Friedrich Nietzsche Der Antichrist Фридрих Ницше «Антихрист. Проклятие христианству» Поначалу «Антихрист» был задуман как первая книга «Переоценки всех ценностей» и писался почти параллельно с «Сумерками идолов» (предисловие к этим последним помечено датой завершения новой рукописи – 30 сентября 1888 г). Со временем план изменился, и уже 20 ноября Ницше сообщает Г. Брандесу о лежащей перед ним законченной «Переоценке всех ценностей». Аналогичное сообщение приведено в письме к П. Дёйссену от 26 ноября: «Моя Переоценка всех ценностей с основным заглавием „Антихрист“ готова». Первое издание «Антихриста» имело место в 1895 г. и содержало ряд неточностей и пропусков, которые впоследствии частично восполнялись вплоть до окончательной аутентичной редакции Шлехты в 1956 г. Произведение публикуется по изданию: Фридрих Ницше, сочинения в 2-х томах, том 2, издательство «Мысль», Москва 1990. Перевод – В. А. Флёровой. ПРЕДИСЛОВИЕ Эта книга принадлежит немногим. Может быть, никто из этих немногих ещё и не существует. Ими могут быть те, кто понимает моего Заратустру[1];как мог бы я смешаться с теми, у кого лишь сегодня открываются уши? Только послезавтра принадлежит мне. Иные люди родятся posthum. Условия, при которых меня понимают и тогда уже понимают с необходимостью, – я знаю их слишком хорошо. Надо быть честным в интеллектуальных вещах до жестокости, чтобы только вынести мою серьёзность, мою страсть. Надо иметь привычку жить на горах – видеть под собою жалкую болтовню современной политики и национального эгоизма. Надо сделаться равнодушным, никогда не спрашивать, приносит ли истина пользу или становится роком для личности... Пристрастие силы к вопросам, на которые сегодня ни у кого нет мужества; мужество к запретному, предназначение к лабиринту[2].Опыт из семи одиночеств[3].Новые уши для новой музыки. Новые глаза для самого дальнего. Новая совесть для истин, которые оставались до сих пор немыми. И воля к экономии высокого стиля: сплачивать свою силу, своё вдохновение. Уважение к себе; любовь к себе; безусловная свобода относительно себя... Итак, только это – мои читатели, мои настоящие читатели, мои предопределённые читатели: что за дело до остального? Остальное – лишь человечество. Надо стать выше человечества силой, высотой души – презрением... Фридрих Ницше 1 Обратимся к себе. Мы гипербореи[4]– мы достаточно хорошо знаем, как далеко в стороне мы живём от других. «Ни землёй, ни водой ты не найдёшь пути к гипербореям» – так понимал нас ещё Пиндар[5].По ту сторону севера, льда, смерти –нашажизнь,нашесчастье. Мы открыли счастье, мы знаем путь, мы нашли выход из целых тысячелетий лабиринта. Кто же нашёл его? – Неужели современный человек? – «Я не знаю, куда деваться; я всё, что не знает, куда деваться», – вздыхает современный человек[6].Этойсовременностью болели мы, мы болели ленивым миром, трусливым компромиссом, всей добродетельной нечистоплотностью современных Да и Нет. Эта терпимость, largeur[7]сердца, которая всё «извиняет», потому что всё «понимает», действует на нас, как сирокко. Лучше жить среди льдов, чем под тёплыми веяниями современных добродетелей.Мы были достаточно смелы, мы не щадили ни себя, ни других, но мы долго не знали,куданам направить нашу смелость. Мы были мрачны, нас называли фаталистами.Нашимфатумом было: полнота, напряжение, накопление сил. Мы жаждали молнии и дел, мы оставались вдали от счастья немощных, от «смирения». Грозовые тучи вокруг, мрак внутринас:мы не имели пути,формула нашего счастья: одно Да, одно Нет, одна прямая линия, одна цель. 2 Что хорошо? – Всё, что повышает в человеке чувство власти, волю к власти, самую власть. Что дурно? – Всё, что происходит из слабости. Что есть счастье? – Чувстворастущейвласти, чувство преодолеваемого противодействия. Неудовлетворённость, но стремление к власти,немир вообще, но война,недобродетель, но полнота способностей (добродетель в стиле Ренессанс, virtu[8],добродетель, свободная от моралина). Слабые и неудачники должны погибнуть: первое положениенашейлюбви к человеку. И им должно ещё помочь в этом. Что вреднее всякого порока? – Деятельное сострадание ко всем неудачникам и слабым – христианство. 3 Моя проблема не в том, как завершает собою человечество последовательный ряд сменяющихся существ (человек – этоконец),но какой тип человека следуетвзрастить,какой типжелателен,как более ценный, более достойный жизни, будущности[9]. Этот более ценный тип уже существовал нередко, но лишь как счастливая случайность, как исключение, – и никогда как нечтопреднамеренное.Наоборот, –егобоялись более всего; до сих пор он внушал почти ужас, и из страха перед ним желали, взращивали идостигаличеловека противоположного типа: типа домашнего животного, стадного животного, больного животного – христианина. 4 Человечествонепредставляет собою развития к лучшему, или к сильнейшему, или к высшему, как в это до сих пор верят. «Прогресс» есть лишь современная идея, иначе говоря, фальшивая идея. Теперешний европеец по своей ценности глубоко ниже европейца эпохи Возрождения, поступательное развитие решительнонепредставляет собою какой-либо необходимости повышения, усиления. Совсем в ином смысле, в единичных случаях на различных территориях земного шара и среди различных культур, удаётся проявление того, что фактически представляет собоювысший тип,что по отношению к целому человечеству представляет род сверхчеловека. Такие счастливые случайности всегда бывали и всегда могут быть возможны. И при благоприятных обстоятельствах такими удачами могут быть целые поколения, племена, народы. 5 Не следует украшать и выряжать христианство: оно объявилосмертельную войнуэтомувысшемутипу человека, оно отреклось от всех основных инстинктов этого типа; из этих инстинктов оно выцедило понятие зла, злого человека: сильный человек сделался негодным человеком, «отверженцем». Христианство взяло сторону всех слабых, униженных, неудачников, оно создало идеал изпротиворечияинстинктов поддержания сильной жизни; оно внесло порчу в самый разум духовно-сильных натур, так как оно научило их чувствовать высшие духовные ценности как греховные, ведущие к заблуждению, какискушения.Вот пример, вызывающий глубочайшее сожаление: гибель Паскаля[10],который верил в то, что причиной гибели его разума был первородный грех, между тем как ею было лишь христианство. 6 Мучительное, страшное зрелище представилось мне: я отдёрнул завесу сиспорченностичеловека. В моих устах это слово свободно по крайней мере от одного подозрения: будто бы оно заключает в себе моральное обвинение. Слово это – я желал бы подчеркнуть это ещё раз – лишено морального смысла, и притом в такой степени, что испорченность эта как раз ощущается мною сильнее всего именно там, где до сих пор наиболее сознательно стремились к «добродетели», к «божественности». Я понимаю испорченность, как об этом можно уже догадаться, в смысле decadence[11]:я утверждаю, что все ценности, к которым в настоящее время человечество стремится, как к наивысшим, – сутьценности decadence. Я называю животное – род, индивидуум – испорченным, когда оно теряет свои инстинкты, когда оно выбирает, когда оно предпочитает то, что ему вредно. История «высоких чувств», «идеалов человечества» – может быть, именно мне нужно ею заняться – была бы почти только выяснением того,почемучеловек так испорчен. Сама жизнь ценится мною, как инстинкт роста, устойчивости, накопления сил, власти: где недостаёт воли квласти,там упадок[12].Я утверждаю, что всем высшим ценностям человечестванедостаётэтой воли, что под самыми святыми именами господствуют ценности упадка,нигилистическиеценности. 7 Христианство называют религиейсострадания.Сострадание противоположно тоническим аффектам, повышающим энергию жизненного чувства; оно действует угнетающим образом. Через сострадание теряется сила. Состраданием ещё увеличивается и усложняется убыль в силе, наносимая жизни страданием. Само страдание делается заразительным через сострадание[13];при известных обстоятельствах путём сострадания достигается такая величина ущерба жизни и жизненной энергии, которая находится в нелепо преувеличенном отношении к величине причины ( – случай смерти Назореянина). Вот первая точка зрения, но есть ещё и более важная. Если измерять сострадание ценностью реакций, которые оно обыкновенно вызывает, то опасность его для жизни ещё яснее. Сострадание вообще противоречит закону развития, который есть закон подбора. Оно поддерживает то, что должно погибнуть, оно встаёт на защиту в пользу обездоленных и осуждённых жизнью; поддерживая в жизни неудачное всякого рода, оно делает саму жизнь мрачною и возбуждающею сомнение. Осмелились назвать сострадание добродетелью (в каждойблагороднойморали оно считается слабостью); пошли ещё дальше: сделали из него добродетель по преимуществу, почву и источник всех добродетелей, конечно, лишь с точки зрения нигилистической философии, которая пишет на своём щитеотрицание жизни, – и это надо всегда иметь в виду. Шопенгауэр[14]был прав: сострадание отрицает жизнь, оно делает её болеедостойной отрицания, – сострадание естьпрактиканигилизма[15].Повторяю: этот угнетающий и заразительный инстинкт уничтожает те инстинкты, которые исходят из поддержания и повышения ценности жизни:умножаябедствие иохраняявсё бедствующее, оно является главным орудием decadence – сострадание увлекает вничто!..Не говорят «ничто»: говорят вместо этого «по ту сторону», или «Бог», или "истиннаяжизнь", или нирвана, спасение, блаженство... Эта невинная риторика из области религиозно-нравственной идиосинкразии оказываетсягораздо менее невинной,когда поймёшь,какаятенденция облекается здесь в мантию возвышенных слов, тенденция,враждебная жизни.Шопенгауэр был враждебен жизни –поэтомусострадание сделалось у него добродетелью... Аристотель, как известно, видел в сострадании болезненное и опасное состояние, при котором недурно кое-когда прибегать к слабительному; он понимал трагедию – как слабительное. Исходя из инстинкта жизни, можно бы было в самом деле поискать средствоудалить хирургическим путёмтакое болезненное и опасное скопление сострадания, какое представляет случай с Шопенгауэром (и, к сожалению, весь наш литературный и артистический decadence от Санкт-Петербурга до Парижа, от Толстого до Вагнера)... Нет ничего более нездорового среди нашей нездоровой современности, как христианское сострадание.Здесьбыть врачом,здесьбыть неумолимым,здесьдействовать ножом, – это надлежитнам,этонашрод любви к человеку, с которой живём мы – философы,мы– гипербореи!.. 8 Необходимо сказать,когомы считаем своей противоположностью: теологов и всё, что от плоти и крови теологов, – всю нашу философию... Нужно вблизи увидеть роковое, больше того – нужно пережить его на себе, почти дойти до гибели, чтобы с ним уже не шутить более (свободомыслие наших господ естествоиспытателей и физиологов в моих глазах естьшутка;им недостаёт страсти в этих вещах, онине страдаютими). Отрава идёт гораздо далее, чем думают: я нашел присущий теологам инстинкт высокомерия всюду, где теперь чувствуют себя «идеалистами», где, ссылаясь на высшее происхождение, мнят себя вправе относиться к действительности как к чему-то чуждому и смотреть на неё свысока... Идеалист совершенно так, как и жрец, все великие понятия держит в руке (и не только в руке!); он играет ими с благосклонным презрением к «разуму», «чувству», «чести», «благоденствию», «науке»; на всё это он смотритсверху вниз,как на вредные и соблазнительные силы, над которыми парит «дух» в самодовлеющей чистоте: как будто жизнь до сих пор не вредила себе целомудрием, бедностью, одним словом, –святостьюгораздо более, чем всякими ужасами и пороками... Чистый дух – есть чистая ложь... Пока жрец, этот отрицатель, клеветник, отравитель жизнипо призванию,считается ещё человекомвысшейпороды, – нет ответа на вопрос: чтоестьистина? Раз сознательный защитник отрицания жизни является заступником «истины», тем самым истина ставится вверх ногами... 