Елена Владимировна Гуйда


Тиана. Год Седой крысы (СИ)


Каково оно колдовкой таххарийской уродиться? Да еще в Алларии. Да в Год Седой Крысы? Кому как, а Кристиане туго. И не потому, что соседи косятся. Не потому, что Храмовники покоя не дают. И даже не потому, что помочь да рассказать о даре ее некому. А потому, что дар этот ноша тяжкая. Поди смирись с тем, что жизнь да судьбу чужую видишь. Что путь каждого для нее не тайна. Легко думаете?
Небольшой роман, навеянный морозной ночью и высокой температурой.
*




Пролог
Год седой крысы люди знающие называют годом мора и голода, бед всяких да кар божественных. И она послушно претворяет в жизнь все затаенные страхи человечества. В Год Седой Крысы, который, как известно, бывает раз в пятнадцать лет, в мир выходят и голод, и болезни, и войны. Смерть ходит по улицам, как деревень, так и городов, собирая знатный урожай человеческих душ. Нет хуже проклятия, чем родится в Год Седой Крысы. Но хуже может быть только остаться после этого в живых. Ведь тот, кто отмечен ее знаком, считается проклятым или приносящим беду. Потому от таких детей спешат избавиться, как можно скорее.
Моя мать, Девена, наверное, не знала, что я, рожденная в Год Седой Крысы, приношу одни беды. Потому едва оправилась от родов, потащила маленькую меня просить благословения богов, для дочки. И не успела переступить порог святилища, как средних лет и тучного телосложения жрец, тут же стал уговаривать ее отдать ребенка в жертву богам. Мол, и так ей нет места среди людей, уже отмечена смертью, родившись в крысиный год. Не знаю, о чем думала моя мать, когда бросив горсть серебра в чашу для подношения, развернулась и ушла, меня к груди прижимая, так ни разу и не оглянувшись.
Было ли это ошибкой. Кто-то скажет, что нельзя ссориться с богами. Кто-то осудит за самоуправство и не желание прислушаться к людям сведущим. Кто-то посмеется и над теми и над теми. А кому-то будет не до смеха.
Как матери, когда поутру она застала во дворе давешнего храмовника, что окуривал дом со всех сторон вонючим ладаном, призывая богов очистить этот очаг нечисти и блуда.
Моя мать никогда не позволяла людям порочить ее доброе имя, оставшееся от погибшего на войне отца и свалившегося от лихорадки деда. Наверное, потому, что больше то и наследства не было. Даже присущей всем алларийкам красоты ей не досталось. Была она не высока ростом, коренаста, да еще и ряба ко всему прочему. Всей красоты одни глаза огромные, цвета тучи грозовой. Но и такого приданного хватило, чтобы выйти замуж за, пусть и не молодого, но доброго и крепкого, таххарийского воина Смэта. И пусть он был простым солдатом. Звезд с неба она хватать не собиралась. Правда, шептались, что на деле он страшный колдун. Но разве такие мелочи могут остановить влюбленную женщину. Да и он тоже в молодой жене души не чаял. Но вскоре все изменилось, а виной тому Год Седой Крысы.
Война между Алларией и Таххарией настигла мою мать аккурат с вестью местной повитухи о том, что та ждет ребенка. Не знаю, смогла ли она порадоваться будущему ребенку, провожая отца на войну, да еще и во вражескую, по сути, армию. Отец же пообещав, что как только все уляжется, обязательно ее найдет, велел бежать куда подальше. А лучше туда, куда доблестные таххарийские воины точно не доберутся. Вот и бежала молодая тогда Девена куда подальше на запад. И уже спустя два месяца осела в городке на границе Алларии и Денмарка, под звучным названием Дубны, маленького и с духом больше подходящим большой деревне. На деньги отцом оставленные купила домик небольшой, на ремесленной улице, и приготовилась там коротать время до отцовского возвращения. И как раз когда она распаковывала последнюю сумку с немногочисленными пожитками, ее дом посетил отцовский вестник, которых он присылал раз в два-три дня. Написан он был чужой рукой, а говорилось там, что в бою под Лейвером отец был тяжело ранен и ныне утром отправился на суд к богам.
С этой черной вести и началась жизнь на новом месте. Как истинная жена и дочь воина, моя мать не стала опускать рук и придаваться отчаянью. Быстро нашла себе работу и стала известной на все Дубны, и не только, вышивальщицей. Злобная Крыса город своим вниманием обошла, а потому быт налаживался, я росла в утробе и вместе с первыми осенними заморозками порадовала этот мир криком.
Не знаю, что подумал храмовник, когда мать со скалкой в руке и видом бешенного вельва вылетела во двор. Тем более не ведомо, о чем он думал, осыпая проклятьями и ее и весь ее род, лопотал под защиту храма. Но в покое, пусть и на время ее оставил.
— Дочку как хоть назовешь? — спросила соседка Брыська, заваривая успокаивающий чай с мятой, чтобы молоко не перегорело.
— Кристианой назову. — ответила мать, отдышавшись.
— Крысой будет. — постаралась вразумить ее соседка.
На что та только губы поджала и сказала, что то воля ее покойного мужа. А волю мужей, хоть и покойных, положено уважать.
Так и началась моя жизнь, под песнопения храмовых служащих, не оставляющих надежд вразумить мою мать, и косыми взглядами соседей, которые не знали чего ожидать от своевольной вдовы.
Я росла вполне себе нормальным ребенком, с легкой руки той же Брыськи, нареченным Крысой. Можно сказать даже обычным. Легко сходилась с соседскими детьми. И научилась не обращать внимания на храмовников, которые при виде меня осеняли себя и меня за одно, защищающим от злого ока знаком. По правде, для меня они стали столь же обыденным явлением, как курица, гребущаяся в куче навоза. А потому была я ребенком счастливым, материными заботами, сытым и одетым, да окруженным ее же, матери, любовью.
Все изменилось в год Стального Ястреба.
Глава 1
Год Стального Ястреба, как известно, это год охоты. И не только за дичью по лесам гонялись молодые охотники, призывая в помощь, как богов, так и самого ястреба. Но и пора эта страшно благоприятная на свадьбы. От того в каждом доме, где были девицы на выданье или парни, готовые взвалить на плечи бремя семейной жизни, жизнь холостяцкая доживала свои последние дни и умирала в страшных муках. Особенно у мужской половины города. Пока девицы спешно шили свадебные наряды и дары мужу, свекрови, свекру, сестрам и братьям будущего мужа, храмовникам… в общем всем, кто в любой момент мог ославить на все Дубны молодую жену, будущие мужья топили последние дни свободы в чарках с самогоном.
Мне было пять, когда всеобщее безумие наведалось и в наш дом вместе с Дайко, местным кузнечных дел мастером. Человеком огромным настолько, что ни доброта его, ни вполне себе мирные намеренья, не смогли развеять мой перед ним страх. А потому хоть и была я ребенком не пугливым, но кузницу обходила по большой дуге, через соседскую улицу. И встретив по дороге Дайко, спешила убраться поскорее, не всегда и поздоровавшись.
— Здрава будь, Девена! — пробасил Дайко, переступая порог нашего дома.
— И ты милостью богов, будь здоров и полон сил, — отозвалась мать, оставляя привычное дело на пяльцах и поднимаясь, встречая нежданного гостя. — С чем в дом мой пожаловал?
Был он чернявый, мелкими кудряшками волос покрученный, бритый чисто, с крупным носом и огромными руками. Силы в них было не мало. То я поняла, когда на спор с Вэйко пробралась в кузницу, подглядеть за тем, как из куска ни на что непохожей руды рождается нож, острый да замысловатый, али подсвечник витой тонкий. Тогда и увидела молот, размером с меня, которым Дайко орудовал, как мать веником, легко и методично. Как же мы лопотали тогда из кузницы, на пару с Вэйко, сверкая пятками в которых сердце место себе нашло, когда кузнец обернулся и грозно спросил, чего надобно сорванцам. Может, конечно, и не грозно, но убедить нас в обратном уже никто не мог. И увидевши его на пороге своего дома, я уже подумала, что то явился сам страшный Вильх из своего подземного узилища по мою душу.
— Ты это… Может тебе мужская помощь где нужна? Вон и забор порушился и крыша совсем прохудилась, — спросил Дайко, старательно комкая меховую шапку огромными ручищами.
— Так, по весне думала мастеров нанять, — растерянно сказала мать.
— Зачем тебе деньги тратить? Ты ж вдова давно уже, самой сложно, да еще и с дитем-то. А мне и в радость.
— Ну, если не сложно… — протянула мать, странно глядя на Дайко.
С тех пор огромный кузнец приходил чуть не каждый день. Починил и забор и крышу. Его стараниями появились в доме новый стол и несколько табуреток. Да и дело он свое знал. О том говорили и подсвечники кованые, литые оловянные ложки и вилки, которые в нашем доме появлялись с его легкой руки. И все то было не абы как сделано, а с выдувкой. Украшено плетениями тонкими, цветочками и лозой железной.
— Ох, Крыска, пойдет твоя мамка за кузнеца замуж, — сказал мне Вэйко, в начале зимы, когда мы лепили снеговика. — Тебя на улицу вышвырнет, али храмовникам отдаст.
— Не, мать моя меня любит и ни за что не променяет на этого… — мотнула я головой в сторону кузницы, прилаживая нос морковку.
— Мелкая ты еще. Ничего в жизни не смыслишь, — вздохнул Вэйко.
— Ты мамку мою плохо знаешь, — окрысилась я и побежала домой.
С того дня я еще больше злилась, когда Дайко приходил в наш дом. Особенно когда засиживался надолго. Да с матерью дотемна разговоры говорил. Я же от злости то подсвечник перекину, то кружку глиняную на пол сброшу. Не хотела видеть кузнеца в доме своем и все тут.
И не изменили моего о нем мнения ни ярмарочные сахарные петушки на палочке, страшно вкусные, ни деревянная лошадка, собственноручно им сделанная и подаренная на праздник поворота зимы.
Зато мать моя будто расцветала и оживала рядом с кузнецом. Краснела, глаза прятала.
По весне вместе с первыми птицами Дайко пришел к нам с самого утра. Как сейчас помню его в новой расшитой цветными обережными узорами рубаху, жилетку овчинную, штаны новые, на последней ярмарке купленные, и красные праздничные сапоги. Мать моя тогда сразу смекнула к чему дело, да охнув так на лавку и села. Надо мной же, как темные тучи сгустились, предчувствуя скорую беду.
— Ты это, Девена, хватит тебе во вдовьем платке ходить, — начал Дайко, привычно краснея и комкая шапку. — Иди в мой дом хозяйкой. Будешь в добре да достатке. Женой тебя назову, а Крыску твою дочкой. Меня ты знаешь. Обижать не стану.
Мать молчала. Долго так молчала. А я, представив, что ждет меня, по словам Вэйко, без чувств свалилась где стояла.
Потом мать говорила, что за те три дня, что я провалялась в горячке, перед ее глазами вся жизнь пролетела. За те три дня, мои черные, как смоль, волосы поседели, а глаза из карих стали ртутного серого цвета. Дайко, чувствуя вину за собой, или действительно потому, что человеком был хорошим и сострадательным, поднял на уши все Дубны. Привез лекарей, которые сказали, что для детей моего племени, это естественные изменения, только в силу стресса слишком ранние. Выписали успокоительный отвар матери и велели за мной наблюдать, потому, как изменения не окончательные и с каждым годом будет их еще больше.
Я же действительно изменилась и не только цветом волос и глаз. По-другому виделся мне уже и Дайко, отчаянно в мать влюбленный и ко мне всем сердцем прикипевший, и мать, несчастная в своем одиночестве.
— Не пойду я за Дайко, — сказала мать, заплетая в косу мои белые, как молоко, волосы. — Раз ты так его боишься…
— Ходи, — сказала я, не дожидаясь пока она закончит. — Любит тебя он. И зря я его боялась так.
Мать же, удивленно хлопая глазами, спросила откуда то мне известно. На что я только пожала плечами и сказала, что сама не знаю, просто так мне кажется.
Счастливый же от материного согласия Дайко, осыпал меня подарками с ног до головы. И игрушками и платьями новыми и пряниками и леденцами. Да и матери и обновок осталось немало и украшений, среди которых были и серьги серебряные с бирюзой, и ожерелье, которое, как Брыська говорила, и царевна не погнушалась бы одеть. Мать смеялась и говорила, что не в безделушках этих счастье женское. На что Брыська только фыркала и отповедала, что ничего мать моя в том не смыслит.
Портило наше счастье же снова зачастившие в наш двор храмовники. И снова по мою душу. Мол, знак то свыше, что девчушка поседела раньше срока, став не просто Крысой, а самой настоящей Седой Крысой. Мол, принесет она беды не только в наш дом, а и во весь город. Мать привычно грозила скалкой и выталкивала их со двора. Но на следующий день они возвращались вместе с курениями своими вонючими и грозными речами. И продолжалось то почти неделю, пока не вступился за нас, вернувшийся из соседнего города, Дайко. И пригрозил он ни много ни мало тем, что на храм и медяка больше не даст, не то что больше не получат они ни новых литых чаш для подношений, ни золоченых рамок для образов.
После того храмовники притихли, но посеянная меж людей смута покоя нам не давала. Заговорили о том, что мать кузнеца причаровала и никак не иначе, как на крови Седой Крысы. Да заговорили о том, что дочь ее колдовкой уродилась. Правда, говорили то тихо, дабы на кузнецов гнев не нарваться. Мужик то он спокойный, добрый да кто ж его причарованого поймет-то.
Дайко только посмеивался над людской молвой и велел дурным голову не забивать, когда мать просила подумать еще раз, перед тем как в храм ее вести.
И чтоб в голову ее женскую глупости всякие не лезли, к концу весны таки повел ее просить благословения богов. Храмовники не артачились долго, помня угрозу кузнеца и обряд провели хоть и нехотя, но по всем правилам, не забыв притом напомнить о том, что за то Дайко не мешало бы подношение в храм принести. И новые подсвечники перед ликами богов были бы весьма кстати.
Кузнец же видно решил, что заедаться с храмом не стоит, и уже за неделю в Храме были новые серебряные подсвечники искусной работы.
Мы же с мамкой перебрались в дом Дайко.
Поначалу он показался мне огромным, по сравнению с той конурой, в которой мы жили до этого. Все здесь было сделано под огромного Дайко. Массивный стол, до которого я доставала, только когда мать подкладывала две подушки на табуретку. Кровати такие, что и заблудится можно. Лавки, что мелкой мне приходилось подпрыгивать, чтобы забраться на них. Но те неудобства кузнец исправил быстро. Даже сделал для меня отдельный высокий стул, на которой я себя чувствовала, как княжна.
И все было ладно в этом доме. Лето прошло славно и добро. У матери и Дайко ладились дела и ни в чем нужды мы не знали.
К исходу осени мать располнела, а весной в Год Золотой Коровы, на свет появился Малько, мой младший брат.
— Все, Крыска, теперь точно тебя из дому выгонят, — заявлял Вэйко, будто то только несмышленышу не ведомо было. — Там где ребенок общий есть чужим рады не будут.
И поверить бы мне на целых четыре года старшему Вэйко, да твердая уверенность в том, что от появления Малько в нашем доме ничего сильно не изменится, заставляла по-взрослому вздыхать и говорить, что глупости он говорит.
— Это ты Крыска ничего в жизни не смыслишь. Разве не знаешь, что Лидко уже третий год в сарае живет, после того, как мать его второй раз замуж вышла за Рахто и родила ему ребенка?
О том, что Лидко из дома выставили чуть не сразу после свадьбы, знал весь город. Да только то и не удивительно. Рахто не доброго нрава мужик был. Часто в чарку заглядывал, а потом и жену поколачивал, чтоб место свое знала и мужу на глаза лишний раз не казалась, когда не просят. Потому, когда добросердечные соседи говорили ей, что муж ейный опять в корчме засел с самого утра, бросала работу, хватала детей и бежала то к Брыське, то к нам.
— Видно будет. — сказала я, сравнивая красноносого щуплого Рахто и огромного, как медведь, доброго Дайко.
Но, как и подсказывало чутье, толи в крови моей обитавшее, толи в седых, как у старухи, волосах, быт в нашем доме не сильно изменился. Добавилось хлопот только с вечно орущим Малько, да улыбаться Дайко и мать стали еще чаще. От меня же они не отказывались, а Дайко старался всегда делить нас с братом поровну. Принесет с ярмарки погремушку звенящую для Малько, а для меня тут же вынимает расписанную куклу в красивых платьях.
Так прошел год Золотой Коровы, который, как каждому ведомо приносит и счастье в дом и достаток. Малько рос сильным и здоровым. И то, что поначалу был похож на синее печеное яблоко, вскоре изменилось. С каждым днем он все больше походил на Дайко, что того сильно умиляло.
А за ним прошли спокойно и год Синего Феникса, и год Огненной Вороны.
А вот в год Черного Пса со мной снова случилось неладное.
Сталось то аккурат в самую темную и холодную ночь в году. Я как раз постигала все тайны вышивания, старательно ложа стежки на ткань, как учила меня мать. Рисунок не получался таким, как я его задумала, и вместо черного ястреба на ткани то и дело проступали черты, присущие воронам. А потому я, рассердившись, бросила маленькие пяльцы на стол и уставилась в темноту за окном.
— Что не так? — спросила мать, отрываясь от своего занятия.
— Не знаю, мам. Неладно что-то, будто черный кто ходит по улицам.
Мать осенила меня защитным знаком от темного колдовства да злых духов оберегающим.
— Не поминай зла против ночи, дочка. И вообще спать иди.
Я же отмахнувшись от, все нарастающей тревоги, подхватила на руки Малько, за эти годы ставшего почти богатырем, и пошла в нашу с ним комнату.
И даже напевая колыбельную брату, не могла унять щемящее чувство в груди, предвещающей скорую беду. И потому едва Малько ровно засопел в своей кровати, поднялась тихо, накинула на плечи тулуп и вышла во двор, вглядываясь в темноту.
В эту ночь редко кто выходит на улицу, предпочитая спрятаться от выходящего на охоту Черного Пса у печного огня, да в кругу семьи. Вот и сейчас на улицах было так тихо, что тишина эта казалась зловещей. Не может такого быть в городе, полном людей. Хоть собака бы залаяла, или послышался говор, окликающего ее хозяина. Но нет же. Тихо, аж звенит эта тишина в ушах.
Так простояла я какое-то время, пока не решила, что тревога моя глупости надуманные. И только собиралась вернуться назад, как услышала вой, от которого и кровь в жилах застыла. А за ним и крик.
Не знаю, что меня подбило против ночи в одних домашних тапках да кожухе на тонкую рубаху побежать по улицам Дубнов. Так и добежала до дома Рахто. Тот, не изменяя себе, даже в эту ночь был вусмерть пьян, но перед тем не забыл выставить за порог Лидко. Вот и увидела я его стоящим во дворе с палкой, напротив огромного черного пса.
Пес тот был бы обычным, наверное, если бы не красные, горящие угольями глаза, да видные даже в темноте, белые клыки длиной с палец Дайко, в ощериной пасти.
— Вон пошел! — крикнула я, перелезая через забор. — Слышишь меня? Пошел вон!
Палки на пример Лидко мне не попало, а потому я просто махала руками, как ветряная мельница, да наступала на, похожего на телка полугодовалого, пса. От наглости моей, видно человеческому роду не свойственной, Черный пес онемел и сел, склонив голову на бок да вывалив язык, как обычная собака.
— Не слышал меня что ли? — не унималась я, ступая по двору неспешно, но уверенно, намереваясь прикрыть Лидко. — Иди, не будет тебе здесь ничего. Не позволю я.
И послышалось мне, что к моим словам писк крысиный добавлялся. Словно с голосом мешался, сплетался. Даже онемела на миг, оглянулась, где ж она взяться-то могла.
Пес же фыркнул, показывая, что своим поведением, только насмешила его, но поднялся и пошел прочь, оглянувшись только один раз.
И когда темнота спрятала от нас его силуэт совсем, на меня навалилась страшная усталость. Я так и свалилась под ноги Лидко.
— Ты потерпи, Крыска, — доносился его голос до меня словно через толщу воды. — Сейчас до дома тебя донесу. Потерпи только.
Дальше все слилось в разноцветный хоровод. И мать, голосящая, и смурной Дайко, и хныкающий Малько. Даже Лидко, бледный, словно его у смерти забрали и с таким виноватым лицом, что мне его даже пожалеть захотелось. И темноте, которая меня накрыла, я только рада была. Но и в той темноте покоя не было. Все казалось, что смотрят на меня два красных глаза. А временами и не два, а и того больше, со всех сторон они меня окружали. Да пищит где-то злобная Крыса.
— Совсем с ума сбрендила, — ворчала мать, утирая мое липкое от пота лицо и отхлебывая успокоительный отвар, прописанный лекарем, которого притащил Дайко. — Чего понесло-то тебя, на ночь глядя?
— Повело, — ответила я, не особо понимая, что ж это со мной и вправду было.
— Повело ее, — угрюмо сказала мать моя. — Лекарь говорит, что виной тому дар отца твоего, таххарийского колдуна. И что из тебя колдовка вырастет.
— И что?
— И ничего. Если будешь так по ночам по улицам шастать, то из тебя ничего не вырастет.
Я лишь на то промолчала. Может, так оно и было. Одно хорошо, хоть чего-то осталось от него мне, кроме имени да рода, которое мать старалась лишний раз не поминать при алларийцах.
Как бы то ни было, уже через неделю я была снова на ногах. Правда, новое проявление моего дара, оставило отметины и на теле. Кожа посерела, а от детской округлости осталось только вспоминания. В общем, стала я похожа на покойника, да еще и хорошо высушенного.
Мать на то вздыхала, Дайко кормил с удвоенный рвением, но в прок мне то не шло.
Храмовники же зачастили теперь не только в наш двор размахивать кадилами, призывая одуматься и отдать ту, что и так смертью помечена, а и во двор Рахто. И, наверное, уступил бы он пащерка, да только толи наученная опытом моей матери была Ливка, толи устала от пьяного вечно злого мужа, отказала она храмовникам. А на следующий день собрала вещи, детей и ушла со двора. Как то дальше было, я не знаю. Знаю только, что мать, видя ее нужду, отдала свой старый дом ей и детям, сказав, что счастливый он, жалко если пустым рассыплется. Ливка благодарила же и плакала. А Лидко, только я встала с постели, стал чуть не моей тенью.
— Ты мне жизнь тогда спасла, Крыска, — говорил он, когда я начинала злиться, что по пятам за мной ходит. — должен я теперь тебе. А долг оплачивать нужно.
Так и оплачивал. То от мальчишек защищая, то воду помогал от колодца принести, то сказки рассказывал.
Ливка булки начала печь, да продавать на ярмарке каждую субботу. И споро у нее дело пошло. Хватало и ей и детям, а Рахто только на пену исходил, видя, что не собирается жена нерадивая проситься назад.
У нас же в доме теперь были сдобные сладкие булки с маком и медом, которые Лидко таскал чуть не каждый день. Больше все ему теперь радовался Малько. А стоило соседу порог переступить, тянул руки и громко орал «Дай сяденького!». Что это такого нужно было ему дать, в нашем доме догадались не сразу, а вот Лидко безошибочно разгадал, чего от него просят, и вынимал из-за пазухи сладкий медовый пряник. А еще часто из дерева поделки приносил. Медведя, вырезанного, как живого, да темненного ореховым отваром, то коня вороного, то сокола. Малько же пищал от восторга, принимая такие подарки.
— Ты бы вынес на ярмарку свои поделки, — сказал ему Дайко. — Глядишь и матери помощь бы была.
— Та ну. Кому они нужны-то? — отмахнулся тогда Лидко, от слов кузнеца.
— Ты не скажи, Лидко, на всякий товар покупатель найдется.
В субботу же на ярмарке, Лидковы поделки разобрали в очередь, да еще и чуть не подрались за них. И только обещание, что на следующую ярмарку еще принесет, остудила пыл обделенных покупателей. А уже скоро к мелким поделкам, добавились и стулья с резными ножками и спинками. Тумбы и сундуки с вырезанными на них узорами до того красивыми, что казалось, моргни и оживет и бабочка, притаившаяся на лепестке цветочном, и воробей на гроздьях калины. Дело его пошло споро. А скоро, не смотря на молодость его, уже не только местные заказывали ему работу, а и приезжие спешили в Дубны, чтобы повидаться с мастером Лидко. И дом расстроил, что от матери моей достался. Ливка однажды денег приходила предложить за него. Да Дайко сказал, что с голоду поди не мрем, чтобы с нее деньги брать. А коли хорошо живется им в том доме, то и нам в радость. На том и порешили. А хлеба и булок стало в доме больше.
Глава 2
Случилось все на исходе Года Зеленой Гадюки и после года ненавистной Седой Крысы. Крыса в тот год не зверствовала очень, да только люди говорили, что то еще хуже, чем если бы собрала она свою жатву обычную. По стране, где засухой урожай побило, где залило. Дубны же сия участь минула. Казалось, что забыла она о маленьком городке на западе Алларии.
Мне же шестнадцать сровнялось.
Ливко уже в дом наш ходить начал, почти как к себе. Мать моя ворчала, да не гнала, видя, что собакой побитой на нее глядит. Но и решения своего менять не спешила.
— Ты, Девена, можешь на меня злиться, но смотреть на них больше сил нет, — сказал тогда Дайко матери в средине осени. — Так что не мотай им душу.
Мать тогда устало на табуретку села, расставила тарелки с кашей на столе, да только нам с Лидко кусок в горло не лез. Ждали, что мать скажет на то.
Она же вздохнула, посмотрела мне в глаза, словно по ртути в них гадать смогла бы и махнула рукой:
— Делайте что хотите.
Я даже не сразу и поверила, что так мать добро на нашу свадьбу дала. Ливко же от радости подскочил, обнимал и мать, и Дайко, и Малько. Ну и меня.
Особенно крепко обнимал, когда на порог его проводить вышла.
— Наконец дождался, — шептал он мне, к груди прижимая. — Завтра же в храм пойдем.
— Люди дурное подумают, — попыталась возразить я. — Может, не будем спешить так?
— Плевать мне на них, — ответил Лидко. — Или может, передумала?
Я на то головой мотнула.
— Куда я от тебя?
После того, как он домой ушел, я же всю ночь глаз сомкнуть не могла. Все мне казалось, что беда на мой порог ступила. И от щемящего чувства того в груди, даже дышать тяжко становилось, того и гляди задохнусь. От того и просидела я в темноту за окном вглядываясь. И чудилось мне, что по улицам Седая Крыса ходит, да пищит так злорадно, будто ведомо ей больше, чем мне глупой. Раз даже показалось, что смотрит на меня из темноты своими глазками-бусинками, ртутью налитыми. Да от того взгляда дурно становилось. И только когда солнце на востоке забрезжило, смогла хоть ненадолго забыться.
Вот поутру и встала я серее обычного, да еще и с красными уставшими глазами. И слабость такая в теле была, что от свадьбы долгожданной никакой радости не чувствовалось.
Мать, меня в наряд невесты одевая, все поглядывала тревожно. Но не спрашивала ничего. Может, ждала, что сама скажу, может потому, что углядела в том обычную для невесты тревогу.
К храму я шла через весь город на деревянных ногах, да за руку жениха вцепившись так, словно кто утащить его мог. Тревога моя с каждым шагом нарастала, дышать не давала. А когда в конце улицы Храм показался, и вовсе ноги подкосились. Захотелось махнуть на все да бежать куда подальше. Но едва на Лидко своего глянула, как собралась, губу закусила и, стараясь не спотыкаться на каждом шагу, пошла за ним.
Встретил же нас давешний храмовник. За годы он еще больше вширь раздался, да одежды его, по заветам храмовым скромные, стал золотом расшивать. Щеки на стороны свесил, да на хомяка стал походить.
Нас же с Лидко, когда увидел, в глазах его огонь нехороший зажегся. Тогда я и поняла, что меня так тревожило. И уже и не нужно было вслушиваться в его речь, в которой он важно говорил, что боги меченым благословения никак дать не могут. Потому как грязны мы перед храмом и богами. Лидко тогда побелел весь, кулаки сжал, вот-вот опять в драку полезет.
— Не нужно, — дернула я его за рукав, — только хуже сделаешь.
На площади же стала толпа собираться. Со всех сторон на нас смотрели, да шептались. Казалось, кто-то гнездо змеиное потревожил. И от шелеста этого, мне совсем худо стало. На руке жениха своего повисла, чтоб на потеху всем не свалится.
Дайко тогда здорово с храмовником поругался, тот даже отлучением грозился. Да он только рукой махнул, выходя из храма.
— Сами решите, как дальше быть, — сказал он, в глаза не глядя, а как до меня дошло, о чем он, я и охнула.
— Придумаем что-нибудь, — уверенно сказал Лидко. — В другой храм пойдем, в третий. Все равно на Крыске женюсь.
Дайко же только кивнул, да забравши мать и Малько домой пошел. Мать же мне шепнула, перед тем, что если сердце любит, то никакой ему храм не указ.
