меня на лицах царапины от лазания по дере­
вьям. После той практики, которую мы прошли в лагере, в
«маскировке» мы получаем высшее образование в науке спе­
куляции и контрабанды. Мы учимся прятать деньги где
только можно — приклеивать пластырем к подмышкам, за­
совывать в каблуки, в пояса. Нам везет: вчера мы рискнули
и положили деньги просто в брюки, а сегодня засунули по
золотой десятирублевой монете в рот. И как раз в этот день,
когда бригада выходила из лагеря, устроили выборочную

                            131
9‘
проверку. Ну что ж, Легашу-Кюттнеру следовало бы загля­
нуть Карлу и мне в желудки.
    Ворота открываются, и колонна с ремнями на плечах
марширует из лагеря. Теперь все зависит от того, не нападет
ли случайно на нашего «шефа» приступ трезвости. Все зна­
ют, что в этом случае никому нельзя взять в руки что-ни-
будь, кроме отломанных веток, никто и думать не смеет о
спекуляции. Но кажется, сегодня у Зюдо один из его боль­
ших дней. Он гонит нас через лес, в направлении Бялысто-
ка, параллельно тракту, который виден между деревьями.
    — «Треблинку» — запевай!
    Что, малыш хочет, чтобы мы пели? Ну что ж, этим он
привлечет к нам внимание спекулянтов. Адриан, у которого
плоскостопие, несмотря на строжайший запрет и горький
опыт, обменивается парой слов с вынырнувшим неподалеку
спекулянтом, одетым в лохмотья. Охранники замечают это
и так избивают Адриана, что от любого другого ничего бы не
осталось. Но это — Адриан, которого называют еще доктор
Адриан, и без него невозможно представить себе бригаду
менял и спекулянтов из «маскировки». Вчера вечером он по­
лучил от коротышки 25 ударов плеткой по спине и еще не­
сколько толстым концом плетки по лицу. Адриан молча
снес побои, а потом в лесу выменял у охранника пакет с
едой. Причем всех тех, кто помогал ему в этой спекуляции,
он виртуозно обманул. Заинтересованные лица, со своей
стороны, тайком его поколотили, но их потери были для них
гораздо болезненнее, чем для Адриана побои. Он бредет на
своих плоских ногах по песку, как на ластах, невосприимчи­
вый ко всем побоям, которые он притягивает, словно маг­
нит. Странно, но плетка на него не действует. Ни одной кап­
ли крови. Только один раз я видел, как он выплюнул
выбитый зуб.
   Маленький Адриан с несколько крупноватым курносым
носом выглядит не очень крепким, но его тело, кажется, со­
стоит только из переплетенных жил и мозолей. А самая
большая мозоль, наверно, у него на заднице. Он залезает на
вершину дерева с ловкостью, которую невозможно предпо­
ложить, глядя на его фигуру, и первым из всех нас наламы­
вает положенное количество веток. Но если подворачивает­

                            132
ся случай, ворует ветки у тех, кто еще наверху. «Что, это —
подлость? Ой, Кароль, Рихард, у нас дома считалось подло­
стью стибрить последнюю луковку с куском сухого хлеба, а
стянуть несколько веток...»
    Адриан, доктор спекулятивных наук, шлепает со своей
связкой на спине обратно в лагерь и думает. За тот кусок бе­
лого хлеба, колбасу, сало и бутылку водки, которые спрята­
ны у него под рубашкой и в штанине, он может получить
сегодня вечером в бараке максимум 30 «бумажек», то есть
долларов в банкнотах. Потому что сегодня вне лагеря рабо­
тала еще и бригада «дорожников», они носили камни. Их
сопровождал не очень строгий Зайдель и довольно хорошая
группа охранников, так что у них наверняка есть что про­
дать.
    А поделив всё на четыре порции и приложив водку к са­
мой маленькой, он сможет потребовать по 10 «бумажек» за
каждую порцию. Это получится уже 40 «бумажек». А сорок
«бумажек» ему, может быть, удастся обменять на 10 «желе­
зок». Десять «железок» — это, собственно, одна золотая деся­
тидолларовая монета, ее называют «маленькой кругленькой»,
это половина «большой кругленькой» — золотой 20-долларо­
вой монеты, самой ценной валюты на бирже Треблинки.
Кроме того, десять «бумажек» можно поменять, как мини­
мум, на «пять кабанчиков», проще говоря — на «пятак», зо­
лотую пятирублевую монету.
    Нет, Адриан принимает другое решение. Он лучше и
впрямь поделит всё на четыре части, кусок колбасы в каж­
дой будет не длиннее пальца, но сегодня вечером он продаст
только две порции. Одну за 10 «бумажек», а за вторую он по­
требует 5000 польских злотых, чтобы у него что-нибудь бы­
ло для следующей спекуляции с охранниками. Конечно, 5000
злотых — это довольно-таки большая и опасная выпуклость
под рубашкой, но ведь охранникам время от времени нуж­
ны злотые для прямых закупок. На доллары они не покупа­
ют, доллары они копят. Уже бывало, что охранники чаще
спрашивали злотые, чем доллары, — и ой-ой-ой, как же тог­
да за полдня, с обеда до вечера, вырастал злотый по сравне­
нию с долларом! А еще две порции Адриан сегодня прода­
вать не станет, нет, он их спрячет на нарах до завтра. Вдруг

                            133
завтра «маскировка» не выйдет из лагеря или у «коротышки-
начальника» будет ежеквартальный приступ трезвости, из-за
чего выменять что-нибудь станет вообще невозможно. Тог­
да цены в бараке подскочат, они вырастут между вечерней
перекличкой и приказом идти спать. Самые лучшие гешеф­
ты совершаются незадолго до отбоя... А если завтра Адриан
закончит день в «лазарете» или вроде того? — Что ж, это и
есть риск предпринимателя.
    —    Ой-ой-ой, Мадагаскар... — охрипшим слабым голосом
Адриан затягивает тоскливую мелодию. На лице появляется
горькая усмешка, которая так же неотъемлема от идиша, как
маска от театра. Они обещали нам вместо эрец, земли обе­
тованной, далекий большой остров. Там вместо пожаров
при пофомах только жар солнца. Туда они обещали отвезти
нас всех, и там мы сможем построить свой дом...
    Всё получается не так: и с Мадагаскаром, и с гешефтом
Адриана. Ночью кто-то украл у него продукты. Адриан про­
клинает всех, кто еще дышит в Треблинке, и подозревает
старого Ицрока, который спит с ним рядом и тоже работает
в «маскировке».
    Ни Адриан, ни старый Ицрок, чье лицо похоже на кусок
сырого мяса — такое же красное и буфистое, по-настояще­
му не верят, что в ближайшие дни в бригаде «маскировки»
будет введен строгий режим, о котором так много болтают.
    Но потом и на самом деле начинается. «Маскировку» де­
лят на четыре фуппы по шесть человек. Каждая ф уппа вы­
бирает старшего. Как только бригада выходит из лагеря,
старшие собирают со своих людей примерно одинаковую
сумму. Четверо старших потом отдают все деньги долговязо­
му Кубе, который один имеет право вести дела с охранника­
ми, передавать им деньги и получать от них товар. Никто не
годится для этого лучше, чем Куба; он умеет так иф ать сво­
им мягким голосом, производящим впечатление полной не­
заинтересованности, своим красноватым лицом и светлыми
бровями, что всегда находит верный тон. Как только он не­
заметно принял выменянный товар, его задача выполнена, и
на передний план снова выступают четверо старших. Осталь­
ные продолжают работать, обеспечивая прикрытие. Вначале
выделяют долю Кляйнманна, бригадира. Все остальное де­

                          134
лится на четыре равные части. Потом каждый старший от­
правляется к своей группе, где он так же незаметно делит ос­
тавшуюся четверть на шесть порций.
    В первый день введения жесткого режима в бригаде «ма­
скировки» все было ужасно. Охранники в ярости били всех
подряд, потому что никто не давал более высокой цены.
Только долговязый Куба предлагает своим тоненьким слад­
коватым голосом десять долларов и говорит, что больше ни
у кого ничего нет. Адриан и старый Ицрок получают двой­
ную порцию побоев. Оружейными прикладами, плетками,
бревнами — от охранников, рабочими ремнями — от това­
рищей.
    В следующие несколько дней охранники пытаются взять
«маскировку» измором и набивают себе животы на глазах у
всех салом, ветчиной, колбасой. Потом проходят еще два-
три голодных дня, пока наконец толстый, всегда потный ох­
ранник спрашивает, как только мы вышли из лагеря, слов­
но ничего и не произошло:
    — Ну, у кого есть гроши?
    И тут отвечает Адриан, так, будто он дает самому себе
торжественное обещание:
    — У кого же еще, пане, господин охранник, — у длинно­
го Кубы, как всегда, господин охранник, у длинного Кубы,
как и было...
    Как обстоит дело с бригадиром Кляйнманном? В отно­
шении него Треблинка тоже продемонстрировала свою спо­
собность к абсурдным противоречиям. Бригадиром очерст­
вевших, тертых типов, менял и спекулянтов, проносящих
контрабанду то в целях наживы, а то в целях благотворитель­
ности, стал человек, с уст которого прежде не срывалось ни
одного грубого слова. Плетка запутывается у него между
ног, мешает ему ходить, он смущенно перекладывает ее в
другую руку. В школе он был приличным благовоспитанным
мальчиком, всегда получал хорошие отметки, причем никто
не считал его зубрилой и подлизой. В гражданской жизни он
был, вероятно, надежным, ответственным чиновником и от­
цом добропорядочного буржуазного семейства. Он жил с
женой и ребенком где-то в восточной части Германии, отку­
да нацисты выслали его как польского еврея еще до начала

                            135
войны. Здесь в Треблинке эсэсовцы питают к нему своего
рода уважение, дельцы и пройдохи из бригады «маскиров­
ки» просят у него совета и всегда выделяют ему часть при­
обретенного спекуляциями товара. Своим авторитетом он
обязан естественному и вежливому тону, которым он разго­
варивает с различными типами из «маскировки» и с грубым
коротышкой-эсэсовцем. И этот свирепый коротышка полу­
чает своеобразное удовольствие от общения со слегка пол­
новатым любезным господином с круглой головой и круг­
лыми очками.
   В последнее время случается, что наш маленький началь­
ник пропускает утреннюю перекличку. Кажется, его алко­
гольные эксцессы затягиваются до глубокой ночи. Когда од­
нажды после утреннего построения бригада «маскировки»
снова остается в строю и ждет своего начальника, Кюттнер,
который с журналом и карандашом в руке контролирует от­
правку бригад на работу, только выдавливает из себя:
   — Унтершарфюрера Зюдо снова нет...
   По всей видимости, эсэсовцы не знают, что делать. Зю­
до слишком много известно о нечистых гешефтах. Вероят­
но, они ждут, что он умрет сам или что подвернется удоб­
ный случай откомандировать его, как они уже делали с
некоторыми другими, например, когда он уйдет в отпуск.
   Кюттнер посылает «маскировку» без начальника, только
с охранниками, на восстановительные работы с внутренней
стороны забора, на насыпь железной дороги напротив плат­
формы. Мы должны проверить, где ослабла колючая прово­
лока и в заборе образовались просветы. Примерно через
полчаса мы видим Зюдо, он приближается к нам в сопро­
вождении Бёлитца.
   — Вы, вонючая банда, моя золотая маскировка... — уже
по первым словам мы понимаем, что коротышка сегодня в
самом прекрасном состоянии похмелья, когда ему на всё на­
плевать, когда он выше всего. Он сваливается с платформы
на рельсы, но туг же поднимается. Это кажется почти есте­
ственным, он — такой, что и не может упасть надолго, — ко­
ротенький, приземистый, вроде ваньки-встаньки.
   Бёлитцу, который спрыгнул вслед за ним, он заявляет,
что больше в нем не нуждается, что тот может катиться ко

                           136
всем чертям. И вообще, он не нуждается в том, чтобы какой-
то гауптшарфюрер или другой наблюдатель ходил за ним. В
подтверждение он дружески притягивает Бёлитца, которому
он чуть выше пояса, к себе и демонстрирует ему свою силу.
Он хватает его за пояс, поднимает одной рукой вверх — и ак­
куратно ставит снова на ноги.
    Потом он обнаруживает нашу группу на насыпи, и у не­
го тоскливо вырывается:
    — Вы, собаки, вы, банда оберспекулянтов, вы еще ниче­
го не сделали, а уже... — Он вытаскивает свои карманные ча­
сы и некоторое время таращится на них. — Генри-их, поди-
ка сюда, — зовет он Кляйнманна. Проходит некоторое
время. Коротышка склоняет голову на грудь Кляйнманна и
застывает. Охранники наверху, на насыпи, смеются и кри­
чат, чтобы проверить, насколько крепко спит шеф.
    На нижнем конце вокзальной площади мелькает высокая
фуражка Кюттнера, Кляйнманн сразу же замечает это.
    — Господин унтершарфюрер, господин начальник. —
Кляйнманн делает шаг назад. Зюдо покачнулся, но опять ус­
тоял.
    — Генри-их, и из-за него ты меня разбудил? Карл, Ри­
хард! Сюда! Вы двое — настоящие ребята, вот скажите мне,
кто виноват в этой войне? — Он продолжает, не дожидаясь
ответа: — Ну, так я вам скажу. Виноваты не вы, а англий­
ские евреи, а их мы еще всех сюда загоним. Да-а, они все бу­
дут в Треблинке. — Он поворачивается к нам спиной и ши­
роко разводит руки. — Здесь всё будет приготовлено... Это
будет настоящий вокзал. Везде будут надписи... Там, на ба­
раке, будут большие часы... Люди из бригады «синих» полу­
чат формы железнодорожников. Их капо — красную фураж­
ку начальника вокзала... И вообще, за работу, собаки! — Он
начал кричать, но тут же опять впал в дружелюбный тон: —
Генри-их, сегодня работаем только до обеда — сегодня вос­
кресенье, и мы работаем до половины двенадцатого, но —
как черти! Адриан, пила должна раскали-иться от работы! А
в половину двенадцатого — шабаш. Мы все сядем и будем
петь духовные песни.
    Несколько дней тому назад они постепенно, маленькими
партиями, привезли в Треблинку примерно три тысячи че­

                            137
ловек. Может быть, они ликвидировали или сократили ка­
кой-то маленький штрафной лагерь. А может быть, отряды
полевой жандармерии провели в лесу зачистку и доставили
всех, кто попался им в руки, в Треблинку, на сжигание — ис­
тощенных людей в полосатых одеждах, слишком смелых
спекулянтов, а под конец, в нескольких вагонах — цыган.
По обветшавшим лохмотьям, которые сжигали на вновь раз­
веденных кострах в «лазарете», мы поняли, что это были лю­
ди разного происхождения и разных национальностей. М о­
жет быть, это означает новый этап в исторической роли
Треблинки? Разве всё не подготовлено и не обустроено для
новых поступлений? Что, если они и в самом деле выиграют
войну или она просто никогда не закончится? Треблинка так
и будет ф ункционировать на окраине цивилизации как
предприятие для сжигания всего ненужного? Но тогда поче­
му они так безучастно бродят по лагерю и все время бормо­
чут себе под нос: «Всё — дерьмо, всё — дерьмо»?
    Еще несколько дней, а потом мы сделаем то, чего ждет от
нас мир. В темноте жилого барака я вижу светло-голубые
глаза Давида и скрюченные пальцы его поднятой руки. Ког­
да я шел к нашим нарам, я слышал шепот:
   — Можно получить кусок колбасы, две булочки и бутыл­
ку водки — они хотят десять бумажек. Мойша, давай попо­
лам, входи в долю, но только быстро, а то упустим.
   У нас на нарах выступает Руди Масарек:
   — Всего нас сейчас человек семьсот. На той стороне чуть
больше двухсот, и здесь, в первом лагере, не полные пять со­
тен. А знаете, сколько из пятисот умеют еще со времени
службы в армии обращаться с оружием? Мы подсчитали,
получилось немногим больше сорока.
   — Ты сказал, два маленьких ящика с ручными граната­
ми, примерно шесть автоматов и один пистолет для Курлан-
да? Я думаю, этого едва хватит на пять минут.
   — Стоп, стоп. — Штанда Лихтблау, зашедший к нам на
нары в гости, останавливает Ганса. — А на что бензин, це­
лая цистерна и бензоколонка? Одной тряпки, если ее облить
бензином и поджечь, да нескольких продырявленных ка­
нистр — при такой погоде этого хватит на пол-Треблинки.
Жаль, что я уже не увижу, как она будет гореть. От гаража до

                            138
бензоколонки не больше пятидесяти метров. Я должен о них
заботиться, сказал мой добрейший начальник. Ну, так я о
них и позабочусь. Это будет мое сольное выступление — ог­
ромный факел в память о моей жене и моей дочери... — У
Штанды моравско-остравская манера рубить слова. При
этом видны его крупные сильные зубы. Не поймешь, не то
он улыбается, не то собирается во что-то вцепиться зубами.
   Так случилось, что в те дни бригада, которая заботится
о чистоте во всем лагере и особенно о безупречном состоя­
нии всех новых сооружений, снова работала совсем рядом
с валом.
   — Ну-ну, вшистко ту спшонтач — всё тут вычистить, вы,
сукины дети! Приготовьтесь — зайд берайт! Пшиячеле, гаве-
рим, друзья! В следующий понедельник! Иди сюда с грабля­
ми! Начнется в четыре вечера! Всё тут вычистить и выров­
нять! Сигнал — ручная граната! Прендшей — быстрее с
носилками! Всё поджечь! — Бригадир уборщиков кричит на
идише и на польском. Если из второго лагеря слышно: «Вы­
ковыривай кости», то и они должны услышать нас через вал.
Наконец с той стороны приходит ответ:
   — Поняли!
   Со связками веток на спинах в лагерь возвращается бри­
гада «маскировки». Чем ближе мы подходим, тем больше
зловонное дыхание лагеря вытесняет смолистый аромат ве­
ток. Когда колонна, спотыкаясь, спускается к рельсам, мы
слышим доносящиеся из лагеря крики и выстрелы. Мы не­
заметно закапываем то, что предназначалось для наших, в
песок. Когда мы проходим мимо ворот во второй лагерь, всё
уже тихо. По дороге мы узнаём, что случилось. Они расстре­
ляли всю бригаду лесорубов за спекуляции с украинцами.
Интересно, Кюттнер только сейчас обнаружил, что украин­
цы носят в чайниках вовсе не воду, или он что-то чует?
   Ворота во второй лагерь наполовину приоткрываются.
Эсэсовцы приказывают нам занести туда связки. И вот я пе­
ресекаю границу жуткой мастерской смерти. Если мне суж­
дено остаться здесь, то только до послезавтра. Перед нами
появляется группа людей, и я вижу Цело. Он загорел, поху­
дел, но все еще статен. Все здесь одеты в лохмотья. Цело
молча улыбается мне. За ним видно каменное здание с ост­

                           139
роконечной крышей. Это, видимо, вход в газовые камеры.
Так, значит, «труба» заканчивается не прямо у входа, а не
доходя до него. Мне кажется, что позади здания я вижу рель­
сы. Это и есть решетка, на которой сжигают мертвых? Доро­
га ко входу в здание идет слегка в гору. Песчаная почва хо­
рошо утрамбована. По обеим сторонам — деревья, словно
это — аллея. Повсюду зеленые газоны, клумбы, обложенные
разноцветными камнями, и песчаные тропинки, пепельно-
серые и желтые. Тут появляется еще одно знакомое лицо:
Адаш, бывший бригадир из «барака А», кричит Цело и ос­
тальным несколько слов на идише, так чтобы мы все могли
его понять:
   — Чего вы ждете, всё ведь готово или еще нет?