9 Этому инстинкту теолога объявляю я войну: всюду находил я следы его. У кого в жилах течёт кровь теолога, тот с самого начала не может относиться ко всем вещам прямо и честно. Развивающийся отсюда пафос называетсявера,т. е. раз и навсегда закрывание глаз, чтобы не страдать от зрелища неисправимой лжи. Из этого оптического обмана создают себе мораль, добродетель, святость; чистую совесть связывают сфальшивымвзглядом; освящая собственное мировоззрение терминами «Бог», «спасение», «вечность», не допускают, чтобы какая-нибудьинаяоптика претендовала на ценность. Везде откапывал я инстинкт теолога: он есть самая распространённая и самаяподземнаяформа лжи, какая только существует на земле. Всё, что ощущает теолог как истинное, тодолжнобыть ложным: в этом мы почти имеем критерий истины. Его глубочайший инстинкт самосохранения запрещает, чтобы реальность в каком бы то ни было отношении пользовалась почётом или хотя бы просто заявляла о себе. Поскольку простирается влияние теологов, постольку извращаетсяоценка, – необходимо подмениваются понятия «истинный» и «ложный»: что более всего вредит жизни, то здесь называется «истинным»; что её возвышает, поднимает, утверждает, оправдывает и доставляет ей торжество, то называется «ложным». Если случается, что теологи, путём воздействия на «совесть» государей (илинародов), протягивают руку квласти,то мы не сомневаемся,чтособственно каждый раз тут происходит: воля к концу,нигилистическаяволя волит власти... 10 Немцам сразу понятны мои слова, что кровь теологов испортила философию. Протестантский пастор – дедушка немецкой философии, сам протестантизм её peccatum originale[16].Вот определение протестантизма: односторонний паралич христианства –иразума... Достаточно сказать слово «тюбингенская школа»[17],чтобы сделалось ясным, что немецкая философия в основании своём –коварнаятеология... Швабы – лучшие лжецы в Германии, – они лгут невинно... Откуда то ликование при появленииКанта[18],которое охватило весь немецкий учёный мир, состоящий на три четверти из сыновей пасторов и учителей? Откуда убеждение немцев, ещё и до сих пор находящее свой отзвук, что с Кантом начался поворот клучшему?Инстинкт теолога в немецком учёном угадал,чтотеперь снова сделалось – возможным... Открылась лазейка к старому идеалу; понятие "истинныймир", понятие о морали каксущностимира (два злостнейших заблуждения, какие только существуют!) – эти два понятия, благодаря хитроумному скептицизму, если не доказываются, то более неопровергаются...Разум,праворазума сюда не достигает... Из реальности сделали «видимость», из совершенно изолганного мира, мира сущего, сделали реальность... Успех Канта есть лишь успех теолога. Кант, подобно Лютеру[19],подобно Лейбницу[20],был лишним тормозом для недостаточно твёрдой на ногах немецкой честности... 11 Ещё одно слово против Канта какморалиста.Добродетель должна бытьнашимизобретением,нашейглубоко личной защитой и потребностью: во всяком ином смысле она только опасность. Что не обусловливает нашу жизнь, товредитей: добродетель только из чувства уважения к понятию «добродетель», как хотел этого Кант, вредна. «Добродетель», «долг», «добро само по себе», доброе с характером безличности и всеобщности – всё это химеры, в которых выражается упадок, крайнее обессиление жизни, кёнигсбергский китаизм. Самые глубокие законы сохранения и роста повелевают как раз обратное: чтобы каждый находилсебе своюдобродетель,свойкатегорический императив. Народ идёт к гибели, если он смешиваетсвойдолг с понятием долга вообще. Ничто не разрушает так глубоко, так захватывающе, как всякий «безличный» долг, всякая жертва молоху абстракции. – Разве не чувствуется категорический императив Канта, какопасный для жизни!..Только инстинкт теолога взял его под защиту! – Поступок, к которому вынуждает инстинкт жизни, имеет в чувстве удовольствия, им вызываемом, доказательство своейправильности,а тот нигилист с христиански-догматическими потрохами принимает удовольствие завозражение...Что действует разрушительнее того, если заставить человека работать, думать, чувствовать без внутренней необходимости, без глубокого личного выбора, безудовольствия?как автомат «долга»? Это как разрецепт decadence,даже идиотизма... Кант сделался идиотом. – И это был современникГёте!Этот роковой паук считалсянемецкимфилософом! – Считается ещё и теперь!.. Я остерегаюсь высказать, что я думаю о немцах... Разве не видел Кант во французской революции перехода неорганической формы государства ворганическую?Разве не задавался он вопросом, нет ли такого явления, которое совершенно не может быть объяснено иначе как моральным настроением человечества, так чтобы им раз и навсегда быладоказана«тенденция человечества к добру»? Ответ Канта: «это революция». Ошибочный инстинкт в общем и в частности,противоприродноекак инстинкт, немецкая decadence как философия –вот что такое Кант! - 12 Если оставить в стороне пару скептиков, представителей порядочности в истории философии, то остальное всё не удовлетворяет первым требованиям интеллектуальной честности. Все эти великие мечтатели и чудаки, вместе взятые, все они поступают, как бабёнки: «прекрасные чувства» принимают они за аргументы, «душевное воздыхание» за воздуходувку Божества, убеждение закритерийистины. В конце концов ещё Кант в «немецкой» невинности пытался приобщить к науке эту форму коррупции, этот недостаток интеллектуальной совести, под видом понятия«практический разум»: он нарочно изобрёл разум для того случая, когда о разуме не может быть и речи, когда именно мораль провозглашает своё возвышенное требование:«ты должен». Принимая во внимание, что почти у всех народов философ есть только дальнейшее развитие жреческого типа, нечего удивляться егожульничеству перед самим собой,этому наследию жреца. Если имеешь священные задачи вроде исправления, спасения, искупления человечества, если носишь в груди божество, считаешь себя рупором потустороннего императива, то, облечённый в такую миссию, ставишь себя уже вне всех чисто рациональных оценок, –сам,освящённый подобной задачей, изображаешь тип высшего порядка!.. Что за дело жрецу донауки!Он стоит слишком высоко для этого! – И этот жрец до сих поргосподствовал! –Он определялпонятие «истинный» и «неистинный»!.. 13 Оценим в должной мере то, чтомы сами,мы, свободные умы, уже есть «переоценка всех ценностей»,воплощённыйклич войны и победы над всеми старыми понятиями об «истинном» и «неистинном». Самое ценное в интеллектуальном отношении отыскивается позднее всего. Но самое ценное – этометоды.Всеметоды,всепредпосылки нашей теперешней научности, встречали глубочайшее презрение в течение тысячелетий; из-за них иные исключались из общества «честных» людей, считались «врагами Бога», презирающими истину, «одержимыми». Научные склонности человека делали из него чандалу[21]...Весь пафос человечества – его понятие о том, чтодолжнобыть истиной, чемдолжнобыть служение истине – всё было против нас: каждое «ты должен» было до сих пор направленопротивнас... Предметы наших занятий, самые занятия, весь род наш – тихий, осмотрительный, недоверчивый – всё казалось совершенно недостойным и заслуживающим презрения. – В конце концов, с известной долей справедливости можно бы было спросить себя: неэстетическийли вкус удерживал человечество в столь длительной слепоте? Оно требовало от истиныживописногоэффекта, оно требовало и от познающего, чтобы он сильно действовал на чувство. Нашаскромностьдольше всего претила его вкусу... О, как они это угадали, эти божьи индюки!.. 14 Нам пришлось переучиваться. Во всём мы сделались скромнее. Мы более не выводим человека из «духа», из «божества», мы отодвинули его в ряды животных. Мы считаем его сильнейшим животным, потому что он хитрее всех, – следствием этого является его духовность. С другой стороны, мы устраняем от себя тщеславное чувство, которое и здесь могло бы проявиться: что человек есть великая скрытая цель развития животного мира. Он совсем не венец творения, каждое существо рядом с ним стоит на равной ступени совершенства... Утверждая это, мы утверждаем ещё большее: человек, взятый относительно, есть самое неудачное животное, самое болезненное, уклонившееся от своих инстинктов самым опасным для себя образом, – но, конечно, со всем этим и самоеинтереснейшее! – Что касается животных, то с достойною уважения смелостью Декарт[22]впервые рискнул высказать мысль, что животное можно понимать как machina, – вся наша физиология старается доказать это положение. Развивая логически эту мысль, мы не исключаем и человека, как это делал ещё Декарт: современные понятия о человеке развиваются именно в механическом направлении. Прежде придавали человеку качество высшего порядка – «свободную волю»; теперь мы отняли у него даже волю в том смысле, – что под волей нельзя уже более подразумевать силу. Старое слово «воля» служит только для того, чтобы обозначить некую результанту, некий род индивидуальной реакции, которая необходимо следует за известным количеством частью противоречащих, частью согласующихся раздражении: воля более не «действует», более не «двигает»... Прежде видели в сознании человека, в «духе», доказательство его высшего происхождения, его божественности; ему советовали, если он хотел бытьсовершенным,втянуть, подобно черепахе, в себя свои чувства, прекратить общение с земным, скинуть земную оболочку: тогда от него должно было остаться главное – «чистый дух». На счёт этого мы теперь уже лучше соображаем: как раз именно сознание, «дух», мы считаем симптомом относительного несовершенства организма, как бы попыткой, прощупыванием, промахом, как бы усилием, при котором бесполезно тратится много нервной силы; мы отрицаем, чтобы что-нибудь могло быть совершенным, раз оно делается сознательно. «Чистый дух» есть чистая глупость: если мы сбросим со счёта нервную систему и чувства, «смертную оболочку», то мыобсчитаемся– вот и всё. 15 Ни мораль, ни религия не соприкасаются в христианстве ни с какой точкой действительности. Чисто воображаемыепричины («Бог», «душа», "Я", «дух», «свободная воля», – или даже «несвободная»); чисто воображаемыедействия («грех», «искупление», «милость», «наказание», «прощение греха»). Общение с воображаемымисуществами («Бог», «духи», «души»); воображаемая наука оприроде (антропоцентрическая; полное отсутствие понятия о естественных причинах); воображаемаяпсихология (явное непонимание самого себя, толкование приятных или неприятных всем общих чувств – как, например, известных состояний nervus sympathicus – при помощи символического языка религиозно-моральной идиосинкразии, – «раскаяние», «угрызение совести», «искушение дьявола», «близость Бога»); воображаемаятелеология («Царство Божье», «Страшный суд», «вечная жизнь»). – Этот мир чистыхфикцийсильно отличается не в свою пользу от мира грёз именно тем, что последнийотражаетдействительность, тогда какпервыйизвращает её, обесценивает, отрицает. Только после того, как понятие «природа» было противопоставлено понятию «Бог», слово «природный», «естественный» должно было сделаться синонимом «недостойный» – корень всего этого мира фикций лежит вненавистик естественному (действительность!); этот мир есть выражение глубокого отвращения к действительному...И этим всё объясняется.У кого единственно есть основаниеотречьсяот действительности,оклеветавшиеё? – У того, кто от неёстрадает.Но страдать от действительности – это значит самому бытьнеудачнойдействительностью... Перевес чувства неудовольствия над чувством удовольствия естьпричинаэтой фиктивной морали и религии, а такой перевес даёт содержаниеформуле decadence... 16 К такому заключению вынуждает критикахристианского понятия о Боге. – Народ, который ещё верит в самого себя, имеет также и своего собственного Бога. В нём он чтит условия, благодаря которым он поднялся, – свои добродетели. Его самоудовлетворённость, его чувство власти отражается для него в существе, которое можно за это благодарить. Кто богат – хочет давать; гордый народ нуждается в божестве, чтобыжертвовать...Религия при таких предпосылках является выражением благодарности. Народ, благодарный за своё существование, нуждается для выражения этой благодарности в божестве. – Такое божество должно иметь силу приносить пользу или вред, быть другом или врагом; ему удивляются как в добре, так и в зле.Противоестественнаякастрация божества в божество только добра была бы здесь совсем нежелательна. В злом божестве так же нуждаются, как и в добром: ведь и собственное существование не есть лишь дар снисходительности и дружеского расположения к человеку... Какой смысл в божестве, которое не знает ни гнева, ни мести, ни зависти, ни насмешки, ни хитрости, ни насилия? которому, быть может, никогда не были знакомы приводящие в восхищение ardeurs[23]победы и уничтожения? Такое божество было бы и непонятно: к чему оно? – Конечно, если народ погибает, если он чувствует, что окончательно исчезает его вера в будущее, его надежда на свободу, если покорность начинает входить в его сознание, как первая полезность, если добродетели подчинения являются необходимыми условиями его поддержания, то и его божестводолжнотакже измениться. Оно делается теперь пронырливым, боязливым, скромным, советует «душевный мир», воздержание от ненависти, осторожность, «любовь к другу и врагу». Оно постоянно морализирует, оно вползает в каждую частную добродетель, становится божеством для отдельного человека, становится частным лицом, космополитом... Некогда божество представляло собою народ, мощь народа, всё агрессивное и жаждущее власти в душе народа – теперь оно только лишь благое божество... Поистине, для богов нет иной альтернативы:илиони есть воля к власти, и тогда они бывают национальными божествами, –или жеони есть бессилие к власти – и тогда они по необходимости делаютсядобрыми... 