Скандал у храма надолго затянулся, потому, когда расходиться люд начал, на город уже сумерки опускались.
Так мы и пошли в дом к Лидко. Мать его с младшим к родственникам пошла. Потому как молодым мешать не следует. И дом нас пустотой встретил и темнотой. Странно как, должна я была хозяйкой в дом войти, в котором родилась. А видно таки на роду мне написано было иначе.
Лидко ж тяжело на лавку опустился, голову рукой подпер, да и застыл так, даже свечки не зажегши. Но даже в темноте видно было, как поникли плечи, слышно как вздыхает тяжко.
Я же тихонько рядышком присела, да руку его в свои взяла.
— Ничего, Крыска, мы что-нибудь придумаем.
— Угу, — не стала я с ним спорить, а сама понимаю, что если придумает, то в дом беду накличет. — Придумаем, конечно.
И решилась. Встала, подошла к нему, близко, да пальцы в волосы запустила, поцеловала крепко. И так целовала, пока не стал дышать тяжело, да обнимать крепче. А потом и вовсе пояс распустила. И как только к ногам моим он упал, Лидко дернулся, будто ударила его.
— Не надо. Не по-людски это, — сказал он, чуть не задыхаясь.
Я на то еще раз угукнула, да стала с него рубашку стягивать.
— Так и я не человек вовсе. Колдовка. А колдовкам и не такое можно, — сказала я, сглотнув ком в горле.
— Глупости говоришь, — зашептал Лидко, обжигая плечи горячим дыханием. — Жена ты моя. Чтобы не говорили.
И на руки подхватил, на кровать уложил. Да только была она для меня, как гвоздями мелкими набита. Хотелось зареветь в голос, но от того я только жарче на поцелуи его отвечала, да обнимала крепче. А когда таки женой меня сделал, всхлипнула, почти вскрикнула. Но не от боли, что в первый раз бывает, а от того, что увидела, жизнь я Лидкову, одним мигом перед глазами промелькнувшую. И не было в той жизни мне места.
— Больно тебе? Прости, Крыска, — встревожился он.
Больно было. Да болело не тело. Душа болела. Я же, чтобы не спрашивал ничего больше, только к губам его припала, надышаться стараясь. Пусть будущего у нас и не будет, но сейчас-то мой он только.
— Мать твоя злиться будет, — сказал Ливко когда мы, обнявшись в темноте лежали, да дыхание выровнять смогли.
— Будет, — не стала я с ним спорить. — Только не нас с тобой.
— Уедем тогда. На восход подадимся. Там гляди и храм найдем. По закону женой станешь мне. Или вообще в Таххарию.
Я молчала на то. Что было говорить, если знала, что не будет этого. Потому просто прижималась к нему. Запах его вдыхала, запомнить старалась.
— Нет, Лидко, не поедем мы никуда. Здесь останемся, — сказала я. — Не сбежишь от судьбы.
Так и встретили мы Год Рыжего Кота, вроде и мужем и женой стали, а на деле…
А на деле, хоть и забрал меня Лидко к себе в дом, да перед людьми женой назвал, а Ливка за меня горой вставала, как только кто слово худое скажет, да разве людям рот закроешь? Досталось и мне, и матери моей. Лидко хмурый ходил, да подрался с соседом как-то. Ливка вздыхала только, да говорила, что образуется все со временем.
— Легко тебе мать говорить. Они ж жену мою любимую, колдовкой, да гулящей зовут, — вздыхал Лидко. — А как дети пойдут? Тогда что?
Что на то было говорить? Я его по голове гладила, зная, что уже не долго нам с ним мучиться.
А случилось это летом того же Года Рыжего Кота. В городок наш маленький приехал воевода Савхар, который по праву землями этими владел. Получил он их еще в первую войну с Таххарией, которая была еще когда моя мать под стол пешком ходила. Но толи не было ему до земель этих толи дела, толи нужды, но до этого его в Дубнах ни разу и не видели.
Был он не стар, но уже и не молод. С носом крупным, да окладистой бородой, сединой побитой, да синими глазами внимательными. Люд же когда увидел его, с отрядом в город въехавшего, из домов повысыпал, не зная чего и ждать. Управляющий, которого в городе за хозяйственность любили, встретил его, в пояс поклонился, да в дом свой пригласил.
Лидко ж мой, как с цепи сорвался. По дому метался, волосы ероша, а потом и вовсе выскочил и на площадь побежал. Я его только тоскливым взглядом провела.
— Беда будет, — всхлипнула Ливка от печи.
— Нет, мам, не будет беды, — успокоила я ее.
Она уже привыкла к тому, что если я что говорю, то так оно и будет. И понимала, что не зря меня колдовкой звать стали. А потому притихла, да только вздыхала тяжело. Я же волосы свои седые переплела, новый платок повязала, да пошла вслед за Лидко.
И застала я его на площади вместе с воеводой. Да втолковывал ему что-то. Тот же хмурился, да бороду потирал.
— Дак где ж жена твоя, — спросил он громким голосом, привычным приказы на поле боя отдавать.
— Здесь я. — ступила я ближе, мужа за руку взяла.
Савхар же в меня глазами впился, будто диво какое увидел. Потом же, когда люди гомонить начали, руку вскинул, к молчанию призывая.
— Неужто и, правда, колдовка таххарийская?
Я на то только руками развела.
— Люди так называют.
— А сама силу чувствуешь?
Я помедлила немного и кивнула.
— И в чем же дар твой? — спросил он, усмехаясь. А у самого глаза внимательные, настороженные. Словно видит ими меня насквозь.
— А дар мой такой, что знаю, почему ты приехал сюда, воевода Савхар. Человек ты хороший, справедливо править будешь, службу при князе оставивши. Да только здесь ты не для того чтобы нужды и беды людские слушать. Ты дочку младшую замуж отдать собрался. Люб тебе будущий зять, потому как и в бою с ним был, и медовуху пил. Потому за дочкой приданое выбираешь такое, чтобы зять доволен был. На Дубны наши выбор и пал. Только грызет тебя что-то, воевода. А все потому, что дочка твоя выбранного тобой жениха терпеть не может. И он ей добрым мужем не станет. К Году Синего Феникса к богам уйдет дочь твоя.
От этих моих слов кто-то в толпе охнул, а Лидко кулаки сжал, ожидая гнева воеводиного, я же продолжила, в потемневшие от гнева глаза Савхара глядя.
— Ты коли хочешь, чтобы твоя кровиночка жизнь долгую да счастливую прожила, не отдавай ее за того, кого сам выбирал, а у нее спроси. Занято ее сердце. И хоть сейчас ты злишься на меня, но знаю — сделаешь по моему слову. Потому как любишь ее больше жизни.
На том я и закончила свою речь и глаза опустила, боясь на злого Лидко и глянуть.
Савхар же молчал, и вместе с тем тишина такая на площади была, словно не собрался тут весь городской люд, а и вовсе город вымер.
— Что ж, зовут то тебя как, колдовка? — спросил воевода, и показалось мне, что стал он моложе и выдохнул с облегчением.
— Мать Кристианой назвала. Но здесь меня Седой Крысой кличут, — сказала я, все так же под ноги глядя.
— Хм. А что ж так?
— Тому не одна причина. Я ж родилась в Год Седой Крысы. А потом к пяти годам волосами побелела. Так что… сложилось так.
Воевода снова замолчал, задумчиво бороду потирая.
— Так, а чего ж вас не поженили то по-людски?
На то уже Лидко ответил.
— Крыску мою, когда маленькая была, храмовники в жертву требовали, да мать ее не отдала.
На то Савхар зыркнул зло на храмовника лицом побагровевшего, да дальше слушать стал.
— А меня она у Черного пса отбила, в самую темную ночь. Вот и сказали нам, что для таких как мы, меченных, благословения богов просить не станут.
Лидко говорил спокойно, да только чувствовала я, как тяжело ему слова эти дались. Храмовник же только рот открыл, как его Савхар жестом остановил.
— Не знают, наверное, местные отцы святые, что в год Крысы не только меченные родятся, а и самые сильные таххарийские колдовки. Правда, ж не знали? — на что храмовник мелко закивал. — Таххарийцы таких детей с пеленок берегут и пестуют. Ты бы туда податься могла, в золоте бы купалась, — глянул на меня.
— Мать моя говорит, что пустое это, — ответила я, так и не оторвав глаз от каменной дороги под ногами. — Главное, чтобы на душе спокойно было.
Воевода же снова на меня посмотрел внимательно, задумчиво.
— Хотел бы я мамку твоя увидеть. В гости хоть позовете? Заодно и за здоровье молодых мужа с женой медовухи выпью.
— Как не позовем. Рады будем, — зачастил счастливый Лидко, — И тетку Девену с Дайко позовем.
Я же на то только улыбнулась вымучено.
Храмовник, скрипя зубами, одел на меня браслеты мужней жены, да так же зло благословил на долгую и счастливую жизнь.
Ливка, как нас на пороге увидела, да еще с воеводой, плачем зашлась сначала. Но когда я рассказала, чем наш разговор кончился, обрадовалась. Гостей за стол сажала. Мать моя с Дайко и Малько пришли.
— А уважишь меня Девена, мать колдовки Кристианы. — спросил воевода с матери моей глаз не сводя. — Поднесешь меду?
На то Дайко нахмурился, но мать его по плечу постучала, да и подала чашу Савхару.
— Спасибо тебе, воевода Савхар. Сколько жить буду, не забуду, что для дочки моей сделал, — сказала мать, передавая ему медовуху.
Он же усмехнулся да ответил, что еще не ведомо, кто кому большую услугу оказал.
Когда ж я провожать его вышла, как законная теперь хозяйка, спросил меня:
— И свою судьбу знаешь, Кристиана?
— Своей не знаю. Да и не всегда чужую вижу. На дороге той раздорожья да повороты крутые. И куда путник свернет такой и судьба его будет.
— А мужа своего?
— А мужа знаю, но тебе не стану говорить. Моя то ноша и его. Скажу только, что как добро сегодня сделал, призвав Храм к ответу, так и беду в мой дом принесешь. Но то уже верно и не изменить мне ничего.
— Чего ж тогда раньше не сказала?
— А потому, что так для всех лучше будет. Зачах бы Лидко, если бы и дальше за спиной моей люди шептались. А мне он себя дороже.
Савхар на то кивнул.
— Хорошая ты, хоть и колдовка.
— Человек и без дара колдовского бывает такой, что лучше бы его мать и на свет не рожала, — пожала я плечами.
На том мы и распрощались.
Мой, теперь законный, муж светился, как новый карбованец. Работы брал больше прежнего, да все о детях заговаривал, на меня поглядывая. Я на то только плечами пожимала.
О даре моем же не заговаривал. Сказал только, что если захочу сама скажу. И за то я ему была благодарна.
Я же ему во всем помогала. Бралась расписывать цветными красками его поделки деревянные. И так то ладно выходило, что глаз не оторвать.
А по вечерам любились. Да так жарко да сладко. И засыпали обнявшись.
На меня хоть и косились, как на зверя невиданного, но говорить больше ничего не смели. Шутка ли Крыса Седая с самим воеводой дружбу водит. О чем перед отъездом он и сказал, так чтобы каждый слышал. Мол, если кому колдовка Кристиана глаза мозолит, то пусть ему о том и говорят.
И все бы хорошо, но знала я, что дни эти к концу подходят.
И конец им пришел в первый день зимы Года Белого Дракона.
Глава 3
Случилось все на исходе Года Зеленой Гадюки и после года ненавистной Седой Крысы. Крыса в тот год не зверствовала очень, да только люди говорили, что то еще хуже, чем если бы собрала она свою жатву обычную. По стране, где засухой урожай побило, где залило. Дубны же сия участь минула. Казалось, что забыла она о маленьком городке на западе Алларии.
Мне же шестнадцать сровнялось.
Ливко уже в дом наш ходить начал, почти как к себе. Мать моя ворчала, да не гнала, видя, что собакой побитой на нее глядит. Но и решения своего менять не спешила.
— Ты, Девена, можешь на меня злиться, но смотреть на них больше сил нет, — сказал тогда Дайко матери в средине осени. — Так что не мотай им душу.
Мать тогда устало на табуретку села, расставила тарелки с кашей на столе, да только нам с Лидко кусок в горло не лез. Ждали, что мать скажет на то.
Она же вздохнула, посмотрела мне в глаза, словно по ртути в них гадать смогла бы и махнула рукой:
— Делайте что хотите.
Я даже не сразу и поверила, что так мать добро на нашу свадьбу дала. Ливко же от радости подскочил, обнимал и мать, и Дайко, и Малько. Ну и меня.
Особенно крепко обнимал, когда на порог его проводить вышла.
— Наконец дождался, — шептал он мне, к груди прижимая. — Завтра же в храм пойдем.
— Люди дурное подумают, — попыталась возразить я. — Может, не будем спешить так?
— Плевать мне на них, — ответил Лидко. — Или может, передумала?
Я на то головой мотнула.
— Куда я от тебя?
После того, как он домой ушел, я же всю ночь глаз сомкнуть не могла. Все мне казалось, что беда на мой порог ступила. И от щемящего чувства того в груди, даже дышать тяжко становилось, того и гляди задохнусь. От того и просидела я в темноту за окном вглядываясь. И чудилось мне, что по улицам Седая Крыса ходит, да пищит так злорадно, будто ведомо ей больше, чем мне глупой. Раз даже показалось, что смотрит на меня из темноты своими глазками-бусинками, ртутью налитыми. Да от того взгляда дурно становилось. И только когда солнце на востоке забрезжило, смогла хоть ненадолго забыться.
Вот поутру и встала я серее обычного, да еще и с красными уставшими глазами. И слабость такая в теле была, что от свадьбы долгожданной никакой радости не чувствовалось.
Мать, меня в наряд невесты одевая, все поглядывала тревожно. Но не спрашивала ничего. Может, ждала, что сама скажу, может потому, что углядела в том обычную для невесты тревогу.
К храму я шла через весь город на деревянных ногах, да за руку жениха вцепившись так, словно кто утащить его мог. Тревога моя с каждым шагом нарастала, дышать не давала. А когда в конце улицы Храм показался, и вовсе ноги подкосились. Захотелось махнуть на все да бежать куда подальше. Но едва на Лидко своего глянула, как собралась, губу закусила и, стараясь не спотыкаться на каждом шагу, пошла за ним.
Встретил же нас давешний храмовник. За годы он еще больше вширь раздался, да одежды его, по заветам храмовым скромные, стал золотом расшивать. Щеки на стороны свесил, да на хомяка стал походить.
Нас же с Лидко, когда увидел, в глазах его огонь нехороший зажегся. Тогда я и поняла, что меня так тревожило. И уже и не нужно было вслушиваться в его речь, в которой он важно говорил, что боги меченым благословения никак дать не могут. Потому как грязны мы перед храмом и богами. Лидко тогда побелел весь, кулаки сжал, вот-вот опять в драку полезет.
— Не нужно, — дернула я его за рукав, — только хуже сделаешь.
На площади же стала толпа собираться. Со всех сторон на нас смотрели, да шептались. Казалось, кто-то гнездо змеиное потревожил. И от шелеста этого, мне совсем худо стало. На руке жениха своего повисла, чтоб на потеху всем не свалится.
Дайко тогда здорово с храмовником поругался, тот даже отлучением грозился. Да он только рукой махнул, выходя из храма.
— Сами решите, как дальше быть, — сказал он, в глаза не глядя, а как до меня дошло, о чем он, я и охнула.
— Придумаем что-нибудь, — уверенно сказал Лидко. — В другой храм пойдем, в третий. Все равно на Крыске женюсь.
Дайко же только кивнул, да забравши мать и Малько домой пошел. Мать же мне шепнула, перед тем, что если сердце любит, то никакой ему храм не указ.
Скандал у храма надолго затянулся, потому, когда расходиться люд начал, на город уже сумерки опускались.
Так мы и пошли в дом к Лидко. Мать его с младшим к родственникам пошла. Потому как молодым мешать не следует. И дом нас пустотой встретил и темнотой. Странно как, должна я была хозяйкой в дом войти, в котором родилась. А видно таки на роду мне написано было иначе.
Лидко ж тяжело на лавку опустился, голову рукой подпер, да и застыл так, даже свечки не зажегши. Но даже в темноте видно было, как поникли плечи, слышно как вздыхает тяжко.
Я же тихонько рядышком присела, да руку его в свои взяла.
— Ничего, Крыска, мы что-нибудь придумаем.
— Угу, — не стала я с ним спорить, а сама понимаю, что если придумает, то в дом беду накличет. — Придумаем, конечно.
И решилась. Встала, подошла к нему, близко, да пальцы в волосы запустила, поцеловала крепко. И так целовала, пока не стал дышать тяжело, да обнимать крепче. А потом и вовсе пояс распустила. И как только к ногам моим он упал, Лидко дернулся, будто ударила его.
— Не надо. Не по-людски это, — сказал он, чуть не задыхаясь.
Я на то еще раз угукнула, да стала с него рубашку стягивать.
— Так и я не человек вовсе. Колдовка. А колдовкам и не такое можно, — сказала я, сглотнув ком в горле.
— Глупости говоришь, — зашептал Лидко, обжигая плечи горячим дыханием. — Жена ты моя. Чтобы не говорили.
И на руки подхватил, на кровать уложил. Да только была она для меня, как гвоздями мелкими набита. Хотелось зареветь в голос, но от того я только жарче на поцелуи его отвечала, да обнимала крепче. А когда таки женой меня сделал, всхлипнула, почти вскрикнула. Но не от боли, что в первый раз бывает, а от того, что увидела, жизнь я Лидкову, одним мигом перед глазами промелькнувшую. И не было в той жизни мне места.
— Больно тебе? Прости, Крыска, — встревожился он.
Больно было. Да болело не тело. Душа болела. Я же, чтобы не спрашивал ничего больше, только к губам его припала, надышаться стараясь. Пусть будущего у нас и не будет, но сейчас-то мой он только.
— Мать твоя злиться будет, — сказал Ливко когда мы, обнявшись в темноте лежали, да дыхание выровнять смогли.
— Будет, — не стала я с ним спорить. — Только не нас с тобой.
— Уедем тогда. На восход подадимся. Там гляди и храм найдем. По закону женой станешь мне. Или вообще в Таххарию.
Я молчала на то. Что было говорить, если знала, что не будет этого. Потому просто прижималась к нему. Запах его вдыхала, запомнить старалась.
— Нет, Лидко, не поедем мы никуда. Здесь останемся, — сказала я. — Не сбежишь от судьбы.
Так и встретили мы Год Рыжего Кота, вроде и мужем и женой стали, а на деле…
А на деле, хоть и забрал меня Лидко к себе в дом, да перед людьми женой назвал, а Ливка за меня горой вставала, как только кто слово худое скажет, да разве людям рот закроешь? Досталось и мне, и матери моей. Лидко хмурый ходил, да подрался с соседом как-то. Ливка вздыхала только, да говорила, что образуется все со временем.
— Легко тебе мать говорить. Они ж жену мою любимую, колдовкой, да гулящей зовут, — вздыхал Лидко. — А как дети пойдут? Тогда что?
Что на то было говорить? Я его по голове гладила, зная, что уже не долго нам с ним мучиться.
А случилось это летом того же Года Рыжего Кота. В городок наш маленький приехал воевода Савхар, который по праву землями этими владел. Получил он их еще в первую войну с Таххарией, которая была еще когда моя мать под стол пешком ходила. Но толи не было ему до земель этих толи дела, толи нужды, но до этого его в Дубнах ни разу и не видели.
Был он не стар, но уже и не молод. С носом крупным, да окладистой бородой, сединой побитой, да синими глазами внимательными. Люд же когда увидел его, с отрядом в город въехавшего, из домов повысыпал, не зная чего и ждать. Управляющий, которого в городе за хозяйственность любили, встретил его, в пояс поклонился, да в дом свой пригласил.
Лидко ж мой, как с цепи сорвался. По дому метался, волосы ероша, а потом и вовсе выскочил и на площадь побежал. Я его только тоскливым взглядом провела.
— Беда будет, — всхлипнула Ливка от печи.
— Нет, мам, не будет беды, — успокоила я ее.
Она уже привыкла к тому, что если я что говорю, то так оно и будет. И понимала, что не зря меня колдовкой звать стали. А потому притихла, да только вздыхала тяжело. Я же волосы свои седые переплела, новый платок повязала, да пошла вслед за Лидко.
И застала я его на площади вместе с воеводой. Да втолковывал ему что-то. Тот же хмурился, да бороду потирал.
— Дак где ж жена твоя, — спросил он громким голосом, привычным приказы на поле боя отдавать.
— Здесь я. — ступила я ближе, мужа за руку взяла.
Савхар же в меня глазами впился, будто диво какое увидел. Потом же, когда люди гомонить начали, руку вскинул, к молчанию призывая.
— Неужто и, правда, колдовка таххарийская?
Я на то только руками развела.
— Люди так называют.
— А сама силу чувствуешь?
Я помедлила немного и кивнула.
— И в чем же дар твой? — спросил он, усмехаясь. А у самого глаза внимательные, настороженные. Словно видит ими меня насквозь.
— А дар мой такой, что знаю, почему ты приехал сюда, воевода Савхар. Человек ты хороший, справедливо править будешь, службу при князе оставивши. Да только здесь ты не для того чтобы нужды и беды людские слушать. Ты дочку младшую замуж отдать собрался. Люб тебе будущий зять, потому как и в бою с ним был, и медовуху пил. Потому за дочкой приданое выбираешь такое, чтобы зять доволен был. На Дубны наши выбор и пал. Только грызет тебя что-то, воевода. А все потому, что дочка твоя выбранного тобой жениха терпеть не может. И он ей добрым мужем не станет. К Году Синего Феникса к богам уйдет дочь твоя.
От этих моих слов кто-то в толпе охнул, а Лидко кулаки сжал, ожидая гнева воеводиного, я же продолжила, в потемневшие от гнева глаза Савхара глядя.
— Ты коли хочешь, чтобы твоя кровиночка жизнь долгую да счастливую прожила, не отдавай ее за того, кого сам выбирал, а у нее спроси. Занято ее сердце. И хоть сейчас ты злишься на меня, но знаю — сделаешь по моему слову. Потому как любишь ее больше жизни.
На том я и закончила свою речь и глаза опустила, боясь на злого Лидко и глянуть.
Савхар же молчал, и вместе с тем тишина такая на площади была, словно не собрался тут весь городской люд, а и вовсе город вымер.
— Что ж, зовут то тебя как, колдовка? — спросил воевода, и показалось мне, что стал он моложе и выдохнул с облегчением.
— Мать Кристианой назвала. Но здесь меня Седой Крысой кличут, — сказала я, все так же под ноги глядя.
— Хм. А что ж так?
— Тому не одна причина. Я ж родилась в Год Седой Крысы. А потом к пяти годам волосами побелела. Так что… сложилось так.
Воевода снова замолчал, задумчиво бороду потирая.
— Так, а чего ж вас не поженили то по-людски?
На то уже Лидко ответил.
— Крыску мою, когда маленькая была, храмовники в жертву требовали, да мать ее не отдала.
На то Савхар зыркнул зло на храмовника лицом побагровевшего, да дальше слушать стал.
— А меня она у Черного пса отбила, в самую темную ночь. Вот и сказали нам, что для таких как мы, меченных, благословения богов просить не станут.
Лидко говорил спокойно, да только чувствовала я, как тяжело ему слова эти дались. Храмовник же только рот открыл, как его Савхар жестом остановил.
— Не знают, наверное, местные отцы святые, что в год Крысы не только меченные родятся, а и самые сильные таххарийские колдовки. Правда, ж не знали? — на что храмовник мелко закивал. — Таххарийцы таких детей с пеленок берегут и пестуют. Ты бы туда податься могла, в золоте бы купалась, — глянул на меня.
— Мать моя говорит, что пустое это, — ответила я, так и не оторвав глаз от каменной дороги под ногами. — Главное, чтобы на душе спокойно было.
Воевода же снова на меня посмотрел внимательно, задумчиво.
— Хотел бы я мамку твоя увидеть. В гости хоть позовете? Заодно и за здоровье молодых мужа с женой медовухи выпью.
— Как не позовем. Рады будем, — зачастил счастливый Лидко, — И тетку Девену с Дайко позовем.
Я же на то только улыбнулась вымучено.
Храмовник, скрипя зубами, одел на меня браслеты мужней жены, да так же зло благословил на долгую и счастливую жизнь.
Ливка, как нас на пороге увидела, да еще с воеводой, плачем зашлась сначала. Но когда я рассказала, чем наш разговор кончился, обрадовалась. Гостей за стол сажала. Мать моя с Дайко и Малько пришли.
— А уважишь меня Девена, мать колдовки Кристианы. — спросил воевода с матери моей глаз не сводя. — Поднесешь меду?
На то Дайко нахмурился, но мать его по плечу постучала, да и подала чашу Савхару.
— Спасибо тебе, воевода Савхар. Сколько жить буду, не забуду, что для дочки моей сделал, — сказала мать, передавая ему медовуху.
Он же усмехнулся да ответил, что еще не ведомо, кто кому большую услугу оказал.
Когда ж я провожать его вышла, как законная теперь хозяйка, спросил меня:
— И свою судьбу знаешь, Кристиана?
— Своей не знаю. Да и не всегда чужую вижу. На дороге той раздорожья да повороты крутые. И куда путник свернет такой и судьба его будет.
— А мужа своего?
— А мужа знаю, но тебе не стану говорить. Моя то ноша и его. Скажу только, что как добро сегодня сделал, призвав Храм к ответу, так и беду в мой дом принесешь. Но то уже верно и не изменить мне ничего.
— Чего ж тогда раньше не сказала?
— А потому, что так для всех лучше будет. Зачах бы Лидко, если бы и дальше за спиной моей люди шептались. А мне он себя дороже.
Савхар на то кивнул.
— Хорошая ты, хоть и колдовка.
— Человек и без дара колдовского бывает такой, что лучше бы его мать и на свет не рожала, — пожала я плечами.
На том мы и распрощались.
Мой, теперь законный, муж светился, как новый карбованец. Работы брал больше прежнего, да все о детях заговаривал, на меня поглядывая. Я на то только плечами пожимала.
О даре моем же не заговаривал. Сказал только, что если захочу сама скажу. И за то я ему была благодарна.
Я же ему во всем помогала. Бралась расписывать цветными красками его поделки деревянные. И так то ладно выходило, что глаз не оторвать.
А по вечерам любились. Да так жарко да сладко. И засыпали обнявшись.
На меня хоть и косились, как на зверя невиданного, но говорить больше ничего не смели. Шутка ли Крыса Седая с самим воеводой дружбу водит. О чем перед отъездом он и сказал, так чтобы каждый слышал. Мол, если кому колдовка Кристиана глаза мозолит, то пусть ему о том и говорят.
И все бы хорошо, но знала я, что дни эти к концу подходят.
И конец им пришел в первый день зимы Года Белого Дракона.
Глава 4
А пришел он вместе с тем же воеводой Савхаром.
Тогда вьюга за окном крутила, да ветер завывал злобным зверм. Ливка расхворалась и неделю в постели лежала, кашлем заходилась сухим, нехорошим. А я все ходила вокруг нее, зная, что болезнь эта надолго ее с ног свалит.
Савхар же в дом зашел, низко пригибаясь под косяком. Я развернулась резко, да так и села.
— Здрава будь, колдовка, — сказал он, широко улыбаясь и отряхивая с полушубка снег.
— И ты не хворай, да сильным будь, — ответила я, сглотнув ком в горле и наливая медовухи гостю.
Пока ж он пил, я на стол накрыла. Да только дело не шло. Валились с рук и миски и ложки. А потому не выдержала я того села и лицо руками закрыла.
— Знаешь, рад я, что сама все знаешь. Всю дорогу думал, как скажу тебе, что мужа твоего под княжеские знамена забираю. Вышло, что на добро тебе злом отплатить пришел, — сказал Савхар, ставя ковш на стол. — Моя б воля не делал бы того, но не один пришел, а с новым военачальником, — и тут же заговорил часто, да быстро. — Сама же говорила, что дорога судьбы одни перекрестки да распутья. Может и обойдется…
И что-то еще хотел сказать, да муж в дом вошел. Воевода ж поднялся, обнялся с ним, как с родным, да и рассказал, что его в наши Дубны привело.
А привел его наказ княжеский, в котором говорилось, что каждый, кому больше семнадцати лет и меньше четырех десятков, мужчина, должен прибыть под княжеские знамена, сроком на год. Связано то с тем, что опять извечные враги Алларии таххарийцы на границе оживились. Потому и усиливает князь Термар армию.
Лидко мой задумчиво макушку почесал, да сказал, что если воевода так желает, то он готов, хоть завтра в ряды алларийского войска вступить.
— Не завтра, конечно, — сказал Савхар, — неделя у тебя на сборы будет.
Я же о другом заговорила.
— Ты воевода Савхар, князю передай, что не от Таххарии ему беды ждать нужно. С другой стороны она придет. Пока не скажу, откуда точно, не решено это. Только пусть войска на запад ведет, а не на восток.