                  2 АВГУСТА 1943 ГОДА
В воскресенье, когда после обеда нет работы, мы выносим
одеяла на аппель-плац, чтобы немножко полежать на сол­
нышке. До сих пор ничего подобного не было. Кто-то по­
пробовал, и вот уже на всем аппель-плаце лежат люди.
    — Как ты думаешь, может, нам вытрясти одеяла?
    — Ты что, рехнулся, приятель? На одну ночь? Давай ло­
жись и отдыхай.
    — Ну, после завтрашнего дня у нас будет достаточно вре­
мени, чтобы лежать и отдыхать.
    — Вообще-то нам следовало бы сегодня подвести баланс.
Сколько всего людей здесь убили?
   — Секундочку. Когда мы приехали, они уже уничтожили
двести, может быть, даже триста тысяч. В первые месяцы
темп был высоким: в один день «обрабатывали» десять тысяч,
на следующий — пять, потом — пятнадцать.
   — И как долго продолжался этот темп?
   — Мы приехали десятого октября. Во второй половине де­
кабря поток эшелонов прекратился. Потом в январе прибы­
ли завшивевшие эшелоны из Гродно, Бялыстока, а в марте —
роскошные с Балкан. За ними — эшелоны после восстания в
Варшавском гетто, а под конец — остатки из каких-то других
лагерей, в основном бродяги и цыгане.
   — Это тысяч шестьсот...

                            140
    — Теперь добавь двести—триста тысяч до нас, вместе по­
лучается больше восьмисот.
    — Я думаю, больше. Не забудь, иногда они привозили в
одной партии и по тысяче, а то и больше.
    Карл, который до сих пор лежал на животе, переворачи­
вается и оглядывает весь аппель-плац, пеструю смесь гряз­
ных одеял, полуголых тел и бритых голов:
    — Значит, это всё, что осталось от миллиона человек.
    После утренней переклички Кюттнер посылает бригаду
«маскировки» на дровяной плац. Мы должны работать там
вместо колонны лесорубов. Сюда пригоняют еще людей.
Среди них и Роберт. Вдоль забора, как всегда, патрулируют
охранники с автоматами через плечо. Иногда они громко пе­
реговариваются с охранниками на сторожевой вышке на на­
шем конце лагеря. Время от времени какой-нибудь эсэсовец
обходит дровяной плац, кажется, для того только, чтобы вы­
полнить приказ Легавого, отданный после инцидента с лесо­
рубами. Многие из эсэсовцев сейчас в отпуске. К тому же
очень жарко. Почва, газоны и деревья высохли, даже утро не
приносит прохлады. К середине дня жара растет, и лагерь по­
гружается в вялую истому. Но под ней кроется взволнован­
ное напряжение.
   Спереди, от дороги, идущей вдоль эсэсовского барака,
слышно отдаленное тарахтенье. Приезжает подвода, запря­
женная лошадью, чтобы вывезти мусор после уборки, и сра­
зу же наша пила застревает в бревне. Теперь телега стоит пе­
ред входом, непосредственно у склада боеприпасов. Они
грузят «мусор», на этот раз вместе с взрывателями.
   — Люди, я вас прошу, делайте что-нибудь, тащите что-ни-
будь, пилите, нельзя, чтобы вы просто так стояли! — Кляйн-
манн взволнованно ходит среди нас взад и вперед и заставля­
ет всех работать, так что мы не можем заметить, когда
подвода трогается с места.
   Через какое-то время до нас доходит известие, что гнез­
дышко уже опустело. Наш связной — Люблинк, который
работает где-то на пересечении между «гетто», эсэсовским
бараком и украинскими бараками. Сообщения и распоря­
жения получает тот из нас, кого посылает Кляйнманн, яко­
бы в туалет.

                            141
    Толкотня у кухни в обеденный перерыв не такая боль­
шая, как обычно. Пока стою в очереди, я вижу, что некото­
рые пожимают друг другу руки. Перед моими глазами встает
картина: на Йом Кипур в городке, где жили мои родители,
евреи пожимают друг другу руки и желают счастья... Они
приехали отовсюду, из окрестных деревень, издалека, и со­
брались вместе на большой праздник — день примирения.
    Несмотря на жару, мы идем со своими мисками в барак,
на нары. Мы хотим повидать Руди и поговорить с ним.
    — Два ящика уже распределены... Это тридцать штук... В
мастерских... Там, в нижнем туалете... У меня на голубятне,
что сказал бы об этом Лялька-Франц... Еще пять караби­
нов... Да, только пять... У Курланда наверху есть пистолет...
И еще бутылки с бензином. — Руди уже не в состоянии го­
ворить связными предложениями. Да и никто из нас то­
же. — Ребята... если кто-нибудь из вас... скажите тем, до­
ма... — Руди берет нас, одного за другим, за руку, но Ганс
отмахивается:
    — Подожди до вечера, пока всё снова не отменят...
    Внизу появляется худое лицо Давида. Он пришел, чтобы
попрощаться. С нар напротив слышен напевный, ритмиче­
ский, монотонный голос, перекрывающий шум барака. Да­
вид хватает меня за руку: слышишь? Это — псалом царя Да­
вида: «Если я пойду и долиною смертной тени, не боюсь зла,
потому что Ты со мной»...
    Роберт, уставший, сидит на своих одеялах. Опершись
локтями о колени, он крутит головой в разные стороны, что­
бы видеть всё происходящее в бараке.
    «Один есть дом у нас — Треблинка...» Колонны марши­
руют после дневного построения и поют песню о Треблин­
ке. Кляйнманн использует начало работы для сообщений,
которые со стороны кажутся распоряжениями:
    — Начало ровно в четыре часа. Мы должны позаботить­
ся об охраннике около нас, о том, который у забора, и о том,
что у ворот; и, само собой разумеется, о любом эсэсовце, ко­
торый будет в это время находиться здесь. Карабины и всё,
что стреляет, сразу же отдавать Йосику и Герцлю, они уме­
ют с этим обращаться, они служили. Другого оружия, кроме
того, что мы отнимем у них, у нас нет. Может быть, мы по­

                             142
лучим еще бутылку бензина сюда, на дровяной плац. Нуж­
но поджечь сразу всё. Мы должны взять на себя этоу сторо­
ну украинского барака. — Кляйнманн смотрит в направле­
нии сторожевой вышки по ту сторону забора. — Ну, оттуда
до нас довольно большое расстояние, но и его нельзя пол­
ностью упускать из виду.
    Бригада «маскировки» начинает работу на дровяном пла­
цу, мы ломаем ветки, рубим бревна и очищаем их от коры.
Карл и я снова беремся за пилу. Единственным начальни­
ком на плацу остается Сухомел. В совершенно белой летней
форме он катается по плацу на велосипеде. На небе ни об­
лачка, куда ни глянь, везде сияющая синева неба, солнце па­
лит безжалостно, так что всё на земле затихает и с трудом
дышит.
    — Кляйнманн, который час?
    — Скоро два.
    — А твои часы не врут?
   Далеко впереди, там, где дорога ответвляется в направле­
нии комендатуры, Люблинк подает знак поднятой рукой,
при этом он делает вид, что вытирает рукавом пот с лица.
Кляйнманн незаметно идет в сторону Люблинка и потом
возвращается немного быстрее, но все еще контролируя се­
бя, чтобы не привлечь к себе внимания:
   — Слушайте внимательно. Всё начнется, как только они
захотят отвести хоть кого-то в «лазарет» или еще как-то
убить. Отныне ни один из нас не должен так умереть.
   Это означает, что и бутылки с бензином уже распределе­
ны. Интересно, сколько их спрятал Давид Брат наверху в
«бараке А»? Он и еще пять-шесть человек остались там для
уборки. У нас здесь до сих пор нет ни одной бутылки. По
другую сторону украинского барака «картофельная бригада»
закопала вместо картофеля несколько бутылок, распределив
их по всей площади поля. А бутылок здесь всегда было очень
много. Хуже обстоит дело с бумагой и спичками, они неиз­
менно были в Треблинке дефицитом.
   — Ты, — Кляйнманн обращается ко мне, — сейчас пой­
дешь наверх к бараку с досками и другим материалом. Сде­
лай вид, что ищешь там еще одну пилу, а по дороге скажи
Люблинку, что здесь всё в порядке.

                            143
    Я иду по дорожке вдоль украинского барака, потом ми­
 мо «зооуголка». Оттуда мне машет Беда. Именно он навел
такую красоту в зоопарке. Вокруг разбил маленький сад. Д о­
 рожки посыпал мелким, просеянным желтым песком, а не
 пепельно-серым. Крышу и столбы Беда обшил берестой.
 Вокруг всего сада он сделал такую же изгородь, а газон об­
ложил разноцветными камнями. Ему всего восемнадцать.
 Он жил где-то в деревне под Прагой и учился на садовника.
 Его мать держала деревенский магазинчик. Отца у него не
было. Когда мы приехали, мы вместе выходили из поезда и
 помогали друг другу нести багаж на плац для раздевания —
он, я и его маменька, мама.
    Мне достаточно кивнуть Люблинку головой, чтобы он по­
нял, что у нас всё в порядке. Из голубятен на развилке доро­
жек от «зооуголка» в «гетто» и в эсэсовские бараки Руди уже
должен был все вынести. Наверное, гранаты сейчас у него.
    — Ой, ой, куда ты идешь, чего ты хочешь? — спрашива­
ет меня Митек, когда я хочу пройти мимо входа на аппель-
плац дальше наверх.
    — Сказать, что у нас всё в порядке, а еще мне надо на
плац-раздевалку.
    — А, зо — а, вот как, — он показывает жестом себе за
спину. — В сортир сейчас никому нельзя. Там готовят еще
парочку подарков к Симхат Торе — к празднику Торы.
    Я выхожу на пустынную вокзальную площадь. Неожи­
данно, на слепящем солнце, меня снова охватывает это
странное чувство. Мне кажется, что я смотрю на происходя­
щее откуда-то сверху, словно я к этому не имею никакого
отношения; я — удивленный, завороженный зритель.
    Это совсем другая площадь, чем была десять месяцев то­
му назад. Черная надпись на большой белой доске сообщают
прибывающим, что это место называется «Треблинка-Обер-
майдан». Под ней прикреплены таблички поменьше с указа­
телями: «К поездам на Бялысток и Волковыск», «В душ». Еще
несколько табличек с надписями находятся над слепыми ок­
нами «барака А», по эту сторону перрона: «Выдача билетов»,
«Справочная». Наверху, на фронтоне светится огромный бе­
лый циферблат. Его стрелки всегда показывают шесть часов.
Перед входом на плац для раздевания на задней стене гара­

                            144
г


    жа — ложная дверь с надписью «Дорожный мастер». Бесцвет­
    ное покрытие дощатой стены «барака Б» блестит на солнце.
    На стене выделяется надпись «Отправка грузов». Тонкая по­
    лоска газона вдоль барака должна действовать умиротворяю­
    ще и успокаивающе. Сочная темная зелень забора кажется
    еще ярче по сравнению со светлой, пастельной зеленью по­
    крытой травой насыпи. Над блестящими от постоянного ис­
    пользования рельсами сияет выкрашенная в белый цвет по­
    перечная балка. Перрон и весь «вокзал» покрыты черным
    шлаком. Вся Треблинка представляет собой дикую смесь
    форм и цветов. Над главными воротами висит вырезанный из
    дерева земной шар с розой ветров. Две изломанные руничес­
    кие буквы SS разрезают его надвое. Караульная украшена ху­
    дожественной резьбой по дереву. Они отобрали из эшелонов
    резчиков и отняли у них все, оставили им только их ремесло,
    их искусство.
       А уж как всё выглядит вокруг резиденции коменданта!
    Серый цвет мощеных дорожек вокруг комендатуры оттеня­
    ется матовой белизной покрытых известью бордюров. Вдоль
    ярко-желтых, посыпанных песком боковых дорожек и тро­
    пинок выложены клумбы из разноцветных камней — как в
    калейдоскопе. На каждом углу — указатели, а под ними —
    вырезанные по дереву изображения. Под надписью «К гет­
    то» можно видеть согбенную фигуру еврея с узлом на спине.
    Около главной дороги вырезаны фигуры двух эсэсовцев, а
    надпись сообщает, что бульвар Треблинки назван в честь
    старейшего члена местной зондеркоманды СС: улица Карла
    Зайделя. Следующий указатель показывает путь к баракам
    украинских охранников, к «казарме имени Макса Биалы».
        Проходя мимо, я осторожно бросаю взгляд в сторону га­
    ража.
       — Штанда?
       Он выходит из глубины гаража на свет и вытирает пере­
    мазанные маслом руки тряпкой.
       — Всё в порядке.
       К двери гаража он выкатил и подпер камнем медную
    бочку и еще несколько канистр. Их нужно просто открыть и
    опрокинуть, чтобы бензин вытек на пятидесятиметровую,
    покрытую шлаком дорожку, идущую под уклон к цистерне

                                145
    10 - 5652
с бензином. А оттуда меньше двадцати метров до следующе­
го эсэсовского барака.
    Вернувшись, я докладываю обо всем Кляйнманну, и мы
с Карлом снова начинаем пилить.
    — Кляйнманн, сколько?
    — Скоро три: два часа пятьдесят семь минут. Осторожно,
Легавый сегодня снова буйный. Одного он избил, номер дру­
гого записал. Это означает двадцать пять ударов на вечерней
перекличке.
   — Ох, боюсь, не получит он свои двадцать пять.
    К дровяному плацу примыкает газон, огороженный толь­
ко проволочной сеткой. Там отбеливают на солнце и сушат
белье эсэсовцев и охранников. Как раз в этот момент появ­
ляются три девушки с корзинами и собирают сухое белье.
Они тянутся к веревкам. Я еще по дому помню такие сцены,
когда женщины в легких кофточках без рукавов тянулись к
прищепкам и юбки у них приподнимались.
   Я гляжу на сторожевую вышку.
   — Слушай, Кляйнманн, а что со сторожевой вышкой?
Кто ей займется?
   — Не мы. И похоже, вообще никто. Но это же полная
чушь. Вышка стоит так, что оттуда можно стрелять в тех, кто
попытается бежать. Просто всё должно произойти необы­
чайно быстро...
   — Сколько еще?
   — Двенадцать минут.
   — Гм, скоро конец работы.
   Сухомел делает на своем велосипеде несколько кругов
около нашей группы. Потом едет вдоль забора, куда-то к
главной дороге.
   — Поехал на полдник, пить кофе. — Йосик глядит ему
вслед. — Мог бы и здесь остаться еще немного.
   — Пять минут. Так, схожу-ка еще раз туда. — Кляйнманн
исчезает.
   Кто-то петляет между деревьями, и тут же к нам подбе­
гает Кляйнманн:
   — Легавый кого-то схватил... Сейчас его, наверное, ведут
в «лазарет»... Перед этим Куба, староста барака, что-то ему
докладывал. — Все останавливаются и замолкают. Бригадир

                            146
г



    Кляйнманн пальцами обеих рук трет глаза под очками, что­
    бы стереть пот, потом смотрит на часы. — Без двух минут
    четыре...
        Второе августа 1943 года.
        Впереди, где-то около нашего барака, слышен выстрел.
    Затем — тишина. Потом взрывается первая ручная граната,
    сразу за ней — вторая... Я вижу, как на мощеной дороге взры­
    вается третья.
        Охранника за нами больше не видно, да и тот, что у во­
    рот, исчез. Йосик и Герцль поднимают свои карабины:
        — Революция! Конец войне! — Вторая часть лозунга, на­
    верное, сбила охранников с толку.
        — Ура! — Вначале раздаются одиночные, судорожные
    крики, у меня перехватывает горло и грудь, прежде чем я мо­
    гу произнести: — Ура! — Крики становятся громче, они зву­
    чат над всей Треблинкой. Что-то пролетает у меня над голо­
    вой и взрывается перед украинскими бараками. Сухие ветки
    и сосновые лапы загораются моментально. Повсюду полы­
    хает огонь. Ворота во второй лагерь широко открыты, за ни­
    ми на коленях фигура с карабином, судя по круглой обри­
    той голове, это может быть Цело.
        — Легавый получил свое, — слышу я.
        Между деревьями в направлении от эсэсовского барака
    появляется фигура без кителя, только в белой рубашке, и сра­
    зу же снова исчезает за взрывами гранат. Вздымается еще не­
    сколько языков пламени, украинские бараки тоже загорают­
    ся. Вдруг Роберт с распростертыми руками падает на кучу
    отрубленных ветвей, как дети падают в сено, и остается ле­
    жать без движения. Дальше всех впереди Саул. Слева, немно­
    го обгоняя меня, бежит Карл с поднятой лопатой, останавли­
    вается — по какой-то причине всё застопорилось. За деревом,
    недалеко от барака, я вижу Рогозу, старшего охранника, стре­
    ляющего в направлении дровяного плаца. Что мне, собствен­
    но говоря, делать, у меня в руке только топор?
        Спереди, от развилки дорог перед эсэсовским бараком,
    раздается длинная очередь. «Кто успел раньше, Руди или
    они!* Короткое шипение, а потом — взрыв, который ослеп­
    ляет меня, все подо мной вздрагивает, сосна перед кухней
    охвачена огнем до самой верхушки, пламя по краям черное.

                                147
    ю*
Я слышу шипение, не очень громкое, но долгое. Повсюду
огонь — значит, все-таки Штанда Лихтблау...
    Мы пригибаемся и как-то добираемся до плаца перед
украинскими бараками, нас немного: Йосик беспомощно
держит в руках карабин без патронов, Герцля я больше не
вижу.
    Вдоль бараков бежит Люблинк, в руках у него что-то вро­
де прута, он гонит перед собой, словно стадо гусей, людей,
показывает на задние ворота:
    — Теперь прочь отсюда, все прочь — в лес! — Ворота ло­
мают, мы выбегаем из лагеря и бежим по овощному полю.
    — Карл! — Мы бежим рядом и оба смеемся, как безум­
ные. Я кричу и сам слышу свой бешеный крик. Вскарабки­
ваюсь на кучу навоза, наваленную у забора, и прыгаю на
другую сторону. У меня под ногами несколько раз что-то
шипит. Ты, дурак, надо в укрытие, с обеих сторон со свис­
том летят пули, стреляют с вышек, до которых никто не до­
брался. Над высохшим овощным полем поднимаются ф он­
танчики пыли.
    Неожиданно перед нами появляется колючая проволока,
натянутая перед «ежами» — противотанковыми заграждени­
ями. Там уже лежит много людей, они скатываются вниз,
назад, и стонут. Надо очень медленно ставить ноги, как буд­
то идешь по канату, а теперь — гоп. Карл перепрыгнул пе­
редо мной. Мы снова бежим.
    — Куда теперь?
    — Те, что справа, побежали в лес!
    — Нет, лучше налево, в болота, туда, где торфяник!
    Нас всего трое. Впереди бежит черноволосый Шлёма,
тоже из «маскировки». Перед нами возникает озерцо — мы
прыгаем через частый кустарник на берегу прямо в воду и
вскоре достигаем середины озера. Шлёма впереди, он уже
приближается к берегу, когда там появляется фигура в чер­
ной форме охранника. Выстрел, крик. Я ныряю, не то плы­
ву, не то ползу по илистому дну обратно к тому берегу, от­
куда мы прыгнули в воду. Там густые заросли, ветви
выступают далеко над водой. Вода надо мной и вокруг ме­
ня кипит и пузырится от пуль. Натолкнувшись на берег, я
быстро набираю воздуху и сразу же опять ныряю. Кто-то

                            148
крепко вцепляется в меня: Карл хочет убедиться, что я в
порядке.
    Через несколько минут тишины я рискую высунуть голо­
ву из воды — до того я лишь успел сделать несколько быст­
рых вдохов. Карл тоже осматривается. Мы полностью скры­
ты в полутьме, за плотной завесой ивовых ветвей. У нас за
спиной илистый берег, высокий и мягкий, так что мы мо­
жем устроиться сидя.
    —     Я уже думал, что он и в нас попал. — Мы объясняем­
ся скорее взглядами, чем словами. — Теперь надо продер­
жаться здесь, пока совсем не стемнеет.
    Мы сидим в воде, только нос и рот над водой, и осторож­
но пальцами выкапываем ямку в берегу позади нас. Даже са­
мой маленькой волны не должно быть видно из-за свисаю­
щих ивовых ветвей.
    Издалека, со стороны Треблинки, слышен шум от дозор­
ной машины, иногда — выстрелы. Вода теплая, дома сказа­
ли бы, «как парное молоко». Мы выбрали подходящее вре­
мя для купания. Сквозь ветви просвечивает солнце, над
водой грациозно скользит стрекоза.
    С шоссе, со стороны М алкини, доносится гудение, по­
том — сверху, словно мотор завис прямо над нами. Разведы­
вательный самолет? Окрестность наполняется голосами,
криками, восклицаниями, слышны выстрелы. Сквозь голо­
са пробивается собачий лай. Голоса и лай приближаются —
все ближе и ближе. Сейчас, сейчас они будут здесь, точно над
нами. Нет, прошли мимо, удаляются. Тишина. Снова шум,
теперь на противоположном берегу, какая-то машина. Судя
по звукам, они грузят расстрелянных.
    Солнце опускается к горизонту, мы слышим только ти­
хий шорох насекомых. Жужжание усиливается, когда угаса­
ют последние лучи. Комары и мошки садятся на наши ли­
ца. Чем чаше мы опускаем головы в воду, тем большее их
количество кидается на нас. Кожа на лбу набухает, кажет­
ся, она вот-вот лопнет, вокруг глаз, на щеках я чувствую
укусы... Вода становится холоднее, да нет, она такая же теп­
лая, просто мы уже шесть часов в воде. Мы уже не дрожим,
мы трясемся от холода. Наши колени под водой стучат друг
о друга.