17 Где понижается воля к власти в какой бы то ни было форме, там всякий раз происходит также и физиологический спад, decadence. Божество decadence, кастрированное в сильнейших своих мужских добродетелях и влечениях, делается теперь по необходимости Богом физиологически вырождающихся, Богом слабых. Сами себя они не называют слабыми, они называют себя «добрыми»... Понятно без дальнейших намёков, в какие моменты истории впервые делается возможной дуалистическая фикция доброго и злого Бога. Руководствуясь одним и тем же инстинктом, порабощённые низводят своего Бога до «доброго в самом себе» и вместе с тем лишают Бога своих поработителей его добрых качеств; они мстят своим господам тем, что их Богаобращают в чёрта. – Добрый Бог,равно как и чёрт, – то и другое суть исчадия decadence. Как можно ещё в настоящее время так поддаваться простоте христианских теологов, чтобы вместе с ними декретировать, что дальнейшее развитие понятия о Боге от «Бога Израиля», от Бога народа, к христианскому Богу, к вместилищу всякого добра, – что это былпрогресс? – Но сам Ренан[24]делает это. Как будто Ренан имеет право на простоту! А между тем противоположное бросается в глаза. Если из понятия о божестве удалены все предпосылкивозрастающейжизни, всё сильное, смелое, повелевающее, гордое, если оно опускается шаг за шагом до символа посоха для уставших, якоря спасения для всех утопающих, если оно становится Богом бедных людей, Богом грешников, Богом больных par excellence[25]и предикат «Спаситель», «Избавитель» делается как бы божеским предикатом вообще, – тоо чёмговорит подобное превращение, подобнаяредукциябожественного? – Конечно, «Царство Божье» тем самым увеличилось. Прежде Бог знал только свой народ, свой «избранный» народ. Между тем он пошёл, как и народ его, на чужбину, начал странствовать, и с тех пор он уже нигде не оставался в покое, пока наконец не сделался всюду туземцем – великий космополит, – пока не перетянул он на свою сторону «великое число» и половину земли. Но Бог «великого числа», демократ между богами, несмотря на это, не сделался гордым богом язычников; он остался иудеем, он остался богом закоулка, богом всех тёмных углов и мест, всех нездоровых жилищ целого мира!.. Царство его мира всегда было царством преисподней, госпиталем, царством souterrain[26],царством гетто... И сам он, такой бледный, такой слабый, такой decadent... Даже самые бледные из бледных, господа метафизики, альбиносы понятия, стали над ним господами. Метафизики опутывали его своей пряжей до тех пор, пока он сам, загипнотизированный их движениями, не сделался пауком, сам не сделался метафизикусом. Теперь он уже прялмир из самого себя – sub specie Spinozae[27]– теперь он сам преображался, всё утончаясь и бледнея; он стал «идеалом», стал «чистым духом», стал «absolutum», стал «вещью в себе»...Падение божества:Бог стал «вещью в себе»... 18 Христианское понятие о божестве (Бог как Бог больных, Бог как паук, Бог как дух) – это понятие есть одно из самых извращённейших понятий о божестве, какие только существовали на земле; быть может, оно является даже измерителем той глубины, до которой может опуститься тип божества в его нисходящем развитии. Бог, выродившийся впротиворечие с жизнью,вместо того чтобы быть её просветлением и вечным еёутверждением!Бог, объявляющий войну жизни, природе, воле к жизни! Бог как формула всякой клеветы на «посюстороннее», для всякой лжи о «потустороннем»! Бог, обожествляющий «ничто», освящающий волю к «ничто»!.. 19 Сильные расы северной Европы не оттолкнули от себя христианского Бога, и это не делает чести их религиозной одарённости, не говоря уже о вкусе. Онидолжныбы справиться с таким болезненным и слабым выродком decadence. Но за то, что они не справились с ним, на них лежит проклятие: они впитали во все свои инстинкты болезненность, дряхлость, противоречие, они уже несоздалис тех пор более никакого Бога! Почти два тысячелетия – и ни одного нового божества! Но всё ещё он и как бы по праву, как бы ultimatum и maximum[28]богообразовательной силы, creator spiritus[29]в человеке, – всё он, этот жалкий Бог христианского монотонотеизма! Этот гибрид упадка, образовавшийся из нуля, понятия и противоречия, в котором получили свою санкцию все инстинкты decadence, вся трусливость и усталость души!.. 20 Осуждая христианство, я не хотел бы быть несправедливым по отношению к родственной религии, которая даже превосходит христианство числом своих последователей: поотношению кбуддизму[30].Обе принадлежат к нигилистическим религиям, как религии decadence, и обе удивительно непохожи одна на другую. Теперь их уже можносравнивать,и за это критик христианства должен быть глубоко благодарен индийским учёным. Буддизм во сто раз реальнее христианства, – он представляет собою наследие объективной и холодной постановки проблем, он являетсяпослефилософского движения, продолжавшегося сотни лет; с понятием «Бог» уже было покончено, когда он явился. Буддизм есть единственная истиннопозитивистскаярелигия, встречающаяся в истории; даже в своей теории познания (строгом феноменализме) он не говорит: "борьба противгреха",но, с полным признанием действительности, он говорит: "борьба противстрадания".Самообман моральных понятий он оставляет уже позади себя, – и в этом его глубокое отличие от христианства – он стоит, выражаясь моим языком,по ту сторонудобра и зла. – Вотдвафизиологических факта, на которых он покоится и которые имеет в виду:первое– преувеличенная раздражительность, выражающаяся в утончённой чувствительности к боли,второе– усиленная духовная жизнь, слишком долгое пребывание в области понятий и логических процедур, ведущее к тому, что инстинкт личности, ко вреду для себя, уступает место «безличному» (оба состояния, по опыту известные, по крайней мере некоторым из моих читателей – «объективным» подобно мне самому). На основе этих физиологических условий возникло состояниедепрессии,против него-то и выступил со своей гигиеной Будда. Он предписывает жизнь на свежем воздухе, в странствованиях; умеренность и выбор в пище, осторожность относительно всех спиртных; предусмотрительность также по отношению ко всем аффектам, вырабатывающим желчь, разгорячающим кровь, – никакихзаботни о себе, ни о других. Он требует представлений успокаивающих или развеселяющих – он изобретает средства отучить себя от других. Он понимает доброту, доброжелательное настроение как требование здоровья.Молитваисключается, равно как иаскеза;никакого категорического императива, никакогопринуждениявообще, даже внутри монастырской общины (откуда всегда возможен выход). Всё это было бы средствами к усилению преувеличенной раздражительности. Поэтому именно он не требует никакой борьбы с теми, кто иначе думает; его учениесильнее всеговооружается против чувства мести, отвращения, ressentiment[31] (– «не путём вражды кончается вражда» – трогательный рефрен всего буддизма). И это с полным правом: именно эти аффекты были бы вполненездоровыпо отношению к главной,диететической,цели. Если он встречает духовное утомление, которое выражается в слишком большой «объективности» (т. е. в ослаблении индивидуального интереса, в потере «эгоизма»), он с ним борется тем, что придаёт даже и вполне духовным интересам строголичныйхарактер. В учении Будды эгоизм делается обязанностью. "Необходимо одно: кактебеосвободиться от страданий", – это положение регулирует и ограничивает всю духовную диету (быть может, следует вспомнить того афинянина, который также объявлял войну чистой «научности», а именно Сократа[32],поднявшего личный эгоизм в область моральных проблем). 21 Чрезвычайно мягкий климат, кротость и либеральность в нравах,отсутствиемилитаризма – вот условия, предрасполагающие к буддизму; равно как и то, чтобы очагом движения были высшие и даже учёные сословия. Ясность духа, спокойствие, отсутствие желаний как высшая цель – вот чего хотят и чегодостигают.Буддизм не есть религия, в которой лишь стремятся к совершенству: совершенное здесь есть нормальный случай. В христианстве инстинкты подчинённых и угнетённых выступают на передний план: именно низшие сословия ищут в нём спасения. Казуистика греха, самокритика, инквизиция совести практикуются здесь как занятие, как средство против скуки; здесь постоянно (путём молитвы) поддерживается пыл по отношению к могущественному существу, называемому «Бог»; высшее значится здесь как недостижимое, как дар, как «милость». В христианстве недостаёт также откровенности: тёмное место, закоулок – это в его духе. Тело здесь презирается, гигиена отвергается как чувственность; церковь отвращается даже от чистоплотности (первым мероприятием христиан после изгнания мавров было закрытие общественных бань, каковых только в Кордове насчитывалось до двухсот семидесяти). Христианство есть в известном смысле жестокость к себе и другим, ненависть к инакомыслящим, воля к преследованию. Мрачные и волнующие представления здесь на переднем плане. Состояния, которых домогаются и отмечают высокими именами, – это эпилептоидные состояния. Диета приспособлена к тому, чтобы покровительствовать болезненным явлениям и крайне раздражать нервы. Христианство есть смертельная вражда к господам земли, к «знатным», и вместе с тем скрытое, тайное соперничество с ними (им предоставляют «плоть», себе хотяттолько«душу»...). Христианство – это ненависть куму,гордости, мужеству, свободе; это – libertinage[33]ума; христианство есть ненависть кчувствам,к радостям чувств, к радости вообще... 22 Когда христианство покинуло свою первоначальную почву, т. е. низшие сословия,подонкиантичного мира, когда оно вышло на поиски власти, очутилось среди варварских народов – с тех пор оно не могло уже более рассчитывать наутомлённыхлюдей, но ему предстояло иметь дело с людьми внутренне-одичавшими и терзающими друг друга – людьми сильными, но неудачниками. Недовольство собою, страдание от самого себя не имеют здесь характера чрезмерной раздражительности и восприимчивости к боли, как у буддиста, а скорее наоборот, – чересчур сильное стремление к причинению боли, к разрешению внутреннего напряжения путём враждебных поступков и представлений. Христианству нужны быливарварскиепонятия и оценки, чтобы господствовать над варварами: такова жертва первенца, причащение в виде пития крови, презрение духа и культуры, всевозможные – чувственныеи сверхчувственные – пытки, помпезность культа. Буддизм – религия дляпозднихлюдей, для добрых, нежных рас, достигших высшей степени духовности, которые слишком восприимчивы к боли (Европа далеко ещё не созрела для него); он есть возврат их к миру и весёлости, к диете духа, к известной закалке тела. Христианство хочет приобрести господство наддикими зверями;средством его для этого является – сделать ихбольными.Делать слабым – это христианский рецепт кприручению,к «цивилизации». Буддизм есть религия цивилизации, приведшей к усталости, близящейся к концу, христианство ещё не застаёт такой цивилизации, – при благоприятных обстоятельствах оно само её устанавливает. 23 Буддизм, повторяю ещё раз, в сто раз холоднее, правдивее, объективнее. Он не нуждается в том, чтобы своему страданию, своей болезненности придать видприличия,толкуя его как грех, – он просто говорит то, что думает: «я страдаю». Для варвара, напротив, страдание само по себе есть нечто неприличное: он нуждается в известном истолковании, чтобы самому себе признаться, что он страдает (его инстинкт прежде всего указывает ему на то, чтобы отрицать страдание, скрывая его). Слово «дьявол» явилось здесь благодеянием: в нём имели налицо могущественного и сильного врага: можно было не стыдиться страдания от такого врага. Христианство имеет в основании несколько тонкостей, принадлежащих Востоку. Прежде всего оно знает, что само по себе безразлично, истинно ли то или другое, но в высшей степени важно,наскольковерят, что оно истинно. Истина ивера,что известная вещь истинна, – это два мира совсем отдельных, почтипротивоположныхинтересов: к тому и другому ведут пути, в основе совершенно различные. Знать это – значит на Востокебытьпочти мудрецом: так понимают это брамины, так понимает Платон[34],так же каждый ученик эсотерической мудрости. Если, например,счастьезаключается в том, чтобы верить в спасение от греха, то для этогонетнеобходимости в предположении, чтобы человек был грешен, но только, чтобы ончувствовалсебя грешным. Но если вообще прежде всего необходима вера, то разум, познание, исследование необходимо дискредитировать: путь к истине делаетсязапрещённымпутём. – Сильнаянадеждаесть гораздо больший жизненныйстимул,чем какое бы то ни было действительно наступившее счастье. Страдающих можно поддержать надеждой, которая не может быть опровергнута действительностью, которая неустраняется осуществлением, – надеждой на потустороннее. (Именно благодаря этой способности поддерживать несчастных надежда считалась у греков злом, изо всех зол единственноковарнымзлом: она осталась в ларце зла.) – Чтобы была возможналюбовь,Бог должен быть личностью; чтобы могли при этом заговорить самые низшие инстинкты, Бог должен быть молод. Чтобы воспламенить женщин, надо было выдвинуть на передний план прекрасного святого, для мужчин – Марию. Всё это при предположении, что христианство будет господствовать там, гдепонятиекульта уже определилось культом Афродиты или Адониса[35].