Савхар же задумчиво пальцами по столу побарабанил и кивнул. мол, все сделаю, как говоришь. А я знала уже, что отмахнется князь от слов неведомой колдовки. Да еще и таххарийки.
Воевода же улыбнулся.
— Я ж тебе за дочку так спасибо и не сказал. Все по твоему слову сделал. По осени замуж отдал. Уже и затяжелела. От себя же тебе подарок передала.
Он протянул мне коробочку деревянную, в которой лежали длинные серьги из белого золота. Красивой работы и такой цены они были, что я нахмурилась.
— Дорогой это подарок для меня. Не приму я такой.
— Ты мне дороже дар сделала. Потому отказом не обижай.
На то я только вздохнула. Про себя подумав, что так он от совести своей откупится хочет.
— Ты то знала? — спросил меня Лидко, когда ночью уставший обнимал меня, в волосы носом уткнувшись.
— Знала.
— Вернусь я, — сказал он, немного помолчав, и теми словами, будто мою тревогу желая развеять.
— Вернешься, — подтвердила я.
— И все будет хорошо, — сказал, по плечу поглаживая.
— Будет Лидко. Обязательно будет.
Через неделю я провожала мужа и хоть и старалась работой, за заботами тоску заглушить, да все одно выть хотелось. А потому, вместо того, чтобы голосить, как все жены, стояла с приклеенной улыбкой, на каменном лице. Негоже мужу дорогу проплакивать. Пусть лучше с легким сердцем идет.
— Ты жди меня, Крыска. Что год? Мы с тобой к своему счастью дольше шли.
На то я только кивнула. Проклятый ком в горле, да сердце кровью обливавшее, не давали и слова сказать. Только целовала лицо его, желая каждую черточку запомнить.
И только когда домой вернулась, устав в дорогу опустевшую вглядываться, дала волю слезам.
И дальше время смазалось, будто и не шло совсем. Казалось, что кто-то только солнце через небо перебрасывает, дни считая.
К исходу недели ко мне во двор тетка Ведана пришла. Она в войско мужа и двух сыновей проводила. Да теперь изводилась вся, ни дня, ни ночи не зная.
— Ты ж колдовка, Кристиана… — начала она, после того как поздоровались, да на лавке сели. — Воеводе вон как все сказала…
Я же только подивилась, как нужда человека меняет. Раньше меня разве что Седой Крысой и звала, да даже и не всегда здоровалась. Сейчас же…
Меж тем Ведана в ноги мне упала, да завыла, как за покойником.
— Сядь, теть Веда, — рявкнула я на нее, за руку с пола поднимая. — Ты не изводи себя, вернутся они все трое. Живыми и здоровыми. А младший твой еще и жену в дом приведет. Хорошей она будет, хоть и не по тебе. Да ты не по себе смотри, а гляди, как сыну лучше будет.
Говорила я то, что знала. Тетка же затихла, да постепенно лицом светлеть начала. А потом опять на колени рухнула. Благодарить начала. Я же разозлилась на нее, да прикрикнула. С тем и выставила за порог.
Если бы только знала, чем это мне обернется.
На следующий же день ко мне на порог, половина жен и матерей выстроились. Я же только ругнулась себе под нос, да дверью хлопнула, сказав, чтобы не бегали ко мне, а мужей да сыновей домой ждали.
Да только не сильно-то помогло. Теперь и во двор выйти не могла. Хворая Ливка сама по воду и дрова ходила, меня жалея.
— Ну как сказать жене или матери, что сгинет тот кого ждет она? — всхлипывала я на плече свекрови. — Так хоть надежда останется, что вернется.
— Ты, Крыска, дурного в голову не бери. И помни, что никому ничего не должна.
То я, конечно, понимала, да все равно себя виноватой чувствовала.
А через неделю моя судьба опять свернула на дорогу, которой и знать не хотелось, да и миновать не удалось.
Глава 5
К тому времени, я уже извелась вся, от баб местных отбиваясь. Благо мать моя, услышав про мою беду, во двор влетела, да такую головомойку им устроила, что бежали, не оглядываясь. Дайко, слава Богам, дома остался, подле жены и уже почти взрослого десятилетнего Малько. Во-первых, по возрасту уже не подошел, а во-вторых, кузнец хороший и здесь нужен был. Правда, вместо подсвечников, да сапок, ковал он теперь по большей части мечи, да наконечники для стрел. Братец мой, же теперь деревянным мечом размахивал вместе с на год старшим Ливкиным Рейто. Тот тихий всегда был, что и не слышно его в доме, с уходом брата сказал, что он теперь старший мужчина в семье, а потому нас с Ливкой защищать будет, пока брат не вернется. Теперь же его умений хватало только на то, чтобы с Малько по улицам мечом деревянным махать.
— Уходить тебе нужно, Кристиана, — сказала мать мне, в очередной раз, отбивая от баб. — Ты бы в правду к таххарийцам подалась. От туда весточку дала. А я бы Лидко потом, как вернется, сказала, где искать тебя.
— И вправду надо, — вздохнула я тяжко.
В ту ночь я снова не смола уснуть. Теперь же не мерещилась Крыса мне, а видела ее, как живую. Или живую и есть. Так как сидела она на сволоке под самым потолком, хвост свой голый свесив, да шевелила усами, будто говорила о чем. Да только была больше обычной, да с боками сытыми. Та темнотой в глазах такой, что у самой на душе темно становилось. А вот страха не было больше, только чувство, что ничего уже не изменить.
— Предупредить меня пришла? — спросила я у Крысы.
Она же только запищала, словно засмеялась злорадно.
— Ну и леший с тобой, — махнула я рукой и стала собираться в дорогу. — Я от тебя и не ждала добра.
Наутро по улицам Дубнов проехал денмаркийский военный отряд. Да не просто въехал, а с криками, гиканьем и зажженными факелами. Их человек двадцать было, в латы закованных в шлемах и на добрых конях. Из мужиков в городе остались разве что юнцы безусые, да деды седые, а то бабы, дети, да девки.
Я же еще утром в перешитые на себя Лидковы штаны оделась, куртку теплую, сапоги. Только платок, который на голову повязывала, женой будучи, сняла. Лучше пусть сразу видят, с кем дело имеют. Из пожитков своих две рубахи взяла, да жилетку. Подарок же воеводин, так на столе и оставила.
— Ну, вот и пора мне, мам, — сказала я Ливке. Bashka__7 для Spaces.ru 
— Да ты что совсем сдурела? — вскинулась Ливка, бросив на пол узелок, в который скидала самое ценное, да думая, как бежать. — Ты чего удумала-то?
На то я только улыбнулась грустно, да, подхватив свой узелок, вышла навстречу денмаркийскому отряду.
Глянула, отыскивая главного, да к нему и пошла.
— Здрав будь, воевода. — сказала я, глядя на него снизу. — Ты бы не спускал псов своих, а при себе держал.
Кивнула я на воев, что уже по домам разбрелись, где пустующим, а где и нет. Там то кричал кто, то плакал просился. Я же губу закусила. Да все с воеводы глаз не сводила.
Был он видным мужиком, чернявым, да с темными очами. Нос ровный, да брови вразлет. А верхом на коне мне огромным казался, потому и не могла от страха избавиться, и голос не последнем слове таки сорвался.
Отряд его меня заметив, заржал, похуже лошадей, да начал шуточки отпускать такие, что не трясись я так, то покраснела бы как девица на выданье, а то и побелела. Да вместо того, ждала, когда на меня воевода внимание обратит. Он и обратил. Сперва, брови удивленно поднял, а после нахмурился, да людям своим махнул, чтоб умолкли, да притихли. Люд же из городка нашего, как крысы разбегался, и скоро остались только мать моя, Дайко и Ливка. Мальцов спрятали где-то, а сами ко мне вышли. Заступиться хотели.
— Неужто, повезло мне в этой глуши колдовку встретить? — улыбнулся вой. — За такую удачу меня княжич золотом осыплет.
Отряд его загудел, как зверь сытый, предчувствуя награду.
— Осыплет-то, осыплет, — сказала я на то, — если ты меня живой довезешь. Знаю я, что княжича боишься, как огня, потому, как молод он, да горяч, а потому и на расправу скор. Ты же за то, что меня потеряешь по дороге, головы лишишься, а не золота получишь.
— Проклясть меня хочешь, колдовка? — прорычал он, склоняясь, и последнее слово выплюнул, как кислое пиво.
— Договорится хочу. — ответила я, в глаза ему глядя. — Я с тобой по доброй воле пойду, и подскажу, как княжичу твоему в Алларийской земле голову не сложить, — мать на то за спиной моей ахнула, и Ливка завыла. Но на то я уже не обращала внимания. — А ты за то, заберешь воинов своих и уедешь, ничего здесь не порушив. И учти, пообещаете назад не возвращаться и слово нарушите, о том узнаю и прокляну тебя, сыновей твоих обоих, да дочку малую. И всех то касается, — сказала я к притихшим воинам оборачиваясь. — И не просто прокляну, а посмертным проклятьем, которое ни один колдун не снимет.
То что проклясть так сумею, и сама не верила, но говорила уверенно, так что поверил мне воевода и, хоть и нахмурившись, кивнул.
— Могу от тебя и сам избавиться, чтоб потом проблем не было.
— Можешь. Но вои во хмелю страх языкатые…
Он опять нахмурился.
— Давай свой узел, — сказал руку протягивая. — И сама влезай. Со мной поедешь.
— Дай хоть с родителями проститься, — сказала, узел свой подавая.
На то он только рукой махнул.
Я обняла мать застывшую, как столб каменный с лицом вмиг постаревшим и посеревшим, и голосящую Ливку.
К Дайко прижалась и прошептала:
— Ты…отец, — казалось правильно хоть раз его так назвать, зная, что не увижу больше. — мать береги. Тяжко ей придется. А Лидко скажете, что сгинула. Могилу на погосте насыплешь, пока в городе никого нет. И себя береги, ты мне хорошим отцом стал. Лучшего боги дать не могли.
— Ох, Крыска, — сказал, меня к груди прижав, — Что ж, ты так…
Но я уже отпрянула, слезы вытирая, и ушла не оборачиваясь. И так и уехала, оставляя за спиной всю свою жизнь.
И не обернулась ни на плач надрывный Ливкин, ни на крик почти звериный, матери моей, да только в луку седла вцепилась сильнее, что и пальцы побелели. И слезы глотала, всхлипывая.
С темнотой мы на поляну съехали с наезженной дороги. Холод был такой, что чудилось, и душу выморозит. Да мне то все равно было. Я как кукла стала деревянная, которую Лидко из чурки вырезал. И кабы не тоска, сердце разрывавшая, засомневалась бы, что и жива вообще.
Вои же на ночлег становились, на меня с опаской оглядываясь. Из ели веток нарезали, дров собрали, скоро и костер заплясал весело по дровам, и похлебкой запахло. Мне же казалось, что сон дурной вижу, а плошку с супом наваристым, чудилось, змеями и червями набрали. Но ела, знала, что силы нужны будут.
— Звать то тебя как? — спросил воевода, рядом на корточки присаживаясь.
— Кристианой, мать назвала. — сказала я прожевывая черствый хлеб.
— Значит не показалась мне кровь в тебе таххарийская… Скажи, колдовка, что мне от судьбы ждать-то.
Я вздохнула и плошку пустую отставила. Сама же повернулась, в глаза ему заглянула.
— Ты правильный выбор сделал, меня с собой забрав, да к словам моим прислушавшись. Княжич и правда тебя за то возвысит. Да только по тонкому льду ты ходить будешь, шаг неверный сделаешь и под воду уйдешь. А чтоб не случилось того с тобой, оставь девку княжича. Она все равно не по тебе. Сам же к жене и детям тогда вернешься, да еще и не последнее слово при князе говорить будешь.
На том я глаза опустила, чтоб не видеть, как он лицом побелел, да как челюсти сжал, что зубы затрещали.
Но скоро в руки себя взял, и сказал:
— Меня Ольвен зовут. Если чего надо не молчи, говори.
На то я только вздохнула, да кивнула.
К обеду следующего дня мы в стан денмаркских воинов въехали. Они как меня увидели, так и загалдели, как галки, да только Ольвен уже наученный был, цыкнул на них и прямо к княжича шатру привел.
Пахло там потом и дымом. А еще сталью, кровью омытой. Потому, едва за мной полог закрылся, как голова кругом пошла, и тошнота к горлу подступила. Ольвен то заметил да все равно едва подхватить успел, когда на землю оседать начала.
— Ну что? — пробасил нетерпеливый голос над головой.
— А я что лекарь? — ответил второй.
— Так где лекарь-то? — снова первый гаркнул так, что у меня перед глазами цветные круги заплясали.
— Не надо мне лекаря, — просипела я. — Переволновалась просто.
И встать попробовала, да только то не сразу у меня вышло.
— Лежи уже, — сказал тот, кто лекаря звал. — А еще колдовка.
— Так что, если колдовка, так и не человек уже? — сказала я, все таки поднявшись.
То что передо мной княжич был, поняла бы и не будь колдовкой. По гордо голове вскинутой, с едва пробившимся пухом на щеках. По подбородку, упрямому, по глазам серым, внимательным. Да по вышивке на груди с орлом, крылья раскинувшим.
— Что ж, если очухалась, тогда и поговорим, — сказал он, прищурившись.
Я же по сторонам огляделась. Хоть и темно тут было, а видно, что не привык княжич к роскоши. И лишнего ничего не было. Только душно стало еще больше, от того, что людей набилось, что дыхнуть нечем.
— Поговорим, княжич, да только, скажи, чтобы нас с тобой вдвоем оставили, а то и дышать здесь трудно.
На то он только застыл, не на долго, да уверенно спровадил всех почти, оставив при себе, разве что одного воя. Седого, почти как я, да только седина та не от дара была, а годами нажитая. В нем я опознала человека, что правду ото лжи отличить может.
— Велэй останется, — сказал княжич, — Так зачем пришла, да еще и по доброй воле, колдовка Кристиана?
А в голосе недоверия столько на издевки, что ими море залить можно от края до края. И смотрит настороженно, словно в горло брошусь ему, как зверь лютый. Озлило меня то, потому и окрысилсь:
— Разве не сказал тебе вой твой? Я свою жизнь, выменяла на жизнь людей в городе.
— Сказал. Да только то от тебя услышать хотел, — и на Велэя покосился.
Тот же кивнул, подтверждая, что правду говорю. Княжич на то хмыкнул.
— И в чем же служба твоя будет? — усмехнулся княжич, — Ты только учти, постель мне есть кому греть, и ты целого города не стоишь.
Я только привычно вздохнула, да подняла глаза ртутные в его серые вглядываясь.
— Ты княжич, не потому пошел в поход на Аллирию, что слышал, будто все войска наш князь к таххарийской границе стянул. Хоть о том своему отцу и доказывал. Тебя грызет, что он тебя еще юнцом считает, да ни во что не ставит совсем. Вот и решил ты доказать, чего стоит молодая кровь. Да только если так на север пойдешь, и славы тебе не будет, и голову сложишь.
Я вздохнула, слыша, как задышал часто.
— А если славы хочешь, да чтоб отец с твоим словом считаться стал, на юг иди. Там ты легко победы добьешься. Они тебе сами в руки падать станут, как яблоки спелые.
— Откуда ты то взяла? — спросил он.
— Видела я. Жизнь твоя и твоих людей зависит от того, послушаешь меня или нет.
С теми словами голову опустила и украдкой на Велэя глянула. Он же не кивнул княжичу, а сказал.
— Правду сказала, всю до слова, — сказал, и в голосе его я опознала второго, что надо мной хлопотал, когда сознание меня покинуло.
Княжич же задумчиво по колену забарабанил, словно и не зная, верить мне, или нет.
А потом крикнул так, что сжалась я вся.
— Альвар! Сюда иди.
Да когда Альвар этот в шатер вошел, я и похолодела вся. Так вроде обычным был. Невысокий, волосы коротко острижены русые, коренастый. Да только глаза его золотом светились, будто у зверя дикого. Я же поняла, что не вижу ни прошлого его, ни грядущего. Словно и нет этого человека совсем. Даже вперед подалась, стараясь разглядеть, то что видеть привыкла. Он же обернулся ко мне, застыл на миг, и губы в презрительной усмешке скривил, как помоями облил. Мне аж утереться захотелось.
— Так эта соплячка и есть та колдовка, что Ольвен привез?
Я на то даже обидеться хотела, да только чувствовала, что ему до обид моих дела не больше, чем до червя под землей ползущего. Потому и смолчала, обиду свою спрятав подальше.
— Соплячка, не соплячка, а теперь за нее ты отвечаешь головой.
Я ж услышала, как засопел он зло, почувствовала, как зыркнул на меня так, что если бы смог на месте всю испепелил. Но сказал другое:
— Как скажешь княжич, — и меня за руку цапнул так, что слезы из глаз брызнули, да потащил за собой из княжича шатра.
Я так и не поняла, чего так разозлился этот Альвар. Так и плелась, как на аркане за ним, под шуточки та хохот воев. Та только стоило ему рыкнуть на них, как притихли, да настороженно уже глядели. Меня в шатер втолкнул, бросив скупое «Сторожи!», да и ушел. Я же едва подалась за ним, как за спиной рык глухой послышался. От него похолодела вся, обернулась, да разглядела в полутьме два глаза янтарных, да пасть ощериную.
— Будет тебе, — сказала я, страх свой стараясь скрыть. — Не злись. Не пойду никуда.
Сама же по шатру прошла, на ногах негнущихся, да опустилась на тюфяк, прямо на земле расстеленный.
— Ты не думай, что бежать хотела, — заговорила я с темнотой, — Знаю, что назад дороги уже нет. Или думаешь, не заметила, как храмовник наш мне в след знак, обратную дорогу затворяющий, чертил? — вздохнула тяжко. — Ты не думай, что жалею. Просто тоскно мне, да млосно.
На то зверь рыкнул глухо. Я же глаза прикрыла, в колени поджатые головой уткнувшись. Знала, что по моему слову Дайко все сделает. Не посмеет от колдовкиных слов отмахнутся, да и так… и матери будет, где оплакать меня. И Ливке. И Лидко, когда вернется. А больше, наверное, и не вспомнит о Крысе Седой никто.
Альвар вернулся, когда я уже задремать успела.
— На, ешь, — сказал, плошку с кашей из ячменя толченого протягивая.
Я же взяла молча. Пресная была. Масла бы к ней, или сала с луком, но ела, зная, что не будет никому дела до слов моих. Когда ж опустела она, сторож мой забрал молча, даже на мое «Спасибо!» не оглянулся, и опять ушел. Правда, на этот раз скоро вернулся. Принес мне шкуру овчинную, на тюфяк бросил, да скомандовал, чтоб спать ложилась. Сам же просто на земле устроился.
Я ж не спорила. Сжалась, под шкурой, слишком для меня короткой, да в сон провалилась.
А снился мне Лидко мой. Сидел у костра с алларийскими воями, смеялся, песни пел. А я смотрела, пошевелиться не могла, только всхлипывала тихонько, глаз не в силах оторвать. Старалась каждую черточку на лице запомнить. И все дрожала, толи от холода, толи от слабости.
Поутру когда глаза открыла, сначала подумала, что привиделось мне, что к волчьему боку прижимаюсь, за серую шерсть цепляясь. А поняв, поднялась, по голове погладила уверенно:
— Пожалел меня? И на том спасибо.
Мне на то только рыкнули тихо.
Глава 6
Военный совет долго проходил. Одни говорили, что есть в моих словах истина, другие, что колдовка от города своего просто отвадить захотела, а потому и веры мне нет.
Я же знала, что по моему слову будет. Княжич уже сам решил так. А воевод слушает, скорее чтобы не сомневались, что слово их для молодого княжича важно.
Вечером второго дня меня в шатер княжича привели.
— Что ж, колдовка, решил я, что на юг пойдем. — сказал княжич. — А тебя позвал, чтоб сказать, если удумала чего, тебя же и заставлю ответ держать.
На то я только плечами пожала.
— Не боишься? — подался он вперед.
— Чего боятся? Я знаю, что говорю, княжич, и от слов своих не отказываюсь.
На то он только выровнялся и велел меня увести.
А на выходе столкнулась я с девкой княжича. Она как раз входила, когда меня Альвар, в спину подталкивая, выводил. Хороша, что сказать. Высокая, что мне голову задрать пришлось, косы и глаза черные, а кожа белая, рот алый пухлый, нос маленький. В мужские одежды одета, да с ножом длинным охотничьим на поясе. Хороша. Да только мне эта красота лихой показалась. И чудилось, что от нее кровью тянет.
— Это еще кто? — спросила она красивым грудным голосом, а в глазах злой огонек зажегся.
— У княжича Сельфа спросишь, Вельвена. — сказал Альвар спокойно, я же на то только зубами скрипнула.
Может же, как человек нормальный говорить, чего тогда на меня зверем рычит?
— Спрошу, Альвар, не сомневайся. — зашипела на то полюбовница княжичева и в шатре и скрылась.
— Идем уже. Чего стоишь? — сказал, меня под руку беря. — Теперь она его надолго займет.
Что мне на то говорить нужно было, не знаю. Потому и шла молча.
Вместе с решением своим, княжич Сельф всем велел наказ его донести, что колдовка Кристиана, теперь под его защитой и если кто меня тронет, тем ему обиду учинит и отвечать перед ним же и будет.
Потому на следующий день мне по улице разрешили погулять, да воздухом подышать. После душных шатров, когда и небо видела только когда из одного в другой, как скотину домашнюю гоняли, даже стан военный милым был. Потому и стояла, вдыхая полной грудью запах и костров, и перегара, и конского навоза. Люб был даже ветер зимний злой, да снег густой, как стена. И даже на косивших на меня настороженно воев, готовящихся с места сняться, не глядела. Что мне было до их хмурых поглядов? Не убудет. И не было дела до, сопевшего рядом, Альвара. Да только рассеянно трепала по голове волка его, что Бураном звался. Он и правда, как буран был. Особенно то ясно становилось, когда рык его с горла звериного вырывался. Да только не боялась его больше. Сама не знаю, когда и как бояться перестала.
— Ты, дочка так бы не стояла на ветру. Продует еще, — сказал подходящий к нам Велэй.
При свете дневном он мне еще старше показался. Лицо обветренное, да полущевшееся, глубокими морщинами испещрено, глаза внимательные. А только добрые были глаза те. Потому и улыбнулась ему и сказала, что не холодно, а хорошо, после духоты-то. Он же только хмыкнул на мои слова.
— Ты Альвар иди, я пригляжу за колдовкой. У тебя ж и свои дела есть.
Тот же нахмурил брови, губы поджал. Но после кивнул и без слов ушел, хлопком по ноге волка подзывая.
Я от облегченного вздоха сдержать не смогла.
— Обижает что ли? — спросил Велэй.
— Нет, что ты. Просто пугает, больше зверя своего.
— Это да. Не ты одна его опасаешься.
— И ты?
— Я нет. Давно его знаю. Еще когда он колдуном был. Сильным колдуном. Ученым. Он когда дар потерявши, хмурый стал, да нелюдимый, а все же знаю, что не плохой он. Что человек, что воин. И княжич его за то ценит.
Я же нахмурилась. Если Альвар колдуном был, да дар свой утратил, не потому ли я теперь и жизни его не вижу. О том и спросила.
— И потому. Колдун, дара лишившись, для мира умирает будто. А еще потому что жизнь и судьба колдунов и колдовок одним богам подвластна. Они и распоряжаются ею.
Только хотела спросить, как сталось, что колдуном перестал он быть, да не успела.
— Так значит таххарийская колдовка? — толи спросила, толи мурлыкнула, как кошка сытая, девица, что Альвар Вельвеной назвал. — Может, и мне чего скажешь?
Мне же на нее и смотреть не хотелось. Надо ж так, чтоб боги в такое красивое тело, гнилую напрочь душу поместили. И так не только я думала. Заметила, как нахмурился Велэй, как потяжелел его взгляд. Потому и не стала даже оборачиваться на голос ее.
— Не стану я тебе говорить ничего.
— Что ж так? Зазналась может, когда княжич тебя под свою защиту взял? Так ты смотри, он человек такой, сегодня пестует, а завтра и пинка даст.
— Я то и без тебя знаю, — сказала спокойно, все же обернувшись. — И так же знаю, что и ты боишься, как бы не прогнал тебя. Не княжич тебе нужен, а власть его. Потому и говорить ничего не хотела. Что бы ни сказала — от пути выбранного не отступишься. А о погибели говорить не люблю.
Она же побелела вся, да красными пятнами пошла. Уже рот открыла, чтоб сказать гадость какую. Я даже глаза прикрыла, чтобы злобы ее не видеть.
— Ах ты дрянь, — взвизгнула она да шаг ко мне сделала. — Я тебя…
— Ты Вельвена ее и пальцем не тронешь. — сказал неведомо откуда появившийся Альвар, а волк его зарычал ощерившись. — А сейчас развернешься и пойдешь к княжичу, и на глаза мне больше не покажешься сегодня.
И вроде говорил спокойно, да только от слов его и голоса у меня волосы на голове зашевелились, а сердце сжалось, вот-вот готовое остановиться. А потом зашлось, как дурное.
— А ты Велэй, за колдовкой смотреть обещался, а сам… — меж тем продолжил он, уже и потеряв интерес к уходящей Вельвене.
— Так Кристиана-то и сама себя отстоять может.
— Может и может, а только твоя задача была следить, чтоб не приходилось ей этого делать.
С теми словами меня за руку взял и потащил, ступая широко. Чтоб злость его почувствовать, и дара колдовского не нужно было. Потому и перебирала ногами, молча плетясь следом. Молчала, когда в шатер меня втянул, да так и застыл дыхание переводя.
— Завтра с места снимемся, — сказал не оборачиваясь. — Если что тебе нужно, скажи — принесу.
Я же задумалась, нужно ли мне что?
— Ничего не надо, — уверенно сказала я. — Что мне пригодится может, с собой взяла, остальное же только тяготить будет.
Он покосился на мой узелок никчемный с двумя рубашками, но ничего не сказал.
— Ты ж не девка уже? Почти в полной силе колдовской, — спросил он, неожиданно развернувшись.
— Замужем я, — протянула руки, показывая брачные браслеты.
— Как же муж тебя отпустил тогда?
— Не отпускал, сама ушла. Не знает он, что домой вернувшись, меня не застанет уже.
А от слов своих все внутри оборвалось. Хоть и думала о том часто, хоть и знала, да только когда в голос сказала, словно перечеркнула жизнь свою прошлую. Потому и слезы на глаза навернулись.
— Не плач, — сказал он непривычно мягко, я же от того только всхлипнула. — Поход закончится — вернешься.
— Не вернусь я.
— А что ж тогда делать будешь?
На то только плечами пожала. О том после думать буду.
Глава 7
По утру же двинулись в путь.
Мне Сельф коня велел седлать. Красивый конь, гнедой, сытый, с ногами тонкими, гривой черной да нравом смирным. На меня же глазом косил, он не зная чего и ожидать.
Я же думала, как сказать, что за всю жизнь раз в седле сидела и то вместе с Ольвеном.
За меня и это Альвер решил, сказав, что пока под его опекой, в его седле и ехать буду.
Мне же от того только легче стало. С угрюмостью его я уже казалось свыклась, а вот к коню привыкать. Потому и ехала, по сторонам оглядываясь.
Княжич, от моих слов оживленный, все гарцевал на своем жеребце. Казалось, его бы воля бросил бы и людей своих и обоз, да погнал коня навстречу своим победам. Да только конных если бы погнал, пешие все равно плелись бы. Потому раздражался он и покрикивал, гоняя коня то в начало, то в самый хвост. И все выглядывал отряд, что вперед пустил. Только и это не могло умалить возбуждения и предвкушения их. Гомонили, перекрикивались, перешучивались и смеялись, то и дело.
Вельвена же ехала рядом с воеводой Ольвеном впереди нас. Что-то говорила ему, смеялась звонко. А мне слышалось, как под его ногами лед трещит. Я на то только губу закусила. Что ж сделаешь. Если человеку и самому его жизнь не дорога? А ничего. С теми мыслями постаралась отрешиться от всего и голову откинула на плечо попутчика своего, тяжело вздохнула.
— Дурак он. — сказал он, тихо.
— Потому что любит ее?
— Любовь хороша, когда человек собой остается и силы из той любви черпает. А если нет… Да и не любовь это вовсе.
К обеду привал не делали, так и грызли мясо вяленое и куском хлеба, запивая кислым вином. Я до этого ни разу такого напитка не пробовавши, охмелела совсем. Потому пришлось меня колдуну бывшему еще и придерживать, чтоб коню под копыта не свалилась.
А на ночлег стали, когда стемнело совсем. С обозом княжич три десятка людей оставил, остальные же разбились по лесу, только по свету костров понять и можно было где они есть.
Когда же шатер ему натянули, меня позвал.
— Есть тебе что мне сказать? — спросил, приглашая вечерю с ним разделить.
Я ж отказываться не стала. И утолив голод только, говорить начала. Княжич меня не торопил, понимая, что бабе в походе тяжко.
— Сказать есть что. Только сначала спрошу. Хочешь ты завоевать эту землю или же потом и править на ней? — спросила, отхлебывая горячий травяной отвар.