                           149
    Когда мы в полной темноте переплываем озеро и идем к
другому берегу, небо у нас за спинами начинает светлеть, а
когда выползаем на берег и оборачиваемся, видим огромное
зарево пожара над Треблинкой — оно больше и другого цве­
та, чем во все предыдущие ночи, когда там сжигали людей.

                 ПО ПОЛЬШЕ.
        НЕМНОГО ВЛЕВО, НЕМНОГО ВПРАВО
Меня будит низко стоящее солнце. Я проспал целый день. А
он, наверное, был таким же палящим, с синим, словно вы­
утюженным небом, как вчерашний. Я лежу в кустах, удобно
устроившись в постели из сжатой пшеницы, которую мы
притащили сегодня утром откуда-то с поля. Карл рядом со
мной еще спит. Он бос, сплошь покрыт засохшей кровью,
царапинами, илом и грязью, да и я, надо думать, выгляжу
так же. Если ночью мы шли в верном направлении, то те­
перь должны быть в нескольких километрах от Треблинки.
    Когда вчера в темноте мы выползли на берег и увидели
зарево над Треблинкой, всю нашу усталость и озноб как ру­
кой сняло. Прежде всего — прочь, как можно дальше от по­
жарища. Снова и снова проваливались мы в болото, вытас­
кивали друг друга, при этом тянувший сам сваливался в
воду, и мы старались подавить идиотский хохот, который
все время нападал на нас.
    Когда Буг остался уже далеко позади, мы сделали первую
короткую остановку. Мы решили идти ночами к словацкой
границе, куда-нибудь в Бескиды. Может, там мы сумеем
спрятаться, а может, там есть и еще кто-то, за кем гонятся,
или группы сопротивления. Значит, нам надо двигаться все
время на юго-запад. Полярная звезда, Малая Медведица,
Большая Медведица, горящая Треблинка — вот наши ори­
ентиры, следуя которым мы должны пробираться по боло­
там, кустарникам, лесам и полям с высокими, еще не убран­
ными посевами, стараясь выбирать кратчайшее расстояние.
Иногда мы останавливаемся, всматриваемся в звезды и при­
кидываем:
    —    Посмотри-ка, нам не стоит сейчас взять немного впра­
во, а потом опять немного влево?

                           150
г


       Зарево у нас за спиной становится меньше, бледнее, в су­
    мерках оно серое.
       Карл просыпается, поднимает голову и, прищурившись,
    смотрит на меня:
       — Ну что, сегодня без построения? Интересно, насколь­
    ко они смягчат в докладах своему начальству всю эту исто­
    рию с Треблинкой? Вероятно, их всех накажут за то, что та­
    кое могло произойти.
       — Или они попытаются вообще всё скрыть, весь свой по­
    зор. А это означает, что чем дальше от Треблинки, тем мень­
    ше люди будут знать, а на большом расстоянии — и вовсе
    ничего. Не станут они докладывать.
       — Может, они будут продолжать поиски только специ­
    альными командами.
       — А возможно, и этого не станут делать. Кто сумеет про­
    верить, скольких поймали и убили, а сколько действительно
    убежало? Спорим, наши бравые ребята из СС отправят до­
    несение, что они схватили нас всех, что за пределами лаге­
    ря не осталось ни одного свидетеля, а следовательно, всё в
    полном порядке.
       — Но это означает...
       — Что мы совсем не из Треблинки, мы — совсем другие
    люди.
       — Ну, и кто же мы?
       — Этого я пока не знаю. Знаю только одно — за эту ночь
    мы должны уйти как можно дальше, а потом что-нибудь
    придумаем.
       Карл осматривает свои босые ноги. Его сапоги завязли в
    илистом дне озера, когда охранник стрелял в нас. Мы не
    смогли отыскать их в темноте. Тогда Карл заявил, что будет
    идти по проклятой Польше босиком.
       — Насколько я могу судить по кинофильмам, наше вос­
    стание не было особенно успешным. Мы только бросили
    пару ручных гранат и всё подожгли. После этого мы броси­
    лись врассыпную, а они стреляли в нас, как в тире на яр­
    марке.
       — Штанда Лихтблау со своей цистерной бензина сделал,
    кажется, больше всех.

                                151
    — Он всегда говорил, что не хочет уходить от своей же­
ны и ребенка, которые «на той стороне». Собственно, это
говорили все, кто был постарше, кого привезли вместе с се­
мьями и кто все это организовал.
    — Слушай, наверное, они и вправду решили, что сами не
побегут, а освободят нас, кто помоложе. Иначе я не могу се­
бе объяснить, почему Люблинк так прогонял нас...
    — ... и я не видел потом, чтобы он сам бежал.
    — Так что же, Галевский и все вокруг него — Курланд,
Зудович, Симка из столярной — они и не хотели бежать?
    — А наш Руди?
    — У него была жена «на той стороне». Он всегда расска­
зывал, что она была беременна и что он ее очень любил.
    — А держался таким франтом и все время шутил... Он
всем доказал, какой он настоящий человек... был.
    — А Ганс Фройнд, наоборот, тот давно уже отказался от
всякой надежды. Он до последней минуты не верил, что у
нас получится...
    — Может, и он уже не хотел расставаться со своей семь­
ей «на той стороне»...
    — А Роберт Альтшуль отказался просто потому, что у не­
го уже не было физических сил, слишком он ослабел.
    — Но охранники остались верны жратве и выпивке и бо­
ролись за «гроши». У них ведь наверняка были инструкции
на такой случай — некоторые сразу же выбежали из лагеря
и окружили его с внешней стороны.
    Карл обрывает несколько колосков, растирает их руками,
сдувает ость и солому, так что на ладони остаются только
зерна. Половину он высыпает себе в рот, а остальное протя­
гивает мне:
    — Смотри-ка, это добрый знак. Как говорят верующие —
не оскудевает рука Господа?
    На закате, еще до темноты, мы покидаем наше убежище,
чтобы лучше сориентироваться. Перед нами простирается
бесконечно широкая равнина. Далеко на горизонте в небо
косо вонзается бревно: наверняка это — «журавль». Домик
рядом с ним кажется единственным жильем на всей этой
равнине. Он притягивает нас, как мираж, хотя может таить
в себе опасность. Да и удастся ли нам до него добраться? Мы

                            152
уже очень долго идем от куста к кусту, а журавль колодца
возвышается все так же далеко на горизонте. Когда хата пе­
ред нами наконец-то становится больше, мы можем разли­
чить там признаки жизни: женщина в платке идет к колод­
цу, спина ее сгорблена.
    Мы должны попытаться спросить ее, но только издале­
ка — мы ведь не знаем, кто еще есть в хате. Да и старуха мо­
жет быть опасной. Каждый, кого мы встретим, может ока­
заться врагом. Старуха поворачивается к нам лицом, но не
выказывает удивления.
    — Что, в Варшаву? К Висле? Это — Острув, вам надо ид­
ти в противоположном направлении, лучше всего вон там,
все время вдоль дороги. — Она немного выпрямляется и
рассматривает нас повнимательнее. — Учекаче з неволи,
так? — Бежите из плена, да? Но вы не поляки...
    — Так, так — да, да, — мы киваем головами, — мы — че­
хи, да, из плена, чехи...
    Мы исчезаем в темноте за ближайшими кустами и повто­
ряем, как заклинание, то, что нам подсказала старуха.
    — Ну, дружище, теперь ты знаешь, кто мы и что мы де­
лаем? Мы — чехи и бежим из плена. Наверно, уже много
беглых пленных прошло мимо нее — поляки, может быть, и
какой-нибудь русский, украинцы, почему бы не быть и па­
ре чехов? Да, мы — чехи, и мы хотим домой, на юго-запад.
    Вначале мимо Варшавы, за Вислу. Настолько мы оба еще
помним школьные уроки географии. Только в ориентирова­
нии по звездам мы оказались полными невеждами. Умение
находить дорогу нас подвело, а везение — нет, пока что.
Собственно, до сих пор мы шли в направлении русского
фронта. Может, это и было нашей самой большой удачей,
потому что в этом направлении они вряд ли кого-нибудь ис­
кали. Замечательная ошибка.
   То, что кажется простым в сумерках, когда шоссе на Вар­
шаву видно сквозь деревья, ночью оказывается трудным де­
лом. Иногда нам приходится выходить почти на обочину,
чтобы не потерять направление. В полной темноте мы зале­
заем друг другу на плечи и разбираем по буквам названия
населенных пунктов — Вышкув, Радзымин. Которая это уже
ночь после Треблинки? Мы давно сбились со счету. Мы изу­

                            153
чили различные признаки, по которым можно понять, что
мы приближаемся к большому населенному пункту — поло­
ски света, пробивающиеся через затемнение, заборы и соба­
чий лай.
    В одну из таких ночей откуда-то с шоссе раздается гром­
кое:
    — Хальт!
    Мы убегаем и несколько часов лежим неподвижно на
картофельном поле. Похоже, нельзя идти так близко к шос­
се, везде — жилье. Придется рискнуть, по крайней мере, ка­
кое-то время передвигаться днем, чтобы обходить деревни.
У нас это получается. Нам даже кажется, что так менее опас­
но, чем по ночам. С каждым днем мы все раньше уходим из
своих укрытий. Пасущиеся коровы, как указатели, помога­
ют нам найти дорогу. С другой стороны нас скрывают кус­
ты, которые, видимо, образуют ветрозащитные полосы.
    При свете дня мы можем найти одиноко стоящую хижи­
ну, подождать подходящего момента и попросить немного
еды. Магическая формула «Мы — чехи, бежим из плена»
полностью оправдывает себя. Помогает также чешская речь.
Чешский, хоть и звучит немного по-иностранному, но впол­
не понятен — тоже славянский язык.
    — Не бойтесь, за годы войны кто только тут не прохо­
дил — поляки, русские и Бог знает, кто еще. У нас доста­
точно сострадания, чтобы дать голодным поесть и ничего
не спрашивать. У вас достаточно ума, чтобы поесть и сразу
уйти. — Так нам сказала, чтобы успокоить нас, одна крес­
тьянка.
    Однажды тропинка так резко впадает в переулок с низ­
кими домишками, что мы не успеваем спрятаться от идущих
нам навстречу людей, среди них — двое в немецкой полевой
форме. Ничего не происходит, мы проходим мимо, никто не
обращает на нас внимания. Ну да, мы же выглядим точно
так же, как оборванные спекулянты, которые здесь всюду, —
оба босые, у одного заскорузлые, покрытые пылью сапоги
перекинуты через плечо, брюки разодраны и болтаются ба­
хромой, помятые рубашки и пиджаки потеряли свой цвет. С
новым чувством уверенности мы бредем по тротуарам мимо
домов и домишек, все дальше и дальше. На указателях мы

                            154
читаем неизвестные нам названия деревень — Рембертов,
Солеювки.
    Мы ищем такие пути, где «нет цивилизации», и спокой­
но вздыхаем, когда можем идти по пустынной местности.
Тогда мы даже отваживаемся заговорить с тремя людьми,
собирающими на лугу сено.
   — Вы хотите к Висле, в обход Варшавы? Там трудно
пройти. Там повсюду немцы. Они все контролируют, дежу­
рят даже по ночам. — Потом мужчина с обветренным ли­
цом, одетый в одну жилетку, совещается с женой и доче­
рью. — Единственная возможность — пересечь военный
полигон. Время от времени они испытывают там какое-то
оружие и взрывчатку. Вообще-то туда никто не рискует за­
бираться. Но если вы пройдете, то идите дальше через лес и
по шоссе к Висле.
    Мы проползаем под колючей проволокой и попадаем на
местность, которая для нас, быть может, не так опасна, по­
тому что для всех остальных она, напротив, очень опасна:
черная трава, черная земля — все выгорело.
    Когда мы снова проползаем под колючей проволокой на
другой стороне полигона и попадаем в живой лес, мы видим
сквозь деревья шоссе. На краю небольшой поляны, за кото­
рой сразу начинается шоссе, мы останавливаемся и осмат­
риваемся. В яме мы видим чью-то спину. У этого парня
можно было бы спросить, как пройти дальше, к Висле. Мы
выходим на свет. И тут из-за леса на шоссе появляются во­
енные в зеленой форме — немецкая конная полевая жандар­
мерия. В следующее мгновение мы оказываемся в яме, и по­
ка колонна скачет мимо и пропадает на другом конце леса,
три оборванных парня в кепках с оторванными козырьками
копают яму. Двое из них цедят сквозь зубы:
   — Давай, копай — одно слово, одно неверное движение,
и получишь пулю в голову...
   У Карла в руках топор, у меня — лопата, которые поляк
оставил на краю ямы, пока сам работал киркой. Снова у нас
в головах что-то «щелкнуло», и мы оба, не сговариваясь, од­
новременно спрыгнули в яму и принялись копать, будто это
само собой разумелось.

                            155
    Теперь, когда опасность миновала, кажется, что мы
 взволнованы больше, чем поляк. Когда мы, бормоча изви­
 нения, объясняем, что «бежим из плена», он только машет
рукой и говорит, что привык к таким «выпадкам» — к таким
 происшествиям. Потом он показывает, куда нам идти даль­
 ше. Пройдя еще немного, мы обнаруживаем амбар, стоящий
 на достаточном отдалении от одинокого крестьянского до­
 ма. В сумерках мы прячемся в какой-то канаве, откуда дом
хорошо просматривается, и ждем, пока стемнеет. Карл под­
нимает меня, и я пробираюсь в амбар через крышу. Потом я
отодвигаю засов и впускаю Карла. Кажется, амбар уже поч­
ти полон. В темноте пахнет зерном, соломой, а совсем свер­
ху, откуда-то из-под крыши, — ароматным сеном. Мы на
четвереньках ползем наверх и валимся на сено.
    После первых мгновений отдыха начинаем чувствовать
голод. Когда мы ели в последний раз? Зарываемся поглубже
в сено, чтобы было потеплее. Карл беспокойно вертится.
    — Я чувствую под собой что-то твердое.
    — Что там может быть? Наверное, забытые вилы.
    Карл ощупывает сено вокруг себя, потом сует мне что-то
под нос — яблоко. Яблоки, уложенные в сено на зиму. Та­
кое везение — это что, знак судьбы? Или рука Господа не ос­
кудевает? Или и то и другое вместе? Правда, на следующий
день, когда мы наконец добираемся до Вислы, у нас страш­
но болят животы от съеденных яблок.
    На сортировочном плацу в Треблинке я как-то нашел ма­
ленький кожаный футляр с полным набором бритвенных
принадлежностей, такой маленький, что он помещался в
кармане. Должно быть, очень практичный человек взял с со­
бой в эшелон такую вещь. С тех пор я всегда ношу этот не­
сессер с собой. Теперь мы, раздевшись, стоим в воде неда­
леко от берега и бреемся. Отражение, которое я вижу в воде
Вислы, мало напоминает мое собственное лицо.
    Бритвенные принадлежности в маленьком футляре име­
ют для нас не только практическую ценность, они значат го­
раздо больше. В округлый кусочек мыла вдавлены четыре
маленьких бриллианта. Нам их дали Вилли Фюрст и Зало
Зауэр, два «золотых еврея», накануне восстания — на всякий
случай... Мы с Карлом решили: если нам суждено выжить,

                            156
то это должно произойти без помощи этих бриллиантов.
Они останутся у нас только как память, никогда мы не вос­
пользуемся ими ни для чего другого.
    Пясечно, Гура Кальваря, Гроец, Могельница — это экзо­
тически звучащие названия деревень, мимо которых мы
прошли без особых трудностей. Перейдя через реку, о кото­
рой потом узнали, что она называется Пилица, мы снова по­
падаем в лес, где чувствуем себя увереннее всего.
    — Хальт! Ренце до горы! — Руки вверх! — раздается меж­
ду деревьями. Втянув головы и подняв руки, мы смотрим в
дуло карабина. Мужчина, который его держит, похож одно­
временно на лесника и таможенника. Он говорит на смеси
польского и немецкого: — Кто вы? Что тут делаете?
   — Мы чехи, приехали в Польшу для работы в немецкой
организации «Тодт». Где-то в лесу за Вислой на нас напа­
ли партизаны, они нас ограбили, они нас пытали. Мы не­
сколько дней как сбежали, боимся куда-нибудь зайти, по­
тому что наверняка повсюду восставшие. Мы хотим домой,
в Чехию.
   — С вами разберутся в полицейской управе в городе.
Восставших здесь нет, но в лесу бродит много бандитов. Не
подходить, кругом, передо мной шагом марш!
    Парень в мундире лесника все время держит палец на
спусковом крючке и ведет себя так, словно весь лес кишит
партизанами и бандитами, которые могут напасть в любую
минуту. Но никто не появляется...
   — Называем себя, как договорились, — шепчет мне Карл
по дороге.
   Я хочу сказать ему, что это — чистое безумие, другие
имена наверняка были бы лучше. Но у меня ничего не по­
лучается. Мы не можем заводить такой длинный разговор
перед этим парнем. Историю об организации «Todt» и чехах,
на которых напали партизаны, мы просто собрали по кусоч­
кам из всего того, что нам рассказали люди в хатах и на по­
лях. Карлу пришло в голову, что он может воспользоваться
именем своего друга из Оломоуца и назвать себя Владими­
ром Фризаком. Говорят, его отправили на работу куда-то не
то в Германию, не то в Австрию. А значит, если у нас дома
не будут выяснять всё слишком уж основательно... Я поду­

                            157
мывал о том, чтобы обзавестись именем Рудольфа Масаре-
ка. Я знаю его адрес в Праге. Насколько мне известно, он не
был зарегистрирован как еврей — пока не женился.
    — Мы должны все время повторять нашу историю, как
заведенные, — бормочет Карл.
    Нове Място над Пилицой, Новый Город на Пилице, ку­
да нас привел бдительный лесник, — это деревня, которую
мы уже видели раньше. Он ведет нас через ухабистую дере­
венскую площадь, выложенную кое-где булыжником, в по­
лицейскую управу. Там мы видим только фуражки польско­
го образца, пока что ни одной немецкой формы. Это
обнадеживает. Мы повторяем историю о чехах в немецкой
рабочей бригаде, на которую напали партизаны. Не похоже,
чтобы полицейским все это казалось совсем невероятным.
Но мы чувствуем, что они сомневаются, особенно потому,
что мы чехи и говорим по-чешски, — непривычный и непо­
нятный случай.
    — Мы хотим домой, в Чехию, — заметив, что такие сло­
ва производят впечатление, мы повторяем это как самый ве­
ский довод. — Мы будем жаловаться властям.
    — Правительству! — Карл говорит так веско, что даже я
начинаю ему верить. Чуть ли не с извинениями они прико­
вывают нас наручниками друг к другу. По-польски наручни­
ки называются смешным словом: «кайданки».
    — Иначе нельзя, здесь повсюду бандиты и бродяги. Мы
вас переведем... — Слово «партизаны» они не произносят. И
не говорят, куда собираются нас перевести. Ну, а мы пред­
почитаем не задавать слишком много вопросов.
    Дорога, начинающаяся от угла деревенской площади, ве­
дет мимо низеньких домишек и хат неизвестно куда. Вся до­
рога, лишь местами вымощенная грубыми камнями, залита
заходящим солнцем, но вот и последние его лучи медленно
угасают. На прощание оно еще раз сверкает на наручниках,
свидетельстве нашего бродяжничества. За нашими спинами
идет полицейский; что он полицейский, можно понять
только по его фуражке, а так он одет в гражданское. Тут и
там в открытых дверях домов стоят люди, они прислонились
к косякам и наблюдают. Какой-то мужчина, босой, в руба­
хе, руки в карманах брюк, кричит нам вслед:

                            158
г




        — Эй, Войтек, ты что, ведешь евреев за город расстрели­
    вать?
        Боковым зрением я замечаю отрицательное покачивание
    полицейской фуражки, потом слышу ответ:
       — Скорее это какие-то бандиты.
       — Хорошо... Мы — бандиты... Мы — не... — бормочем
    мы и даже не произносим этого слова.
        На окраине города человек в полицейской фуражке запи­
    рает нас в какой-то темный погреб. Через некоторое время
    мы замечаем, что не одни на утрамбованном влажном полу.
    Какой-то человек, кажется с простреленной ногой, стонет и
    всю ночь предсказывает по-польски себе самому и нам:
       — Это кончится пулей в голову, пулей в голову, вот чем
    это кончится...
        На следующее утро нас ведут по той же дороге обратно в
    полицейскую управу, перед которой уже ждет повозка, за­
    пряженная лошадью. Нас усаживают в середину, тот, что в
    фуражке, а сегодня еще и в мундире, с карабином садится
    впереди, второй, при полной форме, располагается с кара­
    бином на коленях позади, чтобы нас видеть.
        Перед тем как выехать из деревни, мы останавливаемся
    у какого-то дома. Вероятно, тут живет один из полицей­
    ских. Нам разрешают сойти с телеги. Когда две-три женщ и­
    ны видят, как мы, скованные наручниками, одновременно
    наклоняемся, чтобы поднять упавшее яблоко, они бросают
    нам в телегу груши и яблоки. Едва мы выезжаем из города,
    наш и голодные желудки начинают болеть от съеденных
    фруктов.
       Узкая телега, подпрыгивая, едет по польским лесам
    вдоль реки Пилица. На дворе стоит прекрасная поздняя
    осень. Но очень скоро приходится сделать остановку: мы,
    двое бродяг, вынуждены слезть и как можно скорее бежать
    к обочине дороги. Там, в кювете, один из нас снимает брю­
    ки и садится на корточки, вытянув руку в наручнике вверх,
    в то время как второй, стоит, немного нагнувшись и опус­
    тив руку в наручнике. Несколько раз мы меняемся положе­
    ниями.
       Оба полицейских довольно снисходительны, хотя и не
    выпускают из рук оружия. Только на одном длительном от­

                                159
резке лесной дороги, когда один кричит другому: «Тераз ува-
га — теперь осторожно» и снимает карабин с предохраните­
ля, они не останавливаются. Наверное, тут партизаны мог­
ли бы прервать наш понос — но они этого не делают...
    Мы полны решимости продолжать безумный спектакль
«бедных, заблудившихся чехов». Попытка побега означала
бы конец игры. Да и как бежать, если мы прикованы друг к
другу этими «кайданками»? Поэтому мы незаметно разраба­
тываем подробности нашей истории. Повторяем адреса, дни
рождения, проверяем друг друга и задаем вопросы, как на
допросе.
    На одном из указателей появляется надпись Томашув
Мазовецки. Вплотную друг к другу стоят низкие дома, по­
том идут многоэтажные, а повозка гремит по городской мос­
товой. Для нас это уж слишком большой город. Здесь может
быть даже отделение гестапо. Если они хотят сдать нас туда,
то это — конец, мучительный конец...
   В приемном помещении, которое выглядит как приврат-
ницкая, разговор ведется частично по-немецки, частично
по-польски. На гестапо не похоже, тут нет железной дис­
циплины. Это нас приободряет. Мы говорим громче, чем
полугражданские люди, находящиеся здесь; за поясом у них
пистолеты и связки ключей. Еще громче мы говорим, когда
переходим на чешский, потому что на другом языке объяс­
няемся с трудом.
   «Предварительно» все заканчивается в подвале, таком
низком, что там можно только лежать или сидеть скрючив­
шись. Через три дня в подвале мне хочется закричать: «Быть
распятым лежа — и за что?» — Но Карл, наверное, счет бы
меня трусом...
   Первый допрос после нескольких дней, проведенных в
подвале, вопреки нашим ожиданиям — не очень основа­
тельный. Может, нам просто так кажется. Мы привыкли к
другим методам ведения допроса, к тому же мы больше не
играем наши роли, мы вжились в них. И сами верим тому,
что говорим.
   —     На нас напали бандиты, партизаны. Вся бригада раз­
бежалась. Мы работали на краю леса в каком-то укрепле­
нии недалеко от Вышкува, вроде бы так назывался городок.

                          160
Мы пробыли там только три дня, жили в бараках вблизи мо­
настыря...
    Про монастырь — это правда. Монахини дали нам по­
есть, когда мы бежали из Треблинки.
    —     Когда власти протектората Богемия и Моравия по­
слали нас сюда, мы и представить себе не могли, в каких ус­
ловиях окажемся. — Я перехожу на чешский разговорный
язык, который они вряд ли понимают, и испытываю го­
речь. Эти полугражданские люди, разговаривающие напо­
ловину на польском, наполовину на немецком, вероятно,
«фольксдойче» — польские немцы или немецкие поляки,
про которых нам в Треблинке рассказывали Люблинк и Д а­
вид Брат. Они, наверно, мало что знают о протекторате Бо­
гемия и Моравия. Необходимо только быть начеку, если
они начнут кричать или бить нас — на стене висит плетка.
Надо успеть закричать раньше и громче, чем они, стукнуть
по столу. Тогда они поймут, что перед ними два человека,
растерявшихся от всего происшедшего с ними, а вовсе не
какие-то пройдохи.
    Мы — необычный, неясный случай, поэтому нас отводят
наверх, в камеру. Это не настоящая тюремная камера. Сте­
ны и нары сколочены из досок. Нас так много, что спать
приходится посменно. Одна смена лежит на нарах, которые
занимают примерно пятую часть всей площади камеры.
Другая смена дремлет, прислонившись к стене, в узком про­
ходе, где едва могут разойтись двое.
    Через несколько дней мы уже хорошо ориентируемся в
этой предварительной камере. Внутри бывшей еврейской
фабрики они построили деревянные клетушки, в которых
живут, размножаются и всегда могут вдоволь насосаться
клопы, постоянное мучение для сидящих здесь людей.
Это — общая тюрьма, потому что сюда сажают всех без раз­
бору: подозреваемых в бандитизме и принадлежности к пар­
тизанам, воров, мошенников, спекулянтов, просто чем-то
неудобных людей и тех, про кого не ясно, что они за люди.
    Иссохший немец, занимающий на нарах привилегиро­
ванное место около двери, объясняет, что ему может помочь
только сальварсан. Он постоянно говорит об этом лекарст­
ве, может быть, он заучивает свою роль сифилитика, вжива­

                          161
11 - 5652
ется в нее. Молодцеватый блондин, называющий себя Лео­
 ном Дубелем, отличается от нас всех тем, что одет в дорогой
летний костюм — брюки и пиджак из светлой ткани в поло­
сочку. На ногах у него элегантные полуботинки, но без но­
сков. Говорит, он их потерял, когда вынужден был спешно
покинуть жену своего начальника. Но может быть, этот ще­
 голь без носков на самом деле — связной подпольщиков, а
история с дамой — легенда.
    М ужичок-крестьянин, который располагается в середи­
не нар, поставлял куда-то из-под полы мясо и сало. При той
набожности, которую он демонстрирует, крестьянин мог
бы утверждать, что вырученные деньги предназначались
главным образом для толстой свечи. Он единственный в ка­
мере получил особое разрешение, на основании которого
ему приносят из дома дополнительную еду. Каждое утро,
когда мы пьем обычное пойло из цикория, крестьянин опу­
скается на колени перед нарами, опирается на локти, скла­
дывает ладони и молится, обратившись лицом к стене. На­
верняка дома у него на стене икона. Но здесь, в камере, на
стене — только кровавые следы от раздавленных клопов.
Когда утренняя молитва окончена, он крестится и лезет под
нары, где хранит свою корзинку, покрытую платком. Само
собой разумеется, никто из нас не получает ни кусочка. Так
что он остается в камере наедине со своей благословенной
едой.
    Регулярно, раз в несколько дней, рано утром открывает­
ся дверь и в камеру вталкивают парнишку лет тринадцати.
Тогда мы знаем, что наступила суббота. Мальчишка украл
стул, а так как по будням он должен ходить в школу, то в
тюрьму он приходит на субботу и воскресенье, чтобы отси­
деть свои четырнадцать суток. Он — наш живой календарь;
с его помощью мы отсчитываем недели.
    Это предварительная и пересыльная тюрьма, поэтому, за
немногими исключениями, отсюда есть только два пути. Ес­
ли после допроса дают подписать розовый формуляр — зна­
чит, переведут в Освенцим, по-немецки — в Аушвиц; я еще
никогда не слышал этого названия. Тогда ночью заводят мо­
торы, включают прожектора, выкрикивают имена, уводят
людей из камеры и сажают в грузовики. А если для подписи

                            162
г


    дают белый формуляр, тогда путь лежит в Германию, в
    «рейх», на работы. Тогда днем уводят на вокзал.
        Второй путь, на работы в Германию, кажется нам на­
    столько многообещающим, что мы не используем удоб­
    ный случай для побега. Нужны рабочие для строительства,
    мы вызываемся, и охранник ведет нас куда-то на окраину
    города.
       — А что было здесь раньше?
       — Гетто, евреи — всех увезли куда-то, всё порушили...
        Не уцелело ни одной стены, даже маленького кусочка —
    остался пустырь с грудами кирпичей и камней. Мы сидим на
    корточках среди этих куч и сбиваем молотком цемент с кир­
    пичей, чтобы их опять можно было употребить вдело. Ветер
    несет разорванные листы бумаги с напечатанным древним
    текстом. Шановне пане, господин охранник... Как вы сказа­
    ли, «увезли... куда-то...». Как раз мы двое, что сидим здесь,
    знаем куда; у нас перед глазами встает красно-желто-зеле­
    новатое зарево, а в ушах звучат древние слова и новое сви­
    детельство: «Или, Или, в огонь и пламя гонят они нас...»
       Второй допрос основательнее или, точнее сказать, про­
    должительнее, но, как мы чувствуем, это только потому, что
    так положено. Нам задают несколько вопросов, на которых
    мы можем попасться. Значит, еще сохраняется подозрение,
    что мы связаны с партизанами и бандитами. Но как раз в
    этом пункте нам нечего скрывать.
       — Мы хотим домой. Вы нас арестовали уже несколько
    недель тому назад, за это время вы могли уже навести справ­
    ки, телеграфировать...
       — Мы этого не делаем, у нас нет для этого времени. — Да
    они просто не знают, что на свете существует такая штука,
    как связь! — Мы пошлем вас отсюда на работу в Герма­
    нию. — И нам протягивают для подписи белые формуляры.
       Осторожнее! Не показать ликования. Бороться дальше,
    до конца:
       — Но мы хотим домой!
       — Это не получится. У нас свои инструкции. Мы выда­
    дим вам путевые листы на проезд к месту работы в рейх, вы­
    писанные на ваши имена, и доставим вас в сборный пункт в
    Ченстохов. Оттуда вас отправят дальше, а что вы будете де-

                                 163
    и*
лать потом, это ваше дело, за это мы уже не несем ответст­
венности. — Мы с Карлом смотрим друг на друга, киваем го­
ловами, хорошо бы, все получилось так, а не иначе.
    Мы в первый раз подписываемся новыми именами. Мне
уже какое-то время кажется, что эти польско-немецкие
фрицы-криминалисты ведут себя примерно так же, как в
последнее время немцы в Треблинке, которые слонялись по
лагерю и все время ворчали себе под нос:
    — Всё — дерьмо, и так и так всё — дерьмо.
    Нам возвращают, как и положено, все, что у нас отобра­
ли при первом допросе, мой несессер с бритвенными при­
надлежностями тоже. Мы просим тюремного парикмахера,
который должен побрить нас перед отправкой, чтобы он на­
мылил нас нашим собственным мылом, которое лучше то­
го, что у него.
    — То е бардзо добре мыдло, надзвычайне — да, это очень
хорошее мыло — чрезвычайно...
    Сборный пункт в Ченстохове — огромный проходной
двор под транспарантом «На работу в Германию». В Герма­
нии требуется много, очень много рабочей силы. Сквозь ко­
лючую проволоку и здесь можно прекрасно спекулировать и
проворачивать небольшие гешефты, например, обменять
старые сапоги из Треблинки на ботинки со шнуровкой. А
деревянных бараков со сплошными нарами здесь больше,
чем в Треблинке.
    Мы вместе с остальными проходим медицинское обсле­
дование. У некоторых крайняя плоть сморщилась от голода
и холода, может быть, поэтому они не слишком дотошно
выясняют, кто действительно обрезан.
    На дорогу мы получаем продовольственный паек: бухан­
ку хлеба и картонный стаканчик искусственного меда, кото­
рый замечательно обволакивает голодные желудки. Нас
строят в колонну, отводят на вокзал и сажают в вагон — в
пассажирский вагон. Мы заснули, как только сели. От жут­
кой усталости мы видим все вокруг, как в тумане.
    О большом городе, который мелькает за окном вагона,
нам говорят, что это — Катовице. Спустя долгое время наш
поезд останавливается на какой-то маленькой станции.
Вероятно, это недалеко от бывшей польско-моравской

                           164
r


    границы. Сопровождающий нас вооруженный охранник
    из Ченстохова ведет всех остальных в другой поезд, а нам
    говорит:
       — Вы двое едете дальше сами через Моравию и Вену в
    Маннгейм, как обозначено в вашем путевом предписании.
    У вас на руках будет только этот документ. Повсюду — кон­
    трольные пункты. Если попробуете бежать, вас поймают и
    накажут.
       Нам вручают путевые предписания. Дверь купе закрыва­
    ется за человеком с карабином на плече. Никто нас не сто­
    рожит. Мы одни. В путевом предписании указано место на­
    значения и адрес: «Маннгейм — акционерное общество
    Генриха Ланца».

            РЕЙНСКАЯ СТАЛЬ И РЕЙНСКОЕ ВИНО
    Никто, ничто не мешает нам выйти, исчезнуть, попытаться
    найти надежных людей, рассказать все, чему мы были сви­
    детелями. Сейчас мы всего в двадцати километрах от Оло-
    моуца, родного города Карла. От усталости мы все время
    клюем носом или засыпаем, прислонив голову к плечу дру­
    га. С тихим упрямством мы будим друг друга и шепотом рас­
    суждаем:
        — Здесь повсюду слишком большой порядок, мы не про­
    держимся, а это все может продолжаться еще очень долго.
    Тут тебя с ходу раскусят, потому что ты тут вырос. Уже по
    тому, как ты пожмешь плечами, они поймут твои мысли.
    Каждого, кому ты расскажешь о себе, ты сделаешь таким же
    преследуемым, как ты сам, и можешь себе представить, что
    они с ним сделают. И вообще, кто тебе поверит, что все то­
    бой рассказанное — правда? Да нас примут за сумасшедших.
    И кто тебя спрячет и будет кормить — и как долго это про­
    длится? И куда деваться двум таким оборванцам? В Герма­
    нию, только в Германию. Здесь мы слишком бросаемся в
    глаза. У нас на руках такой замечательный документ, благо­
    даря ему мы официально, легально существуем. Там, на
    Рейне, далеко отсюда, там нам все незнакомо, да и кто из
    ченстоховского лагеря может там оказаться? Так что едем
    дальше...

                               165
    Мы сидим в полупустом купе вагона около двери. Дверь
открывается, и появляется зеленая униформа — контроль
документов.
   — Но должны же у вас быть еще какие-то удостоверения
личности.
   — Они у нас были, но на руки нам выдали только эти пу­
тевые предписания. Нам сказали, что все остальные доку­
менты отошлют прямо на фабрику. И когда мы работали в
организации «Todt», наши документы тоже были у началь­
ника.
   Немолодой человек в зеленой форме еще некоторое вре­
мя изучает нас. Кажется, мы не первые оборванцы, которые
едут на работу, хотя, может быть, у наших предшественни­
ков документы были в большем порядке. Ну и что с того —
ведь все данные указаны в путевом предписании, печать де­
партамента труда с орлом и свастикой тоже на месте и, на­
конец, отметка «направлены на работу в фирму Генриха
Ланца, акционерное общество, Маннгейм», а кроме того,
мы сидим в нужном поезде, едем в указанном направлении.
   На вокзале в Вене нам приходится ждать пересадки не­
сколько часов, почти до вечера.
   — Эй, погляди-ка, у того, в форме, нет руки.
   — А вон тот без ноги, видишь, у него так аккуратно под­
вернута пустая штанина?
   — Смотри, а у того на тележке вообще нет ног.
   — А катит его однорукий.
   — А вон инвалидное кресло. Слушай, да это же целая ко­
лонна. Один, два, три... восемь немцев в форме, и только
двенадцать рук и девять ног.
   Примерно через два часа после того, как мы отъехали от
Вены, уже почти ночью, нас будит второй паспортный кон­
троль. Он протекает так же, как и первый, только теперь я
уже и сам убежден, что остальные наши документы отправ­
лены на фабрику. Было бы несправедливо придираться к
нам из-за этого. Мы снова закрываем глаза.
   Взрыв... бензин... Штанда Лихтблау... Нет-нет, я в поез­
де на Маннгейм, а снаружи что-то взрывается.
   Воздушный налет, бомбежка, — слышится рядом чей-то
голос. Поезд стоит, иногда он сотрясается. Проходит долгое

                            166
время, прежде чем становится тихо. Издалека слышится
протяжная сирена. Отбой, отбой воздушной тревоги, я впер­
вые слышу эти слова, эти прекрасные новые слова. Вскоре
после рассвета поезд останавливается на большой станции.
Мы выходим.
    Маннгейм-Людвигсхафен — город, раскинувшийся на
обоих берегах Рейна в среднем его течении, индустриальная
область на юго-востоке Германии. М ашиностроение, хи­
мия, электротехника. Ну вот, сколько я всего знаю, а учи­
тель географии поставил мне на экзамене на аттестат зрело­
сти только «хорошо». А какое сегодня число? 24 сентября
1943 года?
    Еще не прошло и двух месяцев, как мы ушли оттуда, с
той стороны... А мне кажется, прошли не два месяца, а ско­
рее два года.
    Что это? Этот вокзал, этот город с таким трудом просы­
пается сегодняшним хмурым утром. Или тут все только при­
ходит в себя после какого-то потрясения? Становятся вид­
ны обломки, которые я принял было за руины старой
крепости, засыпанные известкой и штукатуркой. Э -э, да тут
упали бомбы — совсем недавно, может быть как раз этой но­
чью. Разрушение, землетрясение, катастрофа — ура! Для нас
это самое большое счастье, наша самая большая удача.
    —     Фабрика Генриха Ланца? Совсем близко, вот тут, по
мосту через пути, а потом по улице налево.
    И это улица? Разрушенные дома, как выпавшие зубы во
рту у старика. Как однажды сказал Бредо Зайделю, там, на­
верху, в «бараке А»? «Приятель, ты там ничего не узнаешь,
там исчезли целые улицы».
    У людей на проходной черная униформа, у некоторых с
красной отделкой. Мы таких еще не видели, да и название
нам внове: заводская охрана. Один надевает очки, чтобы
прочитать наши путевые предписания. Потом другой ведет
нас мимо разных зданий и цехов, где стоит грохот, стук,
гром, скрип и свист. Маленький смешной локомотив тащит
по рельсам два больших обычных вагона. Во дворе перед
зданием бюро стоит статуя чугунного литья: с бакенбардами,
в старомодном долгополом сюртуке и цепочкой от часов на
жилетке — наверно, это он, старый Ланц.