Требованиецеломудрияусиливает внутренний пыл религиозного инстинкта – оно делает культ горячее, мечтательнее, душевнее. – Любовь есть такое состояние, когда человек по большей части видит вещинетакими, каковы они есть. Здесь господствует сила иллюзии, одновременнопреображающаяи услаждающая. При любви можно перенести больше, можно вытерпеть всё. Необходимо изобрести религию, которая была бы преисполнена любви, с любовью можно перейти через самое плохое в жизни: его уже и вовсе не замечаешь. Вот что можно сказать о трёх христианских добродетелях: вере, надежде, любви; я называю их тремя христианскими хитростями. – Буддизм слишком зрел и к тому же слишком позитивистичен для того, чтобы прибегать к подобным хитростям. 24 Я здесь только коснусь проблемывозникновенияхристианства.Первоеположение к её решению гласит: христианство можно понять единственно в связи с той почвой, на которой оно выросло, – оно не есть движение, враждебное иудейскому инстинкту, оно есть его последовательное развитие, силлогизм в его логической цепи, внушающей ужас. По формуле Искупителя: «спасение идёт от иудеев»[36]. –Второеположение гласит: психологический тип Галилеянина ещё доступен распознаванию, но быть пригодным для того, для чего он употреблялся, т. е. быть типомСпасителячеловечества, он мог лишь при полном своём вырождении (которое одновременно есть искалчение и перегрузка чуждыми ему чертами). Евреи – это самый замечательный народ мировой истории, потому что они, поставленные перед вопросом: быть или не быть, со внушающей ужас сознательностью предпочли бытькакою бы то ни былоценою: и этою ценою было радикальноеизвращениевсей природы, всякой естественности, всякой реальности, всего внутреннего мира, равно как и внешнего. Они оградили себя отвсехусловий, в которых до сих пор народ мог идолженбыл жить, они создали из себя понятие противоположностиестественнымусловиям, непоправимым образом обратили они по порядку религию, культ, мораль, историю, психологиюв противоречие к естественным ценностям этих понятий.Подобное явление встречаем мы ещё раз (и в несравненно преувеличенных пропорциях, хотя это только копия): христианская церковь по сравнению с «народом святых» не может претендовать на оригинальность. Евреи вместе с темсамый роковойнарод всемирной истории: своими дальнейшими влияниями они настолько извратили человечество, что ещё теперь христианин может чувствовать себя анти-иудеем, не понимая того, что он естьпоследний логический вывод иудаизма. В «Генеалогии морали» я впервые представил психологическую противоположность понятийблагороднойморали и морали ressentiment, выводя последнюю изотрицанияпервой; но эта последняя и есть всецело иудейско-христианская мораль. Чтобы сказать Нет всему, что представляет на землевосходящеедвижение жизни, удачу, силу, красоту, самоутверждение, – инстинкт ressentiment, сделавшийся гением, должен был изобрести себедругоймир, с точки зрения которого этоутверждение жизниявлялось злом, недостойным само по себе. По психологической проверке еврейский народ есть народ самой упорнейшей жизненной силы; поставленный в невозможные условия, он добровольно, из глубокого и мудрого самосохранения, берёт сторону всех инстинктов decadence –непотому, что они им владеют, но потому, что в них он угадал ту силу, посредством которой он может отстоять себяпротив«мира». Евреи – это эквивалент всех decadents: они сумелиизобразитьих до иллюзии, с актёрским гением до non plus ultra[37],сумели поставить себя во главе всех движений decadence (как христианство Павла[38]),чтобы из них создать нечто более сильное, чем всякое иное движение,утверждающеежизнь. Для той человеческой породы, которая в иудействе и христианстве домогается власти, т. е. дляжреческойпороды, – decadence есть только средство: эта порода людей имеет свой жизненный интерес в том, чтобы сделать человечествобольным,чтобы понятия «добрый» и «злой», «истинный» и «ложный» извратить в опасном для жизни смысле, являющемся клеветою на мир. 25 История Израиля неоценима, как типичное изображение того процесса, посредством которого естественные ценностилишались всякой естественности:я отмечаю этот процесс пятью фактами. Первоначально, во времена Царей, и Израиль стоял ко всем вещам вправильном,т. е. естественном, отношении. Его Иегова был выражением сознания власти, радости, надежды на себя: в нём ожидали победы и спасения, с ним доверяли природе, что она даёт то, в чём нуждается народ, и прежде всего дождь. Иегова – Бог Израиля и,следовательно,Бог справедливости: такова логика всякого народа, который обладает силою и с чистой совестью пользуется ею. В празднествах выражаются обе эти стороны самоутверждения народа: он благодарен за великие судьбы, которые возвышают, он благодарен за круговую смену времён года, за всю свою удачу в скотоводстве и земледелии. – Это положение долго оставалось идеалом уже и после того, как ему был положен печальный конец, анархией внутри, ассириянами извне. Но народ выше всего ценил образ царя – хорошего солдата и вместе с тем строгого судью: так понимал это прежде всего Исайя[39]– этот типичный пророк (т. е. критик и сатирик момента). – Но надежда не осуществлялась. Старый Бог ничего болеене могиз того, что мог он ранее. От него должны были бы отказаться. Что же случилось?Изменилипонятие о нём, – это понятиелишили естественности;этой ценой егоудержали. – Иегова – Бог «справедливости» –более не составляетединства с Израилем, он не служит выражением народного самосознания: он только условный Бог... Понятие о нём сделалось орудием в руках жрецов-агитаторов, которые теперь истолковывали всякое счастье как награду, всякое несчастье – как наказание за непослушание против Бога, как «грех»: извращённая манера мнимого «нравственного миропорядка», посредством которого раз навсегда извращаются естественные понятия «причина» и «действие». Теперь, когда с наградой и наказанием изгнана была из мира естественная причинность, явилась потребность впротивоестественнойпричинности; отсюда следует вся дальнейшая противоестественность. Бог, которыйтребует, – вместо Бога, который помогает, советует, который в основе является словом для всякого счастливого вдохновения мужества и самодоверия...Моральне является уже более выражением условий, необходимых для жизни и роста народа, его глубочайшего инстинкта жизни, но, сделавшись абстрактною, становится противоположностью жизни, – мораль как коренное извращение фантазии, «дурной глаз» по отношению к миру.Чтотакое еврейская,чтотакое христианская мораль? Случай, лишённый своей невинности, несчастье, осквернённое понятием «греха», благосостояние как опасность, как «искушение», физиологически плохое самочувствие, отравленное червем совести. 26 Понятие о Боге извращено; понятие о морали извращено:но на этом не остановилось еврейское жречество. Можно было обойтись и без всейисторииИзраиля: прочь её... Эти жрецы устроили чудо из искажения, документальным доказательством которого является перед нами добрая часть Библии: прошлое собственного народа ониперенесли в религиюс полным надругательством над всяким преданием, над всякой исторической действительностью, иначе говоря, сделали из этого прошлого тупой механизм спасения, соединивши вину против Иеговы с наказанием, благочестие с наградой. Этот позорнейший акт исторического извращения мы чувствовали бы гораздо болезненнее, если бы тысячелетнеецерковноеистолкование истории не притупило в нас требования к честности in historicis[40].А церкви вторили философы:ложь«нравственного миропорядка» проходит через всё развитие даже новейшей философии. Что означает «нравственный миропорядок»? То, что раз навсегда существует Божья воля на то, что человек может делать и чего не может, что ценность народа и отдельной личности измеряется тем, как много или мало он повинуется Божьей воле; что в судьбах народа и отдельной личности воля Божья оказываетсягосподствующей,т. е. наказывающей и награждающей, сообразно со степенью послушания. –Действительностьвместо этой жалкой лжи гласит: тот человек – паразит, который преуспевает на счёт всего здорового в жизни, т. е.жрец,злоупотребляет именем Бога: такое положение вещей, при котором жрец определяет ценности, он называет «Царством Божьим», средство, при помощи которого достигается или поддерживается такое состояние, он называет «волей Божьей»; с хладнокровным цинизмом мерит он народы, времена, отдельные личности меркою полезности или вреда для власти жрецов. В самом деле: в руках еврейских жрецоввеликоевремя истории Израиля сделалось временем упадка; изгнание, продолжительное несчастье, обратилось в вечноенаказаниеза прошлые великие времена, за те времена, когда жрец ещё был ничем. Из сильных, весьмасвободных,удачных образов истории Израиля они сделали, сообразуясь с потребностями, жалких проныр и ханжей или «безбожников»; психологию всякого великого события они упростили идиотской формулой "послушанияилинепослушания Богу". Ещё шаг далее: «Божья воля» (т. е. условие для поддерживания власти жреца) должна бытьизвестна, – для этой цели необходимо «откровение». По-немецки: является необходимость в великой литературной фальсификации – открывается «Священное Писание»; оно делается публичным со всей иерархической помпой, с покаянными днями, с воплями горести о «грехах». «Воля Божья» уже давно известна: вся беда в том, что чуждаются «Священного Писания»... Уже Моисей[41]открыл «волю Божью»... Что же произошло? Раз навсегда, со строгостью, с педантизмом, формулировал жрец,что хочет он иметь,«в чём Божья воля», вплоть до больших и малых податей, которые должны были платить ему (не были забыты и самые вкусные куски мяса, так как жрец есть пожиратель бифштексов)... И с тех пор вся жизнь устраивается так, чтонигде нельзя обойтисьбез жреца; во всех естественных событиях жизни – при рождении, браке, болезни, смерти, не говоря о «жертве» (трапезе), – является священный паразит, чтобылишить всё это естественности,«освятить» их, выражаясь его языком... Ибо нужно же понять это; всякий естественный обычай, всякое естественное учреждение (государство, судоустройство, брак, попечение о бедных и больных), всякое требование, исходящее от инстинкта жизни, – короче, все, что имеет свою ценув самом себе,через паразитизм жреца (или «нравственный миропорядок») в основе своей лишается ценности, становитсяпротивоценным,и даже более того: в дополнение требуется санкция, – необходимасообщающая ценностьсила, которая, отрицая природу, самасоздаёт ценность...