Он же на то сказал, не как воин, а как правитель:
— Я не простой вояка, Критиана, и прежде всего будущий князь. И хоть и греет меня манит слава воинская, а все же о благе государства думать должен.
— Тогда слушай меня. По ночи вернется твой отряд, скажет, что впереди город большой. Там почти мужиков и нет. — вздохнула я вспоминая свой родной город. — Защищать его и некому. Да все же стены вокруг него крепкие. Ты все равно его возьмешь. Так то и не победа будет, если с мечом туда придешь, а резня. А если сам поедешь, с тремя-четырьмя десятками воев, сговоришься по-доброму. Сами ворота откроют.
— Я погляжу, можно мне и не рассылать отряды в разведку, ты мне и так все сказать можешь. — хмыкнул Сельф.
— Могу, но только не веришь ты мне. Оно и понятно. Удивилась бы если бы по-другому было. Только в этот раз послушай меня, тогда и убедишься, что не лгу тебе.
С тем и покинула его, привычно отыскав Альвара. Он шатер ставить не стал, а просто ельника нарубил, да возле костра с остальными сидел. Я же села рядом, потрепала по голове Бурана, на огонь поглядела, стараясь понять, что княжич решит. А он не спешил, видно решив, что лучше разведчиков дождаться. Ну и пусть.
— Спать тебе пора. — сказал Альвар. — Здесь и ляжем.
— Угу. — не стала спорить я.
— Ночь холодной будет. Ляжешь между мной и Бураном, так теплее будет.
— Хорошо.
По стану все так друг к другу жались, чтобы тепло сберечь. В поход обычно по зиме не ходят, да только знала я, спешил княжич из-за того, что знал, князь наш Алларийский увел войско свое к таххарийской границе. И завернуть его не один день. А вот если вернется некстати…
Я же прижалась спиной к колдуну, Буран лег так, что руки в его мех густой запустила. И только согрелась под овчиной, в сон провалилась.
Утром же стало ясно, что княжич по моему слову сделает. Он мне о том не сказал, только разговоры и не нужны были.
— Со мной поедешь, — буркнул Сельф, отбирая три десятка лучших своих воинов.
— Поеду.
К вечеру мы добрались до городка. Он был хоть и большой, и стены крепкие его защищали. А только дышал он безнадежностью и упадком. И видно это было и в стенах облупленных, и решетках поржавевших. Я то только краем глаза отметила. Сама же чуть не валилась от усталости и холода. Трясло меня всю, голова разболелась. Мимо меня прошел и разговор княжича с местным градоправителем. И ужин, которым привечали отряд наш. А с темнотой я совсем слегла. Казалось, все тело то огнем обжигает, то ледяной водой обольют. То дрожала, сжавшись под одеялом, то металась. Да все чудилось голоса встревоженные княжича Сельфа и Велэра. Рык Бурана. И в бреду том сожалела, что не слышно Альвара. Да только мысль та в видениях тонула.
А виделась мне Крыса, да не просто пищала она в этот раз. Вокруг туман такой, как молоко, что и носа своего видно не было. И только Крысу он словно обтекал, расступался на ее дороге. А бежала она, все на меня оглядываясь. И шла я за ней уверенно ступая, нагнать старалась. Сама не заметила, как на бег перешла. И все одно догнать ее не могла. Так бежала, дороги не разбирая, что и не заметила, как туман рассеялся, а я на погосте оказалась. Деревья корявые вокруг, да холмы могил свежих и провалившихся уже.
— Зачем мы здесь? — спросила тихо, и самой голос свой оглушительно громким показался.
А она носом водит, велит смотреть. И от того, что увидела, дурно стало.
— Быть не может. — выдохнула одними губами.
На дереве, меж могил да камней надгробных детская колыбелька висела. Крыса же по стволу раскоряченного дерева черного пробежала, да в колыбель забралась. Только хвост лысый свесила. Да запищала. И почудилось, что не просто запищала, а колыбельную запела.
Я же всхлипнула, шаг сделала к ней, да остановилась.
Она же на то пискнула только. И тут до меня голос донесся, как издалека. Он меня по имени звал. Вернуться просил. И казался он знакомым, а понять кто зовет не могла. Но все ж развернулась, и к нему побежала. Только не к нему бежала, а от места того лихого.
Так и очнулась. Да только с тем и боль пришла. Тело все словно каленым железом жгли, горло болело, и дышать тяжело было.
Да так худо мне было, что не сразу и поняла, что возле меня Альвар сидит, голову свесив. Перед глазами все колыбелька детская на ветру качалась.
— Ты чего молчала, что в тяжести? — буркнул он.
Я ж всхлипнула:
— Сама не знала.
Он же кивнул сам себе, словно со своими мыслями соглашаясь. Отвар мне поднес к губам. Я пару глотков сделала и отвернулась.
— Дальше с нами не пойдешь. Тебе не о себе думать нужно. А мне на совести такого не нужно.
Я же глаза распахнула, не понимая, что говорит он.
— Живое дите. Но ты, Кристиана, если так дальше пойдет, на этом свете его не удержишь.
Я же вздохнула и расплакалась. Альвар же по голове погладил, успокоится велел и себе хуже не делать. Он с хозяйкой дома поговорит, пока поправлюсь здесь буду, а там и домой с торговым обозом вернусь. Я же только языком щелкнула на то:
— Не тебе то решать. Княжич после того как город взял меч с ножен не вынимая меня от себя не отпустит.
— Я уговорю.
— Не уговоришь. Разозлишь только. Ему до меня дела нет, а земли нужны. Я сама уйду, когда время придет.
На что он только рыкнул зло и вылетел дверью хлопнув.
Я же встать хотела, только Буран не дал. Влез в постель и лег на ноги поверх одеяла, что и не пошевелится. Хотела прикрикнуть, да он мне только глухим рыком ответил. Потому и махнула рукой, укуталась, да уснула, возле печи жаром дышащей.
— Ты что удумала? — рявкнул княжич Сельф дверь в дом чуть не вырвав.
Я на то только глазами хлопнула сонно.
— Думаешь на меня моих же воевод натравить?
— Не глупи княжич. — выступил из-за его спины Велэй. — Ей покой нужен…
— Уйди. — прорычал на то Сельф, сквозь зубы. — Уйди на пути не стой. А то и не посмотрю, что с пеленок меня пестовал.
Велэй же не отступил, а наоборот дорогу заступил меня спиной закрыв. Буран же на кровати ощерился, готовый хоть кому в горло вцепится.
— Оставь, дядька Велэй. — сказала я поднявшись на локтях. — Княжич позлится и по тому будет, а ты себе сам не простишь. А ты княжич, зря молнии мечешь. Не уйду я от тебя пока. А как уйти захочу, то и просится не стану и ты меня не найдешь.
— Ты…
— Я. И ты мне сейчас слово дашь, что вместо золота и серебра, оставишь за мной право на просьбу любую.
Сельф же на то ничего не сказал, вылетел, дверью хлопнул так, что чуть с петель не слетели.
— Ты не смотри, дочка, он молодой очень, потому и горячий.
— Что с Альваром? — прервала я его речь.
— Связать велел, да запереть и не выпускать. Пока не решит, что с ним делать.
— Дядька Велэй, пригляди, чтоб глупостей не наделал, пока с постели не встану. Он за меня просил. И не хочется мне, чтобы ему худо от того было.
Та то он кивнул только, пожелал здоровья и на ноги подняться скорее. С тем и вышел.
За неделю же я уже на ногах была, хоть и слаба. Альвара отпустили сразу же по утру, только злился он сильно на княжича. Сельф же на то и не смотрел вовсе, словно забыл, что случилось.
— Здрава будь, колдовка. — поздоровался молодой парень, подходя ближе.
— И ты будь при здоровье. Чего хочешь?
— Да спросить хотел, может тебе нужно чего? — замялся он.
Я же прищурилась. Видела его среди княжича дружины. Балагур молодой. Ливом звать. Так посмотришь, вроде и моих годов, а только чудится, будто на самом деле я уже старуха древняя. И так грустно стало. Что и вздох тяжкий сдержать не смогла. Потому отмахнулась от него.
— Не за тем пришел, чтобы мне помочь, а о своей судьбе спросить. — зло сказала я. — Так знай, никому о судьбе говорить не стану. Кому что написано, тот так и проживет.
Он же губы поджал да сказал тихо:
— Ты не сердись на меня, Кристиана, в бой идти мне еще.
— И что, если знать будешь, что голову сложишь, то меч бросишь и домой побежишь?
— Нет.
— Тогда иди и дурное в голову не бери.
Так и отрезала одним махом всех, кто хотел о судьбе своей у меня спросить. Потому как Лив о моей отповеди по всему стану раззвонил. А мне того и надо. Кому нужно и сама скажу, а как ходить начнут, только сердце рвать станут.
За теми мыслями и сидела на лавке во дворе, под солнышком зимним под лучи его холодные лицо подставляя.
— Ты не сиди на холодном, только хворь от тебя отогнали. — сказала мне хозяйка дома, в котором эти дни я и провела.
Была она уже старухой годами такими, что и счет им вести перестала. Но дряхлость ее только видимой была. Сама крепкая, даром, что уже к земле пригнуло, да при уме. И хоть и ворчала вроде злобно, а знала я, что так она заботу проявляет.
Потому встала послушно.
— Колдуну твоему я сказала, чтоб берег тебя, — продолжала она. — коль здоровых детей хотите. Ладно ты молода еще, а ему уже пора ума набраться.
Я на то только плечами пожала, не стала говорить, что не его ребенок это. Зачем, если уйду скоро? Да и не хотелось мне, чтобы думала обо мне плохо.
— Иди поешь, на столе уже стынет.
Я же идя в дом думала, как только весть о том, что понесла я расползется, все на нас с Альваром косится станут, да за спиной шептаться. И от того на душе тяжко стало. Думала, свыклась уже со злыми языками людскими. А нет…
Да только чувствовала, что не даст в обиду меня колдун.
Глава 8
Все и правда было так, как я сказала.
Легко давалось княжичу покорять земли. Правда и бои были, и несколько раз жестокие, в которых и денмаркийцев полегло. Да то только горячило кровь молодую. Земли завоеванные, он между воеводами делил. Хотел и мне деревню наделить, да я отказалась.
— Незачем мне. Ты мне лучше слово дай, которое я с тебя требовала.
Княжич же в тот раз артачиться не стал. Сказал, что отпустит, как только сама того захочу и просьбу любую мою выполнит, если то в его силе будет. Правда, не только мои заслуги тому были причиной. В стане таки уже в голос говорили, что колдовка с колдуном сошлась. Ребенка его под сердцем носит.
— Что ж ты, колдовка, на Вельвену волком смотрела, а сама… — сказал как-то Ольвен. — Или думала, не прознают о том, что милуешься с Альваром своим. Вон как с тобой носится.
Я на то только плечами пожала. Пусть думает что хочет.
Альвар же берег меня и вправду, как хрустальную. После той моей болезни, велел одну телегу для меня освободить накидали на нее соломы, да меховых шкур. А рядом Буран лежал часто. И спать колдун всегда рядом ложился, крепко обнимая, чтоб не замерзла. Я и не противилась вовсе. Поняла как-то, что хорошо мне подле него, спокойно. Ловила себя на том, что прижимаюсь к нему все крепче, обнять хочу, а то и поцеловать. Разгладить хмурые складки на суровом лице…
— Ты скажи Альвар, — заговорила я с ним, когда никто не слышал. — как стало, что дара лишился?
Он молчал долго, да сопел злобно в самое ухо.
— Бабы всему виной, — встал и ушел.
Той ночью холодно спать было, словно мороз, почуяв, что защитить меня некому, старался больнее ужалить. И не помогали ни шкуры, ни теплый волчий бок. Потому когда Альвар назад вернулся, прижалась к нему всем телом, голову на груди уложила и уснула, чувствуя себя как за стеной каменной.
О Лидко я думать себе запретила. И если первый месяц он мне чуть не каждую ночь мерещился и тоска брала такая, что с Бураном выть бы. То со временем притупилась она. А через три месяца и вовсе только отголоски остались.
По весне княжич людям отдых решил дать не большой. Больше потому, что донесли — князь Алларийский таки решил завернуть войско, чтобы с земли прогнать своей щенка денмаркийского. На то я княжичу сказала, чтобы не переживал напрасно. Ему отец уже подмогу направил. И придет она раньше, чем успеет алларийское войско сюда дойти.
Княжич от слов моих успокоился, велел лагерем становится и ждать.
В средине весны случилось то, чего я и не ждала.
А сталось так, что в ночь самой полной луны, меня колдун разбудил и велел за ним идти. Я не сразу и поняла, что ему в голову взбрело, и подумала, что княжич зовет. Да не так то было.
Шли мы долго, пока лес нас от всего мира сплошной темной стеной не отгородил. Да так темно было, что если бы не луна, в кронах запутавшаяся, то подумала бы, что ослепла вовсе.
Когда же довольно далеко зашли, он встал, ко мне лицом повернулся, и показалось мне, что глаза его золотые светом мягким засветились. Он меня по кругу обошел, что-то говорил на незнакомом языке, и от голоса его мне как в голове помутилось. Потому и не заметила, как косу расплел, по спине волосы расправил, все так же напевая слова незнакомые, как разул меня, усаживая на землю, да раздел в одной рубашке оставив. Сам по пояс разделся.
Голова кругом шла, а язык, словно распух, да шевелиться перестал. Да только когда браслеты мои щелкнули, да на землю свалились, трепыхнулась слабо, на то он мне только руку на плечо положил, распевая песню свою. Потом умолк резко и к губам моим потянулся, впился поцелуем. Я же ни оттолкнуть его не могла, ни отстранится. Да и не хотела. Ответила. К нему подалась. Обнять хотела.
— Тихо ты. Нельзя сейчас.
Я же мутным взглядом на него посмотрела, на сердце зашедшееся в бешенном беге шикнула, силясь понять что и зачем делает. Как луна нас осветила, и снова мне свет показался в его глазах. И с тем на месте где браслеты мои брачные были, как огнем ожгло. Я зашипела, дернулась, да удержал он меня за руки. Я же взгляд опустила и охнула. На мне браслеты были. Да не обычные, которые каждые муж жене одевает, а словно кто золотой нитью прямо по коже узоры вышил. И когда такие же, только серебряной нитью шитые, на его запястьях увидела, то и вовсе дышать забыла.
Странно как. Обычно только жене браслеты одевали, чтобы знали, что мужу принадлежит. Потому нахмурилась.
— Не хмурься. Теперь мы перед богами муж и жена.
— Зачем?
Он же улыбнулся, а в глазах лукавый блеск появился.
— Что ж я сына без отца оставить по-твоему должен?
Я на то только носом хлюпнула, чувствуя как в глазах слезы собираются. Что-то сказать хотела, да разревелась.
— Тише ты, — сказал колдун, обняв, да на плече своем голову мою устроив. — Не захочешь со мной остаться держать не стану, — а потом тихо добавил. — Знаю, что колдовку никто удержать не сможет, если уйти захочет.
Я же только всхлипнула, да прижалась сильнее.
— Не захочу уходить, если даже гнать станешь.
К вечеру другого дня уже весь стан праздновал свадьбу колдуна Альвара да колдовки Кристианы. Пили за здоровье наше все. Княжич так упился, что едва смог в шатер свой попасть и то только благодаря тому, Велэй его туда уводил.
Мы же едва стемнело ушли, под шуточки и хохот. Мне бы смутится, да такой счастливой себя чувствовала, что только улыбалась, глядя на своего мужа.
А когда в наш шатер зашли, то вовсе дышать перестала. Он же обнял меня, поцеловал так, что земля из-под ног ушла. Я в его плечи вцепилась, боясь на ногах не устоять. Задышала часто, рванула ворот на нем так, что ткань треснула да поползла.
— Колдовка, она колдовка и есть, — рассмеялся незлобно мой муж, с моего плеча рубаху стягивая да целуя часто и жадно.
— Сам колдун. Никак заколдовал меня, — огрызнулась я.
— Это еще кто кого.
И снова целовал так, что ни говорить, ни дышать не хотелось.
Когда же на ложе шкурами застеленное меня уложил, и вовсе потерялась. Любилась с ним, всю себя отдавала. Вскрикивала от его прикосновений, в плечи зубами впивалась. Когда же мир красками взорвался, и вовсе дугой выгнулась, крик не сдержала. Он же зарычал глухо, замер ненадолго. А потом стал мелкими поцелуями лицо и плечи покрывать. Лег рядом прижал к себе.
— Соврал я тебе Кристиана, — сказал тихо.
Я же напряглась, ожидая о чем речь дальше поведет.
— Не отпущу тебя, как бы не хотела уйти.
Я же улыбнулась в темноте.
— Ты меня Крысой называй, так все меня раньше звали. Нечего язык ломать.
Он же хмыкнул.
— Лучше Тианой звать стану.
Глава 9
Глава 9
Так мы и прожили еще два месяца. У меня уже и живот видно стало. Княжич подмоги дождался, да теперь к бою готовился с алларийским войском. Я же себе места не находила. Грызло меня что-то, а что понять не могла. Может то, что таки не послушал меня Ольвен, да тайком с Вельвеной сбегали в лес, подальше от глаз. И знала я что добегается. Ей то с рук сойдет, а его погонит княжич, да так больше к себе не подпустит. Может что другое. Да только металась я, не зная как о том сказать и что с тем делать.
А ответ пришел в конце первого летнего месяца.
Было то уже вечером. Мы тогда в городе Вешене станом стояли. Нам с мужем дом отдали, хозяева к родным ушли, чтоб нас не стеснять. Мне же тогда душно было, жарко.
— Что с тобой? — забеспокоился Альвар.
— Да так. Неладно что-то, а сама не пойму что.
Он же меч отложил, что чистил, посмотрел на меня пристально.
— Откуда чуешь?
Я же глаза закрыла, силясь понять, что и где чую, да только руками развела.
— Не пойму.
— Сходи проветрись может? То быть может из-за того, что в тяжести ты?
— Может, — я с тем из дома вышла да по улицам пошла тихо ступая. Так прошла мимо часовых у ворот, по стану прошла, да и стала, как вкопанная.
Сперва, глазам не поверила, а когда убедилась, что не наваждение это, руки к груди прижала да бросилась к связанному избитому мужчине, разревелась. Он молчал, сперва стараясь понять, не мерещусь ли я ему.
— Что колдовка, может знаешь его? — спросил нахмурившись Велэй.
— Знаю, — сказала слезу смахивая. — Вэйко это. Мы росли вместе.
— Вот значит как? — сказал княжич задумчиво. — Идем, расскажешь все.
Я же спиной чувствовала злой взгляд Вэйко, но пошла, не оборачиваясь. Чувство дурное о нем было. Видела, что княжич его судьбу решил уже, да только позволить этому статься не могла.
— Отпусти его княжич Сельф, — попросила, когда он вопросы задавать закончил, а я уже почти всю свою жизнь рассказала. — От его гибели тебе толку не будет, а отпустишь — и вреда не станет.
— Ты как себе это представляешь, Кристиана? С чего мне отпускать его? Да и можешь ты мне, что хочешь говорить сейчас, а все равно знаю, что соврешь. Он к князю своему побежит, да расскажет все, что видел. А мне того не нужно.
Я губу закусила, думая о том, как княжича уговорить.
— Ни разу я тебе Сельф не соврала, ни разу не обманула. Все как есть говорила. Да раз не веришь мне, вспомни, что слово давал одну мою просьбу выполнить. Так прошу я тебя, чтобы отпустил моего друга.
Княжич лицом побагровел и глазами зыркнул так, что показалось мне, броситься на меня. Потом же улыбнулся широко и спросил:
— А Альвар то твой знает, как ты тут незнамо кого грудью защищаешь?
— Он поймет, — сказала, а сама подумала, что может и не так это.
— Вот и проверим. Пойдешь к мужу, скажешь, о чем меня просила. И если он за дружка твоего попросит, то отпущу.
Я не знала, как мужу говорить и что. Чувствовала, что злиться будет. Так и сталось. Едва заикнулась, как он побелел весь кричать начал.
— Не стану за твоих полюбовников вступаться, — рявкнул он.
Да вылетел, дверью хлопнув. У меня же сердце оборвалось. Глаза слезами заволокло. И так больно стало, что и дышать не могла, только подвывала тихонько.
Так я просидела на лавке, пока сереть не начало. Потом нож взяла, переплела косу под платок спрятавши, в сумку хлеба бросила, соли да крупы мешочек. С тем вышла и пошла в стан.
Часовых возле Вэйко не ставили, скрутили только знатно, не пошевелится даже.
— Крыска, — простонал он, меня завидев.
— Тихо ты, — цыкнула я на него, присела веревки разрезала. — Идем.
Так и вывела его. Когда мимо часовых проходили, зубы им заговаривала, чтобы Вэйко прошмыгнуть мог, а потом сказала, что за травами иду. Другие просто на посту спали. Разленились, зная, если что колдовка княжичева упредить успеет.
— Как так сталось, Крыска, что ты так от дома далеко, да еще и в тяжести? — спросил меня Вэйко, когда мы уже довольно далеко в лес зашли.
— Сталось, Вэйко. Сталось.
А сама слез сдержать не могу. Иду и давлюсь ими, словно захлебываюсь.
— Ты чего это, Крыска? — спросил меня.
Я же проревевшись рассказала, что уходила из дома, сама не зная, что в стане воинском свою любовь и судьбу найду.
— Значит, во вражеского колдуна влюбилась… — задумчиво сказал Вэйко. — И чего ж со мной пошла?
— Княжич слова не сдержал, которое мне обещал. Такого терпеть не стану больше.
— А колдун твой?
На то я промолчала только.
— Ладно колдун, как же так ты от Лидко отказалась? Говорила же что любишь.
— Так и любила. Да что любовь, если не судьба ему со мной быть. Знаю, что вернется когда, месяц второй погорюет и снова женится. И все у него хорошо будет. А если бы вернулась, и себя и меня извел бы. Собственного ребенка возненавидел.
— Так что ж это Лидков ребенок? — округлил он глаза. — Ну знаешь, колдовкой ты там стала или кем, а посмотрю на тебя… Дура ты.
Я на то только кивнула.
— Может и дура, да от своего решения не отступлюсь. Уйду туда где ни княжичей, ни колдунов нет.
— Как знаешь, Крыска. — сказал он, задумчиво на меня глядя — Как знаешь.
А потом добавил, все так же меня разглядывая.
— Злится вроде на тебя должен, а мне тебя только жалко.
Так мы до самого вечера и шли, а когда на ночлег ставать стало пора, я ему головой махнула, чтобы дальше шел, а меня здесь оставил.
— Пойдем со мной, Крыска, я тебя обиду никому не дам.
— Не дашь. Да только не хочу я больше к людям.
— Тогда с тобой останусь.
Я же снова головой мотнула.
— Не нужно это. Тебе все равно дать того чего ждешь от меня не смогу. Только мучиться подле меня будешь. А так. И в службе тебе возвыситься удастся, и жену себе возьмешь не простую. Иди Вэйко.
Он же меня обнял порывисто и, помявшись еще немного, ушел в темноту.
Я же села на землю. Где стояла, да застыла, желая камнем стать, чтобы той боли в душе не чувствовать. Хотелось назад броситься, к груди мужа припасть, прощения просить. Пусть и не виновата.
Так и сидела, пока не то уснула, не то бредить начала.
— Что пищишь недовольно? — спросила я у явившейся Крысы.
Она же на задние лапы передо мной встала, да в глаза заглядывает.
— Не вернусь я.
Крыса же опять на четыре лапы опустилась, пропищала, словно рассмеялась. И показался мне в лунном свете на ней золотой узор, как на моих запястьях.
— Что ты тем сказать хочешь? — не выдержала я ее взгляда. — Он меня чуть не волочайкой назвал. Как простить такое?
— Знаю, что простить сложно, — услышала я голос Альвара.
Глаза подняла резко и увидела, как подходит ко мне, на землю ветки бросает. Как Буран, весь серебристой сеткой расшитый рядом с Крысой ложится. А она на его бок забралась, да растянулась от меха густого чихая. Я онемела.
— Снится мне это?
— Не снится, Тиана, — сказал муж мой, опуская рядом со мной, да не касаясь. — Ты можешь злиться, да послушай меня сначала.
— Что ты мне нового сказать можешь?
— А ты послушай, а потом уже решай. — и он начал говорить, не дожидаясь моего ответа, будто боялся, что уйду, не стану слушать его. — Мать родила меня в зиму Года Янтарного Волка…
А я… Я слушала. Слушала и думала о том, что не зря боги нас вместе свели. И что теперь уж точно ни боги, ни люди нас порознь быть не заставят. А кто посмеет тронуть колдуна и колдовку-то?
— Семья моя, Тиана, на границе с Алларией в Таххарии жила. Там колдунам почет особый, потому, когда дар мой проснулся, родители счастливые были, со мной носились. А когда мне десять исполнилось, в ученики одному колдуну отдали. К семнадцати годам я уже по силе с учителем сравнялся, а к двадцати и его далеко позади оставил. Да сталось мне Тиана, влюбиться… — он сглотнул, а я его за руку взяла. — Рэвена хороша была, чем то на Вельвену похожа. И тоже колдовка сильная.
Я же подумала, что если на Вельвену похожа, то ничего хорошего в ней и не было, но перебывать не стала.
— Я за ней как собака привязанная ходил. Все в глаза заглядывал. А когда на признание мое ответила добром, готов был хоть звезды с неба достать. Да только ей не звезды нужны были. Так она до царевича молодого добраться хотела. Я с ним дружбу водил тогда. Не раз в бою бывали вместе, друг другу спину прикрывали. Карист хоть колдуном и не был, а воином знатным. Он меня по плечу хлопал, когда я Рэвене в след вздыхал. А потом их в одной постели застал. А я ж, Тиана, уже браслеты выбирал. Так озлился, что и не помню, что дальше сделал. Только потом, перед царем стоя узнал, что одним заклятьем убил его на месте. За то меня казнить хотели. Да учитель заступился и меня только дара колдовского лишили и из страны погнали. Я же думал, что лучше бы голову сняли. Все смерти искал, под любые знамена вставал. Да не везло. Когда тебя увидел в княжича шатре… озлился очень, не на тебя, а на себя, потому, как понял, что не устою перед твоей колдовской красотой. Боролся с собой, а потом решился. Да только когда ты пришла просить за друга своего, испугался очень. Показалось, что потеряю тебя, вот и вызверился. Ты можешь не прощать меня, да только не гони.
Я же на то сопела, носом в плечо его уткнувшись. Он меня по голове погладил, вздохнул.
— Ты бы ей хоть имя дала, Тиана.
— Кому? — спросила я, заглядывая ему в глаза.
— Крысе своей. Она бедная все за тобой носится, а ты ей ни слова доброго, ни сухаря. Я бы обиделся уже.
Я же на то улыбнулась широко.
— Пусть Крысой и будет.
Эпилог
Эпилог
— Назовешь то его как? Сорок дней прошло, пора уже. — спросил мня муж, наклоняясь над спящим малышом.
— Ты отец, тебе и имя давать.
— Дайко будет. — сказал немного подумав.
— Хорошее имя. — улыбнулась на то.
Я качнула колыбельку с малышом. Еще и сама не верила, что закончилось все. Bashka__7 для Spaces.ru И муки родовые и потуги и страх. Дите Альвар сам принимал. Да если бы и хотел иначе, то где здесь людей взять. Муж мой меня послушал. И жили мы теперь в лесу так далеко, что и человеческая нога не ступала. Маленький домик построил к концу лета, место для грядок разбил. Родник расчистил. А в средине первого месяца осени Года Белого Дракона я родила сына.
— Идем, спит уже. — сказал, меня за руку беря.
Вышли из дома. На солнце лежали Буран с Крысой. Меня увидела плутовка, подскочила, по ноге на плечо взобралась, я же хмыкнула на то, сухарь из кармана вынимая. Она же цапнула и опять сбежала.
— Знаешь, что теперь твой дар еще сильней станет? — спросил Альвар.
— Знаю.
С тех пор, как мы вдали от людей оказались, он меня учить всему взялся. Обрядам старинным и заклятьям, заговорам. И если обряды он и так проводить мог, то для остального сила колдовская нужна была. Потому и заговаривала я дом от плесени, от злых духов, от пожара. Сама заговаривала.
— Садись, — потянул он меня на бревно, что под домом лежало. — Закрой глаза. Представь, где бы оказаться хотела, и меня вместе с собой представь.
Я послушалась. Представила дом, где мать с Дайко живут. Мать увидела, возле печи с рогачом, Дайко конька вырезающий на лавке сидит. Малько тоже что-то мастерить пытается. Даже улыбнулась, увидев лица родные. Грустно стало. Так обнять захотелось, к матери прижаться.
— А теперь силу отпусти, да потяни нас туда.
Сделала и это, и очутились мы посреди дома Дайкового. Мать от неожиданности и рогач выпустила и сама на лавку села, Дайко же так и замер на месте. Только Малько не растерялся, бросился ко мне обниматься:
— Крыска, — кричит. — Вернулась.