                          167
    — Это основатель фабрики, да?
    В бюро у большинства гражданская одежда, но на неко­
торых — униформы, какие мы уже видели, — зеленые, зна­
чит, это — полицейские. За столами, перед которыми мы
стоим, все очень по-деловому. Улаживается какой-то спор
между двумя рабочими, пришедшими сюда прямо из мас­
терской. Потом разбирается какой-то проступок, выясняет­
ся адрес. Стоящие перед нами — их лица, руки и спецовки
испачканы жирными черными пятнами — иногда вставляют
в свою речь кто польские, кто украинские слова. Из-за сто­
ла слышен только односложный немецкий:
   — Иностранцы только здесь — не там. — Ага, значит, по­
лиция здесь для них, для контроля и надзора.
   Эта зеленая жандармская или полицейская форма выгля­
дит вообще не такой угрожающей. Она поношена, вместо
сапог из-под стола выглядывают ботинки на шнуровке, а
поверх пристегнуты кожаные голенища. У нас дома в старом
шкафу стояли такие же, кажется, еще со времен Первой ми­
ровой войны.
   Трудно понять, что степенный пожилой человек в форме
рассказывает второму в гражданском костюме. Очевидно,
он говорит на местном диалекте. Но смысл его слов можно
все-таки уловить: он и его семья сегодня ночью потеряли
последнее пристанище, свой домик, они все разбирали за­
вал. Тем временем он берет негнущимися пальцами наши
путевые предписания. Он списывает все данные на какие-то
карточки, вставляет их в картотеку, а две из картотеки дает
нам. На нас он и не взглянул.
   — Вот ваши пропуска на фабрику. Сделайте фотографии
и приклейте сюда, потом возвращайтесь, и я поставлю еще
одну печать. Жить вы будете в лагере. Это — общежитие
фирмы для иностранцев. Оно находится за городом, но зато
туда падает не так много бомб. Вот ордер на проживание.
Деньги за питание и жилье будут вычитать из вашей зарпла­
ты. — Мы берем свои пропуска. Последнее слово совсем
внизу на печати действительно — «полиция».
   Нет, еще не время успокаиваться. Теперь мы должны пе­
рейти к испытанному, последнему наступлению.

                            168
   — Посмотрите, в каком виде нас сюда прислали. Мы по­
теряли всё, у нас нет приличной одежды. Мы хотим сохра­
нить свои путевые предписания. Мы собираемся потребо­
вать возмещения убытков.
   Служащий в гражданском за другим столом вручает нам
еще какие-то ордера. На штампе внизу стоит «Германский
рабочий фронт» — тоже красивое выражение.
   Лагерь «рабочего фронта» находится в полуподвальном
этаже фабричного здания. Мы показываем наши ордера по­
жилому мужчине. Он, прихрамывая, ковыляет в заднюю
комнату, возвращается с двумя тюками и кладет их перед на­
ми на стойку. Мы развязываем один, и Карл тихо считает:
   — ... десять штук. А как сложены и увязаны, посмотри на
эти узлы. А эти короткие зимние куртки на вате — ты их сор­
тировал или я?
   Нас ведут на наше рабочее место. Это — кузнечный цех.
Все вокруг черное, кое-где — раскаленно-белое и остываю­
щее темно-красное, только эти три цвета в огромном цехе.
Люди, как маленькие черти, уворачиваются от языков пла­
мени, которые вываливаются из печей. Они словно фехтуют
щипцами самых удивительных видов, отпрыгивают в сторо­
ну от раскаленных добела параллелепипедов, кубов, цилин­
дров, которые потом приобретают разные формы, в зависи­
мости от того, как их с каждым ударом изменяют большие
чудовища — падающие молоты. Нет, здесь не придется
иметь дело со всепоглощающей смертью. И все-таки —
здесь куются некоторые из ее инструментов. Вон там уже от­
формованные изделия, светящийся желтый цвет которых
переходит в темно-красный и затухает, становится серо-чер-
ным — они выглядят как головки больших снарядов, гранат
или чего-то такого.
   Уже недолго до конца утренней смены. Пока мы только
наблюдаем, каждый около своего молота. Закончив свою
смену, мимо нас марширует колонна, по трое в ряд, в сопро­
вождении охранника. Парни оборваны еще больше, чем мы.
На некоторых грязных, слишком узких гимнастерках еще
болтаются военные пуговицы. Когда они проходят мимо, на
их спинах видны большие буквы KG. Как нас тогда спроси­
ла старуха? «Вы бежите из плена?» Gefangene — пленный,

                            169
 Krieg — война. Значит, KG — военнопленный. Интересно,
а как обстоит дело с их документами?
    Место, где находится наше общежитие, называется Зек-
 кенгейм. Электричка с чистыми белыми вагонами едет
 вдоль реки, это — Неккар. Мы выходим. Здесь сельская ме­
стность уже вплотную подходит к городу. Кое-где видны ма­
ленькие ухоженные поля.
    «Стояла, думала цыганочка молода», — не над бараками,
не над зеленым забором и черными соснами Треблинки, а
в этом длинном здании, куда мы входим, похожем на деше­
вую гостиницу, звучит тот же самый громкий многоголосый
хор. Наверху в бывшем зале, переоборудованном в спаль­
ню, там они бродят или лежат на двухэтажных нарах, по­
крытых соломенными мешками, и поют — жизнерадостные
шумные парни. В отличие от своих соотечественников в
Треблинке, эти, добровольно завербовавшиеся в оккупиро­
ванной Украине на работу в «рейх», одеты в гражданское.
Лица у них бледные от работы на фабрике. За большим де­
ревянным столом играют в карты, из рук в руки переходят
«гроши». Кто-то говорит по-польски, что хочет «скрутить
папиросу», но вначале ему приходится нарезать табак от
большого рулона. Он лежит на столе, и все могут им поль­
зоваться. В этой области выращивают табак и виноград.
    Слышится чешский.
    — Вы чехи? — Вначале испытующие взгляды, потом, ког­
да мы сняли шапки, радостные приветствия. — А, смотри-
ка, ребята, да вы из тюрьмы...
    Нечего пугаться, наши отрастающие волосы — доказа­
тельство того, что мы «свои ребята». Никто нас не будет ни
о чем расспрашивать, если только мы сами не начнем рас­
сказывать о себе. К нам приближается изящный блондин,
который вообще не похож на своих горячих украинских зем­
ляков. Он обращается к нам подчеркнуто дружелюбно:
   — Вы здесь новенькие, меня зовут Лео, я занимаюсь в
лагере организационными вопросами. Дайте мне ордера на
жилье и питание, которые вы получили на фабрике, и ф а­
бричные пропуска тоже. Я сегодня же схожу с ними в по­
лицейский участок для регистрации. Вечером я вам все
верну.

                           170
   Сегодня прибыли еще трое новичков. Двое, кажется, по­
ляки, третий — голландец.
    Ну, понятно, нельзя же, чтобы иностранцы по одиночке
ходили в полицию. Это делается организованно, одним че­
ловеком, все равно ведь все мы — только рабочая сила для
фабрики, один ничем не отличается от остальных, главное,
чтобы колеса крутились. «Все колеса должны крутиться для
победы» — этот лозунг мы сегодня видели уже несколько
раз, на фабричной стене, на локомотиве. Вечером белоку­
рый администратор Лео раздает всем полицейские регистра­
ционные бумаги, подписанные, с печатями. Такую же,
очень похожую карточку с подтверждением, что ты «зареги­
стрирован в полиции по месту жительства», должен был
иметь каждый у нас дома, еще до того, как немцы оккупи­
ровали страну.
   — Друг, да это же настоящий официальный документ.
Теперь мы есть на самом деле. Вот, это подтверждено в по­
лиции: Владимир Фризак и Рудольф Масарек.
   — При каких-нибудь проверках мы будем говорить, что
остальные документы нам пришлось,сдать на фабрику.
   — Вот именно, а для этих удостоверений мы раздобудем
красивые футляры. Наверняка здесь есть что-то вроде обло­
жек для документов, без талонов, разумеется.
   Несколько раз получив зарплату, мы приобретаем — без
талонов — наш первый выходной костюм. Правда, выходить
может всегда только один из нас, а второй лежит, завернув­
шись в одеяло на нарах в лагере. Но вскоре у нас обоих есть
уже по воскресному костюму, так что мы можем вместе пой­
ти в город или в кино.
   Нигде нет табличек с надписью «Евреям вход запре­
щен» — ни в кино, ни на дверях кафе, ни при входе в парк.
Да они ведь и не нужны. Здесь больше нет евреев. Этот го­
род «очищен от евреев».
   Первый фильм, который мы посмотрели в наших наряд­
ных костюмах и в отличном настроении, был цветной:
«Приключения барона Мюнхгаузена». Я не отрываясь смо­
трел, как Ганс Альберс (я его помнил — он был исполните­
лем героических ролей) в разгар битвы летит на пушечном
ядре, в белоснежных гусарских рейтузах, черных лаковых

                            171
сапогах выше колен и красном камзоле. Я сидел в кинотеа­
тре, далеко от Треблинки, в настоящей жизни, и следил за
фантастическими приключениями барона Мюнхгаузена.
    Не надо думать, что кузнецы у Ланца были этакими си­
лачами, которые, повязав кожаные фартуки, целый день би­
ли ручной кувалдой по наковальне. Зепп, у которого я учил­
ся вначале на кочегара, а потом на молотобойца, хоть и
крупная туша, но выглядит, как старый медведь. При ходьбе
верхняя часть туловища у него всегда перевешивает, так что
ногам приходится при каждом шаге догонять ее. От старого
медведя у него еще голос и хитрые глазки за маленькими
овальными очками. Но что-то в нем есть и от старого дере­
венского кузнеца, который дома подковывал нам лош а­
дей, — от него так же пахнет потом и раскаленным метал­
лом. Даже если бы он был моложе, ему все равно не
пришлось бы идти в армию. На правой руке у него после ка-
кого-то несчастного случая нет указательного пальца, он не
мог бы нажать на спусковой крючок, а с его плоскостопием
не мог бы и бежать в атаку.
    Ганс, с пучками седых волос, выбивающимися с обеих
сторон из-под кепки, такой маленький, что рычаг полно­
стью опущенного трехтонного штамповочного молота до­
стает ему до плеча. Да, и когда штамп весом в тонну монти­
ровали в молот, он упал ему на ногу и размозжил все пальцы.
С тех пор молотобойцем у Зеппа работаю я.
    Больше всего я узнал от Антона за те короткие минуты,
когда он и Отто при пересменке сменяли меня и Карла.
   Антон здесь — что-то особенное, потому что он действи­
тельно кузнец. Настоящий кузнец, учился этому дома, где-
то в Северной Богемии. У него, единственного из нас, под­
ходящая конституция для такой тяжелой работы. Только
кожа не темная, какая бывает у настоящих кузнецов. А мо­
жет быть, у Антона такая светлая кожа на всем теле, потому
что он тщательно моется. Когда этот крупный, статный ра­
бочий занят своим делом, кажется, что его большие руки
производят какую-то хирургическую операцию на раскален­
ном желтом куске металла, зажатом в щипцах. После смены,
уже переодевшись, он так чистит и трет до красна свои по­
хожие на лопаты руки, что они выглядят, как у доктора в

                            172
больнице. Светлые, чуть рыжеватые волосы, еще влажные
после душа, разделены на пробор, кепка надета набекрень.
Его черные ботинки на шнуровке всегда блестят. У Антона,
по-чешски Тонды, дома, наверное, целый набор для чистки
обуви, да и здесь в шкафу — тоже.
    Отто, по-чешски Ота, из Моравии. Уже этого достаточно,
чтобы они с Карлом так хорошо понимали друг друга, когда
меняются местами за молотом с педальным управлением.
Правда, Антон смеется, говорит, то, что они куют — траки
для танковых гусениц, — выглядит как рождественский пи­
рог, но у них обоих на спинах рабочих спецовок белые соля­
ные разводы от высохшего пота, как, впрочем, и у всех нас,
работающих на «горячем производстве». Если учесть, что за
смену они выковывают из длинных тяжелых цилиндричес­
ких заготовок 800—900 таких «кренделей», то, наверное, они
поднимают за смену больше килограммов, точнее, тонн, чем
мы на самых тяжелых молотах с ручным рычагом.
    Хотя Отто тоже профессиональный кузнец, но по нему
этого не скажешь. Рядом с Антоном он кажется мальчиш-
кой-иностранцем: темная кожа, густые черные волосы, спа­
дающие на лицо; ему все время приходится заправлять их
под кепку. Оба, Антон и Отто, каждый день приходят из
Хоккенгейма, где они живут. Когда они приехали сюда в
1942 году, здесь можно было хорошо заработать и жить —
еще до воздушных налетов. Так утверждает Антон. Но Отто
с простодушной улыбкой намекает, что для Антона все бы­
ло связано еще с какой-то девушкой. С самим Отто не ясно,
чего он хотел больше — не оставлять Антона одного, или за­
работать деньги, или поближе познакомиться с немецкими
женщинами.
    — А почему, собственно, вы не живете на частной квар­
тире? — спрашивает нас однажды Отто во время пересмен­
ки. — Вы как чехи имеете на это право. Только украинцы и
поляки и вообще представители «низших рас» обязаны жить
в лагере.
   А Антон добавляет:
   — Ведь в лагере вас жутко надувают. Вы не получаете на
руки ни талонов, ни продовольственных карточек и должны
есть то, что вам дают. Те несколько чехов, что там остались,

                            173
слишком глупы и ленивы, чтобы жить самостоятельно. Сей­
час в кузнечном цехе нас восемь чехов, и, кроме вас двоих,
мы все живем на квартирах. Мы все получаем продукты за
тяжелую работу — за работу в горячем цехе.
    И Отто достает из своей старой потрепанной сумки, ко­
торую он повесил рядом с молотом, два куска хлеба, толсто
намазанных смальцем.
    —    Да, это верно, — говорим мы потом друг другу. — Ведь
мы лояльные чехи, мы имеем право жить на частной квар­
тире и сами отоваривать продуктовые карточки. Господи,
мы не позволим нас обманывать, мы хотим получить то, что
нам причитается. И потом, лояльные чехи могут общаться и
с женщинами...
    Перед тем как съехать из лагеря, мы устраиваем там про­
щальный праздник. Мы достали у крестьянина из Пфальца
30 литров вина, а белокурый Лео каким-то чудом раздобыл
хлеб и сало. А потом — «Ой при лужку, при лужку». Мы по­
ем вместе с громкоголосыми украинцами песню про горяче­
го коня, который вольно скакал по широкому лугу и широ­
кому полю, и про казака, который был далеко не таким
вольным, — но следим за тем, чтобы никто не догадался, от­
куда мы ее уже знаем.
   Лео рассказывает нам, что хлеб и сало он получил от фрау
хозяйки кабачка в соседней деревне и что он ее навещает в
свободное время.
   Моя бабушка обычно говорила, что переезд — это все
равно что маленький потоп. Но наш переезд прост. Мы пе­
реносим свои маленькие чемоданчики и две пачки маргари­
на через несколько улиц. Ведь в Зеккенгейме все рядом. А
на той улице, где мы теперь живем, дальше вообще идти не­
куда; строго говоря, это не улица, а пол-улицы: дома стоят
только на одной стороне. Сверху из окон открывается вид
прямо на поля. Участок с кустами табака напротив дома
принадлежит нашему хозяину. Он там выкопал маленькое
бомбоубежище и укрепил его бревнами. Этот «бункер» на­
поминает окоп времен Первой мировой войны, изображе­
ния которых мне так нравились в свое время.
   Я проверяю, достаточно ли я чист, чтобы лечь в насто­
ящую постель, и удивляюсь, что белая простыня и красное

                           174
с белым покрывало такие чистые. Ни одного пятнышка, ни
одного кровавого следа. Я удивляюсь, что в нашей комна­
те все вещи остаются на тех местах, куда мы их положи­
ли, — все время, пока мы на фабрике. И вещи в шкафу не
тронуты.
    Недавно, когда Карл работал в утреннюю смену, а я в
ночную, я, оставшись один, лежал в постели и не двигался.
Я только рассматривал покрывало, одеяло, стены и вслуши­
вался в тишину. Потом я еще какое-то время стоял в «сво­
ей» пижаме у окна и всматривался в темные замерзшие зим­
ние поля, не покрытые снегом. Да, вот оно как — жить «на
частной квартире». Мы живем на частной квартире.
    Верхняя комната в домике принадлежала двум сыновьям
нашего хозяина, господина Готтфрида К., и его жены.
Мальчики спали на этих двух кроватях, пока не стали доста­
точно взрослыми, чтобы надеть военную форму. Один уже
никогда не будет спать в своей постели, а второй только по­
сле войны, если вернется. А пока старики решили сдать
верхнюю комнату. В отличие от всех остальных, кто не зна­
ет, что сейчас, во время войны, делать с обесценившимися
деньгами, у пенсионеров и тех не густо. А когда к ним в дом
пришли с кружкой для пожертвований и мешком из «Зим­
ней помощи фронту», старик даже не стал говорить о своем
положении, он только сказал:
    — Я уже пожертвовал. Моя жертва лежит где-то под Кре­
менчугом.
    Такие высказывания мы частенько слышим от нашего
хозяина. Трудно судить, говорит ли он так по своим давним
убеждениям или ему уже просто все равно, после того как
погиб его сын, а сам он из-за язвы лишился работы камен­
щика и был вынужден уйти на пенсию. В то время как наш
хозяин все больше худеет, у его жены от сплошных забот
становится все больше морщин. Она обо всем заботится и за
всеми следит, потому что делать надо так и не иначе, а если
что-нибудь не сделать как надо, то потом будет еще больше
забот.
    — По крайней мере один раз в день молодые люди вро­
де вас должны есть нормальную домашнюю еду, особенно
если у них такая тяжелая работа. Вы будете готовить себе в

                            175
нашей кухне. Я покажу вам посуду, которой вы можете
пользоваться, и буду присматривать, чтобы у вас на плите
ничего не пригорело. Еду кладите себе, как положено, на
тарелки, приборы берите вот здесь, в ящ ике, и спокойно
кушайте тут в тепле за столом. Разумеется, после еды вы
должны будете помыть за собой посуду и все поставить на
место. Если во время воздушной тревоги вы окажетесь до­
ма, то возьмете свои вещи и пойдете с нами в наш бункер
на поле.
    «Да, да — если вы будете больше времени проводить на
кухне, где пол все равно моется каждый день, то наверху вы
будете пачкать меньше. Да и топить наверху не нужно, раз
вы там только спите. Нашим мальчикам, пока они были до­
ма, я тоже не разрешала особенно много разгуливать по до­
му. А при воздушной тревоге вы можете собрать и наши ве­
щи и помочь нам, а если что-то случится, то мы все вместе
будем тушить и спасать, что еще можно будет спасти. После
сирены ни в коем случае нельзя оставаться в доме. Могу се­
бе представить неприятности с властями, если с вами в доме
что-нибудь случится...» — Вполне возможно, и такие мысли
проносятся в голове нашей хозяйки, под волосами, собран­
ными в маленький пучок, одновременно с тем, что она гово­
рит вслух. А может быть, добрая старуха вообще ничего по­
добного не думает, а я просто — скотина, что подозреваю
такое. Будь ее волосы совсем седыми, а лицо еще больше
сморщенным, она была бы совсем как старухи там , в самый
раз для... Ну, госпожа К., обопритесь на мою руку, и мы пой­
дем — к доктору, в лазарет...
    Вот воздушная тревога снова свела нас вместе во время
пересменки. Я сижу рядом с Карлом, мы уже в спецовках,
и смотрю, как Антон и Отто после смены моются в душе.
К нам подсел еще Генрих Томан, самый старший и опыт­
ный из всех чехов в кузнечном цеху, а может быть, и вооб­
ще на фабрике. Волосы у него уже седые, но еще густые,
зачесаны назад. Он худой, как жердь. Если бы вместо спе­
цовки, когда-то синей, а теперь грязной и черной, на нем
были серые брюки, спортивные полуботинки, пиджак сво­
бодного покроя, а на открытой шее — тонкий платок, если
бы испачканное сажей лицо было чисто вымыто, выбрито,