Жрец обесценивает природу,лишает её святости:этой ценой он существует вообще. – Неповиновение Богу, т. е. жрецу, «закону», получает теперь имя «греха»; средствами для «примирения с Богом», само собой, являются такие средства, которые основательнее обеспечивают подчинение жрецу: только жрец «спасает». В каждом жречески организованном обществе психологически неизбежнымиделаются «грехи»: они факторы власти, жрецживётгрехами, он нуждается в том, чтобы «грешили»... Высшее положение: «Бог прощает тому, кто раскаивается»; по-немецки;кто подчиняется жрецу. - 27 На такой-толожнойпочве, где всё естественное, всякая естественная ценность, всякаяреальностьвозбуждала против себя глубочайшие инстинкты господствующего класса, вырослохристианство,самая острая форма вражды к реальности, какая только до сих пор существовала. «Святой народ», удержавший для всего только жреческие оценки, только жреческие слова,и с ужасающей последовательностью заклеймивший всё, что на земле представляло ещё силу, словами «нечестивый», «мир», «грех», – этот народ выдвинул для своего инстинкта последнюю формулу, которая в своей логике доходила до самоотрицания: в лицехристианстваон отрицал последнюю форму реальности – он отрицал «святой народ», «избранный народ», самоеиудейскуюреальность. Случай первого ранга: маленькое мятежное движение, окрещённое именем Иисуса из Назарета,ещё разпредставляет собою иудейский инстинкт, иначе говоря, жреческий инстинкт, который не выносит уже более жреца как реальность, который изобретает ещёболее отвлечённуюформу существования, ещёменее реальноепредставление о мире, чем то, которое обусловливается учреждением церкви. Христианствоотрицаетцерковь... Я не понимаю, против чего иного могло направляться восстание, зачинщиком которого, по справедливости илипо недоразумению,считается Иисус, если это не было восстанием против еврейской церкви, принимая «церковь» в том смысле, какой даётся этому слову теперь. Это было восстанием против «добрых и справедливых», против «святых Израиля», против общественной иерархии, –непротив их испорченности, но против касты, привилегии, порядка, формулы, это былоневериев «высших людей», это былоотрицаниевсего, что было жрецом и теологом. Но иерархия, которая всем этим хотя бы на одно мгновение подвергалась сомнению, была той сваей, на которой ещё продолжал удерживаться посреди «воды» иудейский народ, с трудом достигнутаяпоследняявозможность уцелеть, residuum[42]его обособленного политического существования: нападение на неё было нападением на глубочайший инстинкт народа, на самую упорную народную волю к жизни, которая когда-либо существовала на земле. Этот святой анархист, вызвавший на противодействие господствующему порядку низший народ, народ изгнанных и «грешников», чандалы внутри еврейства, речами, которые, если верить Евангелию, ещё и теперь могли бы довести до Сибири, – он был политическим преступником, поскольку таковой возможен в обществе,до абсурда неполитическом.Это привело его на крест: доказательством может служить надпись на кресте. Он умер за свою вину, – нет никакого основания утверждать, как бы часто это ни делали, что он умер за вину других. - 28 Совсем иной вопрос, сознавал ли он вообще этот антагонизм или лишь другие в нём егочувствовали.Здесь я впервые касаюсь проблемыпсихологии Спасителя. – Я признаюсь, что мало книг читаю с такими затруднениями, как Евангелия. Эти затруднения не те, в разъяснении которых учёная любознательность немецкого духа праздновала свой самый незабвенный триумф. Далеко то время, когда и я, подобно всякому молодому учёному, с благоразумной медлительностью утончённого филолога смаковал произведение несравненного Штрауса[43].Тогда мне было 20 лет: теперь я слишком серьёзен для этого. Какое мне дело до противоречий «предания»? Как можно вообще назвать «преданием» легенду о святых? Историисвятых – это самая двусмысленная литература, какая вообще только существует: применять научные методы там,где отсутствуют какие-либо документы,представляется мне с самого начала делом совершенно безнадёжным, учёным праздномыслием... 29 Что касаетсяменя,то мне интересен психологический тип Спасителя. Онмогбы даже удержаться в Евангелиях, вопреки Евангелиям, как бы его ни калечили и какими бы чуждыми чертами его ни наделяли: так удержался тип Франциска Ассизского в легендах о нём, вопреки этим легендам. Истинанев том, что он сделал, что сказал, как он собственно умер; но важен вопрос,можно липредставить его тип, даются ли «преданием» черты для его представления. Я знаю попытку вычитать из Евангелия дажеисторию«души»; это представляется мне доказательством психологического легкомыслия, достойного презрения. Господин Ренан, этот гаер in psychologicis, для объяснения типа Иисуса дал двасамых неуместныхпонятия, какие только возможны: понятиегенийи понятиегерой (heros).Но что только можно назвать неевангельским, так это именно понятие «герой». Как раз всё, противоположное борьбе, противоположное самочувствию борца, является здесь как инстинкт: неспособность к противодействию делается здесь моралью («не противься злому» – глубочайшее слово Евангелия, его ключ в известном смысле); блаженство в мире, в кротости, внеспособностибыть врагом. Что такое «благовестие»? – Найдена истинная жизнь, вечная жизнь – она не только обещается, но она тут, онав вас:как жизнь в любви, в любви без уступки и исключения, без дистанции. Каждый есть дитя Божье – Иисус ни на что не имеет притязания для себя одного, – как дитя Божье, каждый равен каждому... И из Иисуса делатьгероя! – А что за недоразумение со словом «гений»! Всё наше понятие о «духе», целиком культурное понятие, – в том мире, в котором живёт Иисус, не имеет никакого смысла. Говоря со строгостью физиолога, здесь было бы уместно совершенно иное слово, слово «идиот». Мы знаем состояние болезненной раздражительностичувства осязания,которое производит содрогание при всяком дотрагивании, при всяком прикосновении твёрдого предмета. Представим подобный физиологический habitus[44]в его последнем логическом выражении: как инстинкт ненависти противвсякойреальности, как бегство в «непостижимое», в «необъяснимое», как отвращение от всякой формулы, от всякого понятия, связанного с временем и пространством, от всего, что твёрдо, что есть обычаи, учреждения, церковь, как постоянное пребывание в мире, который не соприкасается более ни с каким родом реальности, в мире лишь «внутреннем», «истинном», «вечном». "Царство Божьевнутри вас". 30 Инстинктивная ненависть против реальности:это есть следствие крайней чувствительности к страданию и раздражению, избегающей вообще всякого «прикосновения», потому что оно ощущается ею слишком глубоко. Инстинктивное отвращение от всякого нерасположения, от всякой вражды, от всех границ и расстояний в чувстве:следствие крайней чувствительности к страданию и раздражению, которая всякое противодействие, всякую необходимость противодействия ощущает как невыносимоеотвращение (т. е. каквредное,какотрицаемоеинстинктом самосохранения), блаженство же своё (удовольствие) видит в том, чтобы ничему и никому не оказывать противодействия – ни злу, ни злому, – любовь, как единственная, какпоследняявозможность жизни... Это двефизиологические реальности,на которых, из которых выросло учение спасения. Я называю их высшим развитием гедонизма, на вполне болезненной основе. Близкородственным ему, хотя с большим придатком греческой жизненности и нервной силы, является эпикуреизм, языческое учение спасения. Эпикур[45]–типичный decadent,впервые признанный таковым мною. – Боязнь боли, даже бесконечно малого в боли,не можетиметь иного конца, как только врелигии любви. 31 Я предвосхитил свой ответ на проблему. Предпосылкой для него является то, что тип Спасителя мы получили только в сильном искажении. Это искажение само по себе очень правдоподобно. Такой тип по многим основаниям не мог остаться чистым, цельным, свободным от примесей. На нём должна была оставить следы и среда, в которой вращался этот чуждый образ, ещё более история,судьбапервой христианской общины: она обогатила этот тип такими чертами, которые делаются понятными только в целях борьбы или пропаганды. Тот странный и больной мир, в который вводят нас Евангелия, – мир как бы из одного русского романа, где сходятся отбросы общества, нервное страдание и «ребячество» идиота, – этот мир должен был при всех обстоятельствах сделать тип болеегрубым:в особенности первые ученики, чтобы хоть что-нибудь понять, переводили это бытие, расплывающееся в символическом и непонятном, на язык собственной грубости, – дляних тип существовал только после того, как онотлилсяв более знакомые формы... Пророк, Мессия, будущий судья, учитель морали, чудотворец, Иоанн Креститель[46], – вот сколько было обстоятельств, чтобы извратить тип... Наконец, не будем низко оценивать proprium[47]всякого великого почитания, в особенности сектантского почитания: оно сглаживает оригинальные, часто мучительно-чуждые, черты и идиосинкразии в почитаемом существе –оно даже их не видит.Можно было бы пожалеть, что вблизи этого интереснейшего из decadents не жил какой-нибудь Достоевский, т. е. кто-либо, кто сумел бы почувствовать захватывающее очарование подобного смешения возвышенного, больного и детского. Ещё одна точка зрения: типмог бы,как тип decadence, фактически совмещать в себе многое и противоречивое: такая возможность не исключается вполне. Однако всё говорит против этого именно: предание должно было бы в этом случае быть вполне верным и объективным – а всё заставляет предполагать противоположное. Обнаруживается зияющее противоречие между проповедникомна горах, море и лугах, появление которою так же приятно поражает, как появление Будды, хотя не на индийской почве, и тем фанатиком нападения, смертельным врагом теологов и жрецов, которого злость Ренана прославила как «le grand maitre en ironie»[48].Я сам не сомневаюсь в том, что обильная мера желчи (и даже esprit[49])перелилась в тип учителя из возбуждённого состояния христианской пропаганды: достаточно известна беззастенчивость всех сектантов, которые стряпают себеапологиюиз своего учителя. Когда первой общине понадобился судящий, сварливый, гневающийся, злостный, хитрый теолог против теолога, она создала себе по своим потребностям своего «Бога»: без колебания она вложила в его уста те вполне не евангельские понятия, без которых она не могла обойтись, каковы: «будущее Пришествие», «Страшный суд», всякий род ожидания и обещания. 32 Ещё раз говорю, что я против того, чтобы в тип Спасителя вносить фанатизм: слово imperieux[50],которое употребил Ренан, одноуничтожаеттип. «Благовестие» и есть именно благая весть о том, что уже не существует более противоречий; Царство Небесное принадлежитдетям;вера, которая здесь заявляет о себе, не приобретается завоеванием; она тут, она означает возвращение к детству в области психического. Подобные случаи замедленной зрелости и недоразвитого организма, как следствия дегенерации, известны но крайней мере физиологам. – Такая вера не гневается, не порицает, не обороняет себя: она не приносит «меч», она не предчувствует, насколько она может сделаться началом разъединяющим. Она не нуждается в доказательствах ни чудом, ни наградой и обещанием, ни «даже писанием»: она сама всякое мгновение есть своё чудо, своя награда, своё доказательство, своё «Царство Божье». Эта вера даже не формулирует себя – она живёт, она отвращается от формул. Конечно, случайность среды, языка, образования определяет круг понятий: первое христианство владееттолькоиудейско-семитическими понятиями (сюда относится еда и питьё при причастьи, которыми так злоупотребляет церковь, как всем еврейским). Но пусть остерегаются видетьздесь что-нибудь более чем язык знаков, семиотику, повод для притчи. Ни одно слово этого анти-реалиста не должно приниматься буквально, – вот предварительное условие для того, чтобы он вообще мог говорить. Между индусами он пользовался бы понятиями Санкхьи[51],среди китайцев – понятиями Лао-цзы[52],и при этом не чувствовал бы никакой разницы. – Можно было бы с некоторой терпимостью к выражению назвать Иисуса «свободным духом» – для него не существует ничего устойчивого: словоубивает;всё, что устойчиво, тоубивает.Понятие «жизни»,опыт«жизни», какой ему единственно доступен, противится у него всякого рода слову, формуле, закону, вере, догме. Он говорит только о самом внутреннем: «жизнь», или «истина», или «свет» – это его слово для выражения самого внутреннего; всё остальное, вся реальность, вся природа, даже язык, имеет для него только ценность знака, притчи. – Здесь нельзя ошибаться насчёт того, как велик соблазн, который лежит в христианском, точнее сказать, вцерковномпредрассудке: такой символист par excellence стоит вне всякой религии, всех понятий культа, всякой истории, естествознания, мирового опыта, познания, политики, психологии, вне всяких книг, вне искусства, – его «знание» естьчистое безумие[53],не ведающее, что есть что-нибудь подобное. Окультуреон не знает даже и понаслышке, ему нет нужды бороться против неё, он её не отрицает... То же самое по отношению кгосударству,ко всему гражданскому порядку и обществу, ктруду,к войне, – он никогда не имел основания отрицать «мир»; он никогда не предчувствовал церковного понятия «мир»...Отрицаниедля него есть нечто совершенно невозможное. – Подобным же образом нет и диалектики, нет представления о том, что веру, «истину» можно доказать доводами (егодоказательства – это внутренний «свет», внутреннее чувство удовольствия и самоутверждения, только «доказательства от силы»). Такое учение такжене можетпротиворечить, оно не постигает, что существуют, чтомогутсуществовать другие учения, оно не умеет представить себе противоположное рассуждение... Где бы оно ни встретилось с ним, оно будет печалиться с самым глубоким сочувствием о «слепоте» – ибо оно само видит «свет» – но не сделает никакого возражения. 