— Тихо ты. О том никто знать не должен.
Альвар же к Дайко подошел, поздоровался, руку пожал. А я все на мать смотрела. Постарела, поседела, осунулась. А у самой слезы на глазах.
— В могилу меня сведешь, Крыска, — сказала тихо.
Я же разрыдалась, бросилась к ней, обняла крепко.
— Как же я скучала по вам, — а помолчав немного сказала. — Ты ж бабкой уже стала, — а сама встрепенулась, к Альвару поворачиваясь.
— Крыса с Бураном приглядят.
Я улыбнулась.
— Это муж мой, мам, Альвар.
— Тоже колдун?
— Колдун.
Благо не стала спрашивать, как так сталось, что скоро Лидко забыла. Да и вообще ни о чем спрашивать не стала. Только…
— Внука хоть как назвали?
— Дайко назвали, — и к отцу развернулась. — Пусть таким же хорошим растет, как и дед его.
Мы еще немного поговорили, я больше спрашивала, чем рассказывала. И пообещала, что в следующий раз маленького Дайко с собой возьмем.
Очнулась я на том же месте, где сидели с Альваром, будто приснилось все. Я даже на него глянула, словно спросила, было ли? Он кивнул.
— И мы теперь так всегда сможем? — спросила, еще не веря до конца, в то что сталось.
— Сможем.
— И куда угодно?
Он кивнул.
— А как…
— Потом, — улыбнулся мой муж. — Все потом. У нас вся жизнь впереди, Кристиана.
Я же улыбнулась, глаза прикрыв. Потом встрепенулась.
— Что не так?
— Так все. Сговорились, наконец. Князь Термар за Сельфа дочь свою отдает.
О том я беспокоилась сильно. Хоть и ушла злая, а все ж беспокоила меня судьба его. Когда алларийские войска к западу подтянулись и бои кровавые были. Все не спала, в темноту вглядываясь. В одном таком Велэя ранили. А Ольвена таки прогнал княжич, с девкой своей поймавши. И спустя еще два месяца вызвал таки князь наш Сельфа сговорится. И долго то было. Ни тот ни другой уступать не хотел. Все ни с чем расходились и снова в бой шли. Да видно устали уже оба от того. И войска их поредевшие устали. Потому и подписали мир. А чтоб крепким был, браком скрепить решили.
— Ну и ладно, — сказал Альвар, меня за плечи обнимая. — Все теперь хорошо будет.
Я же верила ему. А как по-другому?










Елена Владимировна Гуйда


Кель. Год Стального Ястреба (СИ)


 Хорошо живется колдунам в Таххарии. Все их почитают. Боятся. Не смеют перечить. Слушают слово их наравне с царем и воеводой. Но что если боги обделили тебя даром колдовским? И если род твой начало ведет от первых и самых сильных таххарийских колдунов? Винить богов в своем несчастии? Сетовать на судьбу? Или… Может искать свой путь? Но есть ли он у того, кто не может примириться со своей судьбой?





Гуйда Елена
Пролог
Год Стального Ястреба, как известно, год охоты и свадеб. Потому в год этот чаще всего в мир приходят лучшие следопыты, охотники, воины. Те, кто ни за что не минуют своей добычи. Те от кого невозможно уйти. Те, кто всегда получают то, что хотят или добиваются этого любой ценой. И чем недосягаемей добыча, чем сильнее она сопротивляется, тем слаще победа.
В Год Стального Ястреба, приходят в мир самые сильные колдуны. Те, кому под силу изменить привычный и правильный ход событий. Перекраивать мир, по своему разумению. Те, кому сами боги и светлые и темные, благоволят.
Я, пришедший в этот мир в год Стального Ястреба, знал это с самых пеленок. Помнил из сказок, что рассказывала на ночь мать. Слышал в шелесте листьев в лесу, треске сухих веток, в голосе ветра. В запахах, что ловил чутким обонянием.
- Ты станешь великим колдуном. – повторяла мать, глядя на меня своими черными глазами. – Перед тобой склонят головы и цари, и князья.
Жаль, что дар ее не был пророческим.
И мать, которую даже за глаза называли не иначе как Колдовка Соальвианна, и отец, Хальтран, уже давно были, починаемые на всю таххарийскую столицу Тверхем, колдунами. С их словом считались властьимущие от мелкого чиновника или городского стража, до царя и генерала. И имена их никогда не сокращали и говорили шепотом. И потому, мать никогда не опускала глаз, не смотрела на людей. Я часто видел, как она, тонкая и маленькая, одним взглядом могла заставить сжаться опытного воина. И тогда она казалась выше, могущественней, властней самого царя.
Отец был немного другим. Рожденный в Год Янтарного Волка он был жесток с врагами и суров с теми, кого считал друзьями и близкими. Я думал, что нет в мире колдуна, который смог бы превзойти его в силе. В его янтарных глазах читалась мощь, с которой считался любой.
- Есть, Кельвар. Власть колдуна в страхе. Люди боятся того, что не могут объяснить, понять, и этот страх дает нам больше чем дар. Но стоит им понять, что даже не смотря на дар мы смертны…
Отец уже тогда учил меня быть колдуном. Собранным и властным. Рассказывал о тайнах, которые недоступны другим. Учил обрядам и мертвым письменам. Открывал мир, полный красок и запахов силы. Той силы, которой я должен был ощутить по праву рождения. Рассказывал, чем отличается дар колдуна и колдовки.
- Дар колдовки, Кель, внутри нее. Она может видеть, впитывать, ощущать. Редко случается, что она силу отдать может, вложить в заговор или создать амулет. Или же сплести заклятие. На такое единицы способны. Да и то тяжко им это дается. Колдун же наоборот. Чувствует и видит редко. Его сила наружу рвется. А вот почуять или увидеть что, ему не под силу.
Я же ловил каждое его слово. Повторял про себя, чтобы не дай великие боги, не забыть. И ждал, когда проснется мой собственный дар.
И как же я завидовал старшей сестре. Рожденная в Год Огненной Вороны, маленькая и хрупкая Таллианна, открывшая дар, в одиннадцать лет, была их гордостью и счастьем. Мать не отходила от нее. Обучала, рассказывала, объясняла.
Талли менялась на глазах. Порыжели волосы, а глаза наливались огненными сполохами. В чертах появилось что-то хищное. Заострился нос, четче очертились скулы и запали щеки, а кожа стала отливать золотом. Она стала еще тоньше. Пальцы стали похожи на куриные лапки с острыми коготками, окрашенными, как сполохи огня. И даже запах ее изменился. Пахла она теперь жаром, или даже лучше сказать огнем.
А мне же мать повторяла, что однажды я стану великим колдуном. И я верил. Всем сердцем верил. До того дня. Того проклятого дня, когда я вмиг лишился всего. Дома, семьи, веры и мечты.
Глава 1
В мальчиках колдовской дар просыпается раньше. Где-то в восемь-десять лет. И развивается быстро. Часто в двадцать-двадцать пять колдун вступает в полную силу и с тем же остается до самой смерти. У колдовок все иначе. Их сила редко просыпается раньше, чем роняют первую кровь, и растет дольше, но продолжительней. Бывали случаи, что колдовки развивали дар до глубокой старости. Правда, редко. И все же бывали.
И вот я ждал. Подпитывал надежды и ожидания, вспоминая слова колдовки, которая была моей матерью. Но год шел за годом. А я оставался все таким же простым человеком. «Пыль». Так называла таких людей колдовка Сольвианна. И я с ужасом понимал, что сам этой «пылью» так и останусь. И в первую очередь для нее. Все чаще я ловил на себе ее задумчивый взгляд. Все чаще в ее глазах мелькало презрение. А порой даже боль. Или брезгливость. И я чувствовал, что действительно перед ней виноват. А в голове все реже звучало «ты станешь великим колдуном». И все отчетливей понимал – не стану.
Понял это и отец.
Это был Год Красного Зайца. Именно в этот год часто реки судьбы меняли свое русло или даже поворачивали вспять. Именно он напоминал людям, как все изменчиво и непостоянно. Именно он давал понять, что даже самый матерый и сильный хищник однажды тоже может стать добычей.
Моя же река остановилась и, как мне тогда казалось, пересохла.
В тот жаркий летний день, день моего четырнадцатилетия, я должен был предстать перед Высшим Колдуном Таххарии.
Теольхатам Черный пес. Таких, как он, боялись. Боялись безотчетно. И даже колдуны склоняли головы перед ними.
Вот и мне было страшно. Страшно ступать на желтые ступени Главного Храма Тверхема. Страшно смотреть по сторонам, или даже просто поднять голову и оторвать взгляд от полированных плит под ногами. Страшно взглянуть в глаза Черному псу… Но не Тоельхатама боялся, а того что он может сказать. И он сказал:
- В этом мальчике нет и капли дара, Хальтран.
Отец ничего не сказал. Ни слова. Развернулся, и даже не оглянувшись и разу, на застывшего и прижатого к земле грузом боли и стыда, меня. А мне было стыдно. Стыдно посмотреть в глаза матери и увидеть разочарование. И страшно поймать на себе тот взгляд, которым она награждала «Пыль».
Так и случилось. Отец все так же молчал. Но это было тяжелое молчание. Один взгляд в ее сторону, который я едва успел заметить. Быстрый, и все в него он вложил больше, чем смог бы вложить в тысячи слов. И боль разорвала все внутри. Я стал чужим в этом доме.
И она тоже не сказала и слова. Просто развернулась и ушла.
- Позор нашего рода! – сказала Талли, и я увидел ненависть в ее оранжевых глазах, сжался, ожидая новых слов обвинения. Но…
Это было все, что она тогда мне сказала. Больше я никогда не слышал ее голоса обращенного ко мне. Больше она не видела во мне маленького любимого брата. Только «Пыль».
И я остался один. В огромном доме, который столько лет оберегал меня от всего мира. Дом, полный прислуги и рабов, стал пустым. Или я исчез для него. Дом, в котором некогда чувствовал себя счастливым. Он казался теперь тесным. Душил. Гнал прочь от своих стен, в которых не смел искать защиты, такой как я.
И я убежал.
Бежал по узким наводненным людьми улочкам Тверхема. Горло и нос обжигали тысячи запахов. Таких насыщенных, что начинала кружиться голова. Уши резало нестерпимо громкими звуками. И я бежал от них. Наталкивался на кого-то, сбивал с ног. В спину летели проклятья и ругань, но я ни на миг не остановился. Казалось, что кто-то гонит меня в спину подталкивает. И еще… что стоит мне оглянуться и на месте дома, в котором я вырос, увижу руины. Стоит остановиться и меня снесет волной отчуждения и неприятия.
Свернул в переулок. Не помню уже, как выбрался на крышу. И только там позволил себе остановиться. Перевести сбившееся дыхание. Окинуть взглядом столицу, похожую на крепость из песка. Взглянуть, как копошиться внизу толпа тех, кого мать называла пылью.
Что делать дальше? Куда идти?
- Учти, бросишься с крыши, отдирать тебя от плит никто не будет. Здесь паскудно убираются.
Я услышал ее голос чуть позже, чем ощутил запах. Она не таилась. Шла ко мне, легко, как кошка, ступая по крыше. Девушка, чуть старше меня самого. Обычная, без капли дара. И все же маняще красивая. Светлые волосы и карие глаза, чуть округлые щеки и, очерченные рубашкой и мужскими штанами, изгибы. Никакой присущей колдовкам худобы. Обычная. И в то же время притягательная. И я испытал что-то, чего доселе не испытывал никогда. Застучало бешено сердце, пересохло в горле… Она пахла пряным тэрхи и мятными леденцами. И этот запах щекотал нос, словно выбившееся из подушки перо.
- Ты кто? – спросил я, удивляясь хрипоте в голосе.
- Сати, – улыбнулась девушка. – А ты?
- Кельвар.
- Колдун, – и в ее голосе прозвучало столько презрения, что я даже опешил.
Следовало бы вскинуть подбородок и поставить ее на место. Но, наверное, был слишком удивлен ее реакции, чтобы это сделать. Или просто душевные силы оставили меня, когда Черный Пес вынес приговор.
- Я не колдун, – почему-то сказал я.
Получилось жалко. И я поджал губы.
- Хорошо. Ненавижу колдунов, – вмиг повеселев, сказала она.
- За что?
Она пожала плечами:
- А за что их любить? Заносчивые высокомерные твари.
В ее словах было столько ненависти, что я поперхнулся своим возмущением. Понял, что скажу хоть слово в защиту ненавистных ей колдунов и больше не увижу ее. Потому смолчал. Трусливо смолчал, боясь снова остаться в одиночестве.
- Хочешь тэрхи?
Я кивнул. Просто потому, что не хотел ее отпускать. Я готов был пить горячий, горький и резко пряный тэрхи, только чтобы быть рядом с ней. Той, которая не смотрела на меня, как на пыль. Хотя бы сейчас. Пока так сложно найти твердую почву под ногами.
- Тогда я покажу тебе, где продают лучший терхи в столице, – весело сказала она и легко спрыгнула на балкончик, чуть выступающий из-под крыши. – Ну, что стоишь? Идем.
И я пошел за ней. Даже не зная, что именно в этот день река моей жизни прокладывает новое русло.
Глава 2
- Я поступаю в военную академию, – коротко сказал я, обращаясь к спине отца, сидящего с бокалом вина в своем кабинете.
В его, всегда чистом и светлом кабинете, сейчас царил полумрак, разрываемый только одиноким язычком пламени, танцующем на фитиле свечи. В воздухе стоял кислый запах вина.
Отец пил. Просто запивал досаду за недоразумение, которым боги имели великодушие наградить его, потомка нескольких поколений сильнейших колдунов.
- Откуда такое решение? – спросил он устало, и я снова почувствовал, как виноват перед ним, перед матерью.
И, наверное, именно поэтому не смог рассказать ему о девушке по имени Сати, которая так ярко и искушающе рассказывала о военной академии, в которую поступила еще в прошлом году. И пусть она не скрывала, как сложно ей было в ней учиться наравне с мужчинами, она была счастлива там.
- Уже сейчас я могу начистить рожу любому, кто косо на меня глянет, – с гордостью говорила она. – А к концу обучения стану настоящим воином.
И даже сейчас, стоя перед отцом и говоря о том, что изменит всю мою жизнь, я улыбался. Перед глазами был не провонявший вином сумрачный кабинет отца, а ее довольная улыбка. А нос щекотал пряный запах терхи.
- Я так хочу, – только и сказал я отцу.
И он кивнул. Наверное, он хотел что-то сказать. Но только вздохнул. И только мой, почти звериный, слух позволил услышать, что это был вздох облегчения. Я не нашел в себе сил подумать об этом. Хотелось скорее убраться их этого дома подальше.
Потому, несмотря на то, что на город уже давно опустились сумерки, а на небо высыпал мелкий жемчуг первых звезд, я собирал вещи. Лихорадочно, быстро. Нужные и ненужные, не желая оставлять здесь даже упоминания о себе. Мать ни разу не зашла ко мне. И этому я был только рад. В ту ночь я чувствовал, как рвутся нити, который связывали меня с родом сильнейший таххарийских колдунов. Как трещит мой, много лет лелеемый, мир. Следовало бы жалеть. Страдать. Или что там положено делать, когда навсегда уходишь из отцовского дома. Понимаешь, что никогда не посмеешь больше первым заговорить с собственными родителями. И возможно они даже пройдут мимо, встретив тебя на улице, чтобы не марать себя разговором с простым человеком.
И все же чудилось, что это не треск разваливающегося на части мира, а так лопается скорлупа, что прятала от меня мир. И пусть он был другим. В нем не стояло колдовство на первом месте. И все же он тоже был необыкновенным. Особенным. И пах он приключениями, тэрхи и мятными леденцами.
Я ушел с рассветом. Никто не вышел меня проводить. Никто не выглянул в окно. Не сказал и слова напутствия. Словно и не было меня. Словно и не называл никто молодым господином, дорогим сыном, любимым братом… Больно? Больно. Но это была та боль, которая заставляет не просто идти, бежать вперед.
К военной академии я прибыл к полудню.
Тяжелые ворота из таххарийского дуба, окованные железом, были закрыты, оставив лишь небольшую калитку с маленьким окошком. В нее я и попробовал пройти. Именно попробовал. Потому как едва переступил высокий порожек, как получил удар под дых такой силы, что воздух разом вылетел из легких, и я рухнул на колени прямо в пыль.
- Кто? – раздался голос над головой.
- А ты? – едва сделав вдох, спросил я.
- Не дорос вопросы задавать. Кто?
От удара ногой в живот я увернулся каким-то немыслимым способом. И тут же встал, чтобы если не обороняться, то хоть уворачиваться от ударов. Но их не последовало. И все же я не спешил расслабляться. Подумал только, встречали ли здесь Сати так же?
- Зачем ты здесь, сын колдовского рода? – уже спокойней спросил страж.
И я позволил себе расслабиться. Взглянуть на него. Высокий, лет двадцати на вид. На первый взгляд обычный человек. И все же в нем ощущалось что-то опасное, хищное. Сразу вспомнилось, как легко перепрыгивала с балкона на балкон Сати. Наверное, я задумался. И снова получил молниеносный удар. В этот раз в челюсть.
- Я спросил – ты должен ответить. Итак. Кто ты и зачем пришел сюда?
Я сплюнул кровь, наполнившую рот и прошипел сквозь зубы:
- Кельвар Сальхэ. Хочу поступить в академию, – ответил я.
- Все еще хочешь?
Я не задумывался. Хоть, наверное, и стоило бы. Просто у меня не было другого пути.
- Да.
Юноша кивнул.
- Идем.
И он пошел, не оглядываясь, не проверяя, иду ли я следом. Я не задерживаясь, сцапал вывалянную в пыли сумку и пошел следом. Он сделал знак рукой в воздухе. И когда я оглянулся, у ворот уже стоял другой парень. А я так и не понял, где был тот другой, что занял место стража.
Мощенная, как и во всем Тверхеме, желтыми камнями, дорожка вывела к одноэтажному строению. Простое, без украшений, балконов, ставень. Разве что решетки на окнах. Желтый камень, грубо обтесанный, но подогнанный настолько, что щели в кладке можно было разглядеть, только приблизившись вплотную.
- Разрешите, лейтенант Дархо? – спросил парень, постучав в дверь.
- Да, – ответили из-за двери и мы вошли.
Кабинет лейтенанта Дархо был так же лишен всего, что можно было бы назвать лишним. Стол два стула. Шкаф с бумагами и тумба у стола. Огарок свечи, наклеенный просто на столешницу. Стопки бумаг, чернильница и перо. И идеальная чистота. Просто идеальная. Даже в нашем доме с более чем тридцатью горничными в штате, не бывало никогда такой чистоты.
И вот за столом сидел мужчина, возрастом приблизительно, как и мой отец, с темными с заметной проседью, волосами, могучими плечами, и такими же руками, без двух пальцев на правой и трех на - левой.
Юноша, который меня сопровождал, встал, натянувшись как струна.
- К вам посетитель. Кельвар Сальхэ. Желает поступить в ряды кадетов, – четко сказал страж и я невольно напрягся.
- Свободен, - буркнул лейтенант и парень, судя по всему тоже кадет, ушел.
Я остался стоять, не сводя глаз с лейтенанта. Разбитая челюсть ныла, а во рту не пропадал привкус крови. Но меня больше волновало то, что мне предстоит сейчас.
- Принят, – сказал лейтенант Дархо, не поднимая на меня взгляда и продолжая читать какую-то бумагу.
У меня даже дыхание перехватило. Не совсем понимая, правда ли это я переспросил:
- Простите, что?
И тогда он все же оторвался от своих записей и взглянул на меня.
- Что не понятно?
- Все понятно, – сказал я почему-то, так ничего и не поняв толком.
- Через два кабинета направо тебе объяснят все подробней. А сейчас пошел вон, – рявкнул он и я, кажется, понял, почему будущих кадетов так встречают. Просто чтобы не попадать в этот кабинет и не встречаться с начальством.
Мне и правда рассказали все. Что право посетить город у нас раз в месяц. Жить мы будем здесь все время обучения, и это обязательное условие. Чему я был несказанно рад. Кадетам полагается стипендия и питание. И даже то, что уйти мы можем в любое время. Это как раз было не понятно. Зачем поступать если не хочешь учиться? Хотя если бы знал, что меня ждет, то наверное не удивлялся бы.
А ждали меня казармы на более чем полсотни первого курса кадетов, из которых к концу года осталось едва больше половины. Изнуряющие тренировки с четырех часов утра, от которых ныли все мышцы. Лекции по математике, истории, стратегии, тактике, географии, политологии, культуре, при том всех смежных государств. Техника рукопашного боя, боя на мечах, стрельба из лука и арбалета. И многое другое. Иногда нас поднимали по тревоге ночью, и мы бегали или отрабатывали удары.
После трех недель этого издевательства, я впервые думал уйти. Но вспомнил, что уходить мне некуда и, сцепив зубы, с еще большим рвением продолжал учебу.
А уже через месяц из практики вернулся второй курс. А вместе с ним и Сати.
- Кельвар? Как же я рада тебя видеть, – сказала она после общего построения.
Я тоже был рад. О чем и сказал тогда ей.
- Это сначала тяжело. Потом привыкнешь.
Тогда я не поверил в то, что к такому можно привыкнуть. Но уже через несколько месяцев, понял, что уже не так болят мышцы, что даже ночью просыпаешься. Уже не так сложно записывать за тараторящим лектором. Все меньше синяков остается после тренировок и все легче преодолевать препятствия на площадке. Я привыкал. Действительно привыкал.
Но стоило немного расслабиться, как нас нагружали еже больше.
Сати ни разу не жаловалась. Хотя в те редкие часы, когда нам позволяли отдохнуть, мы редко разговаривали об учебе. Она рассказывала о семье, родителях, братьях, которые уже закончил учебу и сестрах, что уже выскочили замуж и с каждым годом все больше увеличивают и так не малочисленное семейство. А я все больше отмалчивался, а на ее вопросы о семье отвечал нехотя и односложно. И вскоре она оставила любые попытки меня разговорить. Но несмотря ни на что, я ждал этих посиделок. Мне нравилось даже просто сидеть с ней рядом. Вдыхать запах пряного тэрхи и мятных леденцов. Нравилось, как она отбрасывает волосы, как выгибается подставляя солнечным лучам шею и лицо. Как натягивается на груди черная кадетская куртка. И мне все больше хотелось обладать ею. Как женщиной. А с другой стороны не хотелось терять, возможно, единственного друга. И я отгонял от себя эти мысли. И пусть в академии не пресекались отношения между кадетами. Не хотелось быть у всех на языке. Хватало и того, что на меня и так поглядывали косо, а Сати вообще пришлось доказывать свое право учиться здесь силой и ловкостью еще на первом курсе.
К тому же она была тем единственным человеком, который общался со мной просто потому что хотел. А не по делу. Все же здесь знали кто я. И кто мои родители.
Так и прошел год Красного Зайца и наступил Год Стального Ястреба.
Глава 3
В тот год, когда мне исполнилось пятнадцать, мой мир заиграл новыми гранями.
С того дня, как Черный Пес перечеркнул одной фразой всю мою дальнейшую судьбу, прошел год. Ровно год с тех пор, как я покинул родной дом и ушел по той дороге, на которую уже много веков не ступал ни один представитель нашего рода. Ровно год, как я зеленый и хилый пришел в стены академии. Год тяжелых тренировок и недоспанных ночей. Год зачитанных до дыр историй великих войн и сражений. Год, холодных зимой и душных летом, казарм. Год настороженных взглядов и едких слов. Которые, впрочем, менялись на более доброжелательные и порой уважительные. Год, который я впервые в жизни шел по своей дороге сам. Без родных и близких. Хотя нет. Это был год, когда со мной каждый шаг делала девушка с вспыльчивым ехидным нравом, огромными карими глазами и запахом пряного тэрхи. Которая, с каждым днем открывала мне мир, в котором живут обычные люди. Не холодные и надменные, как статуи в Главном Храме, а живые и теплые. Со светлыми улыбками и удивительными запахами.
И видят боги, в этот год я был счастлив.
Счастлив от того, что боль и усталость не позволяли думать о прошлом.
И все же порой, мои мысли возвращались к тем, кто так ни разу и не вспомнил обо мне. Те, кто когда-то были моей семьей, отреклись от родства. И пусть семейной книге я еще оставался, как единственный наследник мужского пола, но та запись была лишь завитушки на пожелтевшей бумаге. Иногда я злился на них. Иногда обижался. А порой думал, что лучше бы родился в доме булочника со светлим пухлым лицом и добрыми глазами, сыном которого был мой товарищ кадет Вел.
И все же я чувствовал себя счастливым.
Счастливым потому, что мое тело, незаметно для меня, приобрело силу и ловкость, о которой я и мечтать не мог. Теперь из зеркала на меня смотрел не подросток с тонкими руками и отчаявшимся взглядом, а кадет Кельвар Сальхэ. И он мне нравился. Высокий, черноволосый, загорелый и темноглазый. С прямым ровным носом и уверенным взглядом. И даже коротко остриженные волосы его не портили.
- Вы опора и защита Таххарии. Ее сила. Ее будущее. – вещал лейтенант Дархо поутру на тренировочной площадке. – Так что подтянулись, доходяги, и двадцать кругов по полосе препятствий. МАРШ!!!
И никто не возмущался. Не стонал и не просился. Все кто не осилил – ушли еще в первые два месяца учебы. Остальные же или не имели другого пути или действительно хотели пройти именно этот.
В тот день я снова стоял на той крыше. День моего пятнадцатилетия. Смотрел на такую же пеструю реку людей, изворачивающуюся на узких столичных улочках. Горячий ветер, напоенный запахами города, овевал лицо. Я вдыхал его полной грудью. Впитывал, разделял. Дворовая кошка… Булочник… Молочница… Аристократ верхом на лошади… Парень, только вышедший от любовницы…
Каждый запах, каждая отдельная нотка. Я мог стоя на крыше, рассказать, чем завтракал или занимался каждый. Например, девушка в мужских штанах и узкой сорочке, только что пила тэрхи на соседней улочке и ела мясной пирог. А сегодня утром была в академии…
И только после этого я понял, что это лавировала в толпе Сати. Но не стал ее догонять или окликать. Просто следил, как она быстрым уверенным шагом проходит мимо длинных рыночных рядов. Как склоняется над прилавком, что-то разглядывая. Как хмурится, закусывает губу…
Я смотрел на нее. Выделял из всех остальных ее запах и улыбался.
Улыбался шумной столице, жаркому солнцу, восточному ветру. Он и принес запах леса. Такой резкий, свежий, чуждый. Это был не сладко-терпкий запах таххарийских лесов. Он пришел сюда издалека. Оттуда где я никогда не был. И я начал рыскать взглядом по толпе. В душе разгорался азарт. Интерес. Чувство, словно у меня появилась возможность коснуться чего-то нового.
Они появились неожиданно. Трое. Женщина и двое мужчин. И мне, выросшему в семье колдунов, не составило труда разглядеть, кем они были. Женщина, невысокая и худощавая с тонкими и острыми чертами лица, светлыми глазами сероватой кожей. Волосы спрятаны под платок, повязанный на алларийский манер. Кажется, узлы накрученные на макушке, значат то, что женщина замужем. Но для себя решил посмотреть в учебнике. Рубашка длинной в пол, расшитая узорами, в которых если приглядеться, легко различить таххарийские защитные плетения, которые показывал когда-то мне отец. Синий широкий пояс. И золотистое плетение брачных татуировок на запястьях.
Мужчины были высокие. Один старше, второй моложе. Старший был шире в плечах его глаза отливали золотом. Младший был светлым, почти белым и с такими же светлыми глазами. И я даже подался вперед, стараясь разглядеть в нем черты присущие колдунам. Даже захотелось слезть и подойти к ним ближе. Но не шелохнулся.
Оба были одеты, как обычные охотники, пришлые с западной границы.
Их запах, свежий, немного горьковатый с нотками сладости и прелых листьев.
Она улыбалась. Улыбалась как жена булочника или торговка. Как обычный человек. Смотрела на мир с восхищением ребенка. Что-то говорила мужчинам и смеялась. Примеряла ожерелье из стекляшек и ракушек и лукаво подмигивала старшему охотнику. Он улыбался в ответ, обнимал за плечи, целовал в макушку.
Тогда я подумал, что мне мерещится. Что не может колдовка быть такой. Или может то из-за того, что алларийка? Так и не алларийка вроде. По всему видно было, что кровь в ней таххарийская.
Окончательно сбитый с толку, я пытался сравнить ее со своей матерью. Внешне они были даже чем-то похожи. И в то же время совершенно разные. И дело не в одежде или цвете глаз. А вот в чем, я так и не мог понять.
И тут она развернулась и посмотрела мне просто в глаза. И пусть между нами было достаточное расстояние, чтобы я мог быть уверен в том, что она, не обладая звериным зрением, разглядит меня достаточно хорошо. Все же по спине пополз строй мурашек. Теперь, когда она смотрела мне просто в глаза, я смог разглядеть их цвет. Цвет расплавленного серебра. Или жидкой ртути. С точкой черного зрачка.