                            176
 может быть, слегка припудрено, что подошло бы к его се­
дым волосам и светло-голубым глазам, то из Генриха полу­
чился бы элегантный мужчина зрелого возраста, который
много лет провел где-то в экзотических странах и многое
пережил.
    Генрих пользуется репутацией лучшего крановщика в
кузнечном цехе. Все молотобойцы, работающие на тяжелых
штамповочных молотах, когда им надо вмонтировать новые
штампы или вообще нужен кран, предпочитают видеть на­
верху, в кабине крана знакомую голову Генриха в берете.
    — Вот вы, — Генрих поворачивается к нам, — ведь вас
взяли из-за недостатка рабочей силы и только мельком
спросили, добровольно ли вы хотите на работу в рейх. Вы
так выглядели, когда приехали... Нет, вы не должны испове­
доваться перед нами. Мы все здесь добровольно. Мне нуж­
но было быстро и как можно дальше исчезнуть с последних
гастролей. А Отто... Эй, повеса, сознайся, что дома ты не мог
достаточно быстро лишиться целомудрия и поэтому отпра­
вился в рейх.
   — Я признаюсь вам, господин Томан, — Отто единствен­
ный, кто говорит Генриху «вы», — но только после того, как
вы нам скажете, что у вас общего с Томасом Пехом. Гово­
рят, вы договорились с мастером, что двенадцатичасовые
смены вы всегда работаете по очереди с Пехом, потому что
у вас одна вставная челюсть на двоих и вы меняетесь ею на
проходной.
   — Томасу Пеху я помог, потому что он, бедняга, попал
сюда из-за летающей свиньи на Пильзенской бойне. Однаж­
ды какой-то представитель немецких оккупационных влас­
тей случайно шел вдоль внешней стены городской бойни в
Пильзене. И тут, в вечерних сумерках, вдруг через стену пе­
релетает разрубленная пополам свинья и падает прямо к его
ногам. Ни талона, ни продуктовой карточки нет. Вот тогда у
Томаса, рабочего бойни, вдруг появилось настоятельное же­
лание записаться добровольцем на работу в рейх, уже в тре­
тий. А после того как они его подготовили к поездке, он по­
терял несколько зубов.
   Антон выключает душ и тщательно вытирается полотен­
цем. Его вопрос относится к нам:

                             177
12 - 5652
    — А как вы устраиваетесь с женщинами, если у вас дома
и хозяин, и хозяйка? Они же наверняка никого не разреша­
ют приводить. И вам нужно все время уходить из дома.
    — Они устроились не так, как вы двое, — в доме только
хозяйка, а хозяин на поле боя, неизвестно где. Но можешь
быть уверен, вам тоже подвернется что-нибудь толковое.
Германию все ее мужчины покинули, бомбы падают все ча­
ще и все плотнее. — Генрих кладет на скамейку рядом с со­
бой жестяную табакерку, открывает ее, разламывает и из­
мельчает пальцами два окурка и смешивает их с табаком в
табакерке. И, только начав скручивать сигарету, продолжа­
ет: — Кроме того, любая женщина испытывает любопытство
к тому куску мяса, который она еще не знает. К маленькому
кусочку мяса, меньше того, что потребовал венецианский
купец Шейлок.
    Такое сравнение в устах лучшего крановщика кузнечно­
го цеха нас не удивляет. Генрих был актером до того, как
немцы оккупировали Чехословакию...
    — Сколько тебе лет, Отто, двадцать? Мне сорок восемь.
Это вроде бы два раза по двадцать четыре, но все-таки не два
раза по двадцать четыре. Тут уже приходится подумать, преж­
де чем выстрелить из своего оружия, даже если оно заряжено.
А такой гуляш, какой я себе готовлю, мне все равно ни одна
хозяйка не сделает, да, кроме того, моя уже слишком стара.
    — Моя тоже уже не молоденькая, но такая чистенькая, та­
кая ухоженная, — рассказывает Антон. — Теперь у меня ни­
каких забот. Все продуктовые карточки и ордера я отдаю ей.
Она мне всегда дает на работу бутерброды, а когда я прихо­
жу со смены — горячую еду.
    — А моя старушка всегда достает вино к субботнему
ужину, — подключается Отто. — Вот, смотри, это носки ее
мужа.
    — Вот видишь, какой ты, — откликается Генрих. — Он
сражается за тебя на фронте, а когда вернется, у него в шка­
фу не будет даже чистых носков. Собственно, если поду­
мать, то это — твоя историческая миссия в этой войне. Твоя
старуха станет еще своим внукам, если они у нее будут, рас­
сказывать, что чехи — вполне приличные люди. По мне, так
нужно, чтобы сюда приехало еще больше иностранцев, что­

                            178
бы еще больше иностранцев лежало, обняв одиноких дам, и
чтобы они шептали друг другу: обними меня крепче, люби
меня, пока бомба или конец войны не разлучат нас.
    Отбой воздушной тревоги. Антон и Отто идут домой, а я
снова включаю печь. Во время воздушной тревоги она была
установлена на самую маленькую мощность и поэтому ос­
тыла, сейчас она не желтая, а темно-красная.
    Карл собирается заглянуть к Герте в магазин и взять что-
нибудь на обед и на ночную смену. Я тем временем сношу
наши чемоданы и коробки из-под маргарина вниз в кори­
дор. Самые необходимые пожитки наших хозяев тоже здесь.
При воздушной тревоге все это относится в бункер на поле.
Если мы дома, то, с нашим участием, это происходит мигом.
Если мы на работе, то нашему хозяину приходится все вы­
носить одному. Тогда между собой мы называем его «кава­
лером бриллиантовых подвесок», правда, он ничего не зна­
ет об этом высоком звании. Дело в том, что бритвенные
принадлежности с бриллиантами лежат в одном из наших
чемоданов.
   Я выглядываю из окна, не идет ли уже Карл. Сегодня он
немного тороплив, не показывает мне, как обычно, сколько
всего Герта положила ему в пакет. Он размахивает газетой.
Подбежав, рывком сует мне под нос первую страницу. «Они
высадились», — написано там. Когда? Вчера. На газете да­
та — 7 июня 1944 года.
   Высадились... Они уже здесь — на этом брегу. Ребята,
союзники, постарайтесь прийти как можно скорее, и будь­
те осторожны, не наступите на мину, которую я здесь вы­
ковал...

       СМ ЕШ НЫ Е ГОРШ КИ У НИХ НА ГОЛОВАХ
Во время одного из ночных налетов в январе 1945 года кры­
шу кузнечного цеха срезало начисто, как ножом. С этого
времени мы работаем кровельщиками. Мастер послал нас
наверх, чтобы мы попробовали восстановить крышу с «на­
стоящими» кровельщиками. Это французские военноплен­
ные, у которых от голубовато-серой униформы со временем
остались только длинные тяжелые шинели и — у очень не­

                            179
12*
многих — береты на головах. Вероятно, не все они — «на­
стоящие» кровельщики. Но они вызвались на эту работу,
потому что никто из охранников на такой высоте не будет за
ними следить. Когда следующий воздушный налет снова
снес только что положенную крышу, Франсуа, Пьера и Кло­
да, с вечными самокрутками в углу рта, больше нигде не
видно. Может быть, их пристанище в столовой бывшей гос­
тиницы где-то в Шризгейме, Оггерсгейме, Фирнгейме тоже
полностью разбомбили.
    Теперь мы одни тут наверху. Ни один мастер за нами сю­
да не полезет. Мы — это снова Антон, Отто, Генрих, Карл и
я. На крыше, на высоте двенадцати метров над полом из чу­
гунных плит, мы кажемся себе спортсменами или циркача­
ми. Мы ходим, балансируя, по балкам и свежесколоченным
перекрытиям, бросаем друг другу черепицу и соревнуемся,
кто элегантнее ее кинет.
    Так мы проводим часок, потом заползаем на ровное ме­
сто, которое не видно снизу, и греемся на солнышке. Сей­
час, в середине февраля, здесь на Рейне оно такое же теплое,
как у нас весной.
    Мы незаметно наблюдаем за тем, что происходит внизу.
Весь кузнечный цех остановлен. Отверстия печей пусты,
кузнечные молоты молчат. Ничто не горит, ничто не стучит,
нигде не течет, брызгая в разные стороны, раскаленный ме­
талл; нет даже темно-красных отсветов остывающих, уже го­
товых «изделий». Повсюду серое, холодное железо, полная
ожидания тишина. Кажущиеся отсюда совсем маленькими
люди внизу стоят, беседуя, позади высоких молотов и печей,
чтобы их не было слишком хорошо видно, бродят по цеху,
ненужные и лишние, как старики, доживающие свой век без
детей.
   Сцену внизу оживляют две женские фигуры.
   — Видишь, вон та куколка из теплицы, Луиза, сколько
ей? Восемнадцать? Девятнадцать? Она сама этого хотела.
Так и сказала: не хочу умереть под бомбами девственницей.
   — Зато моя Герда — опытная бой-баба, у нее сзади всего
так много, впрочем, и спереди — тоже. В свои двадцать пять
она уже кое-что повидала и несколько битв проиграла.

                            180
   —      Ты говоришь «бой-баба», так что же она так опросто­
волосилась? Долго никто ничего не замечал, но потом все-
таки вышло наружу, что она отдает предпочтение тому по­
ляку, что работает на педальном молоте во втором ряду.
Немка и поляк — это однозначно наказуемо. Недавно Анне-
мария принесла официальное заключение об этом и читала
его вслух. Спать с поляком — это тяжкое нарушение запове­
ди о чистоте расы, с украинцами — тоже, с русскими — а это
сплошь военнопленные — ну, за это могут даже побить кам­
нями. Но вернемся к Герде: через окно бюро видели, как ее
мощная грудь сотрясалась от рыданий. Больше всех бушевал
заместитель начальника производства, заместитель по по­
литчасти, который не упустит случая залезть под юбку и во­
обще очень интересуется бабами. Дело замяли. Наверное,
Герда знала, как можно быстро искупить свою вину.
   Я перестаю следить за разговором. Во мне всплывают
собственные воспоминания. Теперь я знаю все виды моло­
тов и на всех могу работать и молотобойцем, и кузнецом. Я
уже работал на всех больших печах и знаю, как правильно
регулировать мощность, чтобы железо получилось чистым,
без окалины. Я все хотел знать — знание, думал я, делает ме­
ня полноценным человеком. И вообще мне здесь нравится.
Дома я думал, что вся Германия — пустырь, что здесь мало
что произрастает, все люди мрачные, а женщины уродли­
вые. Оттуда, из прежней жизни, из которой мы с Карлом вы­
рвались, я не мог себе представить никого из них без эмбле­
мы с мертвой головой. Но может быть, именно из-за того
ада все здесь кажется мне таким замечательным — даже жар
у печей и молотов, от которого перехватывает дыхание. М о­
жет быть, потому этот кусочек Германии и представляется
мне большим садом, в котором тут и там разбросаны мастер­
ские. Или и в самом деле нам двоим выпало большое счас­
тье, что нас отправили именно сюда, на Рейн.
    Высоко наверху, так высоко, что из-за солнца их почти
невозможно увидеть, летят с четкими интервалами какие-то
истребители. Временами доносится рокочущий гул тяжелых
машин. На сирены уже нельзя полагаться. Американцы, ан­
гличане и французы, говорят, в некоторых местах уже вы­

                           181
шли на тот берег Рейна. Их самолеты оказываются здесь
раньше, чем успевают завыть сирены.
    Вдруг сверху раздается свистящий звук, он становится
все резче. Что-то несется прямо на нас и прижимает нас к
крыше. Мы лежим ничком, прикрыв головы руками. Вой
сменяется треском очередей.
    — Их еще тут не было, штурмовиков. Впервые прилете­
ли. — Когда вой становится слабее, мы поднимаем голо­
вы. — Давай посмотрим, во что они превратили фабрику.
    Во дворе Генрих в берете и перемазанной маслом и са­
жей спецовке становится перед статуей основателя, Генриха
Ланца, в ту же позу: одна нога выдвинута вперед, правая ру­
ка заложена за отворот пальто.
    — Глядите, он прострелен навылет, но все еще стоит. Я
бы так не смог. Ну, ребята, это — конец. Вы когда-нибудь иг­
рали в шахматы? Знаете шахматные термины? Да вряд ли, вы
ведь не так часто после театра заходили в кафе. То, что сей­
час начинается, мы называли в шахматах «дело техники».
    С каждым днем все меньше людей приходит в цех. Рус­
ских военнопленных с буквами KG на спинах тоже не видно.
Не видно и шляп итальянских берсальеров, правда, без перь­
ев — перья отрезали в конце 1944 года, когда этих итальян­
цев прислали к нам за отказ воевать на стороне немцев.
    Трамваи больше не ходят, поезда тоже. Антон и Отто уже
несколько дней не приезжают из Хоккенгейма. Мы прихо­
дим пешком из Зеккенгейма для того только, чтобы оглядеть­
ся на фабрике и посмотреть, что с Генрихом. На электричке
дорога занимала двадцать минут, сейчас мы добираемся до
Маннгейма часа три, на улицах завалы, налеты не прекраща­
ются. Город опустел. Все куда-то ушли, попрятались. При
этом я чувствую — они ждут, мы все ждем. Чего? Мы ждем
тех, кто сейчас на той стороне Рейна. Ждем, когда они при­
дут, когда все закончится. Господи, как это будет — конец, а
для нас — начало? Чушь, ничего я не могу себе представить,
ни о чем не могу думать.
    Мы находим Генриха перед его квартирой недалеко от
фабрики. Он прокладывает себе путь к входной двери когда-
то бывшего двухэтажным дома и к своей комнате на первом
этаже. Отодвинув только самые крупные обломки, он про­

                            182
бирается через обвалившиеся кирпичи, штукатурку и битое
стекло. Только его одного и видно на безлюдной, лежащей в
развалинах улице. Мы решаем, что он должен переехать к
нам, в менее опасное место за городом. Сами мы недавно то­
же переехали, еще на несколько кварталов подальше от Зек-
кенгейма. Добрая старая фрау К. все-таки слишком нас опе­
кала и давала нам слишком мало свободы. Новая хозяйка
недавно перебралась с ребенком за город и оставила в пол­
ное наше распоряжение трехкомнатную квартиру. Так что
места у нас более чем достаточно.
    Мы сразу же начали упаковывать пожитки Генриха.
    — Генрих, у нас в Зеккенгейме еще все окна целы, а за
ними — чудный вид на поля. Откуда у тебя столько чемода­
нов, откуда так много вещей?
    — Ну, когда здешние женщины узнавали, что их мужья
больше не вернутся, или просто-напросто когда долго не по­
лучали от них весточки, они приходили и приносили — од­
на — одно, другая — другое. Наверное, когда я их утешал,
они понимали, что за моей потасканной внешностью скры­
вается тонкая и добрая душа. — Генрих привязывает чемо­
даны к двухколесной тачке. — Этот экипаж я заработал во
время переезда последней дамы.
    — Завтра утром к нам переезжает и Аннемария. У нее
есть велосипед, на нем еще вполне можно ездить, но еды у
нее нет совсем. И в нашей огромной квартире уже не найти
ни крошки.
    Когда мы в поисках еды забираемся в подвал представи­
тельного дома в разрушенной части города, нас окутывает
пьянящий аромат.
    — Милые люди, еду они забрали с собой, а вино унес­
ти не смогли, поэтому проткнули все бочки, чтобы оно вы­
текло.
    — А может, здесь побывал кто-нибудь до нас?
    — Ну что ж, вино и само по себе должно быть питатель­
ным. Нет нужды лакать из бочек, вот несколько полных бу­
тылок.
    Мы выходим из подвала и щуримся на солнце. Тут свер­
ху раздается вой, сопровождаемый треском автоматных оче­
редей.

                           183
    — Вот видишь, почему еше полезно вино? Вон как быс­
тро ты упал на землю. — Карл лежит на животе, бутылки он
 прикрывает руками. В следующем погребе, до которого мы
добрались, он разжимает руки, и обе бутылки разбиваются
об пол. Там стоят две большие оплетенные бутыли.
    — Черт возьми, какой это по счету погреб? Пятый, шес­
той? И повсюду только вино, одно вино. Нигде ни кусочка
засохшего хлеба, который можно было бы размочить в вине.
    На разрушенных стенах, которые больше ничего не раз­
деляют, ничего не охраняют, да, собственно, уже и не явля­
ются стенами, я вижу объявления и лозунги, от которых пе­
стрит в глазах. «Все колеса должны крутиться для победы».
«Враг подслушивает». «Отец умер. Вернер с семьей ушли в
 Шварцвальд». «Celui qui pille, sera comdamne a mort. — За ма­
родерство — смертная казнь». «Один народ, один рейх, один
фюрер».
    Ты, гадина, вот я стою на одной из твоих развалин и смо­
трю на тебя, упиваюсь твоим вином и видом того, как ты по­
дыхаешь. Ты знаешь, кто я, кто мы? Какое свидетельство мы
несем в себе? А сейчас, сейчас нам выпало еще и счастье
быть свидетелями твоего конца, твоей агонии.
    Стоп, минутку, это же просто невероятно, что я это ви­
жу. Итак, вот здесь когда-то стоял симпатичный домик.
Внизу была кухня, столовая, гостиная, наверху — спальни,
и ванна у них тоже была. Вот только дома я больше не ви­
жу; от него осталась одна сточная труба, а наверху на ней ка­
ким-то чудом висит ванна — ничего, кроме ванны, насажен­
ной на трубу. Ж ить здесь больше нельзя, можно только
мыться — если заберешься наверх. Ну, давайте, давайте, жи­
во, живо, быстрее — мыться, для дезинфекции, пока вода не
остыла.
    Ну что ж, мы и сами могли бы догадаться, что никто не
станет менять еду на вино. Нам удалось раздобыть только
несколько сигарет. Мы сидим дома в темноте и топим ма­
ленькую круглую печку — вечера в конце марта еще про­
хладные, да надо высушить отсыревшие сигареты, да к тому
же мы решили, что на ужин у нас должно быть что-нибудь
горячее — глинтвейн, раз больше ничего нет. На улице раз­
дается грохот, звон, небо распадается на пылающие клочья

                             184
с красноватыми, коричневатыми ослепительно-желтыми
краями.
    — Это — артиллерийский огонь, значит, артиллерия то­
же уже здесь.
    Теперь мы уже не вдвоем, а втроем. А у одного из трех
шансов больше, чем у одного из двух. Да и вряд ли мы мог­
ли подобрать более подходящий фон для того, что хотим
рассказать Генриху, чем то, что происходит снаружи.
    — Генрих, выпей как следует и слушай. Мы хотим дать
тебе свидетельские показания, чтобы ты все знал, на тот слу­
чай, если мы двое...
    К тому времени, когда за окном в тишине — мы и не за­
метили, когда стало тихо, — раздается птичий щебет, пред­
вещающий рассвет, Генрих знает все. Он знает о конечной
станции, окруженной зеленым забором, о вокзале с надпи­
сью «Треблинка», о душевых с отравляющим газом, о «лаза­
рете» с символом Красного Креста. Он знает имена членов
зондеркоманды СС в Треблинке, настоящие имена и про­
звища. Он знает о восстании 2 августа 1943 года. Генрих сто­
ит около маленькой круглой печки, иногда он подкладыва-
ет в нее изрубленные на дрова стулья, так что темная
комната вдруг освещается красным светом, время от време­
ни он ощупывает разложенные сигареты и закуривает самую
сухую.
    — Значит, ребята, вы — евреи. Кто бы мог это про вас по­
думать — в цеху, около печей, около молотов. И вы говори­
те, что там был, может быть, целый миллион и что, навер­
ное, только вы двое...
    Необычный шум на улице вырывает нас из дремоты око­
ло теплой печки. Под нашими окнами бегут люди с тачка­
ми, рюкзаками, корзинами. Наперерез этому потоку по на­
правлению к нашему дому толкает свой велосипед
Аннемария. У нее два чемодана, один прикреплен сзади к
багажнику, другой — спереди, на раме.
    — Все идут на сортировочную станцию. Говорят, там сто­
ят разбомбленные составы. Вагоны, полные продуктов, —
рассказывает она, пока мы вносим в дом ее чемоданы и ве­
лосипед. Разве сейчас можно оставить велосипед на улице!