33 Во всей психологии «Евангелия» отсутствует понятие вины и наказания; равно как и понятие награды. «Грех», всё, чем определяется расстояние между Богом и человеком,уничтожен, –это и есть «благовестие».Блаженство не обещается, оно не связывается с какими-нибудь условиями: оно естьединственнаяреальность; остальное – символ, чтобы говорить о нём... Следствиеподобного состояния проецируется в новуюпрактику,собственно в евангельскую практику. Не «вера» отличает христианина. Христианин действует, он отличаетсяинымобразом действий. Ни словом, ни в сердце своём он не противодействует тому, кто обнаруживает зло по отношению к нему. Он не делает различия между чужим и своим, между иудеем и не иудеем («ближний» в собственном смысле слова есть иудей, единоверец). Он ни на кого не гневается, никого не презирает. Он не появляется на суде и не позволяет привлекать себя к суду («не клянись вовсе»). Он ни при каких обстоятельствах не разведётся с женой, даже в случае доказанной неверности её. – Всё в основе –одинпринцип, всё – следствиеодногоинстинкта. Жизнь Спасителя была не чем иным, какэтойпрактикой, не чем иным была также и его смерть. Он не нуждался более ни в каких формулах, ни в каком обряде для обхождения с Богом, ни даже в молитве. Он всецело отрешился от иудейского учения раскаяния и примирения; он знает, что это есть единственная жизненнаяпрактика,с которой можно себя чувствовать «божественным», «блаженным», «евангелическим», во всякое время быть как «дитя Божье».Не«раскаяние»,не«молитва о прощении» суть пути к Богу:одна евангельская практикаведёт к Богу, она иесть«Бог»! – То, с чемпокончилоЕвангелие, это было иудейство в понятиях «грех», «прощение греха», «вера», «спасение через веру», – всё иудейское учениецерквиотрицалось «благовестием». Глубокий инстинкт, как должножить,чтобы чувствовать себя на «небесах», чтобы чувствовать себя «вечным», между тем как при всяком ином поведении совсемнельзячувствовать себя «на небесах», – это единственно и есть психологическая реальность «спасения». – Новое поведение, но не новая вера... 34 Если я что-нибудь понимаю в этом великом символисте, так это то, что тольковнутренниереальности он принимал как реальности, как «истины», – что остальное всё, естественное, временное, пространственное, историческое, он понимал лишь как символ, лишь как повод для притчи. Понятие «Сын Человеческий» не есть конкретная личность, принадлежащая истории, что-нибудь единичное, единственное, но «вечная» действительность, психологический символ, освобождённый от понятия времени. То же самое, но в ещё более высоком смысле можно сказать и оБогеэтого типичного символиста, о «Царстве Божьем», о «Царстве Небесном», о «Сыновности Бога». Ничего нет более не христианского, какцерковные грубые понятияо Боге какличности,огрядущем«Царстве Божьем», опотустороннем«Царстве Небесном», о «Сыне Божьем»,втором лицесв. Троицы. Всё это выглядит – мне простят выражение – неким кулаком в глаз: о, в какой глаз! – евангельский:всемирно-исторический цинизмв поругании символа... А между тем очевидно, как на ладони, что затрагивается символами «Отец» и «Сын», – допускаю, что не на каждой ладони: словом «Сын» выражаетсявступлениев чувство общего просветления (блаженство); словом «Отец» –само это чувство,чувство вечности, чувство совершенства. – Мне стыдно вспомнить, что сделала церковь из этого символизма: не поставила ли она на пороге христианской «веры» историю Амфитриона[54]?И ещё сверх того догму о «непорочном зачатии»?..Но этим она опорочила зачатие... «Царство Небесное» есть состояние сердца, а не что-либо, что «выше земли» или приходит «после смерти». В Евангелиинедостаётвообще понятия естественной смерти: смерть не мост, не переход, её нет, ибо она принадлежит к совершенно иному, только кажущемуся, миру, имеющему лишь символическоезначение. «Час смерти»неесть христианское понятие. «Час», время, физическая жизнь и её кризисы совсем не существуют для учителя «благовестия»... «Царство Божье» не есть что-либо, что можно ожидать; оно не имеет «вчера» и не имеет «послезавтра», оно не приходит через «тысячу лет» – это есть опыт сердца; оно повсюду, оно нигде... 35 Этот «благовестник» умер, как и жил, как иучил, – не для «спасения людей», но чтобы показать, как нужно жить. То, что оставил он в наследство человечеству, естьпрактика,его поведение перед судьями, преследователями, обвинителями и всякого рода клеветой и насмешкой – его поведение накресте.Он не сопротивляется, не защищает своего права, он не делает ни шагу, чтобы отвратить от себя самую крайнюю опасность, более того –он вызывает её...И он молит, он страдает, он любит с теми, в тех, которые делают ему зло. В словах, обращённых кразбойникуна кресте, содержится всё Евангелие. "Воистину это былБожийчеловек, Сын Божий!" – сказал разбойник. "Раз ты чувствуешь это, – ответил Спаситель, – значит,ты в Раю,значит, ты сын Божий".Незащищаться,негневаться,непривлекать к ответственности... Но также не противиться злому, –любитьего... 36 – Только мы,ставшие свободнымиумы, имеем подготовку, чтобы понять то, чего не понимали девятнадцать веков, – мы имеем правдивость, обратившуюся в инстинкт и страсть и объявляющую войну «святой лжи» ещё более, чем всякой иной лжи... Люди были несказанно далеки от нашего нейтралитета, полного любви и предусмотрительности, от той дисциплины духа, при помощи которой единственно стало возможным угадывание столь чуждых, столь тонких вещей: во все иные времена люди с бесстыдным эгоизмом желали толькосвоейвыгоды; воздвиглицерковьв противоположность Евангелию... Кто искал бы знамений того, что позади великой игры миров скрыт перст какого-то насмешливого божества, тот нашёл бы не малое доказательство в томчудовищном вопросительном знаке,который зовётся христианством. Что человечество преклоняется перед противоположностью того, что было происхождением, смыслом,правомЕвангелия, что оно в понятии «церковь» признало за святое как раз то, что «благовестник» чувствовал стоящимнижесебя,позадисебя, – напрасно искать большего проявлениявсемирно-исторической иронии... 37 – Наш век гордится своим историческим чувством; как можно было поверить такой бессмыслице, что в начале христианства стоитгрубая басня о чудотворце и Спасителе, – и что всё духовное и символическое есть только позднейшее развитие? Наоборот: история христианства – и именно от смерти на кресте – есть история постепенно углубляющегося грубого непониманияпервоначальногосимволизма. С распространением христианства на более широкие и грубые массы, которым недоставало все более и более источников христианства, – становилось всё необходимее делать христианствовульгарным, варварским, – оно поглотило в себя учения и обряды всехподземныхкультов imperium Romanum[55],всевозможную бессмыслицу больного разума. Судьба христианства лежит в необходимости сделать самую веру такой же болезненной, низменной и вульгарной, как были болезненны, низменны и вульгарны потребности, которые оно должно было удовлетворять.Больное варварствосуммируется наконец в силу в виде церкви, этой формы, смертельно враждебной всякой правдивости, всякойвысотедуши, всякой дисциплине духа, всякой свободно настроенной и благожелательной гуманности. –Христианскиеценности –аристократическиеценности. Только мы,ставшие свободнымиумы, снова восстановили эту величайшую из противоположностей, какая только когда-либо существовала между ценностями! – 38 – Здесь я не могу подавить вздоха. Бывают дни, когда меня охватывает чувство чёрной, самой чёрной меланхолии, – этопрезрение к человеку.Чтобы не оставить никакого сомнения в том,чтоя презираю,когоя презираю, – это теперешнего человека, человека, которому я роковым образом являюсь современником. Теперешний человек – я задыхаюсь в его нечистом дыхании... По отношению к прошедшему я, как и все познающие, обладаю большой терпимостью, так сказатьвеликодушнымсамопринуждением: с мрачной осмотрительностью прохожу я через мир, в течение целых тысячелетий представляющий собою сумасшедший дом, называется ли этот мир «христианством», «христианской верой» или «христианской церковью», – я остерегаюсь делать человечество ответственным за его душевные болезни. Но чувство моё возмущается, отвращается, как только я вступаю в новейшее время, в наше время. Наше время есть времязнания...Что некогда было только болезненным, теперь сделалось неприличным – неприлично теперь быть христианином.Вот тут-то и начинается моё отвращение.– Я осматриваюсь вокруг: не осталось более ни одного слова из того, что некогда называлось «истина», нам просто невмоготу уже одно только выговаривание жрецом слова «истина». Даже при самом скромном притязании на честность,должнотеперь признать, что теолог, жрец, папа, с каждым положением, которое он высказывает, не только заблуждается, нолжёт;что он уже не волен лгать по «невинности», по «незнанию». Жрец знает так же хорошо, как и всякий, что нет никакого «Бога», никакого «грешника», никакого «Спасителя», – что «свободная воля», «нравственный миропорядок»есть ложь:серьёзность, глубокое самопреодоление духа никому более непозволяет незнать этого...Всепонятия церкви опознаны за то, что они есть, т. е. за самую злостную фабрикацию фальшивых монет, какая только возможна, с цельюобесценитьприроду, естественные ценности; сам жрец признан таковым, каков он есть, т. е. опаснейшим родом паразита, настоящим ядовитым пауком жизни... Мы знаем, нашасовестьзнает теперь,каковавообще цена тех зловещих изобретений жрецов и церкви,для чего служилиэти изобретения, при помощи которых человечество достигло того состояния саморастления, вид которого внушает отвращение: понятия «по ту сторону», «Страшный суд», «бессмертие души», сама «душа» – это орудия пытки, это системы жестокостей, при помощи которых жрец сделался господином и остался таковым... Каждый это знает;и, несмотря на это, всё остаётся по-старому.Куда девались остатки чувства приличия, уважения самих себя, когда даже наши государственные люди, в других отношениях очень беззастенчивые люди и фактически насквозь антихристиане, ещё и теперь называют себя христианами и идут к причастию? Юный государь во главе полков, являясь в своём великолепии выражением эгоизма и высокомерия своего народа, признаёт без всякого стыда себя христианином!.. Но тогдакого жеотрицает христианство?чтоназывает оно «миром»? Солдата, судью, патриота, всё, что защищается, что держится за свою честь, что ищет своей выгоды, что имеетгордость...Всякая практика каждого момента, всякий инстинкт, всякая оценка, переходящая вдело, – всё это теперь антихристианское: какимвыродком фальшивостидолжен быть современный человек, если он, несмотря на это,не стыдитсяещё называться христианином!.. 39 – Я возвращаюсь, я рассказываюистиннуюисторию христианства. – Уже слово «христианство» есть недоразумение, – в сущности был только один христианин, и он умер на кресте[56].«Евангелие»умерлона кресте. То, что с этого мгновения называется «Евангелием», было уже противоположностьюегожизни: "дурнаявесть", Dysangelium. До бессмыслицы лживо в «вере» видеть примету христианина, хотя бы то была вера в спасение через Христа; христианской может быть только христианскаяпрактика,т.е. такая жизнь, какоюжилтот, кто умер на кресте... Ещё теперь возможнатакаяжизнь, дляизвестныхлюдей даже необходима: истинное, первоначальное христианство возможно во все времена.Неверить, но делать, а прежде всего многогонеделать, иноебытие...Состояния сознания, когда веришь или считаешь что-нибудь за истинное, – каждый психолог знает это, – такие состояния совершенно незначительны и пятистепенны по сравнению с ценностью инстинктов: строго говоря, всё понятие духовной причинности ложно. Сводить христианское настроение лишь к признанию истины, к голому состоянию сознания – значит отрицать христианство.На самом деле вовсе не было христиан.