Ее веселье и беззаботность растаяли, как снег под солнцем. Сейчас она была напряжена и сосредоточена. Даже вздрогнула, когда старший мужчина обнял ее за плечи, что-то шепнул на ухо. Жаль, что я не мог расслышать, о чем он говорил. Она ответила, так же тихо. Как шелест сухих листьев. И так же пристально разглядывая меня. А после улыбнулась и махнула рукой, подзывая.
Видят боги, я был растерян и сбит с толку настолько, что поднялся и направился к ним. Двигал мной не страх, перед колдунами, который заставлял всех и каждого склонять головы и гнуть спины. Мне было любопытно. Кем была женщина, с даром, но совершенно непривычная, необычная, чуждая.
Ноги сами несли меня к ним. Толпа обтекала застывших в ожидании пришлых потому последних пять шагов, что нас разделяли я прошел гордо вскинув голову и глядя на них, а не изгибаясь и пробираясь между вечно спешащими куда-то жителями столицы.
И вот приблизившись к ним, я застыл, не совсем понимая, зачем вообще подошел. Почему так спешил? Или это и есть ее дар? А почему нет, может она умеет подчинять волю других людей. А по тому, как мерцали сейчас ее глаза, ясно было, что дар у нее сильный. Она казалась старше, чем на первый взгляд. В уголках глаз затаились морщинки, которых у колдовок разглядеть невозможно было вплоть до самой старости. Уж слишком мало эмоций они проявляли, чтобы морщинки эти проявиться могли. И в то же время какой-то юной, свежей, полной жизни и счастья.
Я поймал себя на том, что мне нравится она. Вот такая живая и светлая. И покраснел, когда она тихо засмеялась.
- Ты тоже мне нравишься, – сказала она и я покраснел больше прежнего.
Она сделала полшага вперед, оказавшись совсем близко. Так близко, что кроме ее лесного запаха я не чувствовал больше ничего.
- Меня Крысой зовут, – сказала она чуть склонив голову к плечу. – Мать Кристианной назвала, а муж, - она чуть улыбнулась, взглянув на старшего охотника. – Тианной. А тебя звать как?
Я ошарашено молчал. Как такое быть может. Колдовка, сильная колдовка. А имя свое коверкает, как попало. Если бы мать моя хоть кому такое позволила. Ни мужу, ни детям, ни разу не разрешила, ни на букву имя сократить. Колдуны имя свое берегут, больше чего другого. А эта… у меня даже слов не было.
- Ну что не так? – нахмурилась она. – Или имени не помнишь своего? Или тайна страшная? – подмигнула она мне.
Просто так подмигнула, как дочка швеи с Драконьей улицы, куда я за рубашками новыми заходил.
- Кель, – почему-то тоже сократил свое имя.
Поначалу, когда в академии кадеты сокращали мое имя, я злился. Даже дрался, думая, что так меня унизить пытаются. От того на меня смотрели косо, и поговаривали, что я малость не в себе. Но потом привык. Сейчас же впервые сам имя сократил.
- Кель, – чуть растягивая мое имя, от чего оно показалось похожим на густую карамель. – Хорошее имя. Это муж мой, Альвар, - взяла она за руку старшего мужчину, а я невольно отметил, что не только колдуном он был, но еще и воином. – И сын, Дайко.
На сына она смотрела с такой нежностью, что у меня внутри все сжалось. А ведь и капли дара в нем не было. Светловолосый и голубоглазый. Высокий, поджарый и возможно в своих лесах был лучшим охотником. Но колдуном не был. Обычный, как я или Сати, или любой другой кто на этой улице. Человек. «Пыль». А ведь Кристианна эта ничего плохого в этом не видела. Любила его даже такого.
И мне снова вспомнилась мать. Любила ли она меня когда-нибудь? Или любила того кем я, по ее мнению, должен был стать?
Колдовка Кристианна сняла с шеи оберег. На простой бечевке. Но это обычный человек не заметил бы, что бечевка та особым образом выплетена была. И светлые искры по ней пробегали. А вплетена в нее была защита от стали, удача, сила и еще что-то, что я разобрать не мог. И не в кусочке дерева, повисшем на веревке, оберег был. А именно в самой бечевке.
Я зачарованно смотрел, как она повязывает ее мне на шею, что-то шепчет, как ветер в листве. Наговор.
Воздух напрочь из груди вылетел. Здесь посреди улицы, она творила колдовство. Не прячась за стенами. Не скрывая силы. Она разливалась вокруг, ластилась к коже, свежим ветром с горьковатыми нотками. А я ошарашено смотрел на эту женщину, отчаянно стараясь понять, зачем она это делает. Ведь колдовке больно и тяжело силу выпускать. Ее дар внутри нее. И в то же время понял, какой ценный дар она преподнесла чужому человеку. Да еще и не колдуну к тому же.
- Это мой тебе подарок на День рожденья, – сказала она, заправляя за ворот кусочек шлифованного дерева.
- Спасибо, – прохрипел, я не веря, что все это по настоящему со мной происходит.
- Хватит его смущать, Тианна. Пора нам. Али забыла, зачем пришли? – позвал ее муж.
- Помню я, – ответила, рук с плеч моих не убирая. – Ты не терзай себя, Кель. Иди той дорогой, что выбрал. Смело ступай. На ней поворотов будет, распутий, обрывов да ухабов. Но ты сильный. А то, что дар колдовской не достался, так то и не конец света. Вон сын мой тоже обычный человек, и муж дара давно лишился. Дочка только унаследовала силу колдовскую. Ан-ничего. Живем и счастливы. И ты можешь. Если не оглядываться будешь, а вперед смотреть. До встречи, Кель.
С теми словами она чуть сжала мое плечо и резко развернувшись, подхватила под руку своего мужа колдуна и сына простого человека. Она ушла, а я так и остался стоять посреди улицы. Толпа сомкнулась за ними. Захлестнула меня со всех сторон.
Я стоял и думал, что завидую им. Всем троим и даже той дочери, которую мне не довелось встретить. Они были семьей. Единым целым, с разными сверкающими гранями.
- Ты чего? – спросила подошедшая Сати. – Что-то случилось?
Я не ответил, обняв ее за плечи, и решительным шагом выбираясь из человеческой реки.
И только оказавшись подальше от, вызывающей головную боль, толпы, я отпустил ее и тяжело опустился на корточки.
- Кель, что случилось? – обеспокоенно спросила она.
Все же я не смог ей рассказать. Просто потому, что не смог бы объяснить словами свои чувства.
- Ничего важного, – ответил я тогда ей.
Соврал. Потому как встреча с колдовкой навсегда изменила мой мир. Перевернула с ног на голову мою жизнь. В тот день я понял, что моей вины нет в том, что случилось в день моего четырнадцатилетия.
- Идем праздновать мой День рожденья, – предложил я ей.
- Захочешь рассказать, я выслушаю, – смирилась она с моим молчанием. – Но с тебя чашка тэрхи.
- Хоть две, – согласился я, поднявшись и беря ее за руку.
- И мясной пирог, – продолжила она вымогательство.
- Как пожелает прекрасная дева.
Она рассмеялась и шутливо, но ощутимо, толкнула меня кулаком в плечо.
- Только в благодарность за тэрхи и пирог, я буду требовать поцелуй.
- Хоть два, – передразнила она меня и мы оба смеясь пошли пить тэрхи, который я так и не смог полюбить.
Глава 4
С того дня когда я встретил странную колдовку на улице, прошло четыре года.
Летом Года Черного Пса, Сати закончила учебу и отбыла на границу, получив место помощника командира на заставе, через которую проходил торговый путь из Алларии в Таххарию. И хоть войны между нашими государствами не было уже давно, я тревожился за нее.
И скучал по ней.
Она стала для меня больше чем другом.
Тогда, год спустя, зимой Года Золотой Коровы, мы стали больше чем друзья.
Ее старший брат получил распределение на один из кораблей таххарийского военного флота. И его квартира на окраине столицы, осталась пустовать.
Сати в тот день была сама не своя, а я все не мог понять, что с ней сталось.
- Я тебе показать хочу кое-что, – сказала она, кусая губы и краснея.
Ее поведение было так непривычно, что я забеспокоился. Всю дорогу до окраины меня терзало любопытство и тревога. Грязный снег чавкал под ногами, а ветер развернувшийся с запада, пронизывал даже через теплую форменную куртку. Сати раскраснелась. В тот день она была непривычно красива. Ее карие глаза светились.
И когда мы вошли в маленькую квартиру ее брата я понял, что она задумала.
В ту ночь мы любили впервые друг друга, как мужчина и женщина.
В ту ночь я познал страсть, которая лишает разума, и подчиняет душу желаниям тела.
Она была непривычно нерешительна. Хоть и спланировала все задолго до того, как привела меня туда. В воздухе витал запах вина и фруктов, смешивался с ароматом тэрхи и ее страха.
- Зачем мы здесь? – спросил я, остановившись посреди комнаты.
Она молчала. Стояла ко мне спиной и молчала. И только спустя несколько мгновений, длинной в вечность, ответила:
- Потому что я так хочу.
А дальше… все было, как во сне.
Ее руки, стягивающие с меня куртку и рубашку. Пальцы, пробегающие по телу. Губы, лишающие воздуха и зажигающие огонь во всем теле… тихий стон и громкий вскрик…
Все это казалось нереальным. И в то же время самым настоящим…
Я больше ничего не спрашивал у нее. Ни в тот день. Ни через неделю. Ни через месяц. Такие ночи стали нашей традицией. Обычаем и таинством, разделенным на двоих. И я ждал их. Ждал всю неделю, ворочаясь на жесткой койке в казарме, не в силах бороться с желанием, которое накатывало, стоило только подумать о податливом теле Сати.
Сейчас же мне ее не хватало. И не только как женщины, а и как друга.
И пусть за эти годы у меня появились и другие друзья, тот же Вел, или улыбчивый Сатэм, хмурый и вечно серьезный Корх, или уверенный в себе Дарм. Но ее мне не хватало особенно. Может потому, что она была единственным человеком, который прикасался к моему прошлому. Напоминание о том, кем я был. А может, была другая причина, но оформить в слова я ее не мог.
- Сколько ты будешь киснуть? Смотреть тошно, – бурчал Сатэм.
Сначала я разозлился на него и уже собирался дать в зубы. Но, заметив искреннюю тревогу в его темных глазах, остыл. Только сказал в ответ устало:
- Сколько нужно - столько и буду.
- Любишь ее?
Я задумался. Любил ли я Сати? Наверное, любил. Потому что, как тогда объяснить, то чувство спокойствия и уюта рядом с ней. Желание всегда защищать ее и тревога, что не давала спать по ночам. И обжигающую страсть, вспыхивающую, как сухой тростник, стоило только взглянуть, как она откидывает волосы за спину, или закусывает губу…
- Если думаешь, значит - не любишь, – сделал свои выводы Сатэм.
- Если молчу, значит – не твое дело, – в тон ему сказал я. – Лучше займись делом. Завтра у нас полевая практика. Местность лестная. И это все, что мне известно.
- По обстоятельствам будем действовать, – сказал Дарм, закусывая травинку.
- В прошлый раз уже действовали, – констатировал Корх, переворачивая страницу «Хроник последней Денмаркийско-Алларийской войны».
- И все прошло как по маслу, – улыбнулся Дарм.
- Иди ты со своим маслом, – буркнул Сатэм. – Я неделю болотную грязь отстирать не мог.
- Заведи себе девушку, пусть она тебе и стирает.
Сатэм покраснел. То что он никогда любимцем женщин не был, знали абсолютно все. И дело даже не в том, что он был не красив. Как по мне, самый обычный. А в том, что привычно шутливый и веселый, при женщинах он становился красным, как варенный краб, и начинал заикаться, или же просто молчал.
- Заткнись, Дарм, – сказал я, растягиваясь на траве.
- А что я такого сказал? – притворно удивился он. – Очень, между прочим, удобно…
- Заткнись.
- Скучные вы.
Но уже никто не обратил внимания на его фразу.
- Кель, а ты знал, что в последней войне на стороне денмаркийцев колдовка таххарийская воевала? – спросил Корх.
- Что за бред? – рассмеялся Дарм. – Какая из колдовки воительница?
- Бред не бред, а в Хрониках записано… - он поводил пальцем по странице, отыскивая место с которого стоило начать зачитывать. – Вот! Слушай. «В третий год Белого Дракона. Когда войско княжича Сельфа Деларгона остановилось возле небольшого приграничного города Дубны, к нему пришла колдовка. Она назвалась Кристианной. И по ее слову, что пророчили ему великие победы и славу, княжич развернул войско не на север, а на юг»… дальше идет описание сокрушительных побед княжича и все такое. Читать?
- Сам прочту, – сказал Дарм. – Не верится мне что-то.
- Просто так в денмаркийских хрониках о колдовке не писали бы. Там, этих с даром, недолюбливают.
- Спала она с ним, вот и написали, – сказал Дарм. – И с чего это ты вообще взялся их читать?
- Лейтенант Дархо сказал, что завтра нам пришлют на практику колдовок.
- С чего бы это? – спросил я, стараясь скрыть от друзей волнение.
- Вот из-за этого! – ответил Корх. – Мол, очень действенно это, когда есть в отряде не только колдун, а и колдовка.
- Колдовки беспомощны, в битве только мешаться будут, – почему-то сказал я.
- Зато дар их весьма полезен.
- У каждой свой. И не каждый полезен.
Парни посмотрели на меня, ожидая, что сейчас начну рассказывать о колдунах и колдовках, но говорить еще что-то я не собирался. И ответом мне был разочарованный вздох и укоризненные взгляды. Потому я спросил:
- Кстати, а что с ней стало? С колдовкой этой?
- Ничего толком не написано. Только то, что с князем разругалась и ушла, прихватив с собой колдуна, что в войске до нее еще был.
- Вот я же говорю. Спала с княжичем. А потом и с колдуном. Княжич их застукал и прогнал обоих, – нашел подтверждение своим выводам Дарм.
- Тебе романы для девиц писать, – пошутил Сатэм.
- А что…
Поляна взорвалась хохотом. Мы смеялись до слез, особенно когда он скорчил обиженную рожу и фыркнул:
- Да пошли вы…
В ту ночь я снова не спал. Меня разрывали противоречивые чувства. С одной стороны мне хотелось снова увидеть тех, кто окружал меня с детства. Возможно, даже я их узнаю. С другой, я совершенно не знал, как себя вести.
К тому же мучил меня вопрос, от той ли колдовки получил я в подарок оберег? Или то, что имя одно с прославленной в Денмарке таххарийкой, еще ни о чем не говорит? Жуть как знать хотелось наверняка. А с другой стороны, разве такое быть может? Да и вообще, не известно, жива ли вообще та Кристианна, что в войне на стороне Сельфа выступила.
Не удивительно, что на утро я чувствовал себя так, словно снова провел неделю в Тихих болотах. Помятый и уставший. А еще сверх меры раздраженный.
- Тебя будто целую ночь по лесам гоняли, – констатировал Корх.
- Исчезни, – рявкнул я, не в силах сдержать раздражение.
- Да ладно тебе, – совершено не впечатлился он, вытягиваясь в струнку при появлении лейтенанта Дарха. – Это же не конец света.
- Если не заткнешься, я лично тебе этот самый конец света устрою.
Умом я понимал, что Корх совершенно ни в чем не виноват и даже пытается меня поддержать, но поделать с собой ничего не мог. Я боялся этой встречи с колдовками. Понимал, что никуда не денешься, и от этого становилось только хуже.
«Остыну – извинюсь» - подумал я тогда. И совершенно забыл об этом, едва в ворота вошли колдовки.
Глава 5
Я всегда знал, что судьба и боги ко мне жестоки. Но не думал, что настолько.
Их было семь. Девушки разного возраста, судя по тому, как выглядели. И среди них я сразу заметил Талли. Хотя я уже не имел права так ее называть.
Колдовка Таллианна. За эти годы она совершенно не изменилась. Такая же совершенная золотистая кожа, глаза цвета огня, рыжие длинные волосы, и алые губы, изогнувшиеся в подобии усмешки. Даже одежда была в оранжевых и красных тонах. И все так же высокомерна. Хотя нет, что-то в ней все же едва уловимо изменилось. Повзрослела? Конечно, повзрослела. Представить сложно, через что прошла моя семья, имея такое несмываемое пятно на репутации, как сын, рожденный без дара. И удар принять пришлось именно старшей дочери. Моей сестре. Хотя о чем это я? Я больше не был ее братом, как и она - мне сестрой. И она думала так же. Прошла мимо, даже не взглянув на меня. С таким лицом, словно само присутствие ее здесь оскорбление для всего рода.
С ними была их наставница. Подруга моей матери, если я еще имел право хоть в мыслях так ее называть, Колдовка Оалианниса. Узнала ли она меня? Узнала, конечно, но предпочла, не замечать, как и остальные.
Интересно, что могла заставить колдовок снизойти до простых людей? Неужто и правда, приказ царя? Тогда может и правда…
Эту мысль я не додумал. Потому что она все же взглянула на меня. Один взгляд. Короткий. Мимолетный. И столько презрения и не прикрытой ненависти, что я едва не задохнулся. Она едва смогла сдержаться и не поморщиться. Даже дрогнула маска на безупречном красивом лице. И тут же снова застыла.
- Мда. Будет весело, – сказал Дарм слева от меня.
Я его веселья не разделял. Мне было горько.
«Ты ни в чем не виноват», - словно наяву, услышал я голос той колдовки, что назвалась Крысой. И едва смог подавить желание оглянуться. Но этого хватило, чтобы оторвать взгляд от сестры. Переключиться на другую.
Конечно же, я не ожидал там увидеть ничего другого. Все те же надменные безразличные лица. И каково же было мое удивление, когда я увидел ее.
Молоденькая колдовочка, с огромными синими глазами, искрящимися любопытством, черными с синевой волосами, заплетенными в тугую косу, и светлой улыбкой. Ее одежда, простая на вид, и в то же время тот, кто был знаком с колдовскими письменами, увидел бы, что это не так. В каждой нитке, ровными стежками уложенной по вороту простой голубой рубашки в сложный орнамент, был оберег. Сложный. Какая колдовка бы взялась так растрачивать силы? Или сама? Я еле удержался на месте, чтобы не податься вперед. Казалось, что я ее уже где-то видел. И в то же время точно знал, что запомнил бы ее. Даже нахмурился, силясь вспомнить. Ее запах. Свежий, чуть горьковатый. Он был знаком мне…
- Ты в ней дырку протрешь, – хмыкнул Дарм. – Хотя понимаю тебя. Что-то в ней есть. Такое…
Я еле сдержался, чтобы не треснуть его прямо на построении. Но слова его помогли взять себя в руки и отвести глаза.
- Кадеты, – проревел туром лейтенант Дархо. – Вам выпала великая честь…
- Сомнительная, – еле слышно прошептал Сатэм.
- Ваш курс станет образцом… У вас есть возможность написать новую историю Таххарии.
Дальше я уже не слушал, зная любовь лейтенанта к пафосу. Кстати довольно странную любовь. С виду суровый воин, познавший не одно сражение и получив в боях увечия, за которые и был сослан в преподавательский состав военной академии. Эта ссылка больно ударила по его самолюбию. И, кажется, вот такие разглагольствования, которые он и сам воспринимал, не иначе как издевательством над подрастающей заменой, были маленькой местью.
А вот остальные наставники и преподаватели были коротки и точны в выражениях и возвышенных слов я никогда от них не слышал. Разве что ругательные. Лейтенант снова что-то сказал и краем глаза я заметил, как прыснула странная колдовочка.
- Она забавляется, – прошептал Корх.
- Скорее нарывается, – ответил так же шепотом я. – Если лейтенант заметит - будет буря.
- Да брось. Кто их колдовок будет трогать?
- Их – нет. А нам - влетит.
- Может и так.
К концу получасовой лекции о том, как нам повезло и какая ответственность на нас теперь, я еле мог удержать зевки.
- Кадет Сальхэ, – рявкнул он мне просто в ухо, и я краем глаза заметил, как вздрогнула сестра.
- Да, лейтенант Дархо.
- Я вижу вам скучно.
- Нет, лейтенант Дархо, – предчувствуя, что мне все же влетит.
- Лейтенант Дархо, - певучим голосом, чуть растягивая слова, заговорила та самая колдовка. За что заработала такой убийственный взгляд от наставницы, что впору устыдиться и сбежать. Но бессовестно проигнорировала его, вопросительно глядя на лейтенанта.
Я едва сдержался, чтобы не втянуть голову в плечи, ожидая его громоподобного рыка.
- Ей конец, – буркнул кто-то позади.
Но, о чудо, он не стал орать на нее. Даже наоборот. Улыбнулся. По-доброму. Ну, я так подумал, потому как до сих пор не видел, чтобы он вообще улыбался.
- Что, дитя? Прости, не знаю твоего имени, – повернулся к ней лейтенант и я подумал, что схожу с ума.
- Ари, – сократила она свое имя, и тут же поморщившись, исправилась. - Тоесть Аривианна. Хотела попросить Вас. Вы бы не могли опустить свои долгие рассуждения о долге и чести и разбить нас на группы, – сказала она.
Стало так тихо, что я слышал дыхание каждого, кто еще осмеливался дышать.
- Теперь точно конец, – выдохнул тот же кадет.
И сейчас я был с ним полностью согласен.
Только, кажется, ей близость кончины в ужасных муках была не видна.
- Конечно, Аривианна. Ты уже решила с кем будешь в группе? – усмехнулся Дархо и весь строй облегченно выдохнул.
- Конечно. Я же колдовка, как никак, – и снова улыбнулась. – Этот, этот, этот и вот этот. – поочередно ткнула она пальчиком в меня, Дарма, Сатэма и Корха.
- Уверена? – почему-то нахмурился лейтенант, глядя на меня.
- Полностью. Вы ведь не против? – взглянула она на него.
- Нет, наверное, – буркнул лейтенант, а мне наконец стало понятно, что она только что сделала.
Тоесть наглядно продемонстрировала, на что способна одна колдовка. Так легко и с улыбкой подчинить волю другого человека. И я хмыкнул. Когда она, разворачиваясь, подмигнула.
- Ты ей нравишься, – сделал свои выводи Дарм.
- Дурак ты.
- Тоесть?
- Потом расскажу.
- С колдовкой нам, кажется, повезло, – сказал красный до самых ушей Сатэм.
- Мечтай, – отозвался я, понимая, что еще нахлебаемся с этот мелочью.
Лейтенант тем временем разделил кадетов на группы по четыре человека и позволил остальным девочкам выбрать себе тех, с кем пройдет их практика. Групп получилось гораздо больше потому тех, что остались, разделили повторно по пять человек. Таллианна выбрала группу из двух парней и двух девчонок. В принципе, не плохие ребята. Видимо, выбирала, используя дар. Потому успокоился и нашел глазами, нашу колдовочку. Она как раз перебирала в сумке какие-то веревки, разбросав прямо на траве остальные вещи, среди которых было даже нижнее белье. И кивала в такт гневным словам наставницы.
- Ты безответственна и импульсивна, – уловил я ее шепот. – Ты позоришь весь колдовской род. Я все расскажу твоим родителям.
- Да, пожалуйста, – обрадовалась она, а колдовка Оалианниса явно закатила глаза.
И пользуясь тем, что наставница старалась взять под контроль собственные эмоции, поднялась, затолкала вещи назад в сумку, совершенно не заботясь о том, как они потом будут выглядеть, и подошла к, так и не сдвинувшимся с места, нам.
- Давайте знакомится, – радостно сказала девушка, и я еле удержал смех, когда ее наставница тихо застонала от бессилия.
Она поморщилась и доверительно сообщила:
- Они невыносимо скучные, – и уже громче спросила. - Так как мне вас называть?
- Дарм, – сказал друг, выступая вперед и обворожительно улыбаясь.
О! кажется, кто-то решил покорить еще одно девичье сердце. И на что он надеется? Ни одна колдовка не свяжется с простым человеком. Даже на одну ночь.
- Дарм, – чуть растянула она его имя, словно пробуя на вкус.
И я услышал, как изменилось его дыхание, как забилось быстрее сердце. И еле удержался, чтобы не поддеть его. Вообще, я старался никому не говорить о том, что воспринимаю мир несколько иначе. Даже Сати никогда не рассказывал. Наверное, боялся испугать. И все же шила в мешке не утаишь. И пусть прямых вопросов никто не задавал, смотрели на меня, не скрывая любопытства.
Она подошла ближе коснулась кониками пальцев идеально выбритой щеки и замерла. И только Дарм собирался обнять ее за талию, отрезала:
- Даже не думай. У меня очень строгий отец и нервный старший брат, – и при этом все так же мило и обворожительно улыбалась. – И поверь, выучка у них не хуже твоей.
И кода Дарм, цокув зубами, захлопнул рот, кивнула и принялась вязать оберег на шею. Вряд ли кто-то еще слышал, как она одними губами шептала наговор. А я сказать ничего не мог. Стоял, как вкопанный, и смотрел, как она вяжет обереги Сатэму и Корху. Улыбаясь и что-то говоря.
И только когда она развернулась ко мне, увидел, чего ей это стоило. На лице не осталось ни кровинки, а под глазами залегли тени. Даже губы чуть посинели.
- Зачем? – схватил ее за руку и рявкнул так, что ребята тут же схватились за бечевки и принялись их стаскивать.
- Не хочешь – не надо. Я как лучше хотела, – обижено поджала она губы.
Внутри меня закипала злость. Колдовки не вплетают силу в заговоры или обереги. Вбитая с детства истинна, которую лишь однажды нарушила странная Крыса. Но та была сильная, а эта… зеленая совсем. А все туда же. За обереги, которые и колдуны берутся, когда в полную силу войдут.
- Дура,- прорычал я, сам не понимая, почему злюсь на нее так.
Она только всхлипнула, рванулась, бросив бечевку мне под ноги, и побежала, оставив меня сжимать кулаки в бессильной ярости.
- Идиотка пустоголовая, – зверствовал я, пиная ни в чем неповинную траву.
И только сейчас заметил, что Дарм уже вытащил нож и собирался перерезать обережный шнурок.
- Да успокойся ты, - сказал я устало. - Оберег это.
Парни возиться перестали и посмотрели на меня, как на ненормального.
Первым отмер Сатэм. Расправил на груди замысловато сплетенную бечевку и сказал:
- Ну, ты и придурок, Кель.
Корх и Дарм выразительно на меня посмотрели, но промолчали.
- Она ж колдовка, а колдовкам обереги делать тяжело и даже больно, – сказал я, опустив глаза.
- Точно придурок, – сказал Корх обходя меня и направляясь в сторону, куда убежала Ари.
Сатэм обошел меня и подобрал брошенную девчонкой бечевку пошел за ним.
- Вот от части, я даже понимаю, чего ты взвился, - сказал Дарм, глядя им в след. – Сати уже давно на границе и женщины у тебя с тех с тех пор не было. А колдовка эта хороша собой и молоденькая совсем. Может еще и с мужчиной не была.
Я начинал злиться. Но молчал.
- И все же лучше извинись. Нам практику вместе проходить. И не мне тебе рассказывать, чем твоя забота может обернуться.
Сказав это, он пошел за парнями.
Я понимал, что он прав. И все же не мог найти в себе силы, сейчас извинится. Боялся, что опять сорвусь и наору на нее.
Потому вместо того, чтобы пойти за ребятами, направился в столовую.
И вот там наворачивая кашу с кусками мяса и совершенно не чувствуя вкуса, я успокаивался и настраивался на разговор с девчонкой.
Она зашла уже успокоившаяся и с легкой улыбкой на лице. Ребята шли рядом и что-то рассказывали, а она кивала им, или смеялась. Ну вот какая из ее колдовка? Разве настоящая колдовка будет так себя вести. Оалианниса была, кажется, того же мнения. Потому что окликнула ее по имени и кивком головы приказала подойти. А девчонка широко улыбнулась ребятам, прежде чем к колдовкам подойти. Мне же, почему-то снова вспомнилась та, что назвалась Кристианной.
Я усмехнулся.
- Кажется мне, нам предстоит очень веселая практика, – сказал Сатэм, прожевав кашу.
- Чувствую, незабываемая, – добавил Корх.
Знали бы мы тогда насколько.
Глава 6
Распределение мы получи уже на следующее утро.
Я до последнего надеялся, что нашу маленькую группу отправят на западную границу. И пусть даже не на ту же заставу, где проходила службу Сати. Но одна мысль, что она будет близко – успокаивала. Возможно, мне даже удалось бы с ней повидаться. Граница с Алларией одна из самых спокойных. Да и практикантов, кроме как в караул, да на маленькие вылазки никуда не посылают. Потому я искренне надеялся.
И все же меня ждало очередное разочарование.
«Северо-восточная граница. Застава номер два». – гласил вытянутый жребий. Я не смог скрыть досады.
Граница с Вестианом.
Вестианцы уже много сотен лет оставались бельмом на глазу уже не одного поколения таххарийских царей. Маленькое, ничем не выдающееся королевство, состоящее из множество вечно воюющих между собой родов, так и не склонило головы перед могущественной Таххарией.