                            185
Даже если поставить его на задний двор и повесить на него
замок, все равно через минуту его уже не будет.
    — Итак, господа, вперед! Берем наш двухколесный ис­
требитель...
    — Аннемария пока будет поддерживать огонь в печи.
    Сортировочная, куда от нас быстрее всего пройти через
поле, — одна из небольших товарных станций, которых мно­
го вокруг города. До сих пор американцы сбрасывали бомбы
очень метко. Ошибись они примерно на километр в нашу
сторону, вероятно, у нас сейчас не было бы квартиры, а мо­
жет быть, и чувства голода. Когда мы поднимаемся на ма­
ленький пешеходный мостик, чтобы с него спуститься вниз,
прямо к рельсам, перед нами открывается потрясающая кар­
тина: из разломанных, лопнувших по швам вагонов вывали­
ваются покрытые копотью и шлаком ящики и коробки. Не­
известно от кого, неизвестно кому. Огромное количество
бесхозного добра, которому угрожает порча.
   Уже нельзя понять, отлетела ли дверь вагона из-за взры­
ва или ее отломали человеческие руки. Генрих стоит на под­
ножке одного из вагонов. Он полон шляп. Генрих берет од­
ну за другой и кричит нам с Карлом:
   — Ты какую хочешь? Эту? Или эту? А ты?
   Ш ляпы величественно парят в воздухе, а Генрих, про­
винциальный актер из Богемии, начинает декламировать
балладу из «Сирано де Бержерака»:
                Свой фетр бросая грациозно,
                На землю плащ спускаю я...

    Два вагона на соседнем пути поднялись на дыбы, как два
коня, и сцепились друг с другом. Какая-то женщина с ли­
цом, обсыпанным мукой, и волосами, похожими на белый
парик эпохи рококо, прижимает к груди два белых мешоч­
ка. Она разговариваете каким-то мальчишкой. Кажется, она
обещает отдать ему оба. Рядом вагон, завалившийся на бок,
словно упавшая корова.
    Стоп, а что это в другой половине вагона? Английские
надписи на коробках с желтым порошком: яичный порошок.
Блоки сигарет, «Lucky Strike». В другом углу вагона в двух
ящиках оплетенные бутылки — вино, снова вино, но этого

                            186
сорта у нас еще нет: кьянти! Наверное, это добыча из Ита­
лии. А может, это — посылка Красного Креста? Тогда все в
порядке. Мы как раз нуждаемся в помощи Красного Креста,
разве нет?
    Наверху на насыпи появляются люди в зеленой форме,
раздаются выстрелы. Все быстро прячутся. Кто-то говорит,
что те два иностранца, что лежат на насыпи недалеко от пе­
шеходного мостика, попали под бомбежку. Другой возража­
ет, что их расстреляли жандармы, проходившие мимо. «За
мародерство...»
    Сколько яиц может быть в этой кучке порошка? Двад­
цать? Тридцать? Попробуем-ка смешать этот порошок с
маргарином, который тем временем «организовала» Анне-
мария. Яичница не то из двадцати, не то из тридцати яиц,
кьянти в таких красивых оплетенных бутылках, и все это без
единого кусочка хлеба, без единой картофелины. Мы раска­
чиваемся на стульях, Карл размахивает пустой бутылкой,
держа ее за петельку оплетки. У Генриха глаза сейчас запа­
ли почти так же глубоко, как тогда во время воздушной тре­
воги, когда его засыпало.
    — Муку и картошку унесли у нас под носом, пока я ду­
рачился со шляпами. И не надо было сразу уходить, когда
полицейские прошли. Йезус-Мария, там в вагонах наверня­
ка еще были и мука, и картошка. Аннемария не должна из-
за нас жить впроголодь.
    — Генрих, очень скоро станет темно. Мы не успеем вер­
нуться. Они пристрелят нас, как тех двоих сегодня днем.
    — Да ты никак боишься?
    — Что? Кто? Я?
    — Но кто-то должен остаться здесь с Аннемарией и сто­
рожить квартиру. А двое пойдут.
    Карл остается, Генрих и я отправляемся. Скоро вечер.
Дорога через поле, как и все вокруг, тиха и пустынна. При­
мерно на полпути из-за кустов появляются согнутые фигу­
ры в форменной одежде.
    — Наверно, это старики и дети из фольксштурма, и не­
сколько нормальных солдат, которые здесь еще остались.
Выглядят не очень злобными. В любом случае вернуться мы
тоже не можем.

                           187
    — Стой, кто такие?
    — Мы вам скажем честно. Мы работаем на фабрике Л ан­
ца и живем тут поблизости. У нас дома совсем нет еды, вот
мы и подумали, что найдем что-нибудь в разбомбленных ва­
гонах на сортировочной станции. Утром мы видели, что лю ­
ди что-то оттуда несли...
    — Это было утром, а сейчас американцы обстреляли пе­
шеходный мостик совсем с близкого расстояния.
    — Но...
    Генрих отмахивается и следит за взглядом старика, на­
правленным на нашу тачку. Чтобы сделать ее более манев­
ренной, мы оставили на ней только одну ручку вместо двух.
    — Можно?
    — Ну ладно, только осторожно. — Двухколесная тачка пре­
вращает нас в местных. — Идите, один черт, всё — дерьмо.
    Чем ближе мы подходим к пешеходному мостику, тем
громче, кажется, дребезжит наша «телега». Мы поднимаем
ее и тихо сносим вниз. Когда мы скользим от вагона к ваго­
ну, мне в какой-то момент кажется, что кто-то перебрался
через мост. Я делаю Генриху предупреждающий знак. Мы
заползаем в вагон и прислушиваемся.
    — В этой тишине можно подумать, что тут бродят какие-
то рабочие сцены с бутафорской головой в руках. — Генрих
замолкает, потом начинает причитать. — Нет, нет, этого не
может быть, но знаешь, приятель, я начинаю верить, что тем­
ные силы играют с нами — посмотри, опять оплетенная бу­
тылка, она полна спирта — чистого спирта — да в ней литров
двадцать пять, а картошки нет, ни одной картофелины. Ну,
за спирт нам удастся получить и еду — но уже не сегодня.
    Взобравшись на мостик, мы устанавливаем бутылку на
тачку. Я толкаю ее сзади, а Генрих поддерживает бутыль.
    — А что мы скажем дядькам в форме, если они спросят,
что у нас на тачке вместо картофеля?
    — Скажем, взяли это для них и для себя как дезинфици­
рующее средство. А может, их там уже нет. Может, они уже
дома, спать ушли.
    На дороге между мостиком и немногочисленными до­
мишками наша тачка так шумит, что мы начинаем говорить
в пол голоса.

                            188
    — Стой, — и хотя голос приглушенный, негромкий, мы
застываем на месте. — Хэнде... — Это может означать толь­
ко «руки вверх!».
    Мы оборачиваемся на голос. Из отверстия, где раньше
было окно первого этажа, блестят два маленьких кружочка.
Мда, руки вверх — а если я отпущу ручку тачки, то она по­
теряет равновесие, бутыль соскользнет, будет грохот — и
они выстрелят. Поэтому я поднимаю вначале свободную
левую руку, а правую — очень медленно, чтобы при необ­
ходимости снова быстро схватиться за рукоятку тачки. При
этом я слежу за руками Генриха. Одну он уже поднял, вто­
рую, которой он держит горлышко бутылки, он поднимает
вверх так ловко, что перед этим ему удается медленно
столкнуть бутыль с тачки. Вот хорошо, теперь и я могу на­
конец отпустить ручку, и в конце концов мы поднимаем ру­
ки вверх.
    — Эй! — Это звучит так, словно мы должны подойти бли­
же. Один, два, три шага, фигуры в полутьме дома вырисовы­
ваются четче.
    — Что это у них на головах... — бормочет Генрих, — что
за странные горшки? Да это же они!
    Господи, как сказать по-английски «не стреляйте»? Че­
хи, Czech — это я сказал или не я? Все равно, сейчас они
уже не стреляют, один показывает жестом, чтобы мы подо­
шли к ним, за дом, они снова направляют на нас свои ко­
роткие карабины, когда мы хотим их обнять. По-английски
ничего не получается. Я знаю только несколько слов. Но
один из них говорит, коверкая слова, на смеси польского и
английского:
    — Кде немцы — the Germans?
    Темноту вокруг нас прорезает летящий со свистом сна­
ряд, второй, третий, потом сразу несколько. Над головами
возникает полосатое облако от сверкающих и свистящих
снарядов. Мы бежим наискосок через сады и прячемся за
домами. Мы знаем, что здесь участки отгорожены друг от
друга не обычной изгородью, а только низко натянутой про­
волокой. Но наши американцы этого не знают. Тощий па­
рень с плетенным ремнем на кобуре, которого ведет Генрих,
все время спотыкается о проволоку. Генрих ловит его и вос-

                           189
торженно кричит ему по-чеш ски, перекрикивая шум
стрельбы:
   — Так кто из нас пьян — ты или я?
   Большинство немцев в форме действительно дома —
ушли спать к своим мамочкам. Немногих оставшихся на по­
сту и нескольких гражданских из окрестных домов амери­
канцы сгоняют в подвал. Нас они отправляют в другое под­
вальное помещение, где мы, может быть, сумеем найти
что-нибудь съедобное. У них с собой никакой еды нет. Мы
получаем от них только сигареты. Итак, ночь нам придется
провести в подвале.
   — Проше — пожалуйста, — говорит мне тот, который не­
много знает польский, давая мне прикурить от своей зажи­
галки. Только теперь я вижу, что лицо под очень большим
шлемом, совершенно непохожим на немецкие, совсем мо­
лодое. Он, наверное, моложе меня. От своего отца он вы­
учил всего несколько слов, когда еще ребенком приехал в
Америку. Может, я должен прямо сейчас рассказать этому
мальчику с таким смешным горшком на голове, что произо­
шло там, откуда он сам родом? Глупости, чушь, он сейчас
думает только о том, чтобы его самого не убили. Сверху
слышны стоны. Дверь за нами закрывается, мы с Генрихом
одни в подвале.
   — Рудольф, скажи, что сейчас после всех бочек вина ты
не хочешь ничего, кроме консервированных фруктов — ви­
шен, абрикосов, грушевого компота. — Генрих с зажжен­
ной спичкой в руках осматривает полки, на которых стоят
только банки с домашними консервами, пустые и пол­
ные. — Сразу видно хозяйку, приятель, вот это была бы хо­
зяйка! Но нет, все-таки нет, она бы все точно отмеряла,
держала бы меня в голодном теле. Это же консервы еще от
прошлогоднего урожая. Она их подсчитала и распределила
на целый год. Сейчас мы вот эти две полочки освободим и
возьмем доски, чтобы не спать на голом цементном полу.
Но утром нам надо подняться рано, потому что этот удар­
ный отряд, если я все правильно понимаю, тут долго не
пробудет.
   Когда на рассвете Генрих меня будит, повсюду царит ти­
шина. Американцев не видно. Мы открываем дверь в то по­

                           190
 мещение, куда согнали немцев. Они смирно сидят на ска­
 мейках, спиной друг к другу. Они не знают, что дверь уже
 открыта. Наверное, американцы повернули ключ, прежде
 чем уйти.
    — Что с нами будет? — спрашивает старая женщина, оче­
видно имея в виду и старика, который сидит рядом с ней.
 Они видели нас вечером вместе с американцами. Значит, с
ними будет так, как мы сейчас скажем.
    — Ничего, ничего с вами не будет, если вы и дальше бу­
дете тут тихо сидеть, пока мы вам не скажем...
    «Ничего с вами не случится, — думаю я, — только свер­
ху, через зарешеченное вентиляционное окошко вам в каме­
ру пустят немного дезинфекции».
    Генрих закрывает дверь и снова поворачивает ключ.
    — А теперь у нас есть часок времени, чтобы все-таки по­
искать картошку.
    Мы бежим наверх по лестнице. Перины и матрасы раз­
резаны, покрыты пятнами крови, шкафы распахнуты на­
стежь, дверь в кладовку — наверное, она была заперта —
взломана, все проколото штыками, повсюду опустошение,
все испачкано, покрыто пятнами, ко всему прилипли белые
перышки.
    — Вот так солдат, у которого не прикрыт тыл, защищает
себя, чтобы на него кто-нибудь откуда-нибудь не напал. На­
верное, у них здесь был раненый. Стоны были слышны даже
внизу. А может, они разозлились, потому что кто-то стрелял
из засады. — Генрих поднимает с постели бинокль, осматри­
вает его и читает надпись. — Париж, наверное, украл или ку­
пил на черном рынке во Франции, не подозревая, что теперь
он попадет в руки вот такого типа из Богемии. Ты только по­
гляди на это, они не взяли из кладовки ничего, кроме яиц.
Вон разбитая скорлупа. Все остальное может быть отравле­
но — так они думали, но мы-то так не думаем. Посмотри, как
они испортили этот кусочек сала, а всю муку растоптали но­
гами, вот свиньи.
    Пока мы собираем брошенные, едва докуренные до по­
ловины окурки, гнев Генриха на американцев остывает:
    — Знаешь, я бы дал себя завербовать в эту армию убор­
щиком.

                            191
    В утренних сумерках Генрих толкает двухколесную тач­
ку, нагруженную картофелем, мукой, горохом, все это в ак­
куратных мешочках и пакетиках. Банки с домашними кон­
сервами и все, что может разбиться, мы погрузили в детскую
коляску, которую нашли в подвале. Значит, вот эта дорога
через поле и есть славный путь к свободе, и сейчас, толкая
перед собой детскую коляску, я начинаю победный марш.
    Из дома нам навстречу выбегают Карл и Аннемария. Че­
рез поля и обвалившиеся дома видно шоссе, по которому
едут американские танки. Из оконных проемов на третьем
этаже дома, в котором в последнее время держали француз­
ских военнопленных, свисают гроздья людей, а перед ни­
ми — триколор, такой большой, что он почти окутывает
каждого солдата, выглядывающего на ходу из люка танка.
   — Владимир, да нет: Карл!
   — Рудольф, нет: Рихард!
   — Да, да, Аннемария, и только я по-прежнему остаюсь
твоим Генрихом — всегда твоим Генрихом.

     ВИЛЛА В АРИСТОКРАТИЧЕСКОМ КВАРТАЛЕ
Нас допрашивают два дня. Мы даем показания на вилле в
Нойостгейме, этом аристократическом предместье, кото­
рое до тех пор мы знали только как одну из трамвайных ос­
тановок между Зеккенгеймом и Маннгеймом. Такую фор­
му, как та, что надета на людях, которым мы рассказываем
нашу историю и отвечаем на вопросы, мог бы носить Ген­
рих на сцене. Так они чисты, такие безупречные стрелки на
брюках, а на воротничках блестят золотые буквы US и CIC.
В обеденный перерыв они берут нас с собой в столовую.
Господи, как можно посреди такого количества еды так ма­
ло есть?
   — Все они нездоровые, ненормальные люди. Это из-за
сбора сведений и бумажной работы, — заявляет Генрих. —
Как они себя называют? CIC — Counter Intelligence Corps?
Значит, интеллигенты, ну, это видно уже по тому, как они
носят свою форму.
   Они действительно какие-то странные. Кто и когда ви­
дел, чтобы человек несколько раз затягивался, а потом всю

                           192
 сигарету, которую нормальные люди выкуривают, выбра­
 сывал?
    Когда мы закончили давать показания, нас ведут в дру­
 гое, еще более роскошное помещение. Там стоят два офице­
 ра чином повыше. Один держит в руке листки с напечатан­
 ным текстом, и они оба его читают. Второй говорит нам
 несколько слов. Что это было? Похоже на идиш. Этот офи­
 цер говорит так, как разговаривали евреи в Польше, в Треб­
линке.
    — А молиться на иврите вас тоже не учили? — Офицер
смотрит прямо на нас. Ну, здрасьте, они нам еще не совсем
верят. А этот хочет устроить нам экзамен по ивриту.
    Мой покойный дедушка, ты перечислил все мои грехи,
когда я, помнишь, пришел на Рош-Хашана — еврейский
праздник Нового года — с Пепи Гораком, гоем — не евре­
ем — в синагогу, мы оба были без головных уборов и жева­
ли конскую колбасу. Дедушка, я помню, как ты лежал пере­
до мной в гетто Терезин в собственных нечистотах, со
вскрытыми венами. Дедушка, помоги мне сейчас, сделай
так, чтобы я вспомнил. Как это было, как это звучало тогда,
когда в пятницу вечером, в шаббат, ты благодарил Его? Я же
это запомнил, потому что мне понравилось, что Его благо­
дарят не только за хлеб, но и за вино.
    «Борух ато Адонай... гамоци лехем мин гаарец — это за
хлеб... пери гагефэн — это за вино». Я не мог бы это пра­
вильно написать, я даже не знаю, какие звуки, какие слоги
соединяются в отдельные слова. А может, этот офицер, этот
новый капо вообще ничего не понял, привык к другому про­
изношению? Вот он поворачивается ко второму капо, кото­
рый, кажется, еще выше по званию, и говорит, всё «о’кей».
    — Значит, на сегодняшний день вы окончательно побе­
дили, вы дали свидетельские показания. Вот подождите, вы
еще станете знаменитыми, теперь мне надо держаться за
вас, — рассуждает Генрих после ужина.
    Позднее, вечером, на улице и у нас на лестничной клет­
ке кое-что происходит. Двое парней, вероятно патруль, слу­
чайно поднимаются в нашу квартиру. Мы плохо понимаем
друг друга. Мы пытаемся объяснить им, что мы чехи, а не
немцы. Кажется, они оба из Нью-Йорка. Мы хлопаем друг

                            193
13 - 5652
друга по плечам, они ласково похлопывают и Аннемарию.
Потом, словно по приказу, направляют на нас свои автома­
ты. Шлемы, эти смешные ночные горшки, они не надева­
ют, ими они бьют нас. Один толкает своим автоматом Ан­
немарию в грудь, так что она вскрикивает и падает. Тогда
он хватает ее за волосы и тащит на лестницу. Второй вы­
ключает свет и направляет на нас луч своего фонаря. С ле­
стничной площадки доносятся стоны и поскрипывание.
Потом луч света исчезает, слышен топот убегающих людей.
В темноте и полной тишине Аннемария с трудом поднима­
ется наверх.
    Они зажали ее в оконной нише на лестничной площадке
и изнасиловали, по очереди. Это случилось вчера ночью. А
сейчас раннее утро. Аннемария сидит на табуретке посреди
пустой комнаты. На коленях у нее миска, она перебирает су­
хой горох. Мы никогда не сидели подолгу в этой комнате.
Мы только складывали здесь добытые продукты и бутылки
с вином. Нас трогает, что Аннамария сидит тут, такая оди­
нокая, согнувшись над миской. Поэтому мы подсаживаемся
к ней и помогаем перебирать горох.
    Господи, ну хоть бы она на мгновение подняла голову,
хватит уже неотрывно смотреть в миску. Проклятье... Вот
она встает и уносит горох, с таким терпеливым выражени­
ем, словно она принесла себя нам в жертву. Наверное, мы
еще должны быть и благодарны ей за это, чтобы она полу­
чила над нами превосходство, черт, это и есть победа?
    — А что, собственно, с ней случилось? — Карл в ярости
вскакивает. — Ей что, отрезали сиськи, как это делали там —
в гетто? Или у нее убили сразу мать, отца, брата — как у ме­
ня? Да какое мне до нее дело, какое мне до всех дело?
    — Да, да, отведи душу, сорви злость. — Генрих копается
в кучке табака и окурков, которые он разложил перед собой
на развернутую газету. — Дело вообще не в том, что она нем­
ка, мы чехи, а те — американцы. Война, они — солдаты,
она — женщина, а мы — сраные штатские. Сколько я знаю
по опыту, они пристрели бы нас скорее из-за нее, а не пото­
му, что мы — немцы. Эти двое ведь сговорились заранее, мо­
жет быть, даже со своим командиром, который шатался где-
нибудь поблизости. Это всегда делается в ту ночь, когда

                            194
отряд сменяется. Спорим, теперь эти двое уже Бог знает где.
 И никто ничего не докажет. В таких случаях вам не помогут
и господа офицеры из аристократической виллы. — На вре­
мя Генрих замолкает. — Из этого получилась бы, наверное,
хорошая пьеса: двое, которые выбрались из Треблинки,
единственные из целого миллиона людей, погибают от рук
своих освободителей, защищая от них честь женщины из
вражеского лагеря. Бред, чушь все это. Я только злюсь, что
сразу не понял в чем дело, когда эти двое к нам зашли.
    Генрих затягивается своей самокруткой.
    — Что, собственно, удерживает нас здесь? Почему мы не
можем тоже переехать в аристократический район? Господа
распорядились, что вы должны ждать и быть поблизости.
Скажите им, что из соображений безопасности вы хотите
быть еще ближе к ним. Там достаточно разбомбленных вилл.
Так давайте одну конфискуем.
    Мы грузим все наши пожитки на двухколесную тачку, на
велосипед Аннемарии и на детскую коляску той «историче­
ской ночи». Колеса детской коляски вскоре под тяжестью
груза ломаются, и мы тянем ее по улице, как санки. Генрих
держит тачку за рукоять и с трудом сохраняет равновесие.
Аннемария толкает нагруженный велосипед и смеется.
    Недолго они с нами беседовали, офицеры из контрраз­
ведки, когда мы им сообщили, что хотели бы переехать по­
ближе. Они сказали только «олрайт» и пообещали прислать
кого-нибудь, кто о нас позаботиться.
    На следующий день перед нашей одноэтажной «виллой»
с провалившимися стропилами и простреленными стенами
останавливается джип. Из него вылезает костлявый, не
очень молодой, но и не очень старый мужчина. Кажется, что
в его военной форме поместилось бы несколько таких, как
он. Шлем — горшок — на нем выглядит особенно смешно,
потому что у него слишком маленькая голова.
   — Я — раввин в этой армии, — начинает он на ломаном
немецком, перемешанным с идишем. — Кроме молитв, я за­
нимаюсь проблемами еврейских солдат и, если вы не про­
тив, я и у вас буду немножечко раввином. — Мы все еще сто­
им перед домом и рассматриваем белую надпись «капеллан»
на джипе.