«Христианин», то, что в течение двух тысячелетий называется христианином, есть психологическое самонедоразумение. Если смотреть прямее, то в нём господствовали,вопрекивсякой вере,толькоинстинкты – ичто за инстинкты! – «Вера» была во все времена, как у Лютера, только мантией, предлогом, завесой, за которой инстинкты разыгрывали свою игру, – благоразумнаяслепотаотносительно господстваизвестныхинстинктов. «Вера» – я уже называл её собственно христианскимблагоразумием, – всегдаговорилио «вере»,действовали жепо инстинкту... В мире представлений христианина нет ничего, что хотя бы только касалось действительности: напротив, в корне христианства мы признали единственным деятельным элементом инстинктивную ненавистьковсякой действительности. Что из этого следует? То, что здесь in psychologicis заблуждение является радикальным, т. е. значимым по существу, т. е. самой субстанцией. Удалимоднопонятие, поставим на место его одну-единственную реальность, и всё христианство низвергается в ничто! – Если смотреть с высоты, то это самый странный из всех фактов: эта религия, не только обусловленная заблуждениями, но и до гениальности изобретательная во вредных, отравляющих жизнь и сердце заблуждениях, эта религия остаётсязрелищем для богов,для тех божеств, которые вместе с тем и философы и с которыми я, например, встречался в знаменитых диалогах на Наксосе[57].В то мгновение, когда отступает от нихотвращение (и от настакже!),они проникаются благодарностью за зрелище христианина: жалкая, маленькая звезда, называемая Землёй, быть может, только радиэтогокурьёзного случая заслуживает божественного взгляда, божественного участия... Не будем же низко ценить христианина; христианин, фальшивыйдо невинности,высоко поднимается над обезьяной; по отношению к христианину знаменитая теория происхождения – только учтивость... 40 – Судьба Евангелия была решена смертью, оно было распято на «кресте». Только смерть, эта неожиданная позорная смерть, только крест, который вообще предназначался лишь для canaille[58], – только этот ужаснейший парадокс поставил учеников перед настоящей загадкой:«кто это был? что это было?»Потрясённое и до глубины оскорблённое чувство, подозрение, что такая смерть может бытьопровержениемих дела, страшный вопросительный знак «почему именно так?» – такое состояние слишком понятно. Здесь всёдолжнобыло быть необходимо, всё должно было иметь смысл, разум, высший разум; любовь ученика не признаёт случайности. Теперь только разверзлась пропасть: "ктоего убил?ктобыл его естественным врагом?" – этот вопрос блеснул, как молния. Ответ:господствующееиудейство, его высшее сословие. С этого мгновенья почувствовали в себе возмущениепротивпорядка, вслед за тем поняли и Иисуса, каквозмущение против порядка.До сих пор в его образенедоставалоэтой черты – воинственной, отрицающей словом и делом; даже более, в нём было обратное этому. Очевидно, маленькая община именнонепоняла главного, символического в таком способе смерти, свободу, превосходствонадвсяким чувством ressentiment: признак того, как мало вообще они его понимали! Сам Иисус ничего не мог пожелать в своей смерти, как только открыто дать сильнейший опыт,доказательствосвоего учения. Но его ученики были далеки от того, чтобыпроститьэту смерть, – что было бы в высшей степени по-евангельски, – илиотдать себятакой же смерти с нежным и мягким спокойствием души... Всплыло наверх как раз в высшей степени неевангельское чувство, чувствомести.Сделалось невозможным, чтобы дело окончилось с этой смертью: явилась нужда в «возмездии», в «суде» (и, однако, что может быть более неевангельским, чем «возмездие», «наказание», «суд»!). Ещё раз явилось на переднем плане популярное ожидание Мессии; исторический момент был уловлен; «Царство Божье» наступит, чтобы судить его врагов... Но этим всё сделалось непонятным: «Царство Божье» как заключительный акт, как обещание! Евангелие было именно бытие, исполнение,действительностьэтого Царствия. Именно такая смертьбылакак раз «Царством Божьим». Теперь только включили в тип учителя всё презрение и горечь к фарисеям и теологам и этимсделалииз него фарисея и теолога. С другой стороны, необузданное прославление этих совершенно выскочивших из колеи душ не выдерживало более того евангельского утверждения равенства всех как детей Божьих, которому учил Иисус; местью их было неумеренноподнятьИисуса, отделить его от себя: совершенно так, как некогда иудеи из мести к своим врагам отделились от своего Бога и подняли его на высоту.ОдинБог иодинСын Божий: оба порождения ressentiment... 41 – И вот теперь всплыла абсурдная проблема: "какмогБог допустить это!" На это повреждённый разум маленькой общины дал такой же поистине ужасный по своей абсурдности ответ: Бог отдал своего Сына для искупления грехов, какжертву.Так разом покончили с Евангелием!Очистительная жертва,и притом в самой отвратительной, в самой варварской форме, жертваневиннымза грехи виновных! Какое страшное язычество! Иисус уничтожил даже самое понятие «вины», он совершенно отрицал пропасть между Богом и человеком, онжизнью своейпредставил это единство Бога и человека каксвоё«благовестие»... Анекак преимущество! – С этого времени шаг за шагом в тип Спасителя внедряется учение о Суде и Втором Пришествии, учение о смерти как жертвенной смерти, учение оВоскресении,с которым из Евангелия фокуснически изымается всё понятие «блаженства», единственная его реальность, в пользу состоянияпослесмерти!.. Павел со всей наглостью раввина, которая так ему присуща, дал этому пониманию, этому распутству мысли, такое логическое выражение: "еслиХристос не воскрес, то вера наша тщетна"[59]. – И разом из Евангелия вышло самое презренное из всех неисполнимых обещаний, –бесстыдноеучение о личном бессмертии... Павел учил о нём даже как онаграде!.. 42 Теперь уже видно, чему положила конец смерть на кресте: новому, самобытному стремлению к буддистскому спокойствию, к действительному, анетолько обещанномусчастью на земле.Ибо – как я уже указывал – основным различием между обеими религиями-decadence остаётся то, что буддизм не обещает, но исполняет, христианство же обещает всё, ноне исполняет ничего. – За «благой вестью» последовала по пятам вестьсамая скверная:весть Павла. В Павле воплотился тип, противоположный «благовестнику», гений в ненависти, в видениях ненависти, в неумолимой логике ненависти.Чеготолько не принёс этот dysangelist в жертву своей ненависти! Прежде всего Спасителя: он распял его насвоёмкресте. Жизнь, пример, учение, смерть, смысл и право всего Евангелия – ничего более не осталось, когда этот фальшивомонетчик путём ненависти постиг, в чём единственно он нуждается.Нев реальности,нев исторической истине!.. И ещё раз жреческий инстинкт иудея учинил то же великое преступление над историей, – он просто вычеркнул вчера, позавчера христианства, онизобрёл историю первого христианства.Даже более: он ещё раз извратил историю Израиля, чтобы представить её как предварительную историю длясвоегодела; все пророки говорили оего«Спасителе»... Церковь извратила позже даже историю человечества, обратив её в предысторию христианства... Тип Спасителя, учение, практика, смерть, смысл смерти, даже то, что было после смерти, – ничто не осталось неприкосновенным, ничто не осталось даже напоминающим действительность. Павел просто переложил центр тяжести всего того бытиязаэто бытие – вложьо «воскресшем» Иисусе. В сущности, ему не нужна была жизнь Спасителя – ему нужна была смерть на крестеикое-что ещё... Поистине, было бы явной niaiserie со стороны психолога доверять Павлу, родиной которого была столица стоического просвещения[60],когда он выдавал задоказательствопосмертной жизни Спасителя галлюцинацию, или доверять хотя бы даже его рассказу, что он имел эту галлюцинацию: Павел хотел цели,следовательно,он хотел и средства... Во что не верил он сам, в то верили те идиоты, среди которых он сеялсвоёучение. –Егопотребностью былавласть;при помощи Павла ещё раз жрец захотел добиться власти, – ему нужны были только понятия, учения, символы, которыми тиранизируют массы, образуют стада.Чтоединственно заимствовал позже Магомет у христианства? Изобретение Павла, его средство к жреческой тирании, к образованию стада: веру в бессмертие, т. е.учение о «Суде»... 43 Когда жизненный центр тяжести переносят из жизни в «потустороннее» – вничто,то тем самым вообще лишают жизнь центра тяжести. Великая ложь о личном бессмертии разрушает всякий разум, всякую естественность в инстинктах; всё, что есть в инстинктах благодетельного, что способствует жизни, ручается за будущее, – возбуждает теперь недоверие. Житьтак,чтобы не было болеесмыслажить, –этостановится теперь «смыслом» жизни... К чему дух общественности, к чему ещё благодарность за происхождение и предков, к чему работать вместе, к чему доверять, к чему способствовать общему благу и иметь его в виду?.. Всё это «соблазны», всё это отклонения от «истинного пути» – "единоеесть на потребу"... Чтобы каждый, как «бессмертная душа», был равен каждому, чтобы в совокупности всего живущего «спасение»каждойотдельной единицы смело претендовать на вечность, чтобы маленькие святоши и на три четверти чокнутые смели воображать, что ради них постояннонарушаютсязаконы природы, такое беззастенчивое возведение всякого рода эгоизма в бесконечное, вбесстыдное,надо клеймить презрением в полной мере. И однако же, христианство обязано своейпобедойименноэтомужалкому тщеславию отдельной личности, – как раз этим самым оно обратило к себе всех неудачников, настроенных враждебно к жизни, потерпевших крушение, все отребья и отбросы человечества. «Спасение души» по-немецки: "мир вращается вокругменя"...Яд учения "равныеправа для всех" христианство посеяло самым основательным образом. Из самых тайных уголков дурных инстинктов христианство создало смертельную вражду ко всякому чувству благоговения и почтительного расстояния между человеком и человеком, которое являетсяпредусловиемдля всякого повышения и роста культуры, – из ressentiment масс оно выковалоглавное орудиепротивнас,против всего благородного, радостного, великодушного на земле, против нашего счастья на земле... «Бессмертие», признаваемое за каждым Петром и Павлом, было до сего времени величайшим и злостнейшим посягательством нааристократиючеловечества... –Ине будем низко ценить то роковое влияние, которое от христианства пробралось в политику! Никто теперь не имеет более мужества заявлять об особых правах, о правах господства, о чувстве почтения к себе, к другому, нет болеепафоса дистанции...Наша политикаболеетэтим недостатком мужества! – Аристократизм настроения ложью о равенстве душ погребён окончательно; и если вера в «право большинства» делает революции ибудет их делать,то нельзя сомневаться в том, что это – христианство,христианскиесуждения ценности, которые каждая революция только переводит в кровь и преступление! Христианство есть восстание всего по-земле-пресмыкающегося против того, что над нейвозвышается:Евангелие «низших»унижает... 44 – Евангелия неоценимы, как свидетельства уже неудержимой коррупциивнутрипервых общин. То, что позже Павел с логическим цинизмом раввина довёл до конца, было лишь процессом распада, начавшегося со смертью Спасителя. – При чтении этих Евангелий нужно быть как можно более осторожным: за каждым словом встречается затруднение. Я признаюсь, – и меня поддержат – что именно этим они доставляют психологу первостепенное удовольствие, – какпротивоположностьвсякой наивной испорченности, как утончённость par excellence, – как виртуозность в психологической испорченности. Евангелия ручаются сами за себя. Библия вообще стоитвне сравнения. Чтобы не потеряться здесь совершенно, прежде всего нужно помнить, что ты среди евреев. Игра в «святое», достигшая здесь такой гениальности, какой не достигала она нигде в другом месте – ни в книгах, ни среди людей, – жульничество в словах и жестах, какискусство, – это не есть случайность какой-нибудь единичной одарённости, какой-нибудь исключительной натуры. Это принадлежностьрасы.В христианстве, как искусстве свято лгать, всё иудейство, вся наистрожайшая многовековая иудейская выучка и техника доходят до крайних пределов мастерства. Христианин, этот ultima ratio[61]лжи, есть иудей во второй, дажетретьей степени...Основная воля, направляемая только на то, чтобы обращаться с такими понятиями, символами, телодвижениями, которые доказываются из практики жреца, инстинктивное уклонение от всякойдругойпрактики, от перспектив всякого иного рода оценок и полезностей – это не только традиция, этонаследственность:лишь как наследственное действует оно, как природа. Все человечество, даже лучшие умы лучших времен (исключая одного, который, может быть, единственный – не человек) позволяли себя обманывать. Евангелие читали каккнигу невинности...ни малейшего указания на то, с каким мастерством ведётся здесь игра. – Конечно, если бы мывиделиих, даже хотя бы мимоходом, всех этих удивительных лицемеров и фокусников-святых, то с ними было бы покончено – и именно потому, что я не читаю ни одного слова без того, чтобы не видеть жестов,я и покончил с ними...Я не выношу по отношению к ним известного способа смотреть снизу вверх. – К счастью, книги для большинства есть тольколитература.