Первый царь, решивший, что северный край расколется как пустой орех, потерпел не просто неудачу – это был провал. Дехвард Великолепный был твердо убежден, что вестианцы, за столько лет не способные найти между собой общего языка, сдадутся, стоит им узреть силу обученного войска, подкрепленного колдунами. И уж никак не ожидал, что «грызущаяся между собой свора бродячих псов», сможет объединиться и дать отпор. Живущий одними битвами народ, получив врага вне их земель, озверел и отбивался со всей яростью загнанного в угол волка. Но большим ударом для царя стали ударившие в конце лета морозы, которые убивали не хуже, чем вестианская сталь.
Тогда ему пришлось отступить, чтобы сохранить войско. И сохранив жизни солдат, Дехвард утратил то, что считал более ценным. Уважение. И страх.
Таххария перестала быть непобедимой. Вера в ее силу и страх перед ее воинами и колдунами дрогнули. Пошли трещины. И в эти трещины просочились первые отблески огней восстания.
Царь Дехвард Великолепный никак не ожидал, что огонь, который он однажды разжег на прежней границе Алларией, сровняв с землей целые города и селения, сожжет его самого.
По весне Третьего Года Седой Крысы века Плывущих гор, что наступил после неудачной кампании против вестианцев, границу снова объяло пламя. Полыхало оно долго и разгоралось все сильнее, получив посильную помощь от алларийского князя.
И пусть его удалось погасить уже к осени, теперь жаждущие свободы люди не боялись говорить об этом в голос. На то чтобы заткнуть глотки всем бунтующим ушли десятилетия. В которых в равных частях было сожженных домов, пролитой крови и висельников. А так же одна за одной начинались и заканчивались войны.
И уже ни Дахварду, ни нескольким поколением его потомков, не было дела до маленького государства на севере. Сберечь бы то, что было добыто.
Но вот Вестиан обид не забывал. Нет. Их вождь не объявил войну. Не вторгся огромным войском на территорию Таххарии. Маленькое государство не могло позволить себе быть столь самоуверенным. Но от мести не отказался. Это были набеги. Короткие и болезненные, как уколы острым шилом в ногу или руку. Не смертельно, но довольно болезненно. После их набегов оставались только выжженные селения и горы трупов. Привычные к вечным стычкам и обученные с младенчества держать в руках оружие, вестианцы легко расправлялись с, привыкшими к миру и покою, деревнями и маленькими городами. И хлынувший с севера поток беженцев нес с собой ужас, который внушали суровые северные воины.
И можно было бы не обращать на них никакого внимания, да только едва пошел слух о том, что вестианцы посмели бросить вызов Таххарийским царям, как снова заревели огни восстаний на западе.
Царь Ветимард, прапрапраправнук первого царя имевшего глупость бросить вызов малочисленному, но сильному народу, не стал воевать. Он обозначил и укрепил границу настолько, насколько это вообще было возможно. И это дало свои результаты. Набеги пусть и не прекратились, но стали менее ощутимы. И это зловещее затишье продолжается и по сей день.
И вот теперь наша практика действительно обещала быть незабываемой. Нет, мы, прошедшие подготовку в лучшей военной академии, совсем не боялись того, что нас там ждет. И будь мы одни или если бы нам дали в помощь сильного колдуна, то даже обрадовались такому повороту. Но увы, досталась нам молодая колдовка. И я руку мог дать на отсечение, что даже в силу свою еще не вступила. И теперь на границе с самым непредсказуемым соседом, нам четверым пришлось еще и приглядывать за девчонкой
- Мда. Туго нам придется, – озвучил мои мысли Корх, едва лейтенант Вальх, ответственный за группы попавшие на северную границу корявым нервным почерком внес наши имена в книгу регистрации.
- Прорвемся, – уверенно заявил Дарм, ставя размашистую подпись под согласием на эту самую практику.
- Мы то прорвемся. А с ней как быть? – мотнул я головой на застывшую Ари.
На этот вопрос ответа никто не знал. И мы угрюмо взирали на колдовку, которая закусив губу, чтобы не выдать эмоций, оставила росчерк на желтоватой бумаге.
Глава 7
Дорога до северной заставы, стала для меня неожиданно сложным испытанием. Совсем не потому, что приходилось трястись в седле с утра до ночи. И не потому, что спать приходилось на холодной земле.
Все чаще мой взгляд останавливался на молоденькой колдовке.
Сам не знаю почему, но я следил за каждым ее движением. Смотрел, как жмурится на солнце, или втягивает голову в плечи, прячась от порывов колючего ветра. Как улыбается, слушая бессмысленную болтовню Сатэма. Обсуждает с Корхом те или иные исторические события. Или незлобно отвечает на шпильки Дарма. И только я не смог толи найти нужных слов, толи сил, чтобы заговорить с ней. Нет, на простое «привет» меня хватало. А вот, чтобы попросить прощения слов так и не подобрал. Да и был ли смысл уже что-то говоть?
И вроде она не злилась на меня. Порой я замечал, что и она меня разглядывает пристальней чем следовало бы. Но холодок между нами чувствовался.
Но больше всего злился я по вечерам. Когда она жалась к тому же Сатэму, чтобы защититься от холода, опускавшегося на землю. Когда доверчиво укладывала голову ему на плечо.
Казалось бы, с чего мне злиться? Поначалу я пытался объяснить это тем, что волнуюсь за друга. После, тем, что просто завидую им, потому как моей Сати рядом не было. Но спустя несколько почти бессонных ночей, когда образ Сати вытеснила темноволосая колдовочка. Когда я поймал себя на том, что прислушиваюсь к тому, как она сопит, уткнувшись в плечо моего друга. Понял, что хочу, чтобы она жалась не к нему, а ко мне. Чтобы на мое плечо так доверчиво укладывала голову. И от этого становилось совсем паршиво. Сатэму можно сказать впервые в жизни с девушкой повезло. И пусть ничего у них потом не сложиться, но сейчас то…
В общем, чувствовал я себя гадко. И от того девять дней, что мы добирались до проклятой всеми богами заставы, похож я был на грозовую тучу, что вот-вот должно было прорвать густым ливнем.
Застава номер два ютившаяся и выживавшая на границе с Вестианом, встретила нас угрюмой настороженностью и недоверием. Или правильней сказать неверием.
- С какой радости вас сюда занесло? – спросил капитан Томх едва мы полным составом, уставшие, злые и замерзшие ввалились в небольшой деревянный домик.
Человеком он был еще не старым. Лет сорока. Но долгое пребывание на неспокойной границе оставило неизгладимые отпечатки. И видны они были в глубоких хмурых морщинах, абсолютно седых и давно немытых растрепанных волосах. Нервно барабанящих по столешнице сухих пальцах, со скорченными сырой болячкой суставами. В согнутой спине, хриплом, хронически простуженном голосе, усталости в черных глазах южанина. А стойкий запах перегара только подчеркивал общее угнетающее впечатление. Но прекрасно вписывался в атмосферу общего упадка. Поросшие мхом и инеем стены деревянного дома растрескались и холодный ветер заглядывал внутрь, как к себе домой. Закопченная печка, дымящая до рези в глазах, едва дышала теплом. И только стол и пара стульев, еще были в том состоянии, что можно было назвать терпимым. И как он здесь живет?
Справившись с первым впечатлением, я протянул измятый лист. Значилось в нем, что четыре студента военной академии и одна воспитанница колдовки по приказу царя Таххарии направлены на практику. Представлены мы были как вполне дееспособная единица. А в рекомендациях к практике значилось, что от капитана требовалось всесторонне использовать наши способности и таланты. А впечатления от нашей пятерки требовалось изложить в кратком отчете, который ляжет владыке на стол.
- Забавно, – буркнул капитан.
Но интонации, с которым он это сказал, сомнений в его истинном отношении к сложившимся обстоятельствам не вызывали.
- Скажите детки, кому это вы так насолили, что вас сослали на северную границу? Мне как раз не хватало четверых сосунков и одной… - он явно хотел сказать что-то нелицеприятное, но умолк, так и не закончив свою мысль.
На это я не знал, что ответить. Потому, как и сам не знал.
- А Вас? – спросила из-за моей спины колдовка, и я чуть не зарычал от злости.
Это было вторая сторона моего к ней отношения. Я злился. Нет не на нее. Чем дольше находилась рядом, тем больше я убеждался в том, что боги сошли с ума. Как можно было наделить колдовской силой подобное недоразумение? И в чем провинился я? Почему меня посчитали недостойным?
И пока я скрипел зубами и старался побороть раздражение, это недоразумение уже вышло вперед. Смахнуло пыль и какой-то мусор с единственного стула, и село напротив капитана.
- Капитан… прошу прощения как вас величать?
- Томх, – коротко и ошарашено ответил тот.
Мы молчали. То что колдовка имела силу управлять сознанием других людей, я ребятам объяснил еще сразу. Хотя, кажется, они и сами о том догадывались.
- Капитан Томх, - привычно растягивая слова, сказала она. – Я понимаю, почему вы злитесь на власть, которая бросила Вас на негостеприимном севере. Видят боги, я бы тоже злилась и обижалась на весь мир.
Капитан отчетливо скрипнул зубами, но она даже не заметила этого. Мы же напряглись. Ари дразнила его. А что такое дразнить раненого и отчаявшегося зверя знал даже ребенок.
- И как не злиться? Вы ведь были самым способным, удачливым и находчивым. Правда? – он не ответил. Только глаза сверкнули злостью. – И вот в награду за вашу службу и успехи сослали сюда. Так ведь?
Колдовка смотрела ему в глаза не мигая. Так, что если бы он и хотел, глаз отвести не смог.
- Так, – сквозь зубы согласился Томх.
- И теперь Вы злитесь, за свою загубленную жизнь, положенную на защиту границ. За так и не созданную семью. За то что они, – мотнула она на нас головой. – молоды, полны сил и амбиций. В то время как Вы, капитан, словно старая развалина, единственно способен жалеть себя и топить свое ничтожное существование в чарках самогона.
Последние слова она произнесла зло и отрывисто, словно едва могла сдержать рычание.
А я… я онемел. Смотрел, как она поднимается. Словно стала выше и сильнее. И поймал себя на том, что сейчас маленькое недоразумение напоминает мне мою мать. Точнее ту колдовку, что когда-то ею была. И так меня поразило то, что увидел, что не смог и слова сказать больше. Зато она не молчала. Припечатала, словно гвозди в гроб забивала:
- Впрочем, каждый должен заниматься тем, что ему удается лучше всего. Жалейте себя. В этом вы мастер.
И, бросив лицо капитану эти слова, она вышла, громко хлопнув покосившейся прогнившей дверью.
Сатэм привычно юркнул следом. Теперь он почти все время находился возле нее.
- В общем так детки. Идете сейчас к сержанту Первэ. Излагаете кто вы и зачем здесь. И делаете то, что он вам говорит. А мне на глаза не являетесь, – сказал Томх.
И вот странно. Я не слышал злости или хотя бы раздражения в его голосе. Только горечь.
Потому коротко кивнув мы трое ушли искать того самого Первэ.
На душе было паршиво. Не так мы представляли себе эту практику. Конечно, не увеселительной прогулкой она виделась, но и не так.
Глава 8
Разместили нас с удобствами. Весьма сомнительными, конечно, даже для нас, привыкших обходиться самым малым. А уж для колдовки…
Выделили нам небольшой деревянный домик с покосившимся крыльцом, грязными окнами и треснувшей печкой. По всему видно было, что здесь уже давно никто не жил. Даже пыль толстым слоем устлавшая и пол, и широкие лавки и большой стол лежала ровно.
- Я принесу продукты. Готовить умеете? – спросил, сдерживая злорадную улыбку, сержант Первэ.
- Справимся, – угрюмо сказал Корх.
Первэ кивнул и, бросив через плечо «располагайтесь», ушел по своим делам.
- Тебе не кажется, что нам здесь не рады? – спросил Датем, вырисовывая носком сапога круги в пыли.
- Мне кажется, что здесь никому не рады.
Это чувствовалось даже без колдовской силы. В каждом настороженном злом взгляде. В каждом шепоте за спиной. В вони, название которой я не мог подобрать, пропитавшей все на заставе - и уставших оборванных солдат, и постройки с блеющими козами и кудахтающими курами. В складах с прелым зерном. Худых лошадях в загороди. Никому не было дела до одинокой заставы номер два на самом севере королевства Таххария. И жители, забытые и оставленные на волю судьбы, разуверившиеся как во власти, так и в самих себе.
- Кель, как с колдовочкой нашей быть?
Я не знал. Захочет ли она и сможет ли жить здесь? Выдержит ли? Лучше было бы - если нет. Тогда мы со спокойной душой отправили бы письмо с просьбой отозвать ее назад. И ей хорошо и нам спокойней.
Но не тут-то было.
Они с Сатэмом пришли, когда мы уже решились войти в наше временное жилище, но еще не решили с чего начать его обживать. Умом, конечно, понимали, что нужно убраться и разложить свои небольшие пожитки. Но вот руки не лежали.
Ари же оценив обстановку и общее настроение. Закатила рукава и, быстро раздав указания ребятам, принялась мести дом, смахивать пыль. Сатэм нашел какие-то деревянные ведра и ушел за водой. Корх грохнув о дощатый пол дровами, принялся разводить огонь в печи. Та, к слову, откликнулась такой дымовой завесой, что мы все впятером выскочили на улицу, распахнув настежь дверь.
- Сейчас прогреется и куреть перестанет, – пообещала колдовка.
И правда, через пару минут печка прогрелась и дым повалил через дымоход, подтягивая и тот, что расстелился по дому.
- Вот и все, – победно подняла она кулачек вверх.
И так забавно при этом выглядела, что мы не удержались и рассмеялись. Все вместе.
После уборки Корх принялся за обед, из тех скудных продуктов, что принес нам сержант. А было это толченное зерно, лук и какие-то коренья, и желтое прогорклое сало.
- Отравить нас здесь хотят что ли? – спросил Датем, разглядывая разложенные на столе продукты.
- Они и сами это едят, - сказала Ари, вертя в руках сколотый глиняный горшок. – Туго у них тут с провизией.
- Ты откуда знаешь? – спросил я ее, плюнув на обещание самому игнорировать колдовку.
Она посмотрела на меня как то странно. Словно раздумывала или искала подвох в моем вопросе. Но опустила глаза и сказала.
- Солдаты рассказали. Туго им здесь приходиться, Кель. Не верят они, что в столице еще помнят о том, что есть такая застава. Злятся из-за этого. Много кто ушел по-тихому домой. А кто вообще к вестианцам…
- Ловко ты. Не успела приехать, а уже так много разузнала, – и хотел похвалить, а получилось так, словно поддеть пытался.
Она надулась. Отвернулась, скребя горшок.
- Колдовка я. Если ты забыл. Что мне у человека выспросить мысли его потайные? Просто это. И тяжело в то же время. Как через себя все пропускаешь, – и тут же развернулась и прямо в глаза посмотрела. – Особенно если злостью и болью мысли сочатся. Да не знаешь, на тебя злятся или просто человек такой, что все ему не так.
Мне стало стыдно. Захотелось возразить ей. Да только что возразишь, если правду говорит. Злюсь ведь не на нее в самом деле. На отца и мать, на сестру, на весь колдовской род. На то, что сам, как бы не убеждал себя, а так и не смирился с тем, что колдовского дара мне не досталось. А она просто неудачно рядом оказалась. А ведь чувствует, мои мысли и чувства. Через себя пропускает.
Но в который раз промолчал. Взял какой-то корешок и принялся его скрести. От недавнего воодушевления и радостной легкости не осталось и следа. Каждый угрюмо взялся за свою работу. Молчали и думали о своем.
И я думал.
Думал о матери, о сестре.
О том, что не справедливо то, что Ари из-за них досталось. И решил для себя, что попробую помириться с ней. Вот обязательно попробую.
Да кабы хоть раз так вышло, как мы задумали…
Глава 9
- Корх, ты заходишь слева, Дарм – справа, мы с Сатэмом вот отсюда.
Карта послушно прогибалась и обрисовывала пути наступления.
- А я? – свесилась над головой Ари, разглядывая рисунок, нанесенный прямо на карту.
Ее руки доверчиво легли на плечи, а лицо оказалось так близко, что на миг я потерял нить разговора.
- А ты, Аривианна, сидишь здесь и не высовываешься, – сказал я самым миролюбивым тоном, на который был способен.
- Как скажешь, дорогой мой, – ответила она и улыбнулась так, что всем присутствующим стало понятно, что сделает она все с точностью да наоборот.
Я сжал челюсти так, что скрипнули зубы.
За неделю пребывания на заставе мы ни разу не пришли к общему мнению. Вот ни одного единственного раза. Если я хотел борщ, она варила рыбную юшку. Если я говорил, чтобы она оставалась на заставе, пока мы на задании, она бежала впереди нас. В общем, мы все время скандалили, и на заставе нас прозвали старой семейной парой. Которые уже за столько лет и привыкли друг к другу, что не разойтись, и надоели друг другу, что терпения не хватает. Я пытался доказать всю бесполезность и абсурдность царской затеи, а она с упорством барана, доказывала обратное. Хотя нужно отметить, для изнеженной колдовки, держалась она отменно. И если поначалу мы оглядывались на чуть отстающую девушку, то теперь привыкли просто приноравливаться к ее ходьбе. Она не жаловалась. Молча, жевала жесткую солонину и размачивала сухари.
А я давился своей злостью, и старался не показывать ее другим.
- Послушай, дорогая Ари, - в тон ей сказал я. – Там, - ткнул я пальцем в кружок на карте. – предположительно человек десять ветианских воинов. И меньше всего я хочу оглядываться еще и на тебя.
Получилось несколько резко и зло, но по-другому она не понимала. Хотя не факт, что и в этот раз поймет.
- И что в них такого страшного, что мне даже посмотреть нельзя? - спросила она, отступая назад и убирая руки.
Я вдохнул, не желая объяснять молоденькой девочке, чем может обернуться для нее встреча с вестианами.
- Потому как из-за твоего любопытства, нас всех перережут, как баранов. А ты, моя дорогая, станешь игрушкой победителя, – гаркнул я так, что из-за ближайшего куста сорвалась стая мелких птиц.
То, что в бою против отряда вестианцев нам четырем и пяти минут не выстоять, понимал каждый из нас. Корх даже предлагал вернуться на заставу, доложить о вторжении. На что Дарм заметил, что докладывать то нечего. Мы не знаем ни количества воинов, ни их цели, ни снаряжения. А может это просто заблудшие охотники, которых я, учуяв, принял за военный отряд. Решено было осторожно разведать обстановку и таки вернуться на заставу. Вот только Ари… что было делать с девчонкой мы так и не могли решить. То что брать ее с собой нельзя, никто даже не оспаривал. Ну кроме нее самой. А вот куда деть? Отправить назад? Или велеть спрятаться здесь? Так ведь не послушается.
- Ари, - закусил губу, необычно серьезный Сатэм, - мы будет волноваться за тебя. И это может обернуться для всех нас плохой стороной.
- Хорошо, – миролюбиво согласилась она, садясь между Корхом и Дармом. – Но ведь я за вас переживать буду.
Ребята слажено улыбнулись, а Дарм чмокнул ее в макушку:
- Мы воины и уже не в первый раз участвуем в таких вылазках. Но! Если нас долго не будет, беги со всех ног на заставу и зови подмогу.
Она поджала губы. Синие глаза наполнились страхом. И все же послушно кивнула.
- Вот и ладненько, – потер руки Корх. – Пора.
Ребята слаженно поднялись, а Ари так и осталась сидеть, не спуская застывшего взгляда с так и не свернутой карты.
- Пока, - коснулся ее плеча Сатэм. – Мы скоро.
Она подскочила и крепко обняла его. Во мне вмиг поднялось раздражение и видимо что-то такое отразилось на лице, потому как Дарм понимающе хмыкнул.
Она же по очереди обняла Корха и Дарма, а передо мной остановилась. Опустила глаза и вытащила из кармана бечевку.
- Можно? – спросила, так и не подняв взгляда.
А я снова почувствовал себя придурком. Потому что так и не нашел в себе сил попросить прощения.
- Не нужно, Ари, – спокойно отказался я, и чуть не подавился собственными словами, когда по ее щеке скользнула слеза. За ней еще одна. – Успокойся ты! Все нормально будет.
Она закусила губу и по-детски шмыгнула носом. Подняла свои огромные неестественно синие глаза и с немой мольбой посмотрела на меня.
- Ты… - с языка рвались оскорбительные слова, и мне едва удалось их сдержать.
Потому я молча сел и приглашающее махнул рукой. И был награжден таким благодарным взглядом, что чуть не задохнулся. А ведь это я должен благодарить ее. Особенно, зная, чего ей это будет стоить.
- Только не перестарайся, – шепнул я, когда она опустилась возле меня на колени. И в ответ на ее удивленный взгляд, раздраженно пояснил. – Не хочу оставлять тебя здесь совсем без сил.
Ари улыбнулась, словно я сказал что-то немыслимо приятное, и принялась развязывать ворот рубашки. Ее руки чуть дрожали. Дыхание сбилось. Тонкие пальчики пробежали по бечевке, некогда повязанной другой колдовкой. И губы тронула улыбка. Я подумал тогда, что теперь она отстанет от меня со своим оберегом. И от этой мысли стало досадно. Но вместо того, чтобы оставить свою затею, она подалась вперед, наклонилась, касаясь дыханием щеки, и принялась сплетать оберег. Вплетала в него древние слова и силу. Ее дыхание становилось тяжелей с каждым словом, каждым завязанным по-особому узелком. От виска скользнула капелька пота. Она качнулась, и я удержал ее за талию, удивляясь тому, какая она тонкая. Она же даже не запнулась, продолжая сплетать оберег. Кто-то что-то прошептал, но мне было все равно. Я уже давно перестал следить за словами, что она проговаривала. Смотрел, как бледнеет ее кожа, синеют губы. Как росчерками появляются под глазами синяки. Сжал челюсти, решив, что еще немного и оборву обряд. Слишком тяжело это для нее. И даже не задумался над тем, что в прошлый раз три оберега ей дались легче, чем мой один.
Наконец, она выдохнула, опустив руки на мои плечи. Застыла, расслабившись и тяжело дыша. Я же наоборот напрягся. В голове зашумело, опалило огнем вмиг окаменевшие мышцы. А когда она глаза открыла и вовсе разум помутился. И так синие она приобрели глубину, стали темнее, как вода в бездонном озере.
Я не удержался. Подался вперед и впился в приоткрытые губы поцелуем. И все боялся, что оттолкнет. Испугается. Вспомнит, что колдовкам не пристало с простыми людьми целоваться. Хотя и спать бок о бок тоже не пристало. А она…
Даже не думал, что так быть может. Но едва она обняла за шею, прижалась так, что я всем телом каждый изгиб чувствовал, во мне словно зверь проснулся. Зарычал. И в голове мелькнуло, что теперь никому не отдам ее. Моей будет, пока дышать буду.
И все же я с усилием оторвался от нее, чуть отстранил от себя, словно сам себя боялся. Боялся, что не сдержусь. Что плюну и на задание и на ребят… я осмотрелся. Парней нигде не было.
- Ушли они, - чуть слышно сказала колдовка.
Сказала и покраснела.
- Куда ушли? – голос мой хриплым был, потому горло прочистил.
Она плечами пожала.
- Видно решили тебя дождаться там, – махнула она рукой в сторону леса. – Пора тебе. Не хорошо, что ждать друзей заставляешь.
Говорила вроде спокойно. И, наверное, если бы не мой слишком острый для человека слух, не услышал бы, как говорила она сдавленно. И тогда я понял, что стыдно ей, что с простым человеком целовалась. Что слабости мимолетной поддалась. И стало так больно. Вспомнилось, как много лет назад, из дома уходил. Как мать так же глаза отводила… чего мне стоило не задохнуться от боли, известно только богам. На что мог надеяться тот, от кого даже родные отказались? Я горько усмехнулся.
- Здесь жди и не высовывайся, – рявкнул я, все же сорвавшись.
Ари на меня посмотрела круглыми от удивления глазами и медленно кивнула.
И уже когда я отошел достаточно далеко, уловил смешавшийся с ее лесным запахом, запах моря. Запах ее слез.
Глава 10
Отряд вестианцев оказался не таким большим, как мне показалось по запаху. Может потому, что от каждого пахло не как от одного человека, а как от нескольких. Видимо из-за того, что некоторые их вещи были с чужого плеча и еще носили запах предыдущего хозяина.
Выглядели они, несколько помятыми, уставшими и злыми.
- Мне кажется, или их уже кто-то потрепал? – шепнул Сатэм.
Я не ответил. Внутри еще клокотала злость и где-то в глубине души, я надеялся, что нас заметят и получиться сбросить напряжение в хорошей схватке.
Тем более, когда убедился, что пришлых всего-то семь человек. К тому же трое из них были ранены. Один и вовсе вот-вот отойдет к богам. В нос ударила сладковатая приторная вонь разлагающейся плоти, крови и давно не мытого тела. И отметив их плачевное состояние, я и вовсе расслабился. Оказалось зря.
Я не сразу заметил, как напрягся один из воинов, едва ветер повернулся нам с Сатэмом в спины. И только когда встретился с ним взглядом, понял, что схватки не миновать. Одна часть меня обрадовалась этому. Да только зря.
- Вот бешенный пес. – ругнулся Сатэм сорвавшись с места.
У меня было на языке нечто более впечатляющее. И оно неслось галопом в голове, пока она шла ровная, с гордо поднятой головой. Выдержки моей хватило, только на то, чтобы дернуть за ногу сорвавшегося с места Сатэма и ткнуть его лицом в землю, навалившись всем телом сверху. Только бы Корх и Дарм не выдали себя.
«Верь ей!» - прошептал голос давешней знакомой.
Я хотел. Видят боги, хотел. Но злость…
Подходила она с подветренной стороны. Знала, что если учую, заверну. И от того уже не злость во мне бушевала, а самое настоящее бешенство. На мгновенье она остановилась, посмотрела на меня, словно точно знала, где нахожусь, улыбнулась. Только улыбка грустной и виноватой получилась.
Вестанцы повскакивали. Я не заметил, сказал ли тот, кто почуял нас, о нашем присутствии, или онемел, не хуже нашего. Но все они смотрели на Ари не отрываясь, и с каким-то неясным интересом.
Я тоже смотрел. Бледная сверх меры. Волосы распустила. И только сейчас увидел, как они закручиваются большими тугими кольцами. Как опутывают руки, змеятся по спине. Сумку на плечо перевесила, с которой ни на миг не расставалась. И при каждом шаге она позвякивала стеклянными баночками и бутылочками.
Спокойная, решительная. И только пальцы подрагивают, выплетают узор. Я задохнулся. Быть не может. Страх накатил волной, лишая возможности дышать. Заклокотал по-птичьи в груди. Затуманил сознание. Запахи с новой силой ринулись забивая едва восстановившееся дыхание. Мышцы скрутила судорога.
Сатэм дернулся снова.
- За-тих-ни ты, - едва связывая звуки, ставшие непривычными, в слова.
Он и правда затих. В нос ударил запах страха исходящий от друга и я чуть не взвыл. Тряся головой, как обезумевший пес.
Едва смог снова сосредоточиться на том, что во вражеском стане творилось.
И тут же похолодел. Впервые в жизни я отчетливо видел сеть заклинания, которая колдовской силой сплетена была. Синяя, с пробегающими искрами по тонкой паутине, множеством узлов и сплетений. И напитанная силой настолько, что резала глаза.
Вестанцы не шевелились, толи считая, что добыче уже никуда не деться, толи приняв ее за лесную деву. Но стоило ей вскинуть руки, расправляя сеть над их головами, взвыли, падая на землю, цепляясь руками за лицо. В нос ударил запах свежей крови, и я больше не способен был сдерживать зверя внутри себя, стремящегося защитить ту, которую назвал своей.
Я не помню, что было дальше. Только обрывки, образы, хрипы и стоны. Перекошенные от ужаса лица друзей и врагов. И сводящий с ума запах крови.
Но когда сознание начало медленно возвращаться, в горле встал ком тошноты.
Ребята в ужасе смотрели на меня. А я хватал воздух ртом и искал Ари. И только когда заметил, чуть успокоился. Но совсем немного. Потому как она лежала, там же где я видел ее в последний раз. На дрожащих ногах я подошел к ней. Прислушался. Она дышала хрипло и неровно. Из носа и ушей ползли темные ручейки крови. Все тело била крупная дрожь.
- Дура, – в отчаянии прошептал я, опускаясь рядом на колени. – Какая же ты дура.
Глава 11
Впервые за всю свою жизнь я мне было настолько страшно. Впервые чувствовал себя настолько немощным.
- У-хо-ди-те.
Слова давались тяжело. Словно едва учился говорить.
Ребята не двинулись с места. Я чувствовал запах их страха.
- Мы не оставим тебя…
Я хмыкнул. Понемногу человеческая часть меня брала верх над зверем. И то, что не договорил Сатэм, легко было угадать.
- Я не причиню ей вреда. Но и не отпущу от себя.