                            195
13*
   — Высшее командование решило, что все духовные лица
в армии должны иметь одинаковые надписи на джипах. По­
этому у меня тоже написано «капеллан», а не «ребе». Звезду
Давида мне дорисовали потом, чтобы меня не останавлива­
ли по дороге и не просили об отпущении грехов, но я и это
уже совершал.
   — Значит, это — еврейский фельдкурат*, — поражается
Генрих. — Но послушайте, вам придется делать более жал­
кие лица, выглядеть совсем несчастными, если он собирает­
ся о вас заботиться.
   Для нас война закончена, но приходится ждать, пока она
закончится для всех. Дни становятся длиннее, теплее, при­
ятнее. В один из таких дней мы слышим сумасшедшие гуд­
ки, а потом видим темнокожего парня за рулем грузовика.
Он улыбается, как сумасшедший. На стекло кабины он при­
крепил армейскую газету «Stars and Stripes»**. Во всю стра­
ницу огромными буквами напечатаны только два слова. Чем
ближе машина, тем больше и отчетливее эти слова:
                        Н ацисты
                        сдались

   На дне большого бетонного бассейна, который раньше
был наполнен водой для тушения пожаров во время воздуш­
ных налетов, а теперь, когда воду спустили, используется
американцами как бейсбольная площадка, игра останавли­
вается. В воздух летят биты, бейсбольные кепки и перчатки.
Зрители на насыпи вскакивают и в восторге машут руками.
Среди них маленький черный солдат с ладошками, светлы­
ми, как у молодого медвежонка. Он кувыркается. Боец из
отряда пуэрториканцев, который расквартирован в вилле
напротив, стоит неподвижно, прислонившись лбом к стене.
Из армейской кухни летят только что испеченные пышки.
Пожилой господин в штатском, медленно шедший мимо,
останавливается. Наклонившись, опирается на свою трость,
оглядывается по сторонам. Его не слышно, но на лице чита­
ется вопрос: так война кончилась? Сегодня, 8 мая 1945 года?

    •Военный католический священник в Австрии.
   ** «Звезды и полосы* (англ.).

                            196
   Когда темнеет, все срывают с окон затемнение, чтобы
сделать еще светлее эту ночь летнего солнцестояния.
   Небо прорезают лучи прожекторов. Мое внимание при­
ковывает один, он курсирует по небу откуда-то с той сторо­
ны Рейна с регулярностью огромного метронома. Я знаю,
какие сигналы посылает этот парень всему миру: «Меня
больше не убьют — не уничтожат — я буду жить — любить —
жить».

          ИСКУПЛЕНИЕ ИГРОЙ НА ФАГОТЕ
В 60-е и в начале 70-х в земельном суде в Дюссельдорфе со­
стоялись два больших процесса над палачами Треблинки.
Первый — против Куклы-Франца, Ангела Смерти-М ите и
нескольких других. Второй — против «владельца замка»
Ш тангля, которого Бразилия экстрадировала в Федератив­
ную Республику. Он работал в Сан-Паулу на заводе концер­
на «Фольксваген». В его личном деле не было ни пятныш­
ка — чисто. Все трое получили пожизненное тюремное
заключение. Штангль умер вскоре после этог от инфаркта.
Мите тоже умер в тюрьме. Франц находился в тюрьме и был
жив, во всяком случае, еще в конце 1990 года.
    Говорят, Сухомел, один из самых мягких, на суде заявил:
    —     Господин председатель суда, все эти годы до моего
ареста я и ф ал в нашей церковной капелле на фаготе — все­
гда бесплатно.
    Неужели действие ручной фанаты может быть иногда
таким незначительным? В последний раз я видел его во вре­
мя восстания, когда он в своей белой форме пропал в обла­
ке от взрыва фанаты . Он тоже умер, после того как отсидел
шесть лет и был выпущен из тюрьмы. Кюттнера после ра­
нения не нашли. Ходили слухи, что он скрылся в ГДР. На
обоих процессах давали свидетельские показания пятьдесят
четыре человека, уцелевших во время восстания в Треблин­
ке. Они выжили разными способами и на процессы приеха­
ли из разных стран мира. Пятьдесят четыре из восьмисот
тысяч? Девятисот тысяч? Одного миллиона? Я тоже высту­
пал в качестве свидетеля. Все время я напряженно ждал од­
ного заявления. Может быть, самое большое удовлетворе­

                           197
ние я получил от того, что его никто не сделал. Никто из
них не поднялся, не встал по стойке «смирно» и не заявил,
глядя прямо перед собой: «Да, я сделал это по убеждению,
я был и остаюсь преданным этой идее и готов в любое вре­
мя понести за это ответственность». Ни один.
   К моему разочарованию, на скамье подсудимых не сиде­
ли «начальники строительства» лагеря Треблинка, которые
вынашивали этот план, не было там и тех, кто воплотил в
чертежи общий план строительства, и тех, кто разработал
проект герметизации газовых камер, — и уж само собой ра­
зумеется, тех, кто «откуда-то извне руководил сверху всем
процессом производства».
   Единственное каменное здание в лагере, газовые каме­
ры, не было разрушено во время восстания. Говорят, там
еще отравили газом несколько сотен человек. Осенью 1943
года лагерь окончательно ликвидировали, всю территорию
перепахали и заселили семьями украинских крестьян, кото­
рые должны были создать там сельскохозяйственные пред­
приятия. Позднее они бежали — от страха перед приближа­
ющимися русскими, или перед призраками мертвецов, или
перед живыми призраками, копающими землю по ночам в
поисках золота и драгоценностей. Сегодня на месте лагеря
воздвигнут впечатляющий монумент.
   После гитлеровского ужаса я пережил в бывшей ЧССР
тяжесть сталинского режима. Я утешал себя тем, что он не
порожден собственными темными силами народа, а навязан
извне.
   С 1951 по 1953 год я, как политически неблагонадежный
элемент, должен был работать на металлургическом заводе.
Ребята там были немало удивлены, что эта «чернильная
крыса» умеет обращаться с тяжелыми кузнечными пресса­
ми, печами и раскаленными заготовками. Когда политиче­
ские условия начали понемногу изменяться и появились
первые признаки будущей «весны», мои дела снова пошли
вверх.
   После разгрома Пражской весны я с женой, дочкой и сы­
ном бежал в Швейцарию. Я объяснил им, что будет лучше,
если мы решимся и бросим всё — дом, в котором выросла
моя жена, сад, в котором учились ходить наши дети, — сей­

                           198
час, чем если в ближайшие дни нас депортируют. По срав­
нению с Треблинкой это был красивый, аристократичный
побег.
   Что произошло с бриллиантами, которые «выжили» вме­
сте с нами, а мы с ними? Из них сделали два одинаковых
кольца. Одно носит Джин, сегодня — вдова Карла Унгера,
живущая в США. Второе — моя жена. Сегодня, наверное,
можно было бы начать историю этих двух колец словами: «В
некотором государстве было место, огороженное высоким
зеленым забором...»
                ПЛАН ЛАГЕРЯ ТРЕБЛИНКА
                     (по описанию автора)

1—3 — «казарма имени Макса Биалы»
 1 — казарм ы (украинских) охранников-эсэсовцев
 2 — казарм ы (украинских) охранников эсэсовцев
 3 — адм инистрация и амбулатория для эсэсовцев
 4 — инструментальная кладовая «картофельной» бригады
 5 — «зооуголок», называемый также зоопарком
 6 — коню ш ня
 7 — сарай
 8 — прачечная для СС
 9 — запланированная пекарня (не была построена)
10 — запланированная кладовая (не была построена)
11 — «большая касса», место работы «золотых евреев»
12—24 — так называемое гетто
 12 — кухня для заклю ченны х евреев
 13 — прачечная для охранников
14 — амбулатория для евреев
 15 — спальны й барак «придворных евреев»
16 — ш вейная и ш орная мастерские
17 — столярная мастерская
18 — слесарная мастерская
19 — спальны й барак заклю ченны х еврейских женщ ин
20 — ж естяная мастерская
21 — склад мастерских 16—18 и 20
22 — спальны й барак «рабочих евреев», так называемый
«барак Б»
23 — умывальная
24 — спальный барак «рабочих евреев», так называемый «барак А»
25 — узкий проход между заборами из колю чей проволоки; этот
проход из первого(приемного) лагеря во второй (лагерь смерти)
использовался исклю чительно эсэсовцами и охранниками
26 — барак, где раздевались ж енщ ины , с так называемой пари к­
махерской
27 — «маленькая касса» в «трубе»
28 — барак с древесиной и строительным материалом, в нем —
дезинф екционны й котел
29 — моторное отделение новых газовых камер
30 — спальны й барак «рабочих евреев» во втором лагере (лаге­
ре смерти)
31 — м аленькая деревянная будка с символом Красного Креста
в «лазарете»
32 — ям а для мусора и отходов
33 — склад с продуктами для еврейской кухни

                              200
               СВИДЕТЕЛЬ ОБВИНЕНИЯ -
                 УЧАСТНИК ПОДВИГА
 Карта Европы хранит десятки названий, в которых человеческое
восприятие никогда уже не различит их первоначальных значе­
ний, искаженных, изувеченных шквалом истории. Освенцим,
 Бухенвальд, Дахау, Маутхаузен, Хатынь, Бабий Яр, Треблинка...
Трудно расслышать, что, к примеру, Треблинка «звучит нежно*.
    Автор книги «Ад за зеленой изгородью» Рихард Глацар рас­
слышал и тем самым не только подчеркнул чудовищность со­
бытий, связанных в нашем сознании с этим мирным и нежным
славянским топонимом, но привнес в свое документальное по­
вествование момент художественного обобщения, преображе­
ния факта в образ. Это одна из отличительных черт замечатель­
ной книги Рихарда Глацара: достоверность подробностей,
тяготеющих к символу.
    Умение видеть так, да к тому же в экстремальной обстанов­
ке — редкий дар. Волею судьбы им оказался наделен один из уз­
ников Треблинки — концентрационного лагеря в Польше, пред­
назначенного для уничтожения евреев. Девятнадцатилетним
юношей попал Рихард Глацар на эту «фабрику смерти», в ад за
зеленой изгородью и, с юношеской впечатлительностью впитав
увиденное, выступил впоследствии свидетелем обвинения — не
только на послевоенных судебных процессах, но и перед лицом
истории.
    В своих воспоминаниях Глацар старается быть предельно
честным. Он не скрывает, как часто моделировал в воображе­
нии ситуацию под названием: «Если б я был эсэсовцем». Но ку­
да чаще живое воображение юноши рисовало картины протес­
та, возмущенного бунта, до которого в реальности было еще
очень далеко. Тем временем день за днем, неделя за неделей,
месяц за месяцем в Треблинку прибывали переполненные эше­
лоны, и в небольшом концлагере, не рассчитанном на такое ко­
личество заключенных, кипела работа: санобработка, разбор и

                             202
сортировка вещей, поиски драгоценностей и — главное — сис­
тематическое уничтожение узников.
    За два года в Треблинке уничтожили девятьсот тысяч чело­
век. Эшелоны прибывали разные — нищие с Востока, сытые с
Запада, разукрашенные с Юга, но всех пассажиров ждала одна
гибельная участь. Смерть являлась в облике грубого скуластого
Хиртрайтера, который «с бабами настоящий скот*, или «кротко­
го стрелка, ангела смерти Августа Вилли Мите*, или Кюттнера,
или Петцингера, пропахшего сладковатым смрадом сожженных
тел убиенных. Технология удушения и сжигания была недорабо­
тана и отлаживалась на ходу, потому-то в лагерных разговорах
часто слышались сетования, что «не так-то просто сжечь такое
количество людей, к тому же — на открытом огне... Ведь чело­
век не очень хорошо горит, скорее даже плохо...*
    Почти по Брехту: «Шагают бараны в ряд, бьют барабаны,
кожу для них дают сами бараны...» Обессиленных лагерников
подгоняют плетками надзиратели. При малейшей попытке про­
теста начинаются истязания: можно заставить узников бегать
до изнеможения, или подвергнуть тупому избиению, или нака­
зать повешением вниз головой — впрочем, можно все...
    Конвейер превращения жизни в смерть действует без оста­
новки. Подробности этого процесса столь достоверны и вырази­
тельны, что пассивность узников Треблинки, их безропотность и
покорность судьбе удивляют. Вот и Глацар пишет: «Почему я
пристально рассматриваю каждого новенького? Чего я жду? Что
он вдруг взвоет, бросится на них с отчаянным криком... Нет, он
этого не делает. Значит, он такое же дерьмо, как я, как все здесь.
Ну что же, добро пожаловать в нашу компанию».
    Что ж, для кого-то это тоже выход: ведь со временем выяс­
няется, что при развитом инстинкте самосохранения и некото­
рой изворотливости в Треблинке можно не только выжить, но
даже неплохо устроиться: находить для себя в ворохах одежды
тонкое белье и красивые шмотки, жрать шоколад и курить хо­
рошие сигареты, порой заходить в швейные мастерские, «что­
бы немного поиграть в жизнь», или разглядывать санобработку
прибывшего эшелона и, толкнув приятеля в бок, хмыкнуть: «Ну
что, сбылась твоя мечта увидеть сразу такую толпу голых баб?*
Да и кое-какие развлечения начальство дозволяет, особенно так
называемым «золотым евреям»...
    Но нет, человеческий дух не выдерживает такого глумления,
и постепенно, исподволь складывается группа, берущая на се­

                               203
бя организацию восстания: староста лагеря степенный Галев-
ский, доктор Хоронжицкий, лейтенант с плакатной арийской
внешностью Руди Масарек и другие... В бараке можно услы­
шать, как кто-то поет псалом царя Давида: «Если я пойду и до­
линою смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною...»
Не забудем, что Треблинка — концлагерь для евреев, потому-то
вся многовековая история гонимого народа, все его герои и
символы укрепляют решимость отчаявшихся людей. Не случай­
но чаще других возникает образ из ветхозаветных преданий:
«Здесь нужен только длинноволосый безумец, который разру­
шил колонны!» Мы понимаем, что речь о Самсоне, и мыслен­
но соглашаемся — воистину так... Но чем не ровня библейско­
му герою великолепный Штанда Лихтблау, работающий в
лагерном гараже, при авто и цистернах с бензином, готовый
сгореть заживо, но запалить проклятый концлагерь в память
убиенных жены и дочери! Приветствия, которыми посвящен­
ные обмениваются перед восстанием, напоминают автору Йом
Кипур — Судный день...
    Это и впрямь великий день — восстание в Треблинке, пра­
здник человеческого достоинства, мужества и свободы. Все со­
вершается невероятно быстро, стремительно — в считанные
минуты. Но зоркий Рихард Глацар успевает заметить, что заре­
во над Треблинкой (Штанда Лихтблау сдержал клятву!) не того
цвета, какое было, когда там сжигали людей. Позади бегущих
на свободу узников остаются часы на башне — белый цифер­
блат, рассеченный недвижными, вертикально стоящими стрел­
ками. А вокруг башни горят бараки и ухоженные палисадники
у газовых камер, дымится и тлеет зеленая изгородь, скрываю­
щая ад...
    Бежавших из Треблинки преследуют, их ждут опасности и
испытания, пьянящий воздух свободы, шок от забытого жен­
ского поцелуя и — агония заклятого врага. Впереди встреча с
победителями — тоже, кстати, не всегда сулящая свободу.

Многие годы Рихард Глацар нес свою нелегкую ношу, но все-
таки не выдержал ее и, преследуемый воспоминаниями, покон­
чил жизнь самоубийством. «Ты знаешь, кто я, кто мы? Какое
свидетельство мы несем в себе?»
                                       Александр ЭБАНОИДЗЕ
                                          СОДЕРЖАНИЕ

Вольфганг Бенц. Предисловие .........................................................                           5
Звезды запачканы прахом з е м н ы м ................................................ 11
Со скотом обращаться я у м е ю ....................................................... 12
Слишком богатое воображение ..................................................... 18
Т р е б л и н к а ............................................................................................. 21
Моя следующая п и ж а м а ................................................................... 26
«Или, Или — в огонь и пламя гонят они нас...» ...................... 33
Таинственная мастерская с м е р т и .................................................. 38
Десять за о д н о г о ................................................................................. 42
Палачи и могильщики ..................................................................... 49
Что-то маленькое, что можно спрятать в карман ................... 63
Тиф против акции «Ч» ..................................................................... 73
Балканское и н те р м е ц ц о ................................................................... 88
Раскрашенные всадники антихриста............................................. 105
Ключ от склада б о еп р и п асо в ......................................................... 114
Маскарад ............................................................................................. 121
М а с к и р о в к а ......................................................................................... 130
2 августа 1943 г о д а ............................................................................. 140
По Польше. Немного влево, немного в п р а в о .......................... 150
Рейнская сталь и рейнское в и н о .................................................. 165
Смешные горшки у них на г о л о в а х .............................................. 179
Вилла в аристократическом квартале ......................................... 192
Искупление игрой на ф а г о т е ......................................................... 197
План лагеря Т р е б л и н к а ...................................................................200
Александр Эбаноидзе.
Свидетель обвинения — участник п о д в и г а ............................... 202
Глацар P.
   Ад за зеленой изгородью. Записки выжившего в Треблинке:
Пер. с нем. — М.: Текст, 2002. — 205 с.
   ISBN 5-7516-0308-7
    Книга Рихарда Глацара (1920—1998), одного из немногих спас­
шихся узников нацистского лагеря уничтожения Треблинка, — пора­
зительное свидетельство страшных преступления гитлеровского ре­
жима. Из почти миллиона евреев, попавших в Треблинку, выжило не
более ста человек.

                                                УДК 821.112.2
                                                ББК 84(4Гем)
                       Р и х а р д Глацар
                      А д за зеленой
                        изгородью
          ЗА П И С КИ ВЫЖ ИВШ ЕГО В Т РЕБЛ И Н К Е



                      Редактор В. И. Генкин