Сатэм попытался было подойти. Не знаю, ко мне или к Ари. И я почувствовал, что снова теряю над собой контроль.
- Стой на месте, Сат, – прорычал я, сжимая кулаки. – Я не хочу убивать тебя.
- Ты мне угрожаешь? – фыркнул он, но подходить ближе не стал.
Он боялся меня. И не мог этого скрыть.
Я спиной чувствовал их взгляды. Чувствовал их настороженность и страх.
Но не это было главным для меня сейчас. А маленькая колдовочка, которая слишком много на себя взяла. Видят боги, будь она сейчас в сознании, я бы лично ее прибил на месте. Только потому, что ни за кого в жизни так не боялся. Никогда не чувствовал себя более бессильным.
Осторожно, словно боясь ее сломать, поднял на руки. И только сейчас заметил, что весь в крови. И снова меня чуть замутило, от приторно-сладковатого запаха. И тут же отпустило.
Я постарался отрешиться от всего. От запаха страха, крови, смерти. Уловить свежесть ручья или реки. Западный ветер овеял лицо. Вот оно.
- Возвращайтесь на заставу, - сказал я ребятам, уже оставляя их позади. – Расскажите обо всем, что случилось.
- Тебя будут искать… - сказал Корх.
Я кивнул.
Да будут. И не с самыми добрыми намереньями. Но говорить еще что-то не стал. Просто пошел на запах водоема, не заботясь о том, послушали ли меня те, кого еще утром я звал друзьями.
Я шел быстро. Казалось, слишком быстро. Порой мне казалось, что мир вокруг смазывался, словно на картину плюхнули кувшин воды и краски поплыли.
Но это мало меня трогало.
Я прислушивался к дыханию бессознательного тела. К слабому биению сердца. И понимал, что вот-вот самообладание меня оставит. Хотелось кричать. Избить кого-то. Разорвать голыми руками, как поступил с вестианскими воинами… и эту бессильную злость вкладывал в бег. В желание поскорее добраться до цели.
И все же тихо несущая свои воды, река стала для меня неожиданностью. Вот только еще пробирался, сквозь заросли каких-то кустарников, и вот она - Быстринка. Неспешная, свежая, пахнущая рыбой и кувшинками.
Я уложил Ари почти у самой кромки воды. На миг мне показалось, что она выдохнула резче обычного, что дрогнули ресницы. И даже обрадовался. Подумал, что она вот-вот откроет глаза. А нет. Все так же едва дышит. Едва теплиться в ней жизнь.
Глупая, маленькая колдовка.
Я сжал кулаки с такой силой, что хрустнули костяшки пальцев. И это чуть отрезвило. Нужно было смыть с себя кровь. Да и с нее тоже. Но сначала с себя. Иначе, я рисковал испугать ее едва увидит меня таким.
Быстро сбросив с себя окровавленную одежду, я вошел в воду. На первый взгляд, казалось, что течение здесь неспешное. Но стоило войти в воду, как понял, насколько ошибался. Не удивлюсь, если обманчиво спокойная река уже успела забрать не одну жизнь. В то же время вода была холодной настолько, что разгоряченные после бега мышцы свела судорога и я с головой ушел под воду.
Глава 12
Холодная вода помогала остудить мысли и взять себя в руки.
Но не в этот раз.
То что произошло с нами всеми совсем недавно - пугало. Рвало привычное и налаженное в клочья. Заставляло верить, что больше не будет, как прежде. И если еще утром я был твердо уверен в нашем завтра, то теперь не мог быть уверен даже в том, чем закончится наше сегодня.
Ари не приходила в себя. Бледная, с паутиной синих, чуть светящихся вен под, почти прозрачной кожей, она едва дышала. И вместе с опускающимся за деревья солнцем, на меня все сильней наваливалось отчаянье.
Зачем я потащил ее сюда? Почему не вернулся на заставу вместе с ребятами? Я снова и снова пытался найти ответы на вопросы, что раз за разом молча задавал себе. И не мог. Не находилось ответов, только ощущение, что все правильно. Так, как должно быть.
Нет, я не боялся за свою жизнь. Скорее за жизнь тех, кто посмеет посягнуть на колдовку или бросить мне вызов. И не боялся, что кто-то у меня ее сможет отобрать.
Единственное, что могло меня напугать – это мысль о том, что она сама не пожелает меня знать. Что уйдет, испугавшись того, кто я есть. Или того, кем стал.
- Моя маленькая отчаянная девочка, – вырвал меня из раздумий голос, который я узнал бы из тысячи других и не забыл бы даже через сотни лет. – Моя Ари.
Я вскочил и в глазах поплыло. Словно сквозь туман я видел женщину, склонившуюся над Ари. Сероватые губы что-то шептали. И наверное только мой почти звериный слух смог уловить в этом шелесте слова заговора. Заговора, что возвращает силу и жизнь тому, кто уже сделал шаг на грань между мирами.
Ни один колдун, будь он самым сильным и могущественным, не сделал бы такого. Не говоря уже о колдовке. Но эти законы не властны были над ней.
Я смотрел не отрываясь на ту, что плевать хотела на все законы и правила. На ту, что переворачивала мой мир каждый раз, когда появлялась в нем. Ту, что однажды встретил на рыночной площади. Ту, которую год за годом вспоминал в самые неоднозначные моменты жизни. Ту, что пахла свежестью и горечью.
- Тиана, – выдохнул я, до конца не понимая, правда ли это или видение.
Она подняла на меня свои глаза цвета расплавленного серебра. И улыбнулась. То была не радостная улыбка. Скорее грустная. Или обреченная.
- Рада видеть тебя в добром здравии, Кельвар Стальной Ястреб.
Эти слова гулким эхом завибрировали в голове. Не верилось, что звала именем, которым звали колдунов, меня. Простого солдата. Пусть и рожденного с колдовской кровью. Но без силы. И она знала, что это так. Знала, как больно мне от одного упоминания о своей неполноценности. До сих пор. Даже спустя годы.
- Ты удивлен.
- Я зол. Ты прекрасно знаешь, что мне не стать колдуном, Кристиана, – хотел чтобы прозвучало твердо, а получилось. Жалко, наверное.
- Ты глуп, – грустно сказала она. - Что знаешь ты о Неразделенных?
Я не смог скрыть удивления.
- Впервые слышу об этом.
Она кивнула. Коснулась кончиками тонких, словно птичьих, пальцев лица Арвианны.
- Она вернется. Готов ли ты к этому, Кель? Готов ли к тому, что тот, кто живет в тебе, не отпустит ее от себя. Готов ли к тому, что больше не сможешь быть ни с одной женщиной.
Я не знал. Не мог ни понять, ни поверить в то, что она говорила.
- О чем ты?
Кристиана поднялась. Она была похожа на видение. Тонкая. С серым лицом и необычайно светлыми стальными глазами. И эти глаза оголяли душу. Вырывали тайны, которые прятал даже от себя.
- Колдун и его зверь всегда вместе, Кельвар. С рождения и до смерти. Всегда идут рядом по жизни. Но бывает, рождаются такие, как ты. Не человек, не зверь, не колдун. И в то же время все вместе. Ты же сам замечал, что не такой как другие. И в то же время не такой, как твои родные.
Я кивнул. Скорее от растерянности, чем подтверждая ее слова.
- Откуда тебе это известно?
Тиана пожала плечами.
- Видела. Еще тогда видела, когда впервые твой путь посмотрела. Жизнь и судьба колдуна в руках богов, потому и пути их не видны мне. Но ты не такой, как мы. Ты особенный Кель. И в то же время судьба твоя никогда не будет простой. А места не найдешь ни среди колдунов, ни среди простого люда.
Ее слова били больнее, чем кулаки мастера Рамуса на тренировках по рукопашному бою. Но вместо отчаянья я чувствовал злость. На людей. Богов. Колдунов всех и Тиану в особенности.
- И что мне теперь делать, – чуть не прорычал я.
Она снова пожала плечами и оглянулась на все так же лежавшую без движения Ари.
- Выберешь свой путь сам. Но какой бы он ни был, Кель, я хочу знать, сможешь ли ты оставить Арвианну, если она не захочет пройти по этому пути с тобой?
Хотел бы ответить, что да. Но где-то внутри меня что-то взвыло. Заклекотало по-птичьи. Забилось, будто искало выхода и обожгло нестерпимой болью, разрывая изнутри.
- Сможешь ли ты жить, зная, что она выбрала другого? – продолжала она, впившись своим режущим, подобно стали взглядом и мои глаза. - Что он прикасается к ней? Разделяет с ней ложе? Что она носит под сердцем его детей?
Ее слова разрывали меня. Болезненными картинами мелькали перед глазами. Я видел силуэты и события, отлитые из серебра. И разум мой мутился.
- Нет, я не откажусь от нее, – выдохнул я, понимая, что не смогу солгать этой женщине.
И боль отступила. Медленно. Нехотя. Все еще недовольно ворочался внутри меня зверь, назвавший маленькую колдовочку, своей.
Кристиана отвернулась. Я видел, как нервно вздрагивают ее пальцы. Слышал ее рваное дыхание.
- Кель, ты полюбился мне. И мое сердце обливается кровью, от мысли, что придется оборвать твою жизнь. но выбирая между тобой и своей дочерью ни я, ни мой муж или сын не станут сомневаться. И я буду молить всех богов, чтобы Ари не отвергла тебя. Она не из пугливых, и вряд ли ее смутит то, кем ты есть. Но если ее сердце занято…
И снова эта злость, разрывающая на части. Одна мысль о том, что она может… нет. Не может.
- Будь здрав и полон сил, – сказала она на алларийском, прежде, чем исчезнуть. – И сделай все, чтобы я не оплакивала тебя раньше, чем закончится путь отмерянный богами для того, кем ты являешься.
Глава 13
Ари пришла в себя на рассвете третьего дня.
Все это время я чувствовал себя так, будто из меня вынули душу, а тело оставили блуждать по лесу. Оно охотилось. Готовило. Ело. Поило родниковой водой колдовочку, которая хоть и выглядела уже не такой умирающей, но и приходить в себя не собиралась. Оно ходило или просто сидело, уставившись на неспокойные воды Быстринки. Но жизни в нем было ровно на столько, чтобы не лечь и не умереть.
Я всегда злился на богов, что они сделали меня простым человеком. Не дали того, на что я имел право по крови и рождению. А оказалось…
Они дали мне гораздо больше. И в то же время словно прокляли.
И вот теперь я ждал. Ждал, когда очнется Ари и разрешит мою судьбу.
Для себя я решил, что ни за что в жизни не стану принуждать ее к чему бы то ни было. Отпущу ее. А сам уйду. Куда угодно, лишь бы… и пусть эта мысль была невыносима сама по себе. пусть от одного предположения хотелось спрыгнуть в холодные коварные воды Быстринки, я просто не имел права на нее. Не имел права обрекать ее на жизнь с подобным мне.
А еще… Еще меньше всего на свете хотелось сделать больно женщине, что однажды вдохнула в меня веру в себя. Ту, что звалась колдовкой Кристианой. Как бы ни были жестоки ее слова. Как бы не били, подобно просоленным кнутам. Я был рад, что она появилась в моей жизни.
Сейчас, сидя на берегу реки рядом с бессознательной колдовочкой, больше всего я жалел только о том, что не родился из чрева женщины с глазами цвета расплавленного серебра. И пусть это самые глупые мысли, что посещали когда-либо мою голову, но именно они не давали покоя и напоминали, что я еще жив.
- Пить. – прошептала очнувшаяся Ари.
И пусть голос ее был слаб, а глаза закрыты, радости моей не было предела.
Я напоил ее водой, которую брал из родника, выше по течению, что пах серебром. И… боги и дальше я просто не знал, что делать. Просто селя рядом и ждал, что скажет она. Спросит. Испугается ли меня? Вспомнит ли, что произошло в тот день? Видела ли, как я голыми руками убил вестианцев?
- Выглядишь, словно это тебя из-за грани вернули. – сказала она и улыбнулась.
Выглядело это не очень убедительно, но все же я улыбнулся в ответ.
- Ты… хочешь есть?
- Хочу. Хочу мясной пирог, что продается на Цветочной улице в лавке достопочтенного Нальвиха. – сказала она и, видят боги, сейчас я готов был сорваться с места и бежать до самой столицы, чтобы принести ей его.
- И тэрхи? – почему-то спросил я.
Она тут же помрачнела. Словно тень набежала.
- Ненавижу тэрхи. Давай, что у тебя там есть.
Я протянул ей мясо перепелки, что подстрелил и приготовил вечером. Оставив по обычаю половину, чтобы была еда, как она придет в себя.
Ари ела быстро. Сказывались дни, что она провела без сознания.
А я молчал. С новой силой навалился страх. Тот еще детский. Страх быть растоптанным. Отвергнутым. Брошенным. Страшно было увидеть в ее глазах то, что некогда видел в глазах матери. Сестры. Я боялся того, что снова испытаю ту боль, что когда-то чуть не сломала меня. Что все эти годы ныла в груди, словно старый шрам, не дающий покоя годами.
И в то же время мне нужно было знать. Невозможно убегать о себя самого.
Наконец, когда она расправилась с мясом и, омыв руки и лицо в реке, села оперевшись спиной о дерево, я решился на этот разговор.
- Ари, я должен тебе сказать…
Она поморщилась, как от кислого лэсме.
- Я не хочу слышать то, что ты станешь говорить мне, Кель. Видят боги, меньше всего мне нужно сейчас это слышать. И единственное, о чем я попрошу тебя, перед тем, как наши пути разойдутся, помоги вернуться на заставу.
Говорят, нет боли, которую не смог бы вынести воин. Ложь. Она есть. И сейчас кто-то внутри меня умирал. Медленно и мучительно. Захлебываясь своей беспомощностью и отчаяньем. Не желая мириться с действительностью. Требуя доказать силой, что она ошибается. И мне, Кельвару, названному колдовкой Кристинанной Стальным Ястребом, стоило неимоверных усилий отделиться от чувств того, кто в гневе бился внутри меня.
- Да. – холодно сказал я и ушел, чтобы не видеть ее.
Чтобы не причинить боли той, что растоптала меня. Оставила без единственной надежды быть человеком. Быть кем-то. Быть любимым.
И в то же время я не мог поступить с ней подобным образом. Ни с ней. Ни с ее матерью. Не потому, что боялся ее угроз. А потому, что… наверное, любил. Одну, как мать. Вторую… вторую, как единственную женщину, с которой смог бы когда-либо связать жизнь. Жаль, что судьба так жестока ко мне.
И все же я надеялся, что однажды она поймет, что я не чудовище.
Глава 14
Лес всегда любил меня. Ласкал запахами и звуками. Принимал в свои объятья, как родное дитя. Его тропы стелились под ноги и прятали следы, оставленные мной в прелой листве.
Ари быстро уставала, но упрямо шла, даже когда я предлагал остановиться и передохнуть.
Мы почти не разговаривали. Она молча брела позади в нескольких шагах, стараясь не отставать, но и не приближаться.
А я прислушивался. К ее дыханию. К шагам. Вдыхал ее запах, смешанный с ароматом леса.
Наверное, это и было моей ошибкой. Потому, что не заметил, как они подкрались, как окружили.
Как жестока судьба к таким, как я.
Запах. Страха и гнева. Злости и решимости. И тех, с кем я делил кров и хлеб, последние годы моей жизни.
- Отойди от нее, – выкрикнул Сатэм, багровея от злости. – Кель, оставь ее, и мы не станем тебя убивать.
Зря он это сказал. Тот, кто назвал колдовочку Арвианну своей женщиной, расправил крылья. Мой разум помутился. И осталось только желание защитить. Убить их всех.
Их было много. Мои друзья. Солдаты с заставы и даже лейтенант Томх. А еще гончие, натасканные на то, чтобы убивать вестианцев. Сомнений не было, сегодня мне суждено умереть. И все же, я не собирался безропотно принять свою смерть.
Знал ли я, что по возвращению меня ожидает подобное? Знал. Таких, как я, боятся и презирают.
«Страх - наша власть!» - говорил отец. Как он заблуждался. У каждого страха есть границы. И я достиг своей.
«Ату!!» - выкрикнул кто-то, хриплым голосом, и с пахнущий кислым дешевым вином. И сразу шесть натасканных убивать псов бросились на меня.
Мой разум покинул меня. И только крик Ари звенел в ушах, подобно колоколу на Тверхемском Храме Всех Богов.
Наверное, я мало чем отличался от псов, что рвали мою плоть. Я так же рычал и кричал, только из горла то и дело вырывался птичий крик. Раз за разом на глаза падала красная пелена. И я даже не был уверен в том, вижу ли я это на самом деле или трупы собак разодранных или изломанных, мне всего лишь привиделись. Показалось ли мне, что Дарм, обнажив меч, мчится просто на меня, или это тоже была лишь игра воображения. И только крик Ари, надрывный и заполняющий всего меня, и запах свежей крови были реальны. В этом я был уверен.
«Кельвар» - звала она меня. – «Хороший мой, Кель. Вернись. Остановись. Подчинись моему слову»
Я мог ослушаться. У нее не было власти на моим разумом. Но… как никогда ясно мне стало то, что это конец. Она больше никогда не сможет меня принять. Простить то, кем я есть. И мне стало все равно, что со мной станет сейчас. Ведь там, в будущем, я всегда буду одинок и несчастен. Никому не нужен. А если и нужен, то далеко не тем.
Я смирился. Пусть боги сами решают, что со мной будет.
И когда моей, скользкой от крови ладони коснулась ее рука, маленькая, нежная, как лепесток лотоса, я вздрогнул. Не поверил. Подумал, что это снова разум играет со мной.
- Нам нужно бежать, Кель. Я не смогу долго держать их, – сказала она гладя мне в глаза своими синими полными слез глазами.
Ее синие волосы разметал ветер и ничего прекрасней в этом мире, для меня не существовало в этот миг. Больше не было крови и боли. Только ее прохладные пальцы в моей руке. Ее глаза и губы, что сводили с ума.
Она потянула меня за руку.
- Ну же, Кель. Бежим.
Я не позволил подняться надежде, едва поднявшей голову. Слабой и робкой. Но кивнул. И забросив ее на спину, бросился бежать со всех ног, не разбирая дороги. И радуясь тому, что лес спрячет наши следы.
Глава 15
Скалы. Голые скалы, столь горячие, что жгли мои лапы. Яркое солнце, слепившее, ставшие через чур чувствительными, глаза. И пустошь.
Значит, вот как выглядит грань между мирами.
Раньше я часто думал о том, какова она. Оказалось…
Что ж, я разочарован. Наверное. Если может быть разочарован тот, кто почти умер.
Я тряхнул головой и удивился тому, какой она оказалась маленькой. Хотел взмахнуть руками, а получилось – расправил крылья.
Они были прекрасны. Все же хоть чем-то боги порадовали меня.
Кельвар Стальной Ястреб.
Я действительно был ястребом. Красивой сильной птицей, которая вот-вот отправиться к праотцам.
Все же умирать не больно.
Между скалами зависло красное, как свежая кровь, солнце. Лететь к нему. Мне хотелось. И не хотелось. Там позади, оставалась жизнь. полная боли и непонимания. Там где я был никому не нужен, и сама моя жизнь оставалась пустым существованием. А впереди… какая разница, что там впереди. Если не будет той боли, что причиняет мир, для которого я чужой.
Я расправил крылья.
Взмах. Второй. Прыжок с нагретой солнцем скалы и поющий ветер подхватывает сильное стальное тело, поднимая его все выше и выше.
Странно, но мне хотелось смеяться. Вопреки всему. Отступали чувства, терзавшие мою человеческую душу. Таяли разочарования. Все становилось неважным. Чуждым. Смешным.
И снова взмах могучих крыльев. Где-то там внизу, сменилась картинка, и протянулось зеленое море. Лес. Он всегда любил меня. Теперь полюбит кого-то другого.
Еще несколько взмахов. И ветер свистит в ушах, выдувая остатки сомнений. И только щемящее чувство утраты не дает покоя. Чувство, что больше никогда не увижу ее. И только это омрачает мой первый и последний полет.
И хорошо, что глаза слепит солнце. Ведь тогда никто не узнает, что Кельвар Стальной Ястреб, уходя к праотцам, плакал о той, что никогда не станет его.
И еще взмах. И я закричал, стараясь выплеснуть разъедавшую меня тоску. Крик ястреба смешался с другим. Мощным и тонким.
Я уйду не один.
Путь мне заградила другая птица. Синий Феникс. Столь огромный, что закрыл от меня солнце.
Он был прекрасен. Наверное, я должен был благодарить богов, что последнее, что я увижу, будет столь прекрасное создание. И, вместе с тем я злился. Потому, что он не хотел меня пропустить.
- Не уходи, – услышал я голос Ари. И снова тоска захлестнула меня, не давая дышать. – Останься со мной, Кель.
Феникс закричал громче, отрезая мне путь. Но я и сам не хотел больше лететь к солнцу. Я хотел вернуться. Остаться с ней. Моей маленькой колдовочкой. Но что значат мои желания?
Глава 16
Я очнулся, как с похмелья. Голова раскалывалась, а тело все ныло.
Не мог понять, ни где я был, ни что со мной стало. Только запах, свежий чуть горьковатый. Так пахло две женщины в моей жизни, и обеим я был рад.
Где-то совсем рядом несла свои воды река. Наверное, Быстринка. Другой здесь быть не могло. Да и место это было мне знакомо. И все же мне не верилось, что это все на самом деле. Что это не очередное видение.
И только когда надо мной склонилось самое прекрасное в мире лицо, на душе словно родилась весна.
- Очнулся, – сказала она, раздраженно, но с облегчением. – Еще раз… слышишь? Хоть раз.
Больше она ничего не сказала, просто сидела и плакала, глотая слезы с запахом моря. Размазывала их по щекам и хлюпала носом. А я смотрел на нее растерянно и не знал, что сказать. И только когда успокоилась, и перевела дыхание я смог говорить.
- Зачем?
- Что зачем? – все еще всхлипывая, спросила она.
- Зачем ты… со мной… - я не знал, как спросить у нее о том, почему она пошла со мной, почему не осталась, почему не ушла, когда я свалился без памяти? Потому замолчал, глядя как по синему небу плывут белые барашки облаков.
Она тоже не спешила отвечать. Да и не смотрела на меня, наверное. В ее глазах я, скорее всего, был чудовищем. Не человеком. Но и не зверем. Точнее птицей.
- Я не могла тебя оставить, – наконец, сказала она и я, сам того не желая, напрягся. – Не думай, что я глупа. Я прекрасно понимаю, что мало что значу для тебя, и ты едва меня выносишь. А тот поцелуй… Я видела ее. Твою женщину. Сати. Еще тогда. На поляне, когда вязала тебе оберег. И не хочу, чтобы ты думал…
Она снова замолчала.
А я…
Я рассмеялся. И пусть она недовольно сопела. А у меня болело все тело перемотанное бинтами, пахнущими ею. Я был счастлив. Как дурак, радовался тому, что все оказалось так просто. И все же у меня есть надежда на счастье.
И только отсмеявшись, едва поднявшись на локтях, посмотрел на нее.
Она смотрела на меня, обиженно закусив губу. И казалось, если бы не мое бедственное положение, набросилась на меня с кулаками.
- Колдовка Арвианна, выходи за меня замуж, – сказал я, улыбнувшись и задержав дыхание, как перед прыжком в воду.
Ее глаза удивленно расширились. А после сузились и она зло прошипела:
- Никогда.
Эпилог
- Вождь Ренешаммер, - склонился я в полупоклоне.
Вестианский вождь, могучий и суровый, как вся его земля, сидел на широкой лавке на небольшом возвышении. В его шатре было душно, а свет исходил от пары чадящих жаровен.
У его ног устроились его жены, одна из которых качала малыша, а вторая поглаживала довольно большой живот. Вот-вот в мир должен был прийти еще один наследник династии северных вождей. Или наследница.
Небольшой стол, заставленный в основном мясом и кувшинами с выпивкой, исходил такими запахами, что у меня ту же взвыл желудок.
- Кельвар Стальной Ястреб, – нещадно коверкая таххарийскую речь, прокаркал вождь. – С чем пришел ты в мой дом?
Молоденькая рабыня, с виду таххарийка, хотя кто его знает, поднесла кружку слабого пенного, но весьма коварного, кванри, и я сделал несколько больших глотков. И только вернув кружку рабыне, заговорил.
- Тебе больше ничего не грозит с юга.
Ренешаммер погладил длинную путанную бороду, что значило, что он не верит ни единому моему слову.
Много десятилетий и поколений, точились эти войны, порожденные страхом и недоверием. И возможно, я возложил на свои плечи слишком много, взявшись их прекратить. Но у меня была сила, которой не было у других. И не было равной в Таххарии. Меня боялись. И…
- Я не верю тебе, Ястреб, – наконец, озвучил он мои подозрения.
- Но…
- Они всегда врут. И как мне знать, что и ты тоже? Может, ты просто хочешь моей смерти. Мои земли и жен.
- Если он хочет твоих жен, я убью его собственными руками.
И я мимо воли улыбнулся, оборачиваясь на тонкий голосок своей жены.
Даже в полутьме, царившей здесь, я видел каждую черту ее лица. Каждую косицу, замысловато заплетенную по вестианскому обычаю. Каждый изгиб ее тела, под плотной шерстяной тканью платья, которое желал даже сейчас, когда она носила наше дитя. И меня посетила неуместная мысль, что плевать мне на то, что скажет и думает вождь. По крайней мере, до утра.
- Ари Синий Феникс, – протянул вождь, расплывшись в улыбке, и я неосознанно зарычал, не в силах сдержать раздражение.
На что вождь только рассмеялся.
- Ястреб, не злись. Кто не знает твою жену, может расставить на нее силки. Да только в них и попадет.
Я усмехнулся. Улыбнулась и она, глядя на меня с тем выражением в глазах, которое заставляло сердце то биться в сумасшедшем темпе, то замирать. И мне плевать было уже на весь мир.
Я подошел к своей колдовке. Обнял, положив руку на едва показавшийся живот.
- Идите прочь. Я буду думать, – рявкнул вождь, едва сдерживая улыбку.
Мы пошли.
В свой шатер.
И едва за нами закрылся полог, как я перестал сдерживать свое желание.
Я сгорал от ее рук стаскивающих с меня одежду, от ее губ прокладывающих дорожки их поцелуев по моему телу. От ее стонов, когда мы сливались воедино. От ее крика наслаждения. Я сходил с ума, когда ее пальцы впивались в мои плечи, оставляя царапины. А после, уставшая, она зализывала их, подобно кошке и я снова опрокидывал ее на спину, пока она не засыпала уставшая и насытившаяся.
Вот и сейчас. Ари дремала, раскинувшись на шкурах, уставшая, с улыбкой на губах. А я был счастлив, что она у меня есть.
Я натянул штаны и вышел из шатра. Холодный северный ветер тут же вылизал разгоряченное тело. Но я был рад ему.
- Что ж, я рада за вас, сын. Ведь я могу называть тебя теперь сыном? – спросила, невесть откуда взявшаяся Кристиана.
И хоть было темно, я отчетливо видел ее. Не как человек. Как зверь. Чувствовал ее запах.
- Ты станешь бабушкой, – сказал я вместо ответа.
- Знаю.
Я замялся. Как было спросить у той, что знала все, о том, что тревожило меня все это время.
- Ты разве ничего так и не понял, Кель? – спросила она, по-птичьи склонив голову набок.
По ее плечу пробежала серая тень и шмыгнула за ворот рубахи.
- Что я должен был понять? – спросил я и отвел глаза, чувствуя себя маленьким неразумным дитем.
- Счастлив ли ты, сын?
- Конечно, – ответил я, ни секунды не задумываясь.
- Так почему тебя до сих пор тревожит то, унаследует ли твое дитя дар колдовской? Быть счастливым просто, Кель. Для этого просто нужно принять и полюбить себя таким, как ты есть.
Я кивнул. И вместе с этим с души свалился камень, тяготивший меня не первый день.
- Береги мою дочь.
- Ты ему сказала?
Колдовка хмыкнула.
- Когда у тебя будет дочь, а у нее появиться муж, я посмотрю, как ты будешь к нему относиться. Отцы всегда уверенны, что ни один мужчина не достоин их дочерей. Родит – тогда скажу.
Я кивнул, спрятав улыбку. Что ж, Ари была права, ее отец и брат весьма суровы и круты нравом. А ей сейчас волноваться нельзя.
- Мне пора. Я еще наведаюсь к вам.
- С Ари не хочешь увидеться?
- Мы придем все вместе, – улыбнулась она. – Пусть и дальше думает, что все сделала сама. Если узнает, что ее свобода была не такой полной, как она хотела…
- Будь здрава и полна сил, – сказал я на алларийском.
- И ты воспитывай сыновей при здравии, – ответила она.
И уже скрывшись в темноте, я услышал, только благодаря своему почти звериному слуху.
- Вождь не так глуп, как хочет казаться. И тоже устал от войн.
Я улыбнулся.
Да. Мир всегда лучше даже самой хорошей войны. И растить детей лучше, зная, что у них есть завтра. С колдовским они даром или без. Главное, чтобы смогли найти свое счастье.