Нельзя позволять вводить себя в заблуждение: «не судите!» – говорят они, но сами посылают в ад всё, что стоит у них на пути. Препоручая суд Богу, они судят сами; прославляя Бога, они прославляют самих себя;требуятех добродетелей, которые как раз им свойственны, – даже более, которые им необходимы, чтобы вообще не пойти ко дну, – они придают себе величественный вид борьбы за добродетель, борьбы за господство добродетели. "Мы живём, мы умираем, мы жертвуем собоюза благо" («Истина», «Свет», «Царство Божье»); в действительности же они делают то, чего не могут не делать. Сидя в углу, ёжась, как крот, живя в тени, как призрак, – они создают себе из этогообязанность:по обязанности жизнь их является смирением, как смирение она есть лишнее доказательство благочестия... Ах, этот смиренный, целомудренный, мягкосердый род лжи! – «За нас должна свидетельствовать сама добродетель»... Читайте Евангелия, как книги соблазна при посредствеморали:эти маленькие люди конфискуют мораль, – они знают, как нужно обращаться с моралью! Люди всего лучшеводятся за нос моралью!– реальность заключается в том, что здесь самое сознательноесамомнение избранниковразыгрывает скромность: себя, «общину», «добрых и справедливых» раз навсегда поставили на одну сторону, на сторону «истины», а всё остальное, «мир», – на другую...Этобыл самый роковой род мании величия, какой когда-либо до сих пор существовал на земле: маленькие выродки святош и лжецов стали употреблять понятия «Бог», «истина», «свет», «дух», «любовь», «мудрость», «жизнь» как синонимы самих себя, чтобы этим отграничить от себя «мир»; маленькие евреи в суперлативе, зрелые для любого сумасшедшего дома, перевернули все ценности сообразносамим себе,как будто «христианин» был смыслом, солью, мерой, а такжепоследним судомвсего остального... Вся дальнейшая судьба предопределилась тем, что в мире уже существовал родственный по расе вид мании величия, –иудейский:коль скоро разверзлась пропасть между иудеем и иудейским христианином, последнему не оставалось никакого иного выбора, как ту же процедуру самоподдержания, которую внушал иудейский инстинкт, обратитьпротивсамих иудеев в то время, как иудеи обращали её до сих пор только против всегонеиудейского. Христианин есть тот же еврей, только«более свободного»исповедания. 45 – Я дам несколько примеров того, что засело в голову этих маленьких людей, чтовложили они в устасвоему учителю: это настоящее признание «прекрасных душ». - «И если кто не примет вас и не будет слушать вас, то, выходя оттуда, отрясите прах от ног ваших, во свидетельство на них. Истинно говорю вам: отраднее будет Содому и Гоморре в день суда, нежели тому городу» (Марк 6, 11). – Как этопо-евангельски!.. «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море» (Марк 9, 42). – Как этопо-евангельски!.. «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную, где червь их не умирает и огонь не угасает» (Марк 9, 47)[62]. – Не глаз только здесь подразумевается... «И сказал им: истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе» (Марк 9, 1). – Хорошосолгал,лев[63]. "Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною.Ибо..." (Примечание психолога.Христианская мораль опровергается этим «ибо»: опровергать её «основы» – это по-христиански) (Марк 8, 34). - "Не судите, да не судимы будете. Какою мерою мерите, такою ивамбудут мерить" (Матф. 7, 1). – Какое понятие о справедливости, о «праведном судии!..» "Ибо, если вы будете любить любящих вас,какая вам награда?Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших,что особенного делаете?Не так же ли поступают и мытари?" (Матф. 5, 46). – Принцип «христианской любви»: она хочет быть в конце концов хорошо оплаченной... «А если не будете прощать людям согрешений их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших» (Матф. 6, 15). – Очень компрометирует вышеназванного «Отца»... «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это всё приложится вам» (Матф. 6, 33). – Всё это: т. е. пища, одежда, все насущные потребности жизни.Заблуждение,скромно выражаясь... Незадолго перед этим Бог является портным, по крайней мере в известных случаях... "Возрадуйтесь в тот день и возвеселитесь,ибовелика вам награда на небесах. Так поступали с пророками отцы их" (Лука 6, 23). –Бесстыдноеотродье! Они сравнивают себя уже с пророками!.. "Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живёт в вас? Если кто разорит храм Божий,того покарает Бог,ибо храм Божий свят;а этот храм – вы" (Павел 1 к Коринф. 3, 16). – Для подобного нет достаточной меры презрения... "Разве не знаете, что святые будут судить мир? Если жевамибудет судим мир, то неужели вы недостойны судить маловажные дела?" (Павел 1 к Коринф. 6, 2)[64].К сожалению, не только речь сумасшедшего... Этотужасный лжецпродолжает: "разве не знаете, чтомыбудем судить ангелов, не тем ли более дела житейские!.." "Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих... не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных. Но Богизбрал немудрое мира,чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, – для того, чтобы никакая плоть не хвалилась перед Богом" (Павел I к Коринф. 1, 20 и далее). – Чтобыпонятьэто место – перворазрядное свидетельство для психологии всякой морали чандалы, нужно прочесть первое рассмотрение моей «Генеалогии морали»: там впервые выведена на свет противоположностьаристократическойморали и морали чандалы, родившейся из ressentiment и бессильной мести. Павел был величайшим из всех апостолов мести... 46 – Что из этого следует?То, что хорошо делают, если надевают перчатки при чтении Нового Завета. Близость такой массы нечистоплотности почти вынуждает к этому. Мы так же мало желали бы общения с «первыми христианами», как и с польскими евреями, – не потому, чтобы мы имели что-нибудь против них: те и другие нехорошо пахнут. – Напрасно высматривал я в Новом Завете хотя бы одну симпатичную черту: там нет ничего, что можно бы было назвать свободным, добрым, откровенным, честным. Человечность не сделала здесь ещё и своего первого шага, – недостает инстинктовчистоплотности...В Новом Завете толькодурныеинстинкты, и даже нет мужества к этим дурным инстинктам. Сплошная трусость, сплошное закрывание глаз и самообман. Всякая книга кажется чистоплотной, если её читатьвслед за Новым Заветом; так, например, непосредственно после Павла я читал с восхищением того прелестного, задорного насмешника Петрония[65],о котором можно было бы сказать то же, что Доменико Боккачио написал герцогу Парма о Чезаре Борджа[66]:«e tutto festo» – бессмертно здоровый, бессмертно весёлый и удачливый... Эти маленькие ханжи просчитываются как раз в главном. Они нападают, но всё то, на что они нападают, тем самымполучает отличие.На кого нападает «первый христианин», тот не бывает этим замаран... Напротив: есть некоторая честь иметь против себя «первых христиан». Читая Новый Завет, отдаёшь предпочтение всему, что он третирует, не говоря уже о «мудрости мира сего», которую дерзкий враль напрасно пытается посрамить «юродливой проповедью»... Даже фарисеи и книжники выигрывают от таких противников: должно же быть в них что-нибудь ценное, если их так неприлично ненавидят. Лицемерие, вот упрёк, которыйсмелибросить «первые христиане»! Достаточно того, что это былипривилегированные, – ненависть чандалы не нуждается в других основаниях. «Первый христианин» – я боюсь, что и «последний»,которого, может быть, я ещё переживу, – по самым низменным инстинктам есть бунтовщик против всего привилегированного, – он живёт, он борется всегда за«равные права»...Если приглядеться, то он не имеет иного выбора. Если хотят быть в собственном лице «избранниками Бога», или «храмом Божьим», или «судьёю ангелов», то всякийдругойпринцип выбора, например принцип правдивости, ума, мужественности и гордости, красоты и свободы сердца, попросту «мира», – есть ужезло само по себе...Мораль: каждое слово в устах «первого христианина» есть ложь, каждый поступок, совершаемый им, есть инстинктивная ложь, – все его ценности, все его цели вредны, нокогоон ненавидит,чтоон ненавидит,то имеет ценность...Христианин, христианский священник в особенности, естькритерий ценностей...Нужно ли говорить ещё, что во всём Новом Завете встречается толькоединственнаяфигура, достойная уважения? Пилат, римский правитель. Он не может принудить себя к тому, чтобы принятьвсерьёзспор иудеев. Одним евреем больше или меньше – что за важность?.. Благородная насмешка римлянина, перед которым происходит бесстыдное злоупотребление словом «истина», обогатила Новый Завет новым выражением,которое имеет цену,которое само по себе есть его критика, егоотрицание:«что есть истина!..» 47 – Не то отличаетнасот других, что мы не находим Бога ни в истории, ни в природе, ни за природой, но то, что мы почитаемое за Бога чувствуем не как «божественное», но как жалкое, абсурдное, вредное – не как заблуждение только, но какпреступление перед жизнью...Мы отрицаем Бога как Бога... Если бы намдоказалиэтого Бога христиан, мы ещё менее сумели бы поверить в него. – По формуле: deus, qualem Paulus creavit, dei negatio[67].Религия, которая, подобно христианству, не соприкасается с действительностью ни в одном пункте, которая падает тотчас, стоит только действительности предъявить свои права хоть в одном пункте, – по справедливости должна быть смертельно враждебна «мудрости мира», другими словами,науке, – для неё будут хороши все средства, которыми можно отравить, оклеветать,обесславитьдисциплину духа, ясность и строгость в вопросах совести, духовное благородство и свободу. «Вера», как императив, есть veto против науки, in praxi ложь во что бы то ни стало... Павелпонял,что ложь, что «вера» была необходима; церковь позже поняла Павла. – Тот «Бог», которого изобрёл Павел, Бог, который позорит «мудрость мира» (т. е. собственно двух великих врагов всякого суеверия, филологию и медицину), – это поистине только смелоерешениесамого Павла назвать «Богом» свою собственную волю, thora, – это сугубо иудейское. Павелхочетпозорить «мудрость мира»; его враги – этохорошиефилологи и врачи александрийской выучки, – им объявляет он войну. Действительно, филолог и врач не может не быть в то же время иантихристианином.Филолог смотритпозади«священных книг», врачпозадифизиологической негодности типичного христианина. Врач говорит: «неизлечимый», филолог: «шарлатан»... 48 – Поняли ли собственно знаменитую историю, которая помещена в начале Библии, – историю об адском страхе Бога переднаукой?..Её не поняли. Эта жреческая книга par excellence начинается, как и следовало ожидать, великим внутренним затруднением жреца:онимеет толькооднувеликую опасность,следовательно,Бог имеет толькооднувеликую опасность. - Ветхий Бог, «дух» всецело, настоящий верховный жрец, истинное совершенство, прогуливается в своём саду: беда только, что он скучает. Против скуки даже и боги борются тщетно. Что же он делает? Он изобретает человека: человек занимателен... Но что это? и человек также скучает. Безгранично милосердие Божье к тому единственному бедствию, от которого не свободен ни один рай: Бог тотчас же создал ещё и других животных.Первыйпромах Бога: человек не нашёл животных занимательными, – он возгосподствовал над ними, он не пожелал быть «животным». – Вследствие этого Бог создал женщину. И действительно, со скукой было покончено, – но с другим ещё нет! Женщина былавторымпромахом Бога. – «Женщина по своему существу змея, Heva», – это знает всякий жрец; «от женщины происходит в мире всякое несчастье», – это также знает всякий жрец. "Следовательно,от неё идёт и наука"... Только через женщину человек научился вкушать от древа познания. – Что же случилось? Ветхого Бога охватил адский страх. Сам человек сделалсявеличайшимпромахом Бога, он создал в нём себе соперника: наука делаетравнымБогу, – приходит конец жрецам и богам, когда человек начинает познавать науку! –Мораль:наука есть нечто запрещённое само по себе, она одна запрещена. Наука – это первый грех, зерно всех грехов,первородныйгрех.Только это одно и есть мораль.– "Тынедолжен познавать"; остальное всё вытекает из этого. – Адский страх не препятствует Богу быть благоразумным. Какзащищатьсяот науки? – это сделалось надолго его главной проблемой. Ответ: прочь человека из рая! Счастье, праздность наводит на мысли – все мысли суть скверные мысли... Человекне должендумать. – И «жрец в себе» изобретает нужду, смерть, беременность с её опасностью для жизни, всякого рода бедствия, старость, тяготу жизни, а прежде всего болезнь – все верные средства в борьбе с наукой! Нуждане позволяетчеловеку думать... И всё-таки! ужасно! Дело познания воздвигается, возвышаясь до небес, затемняя богов, – что делать? – Ветхий Бог изобретаетвойну,он разъединяет народы, он делает так, что люди взаимно истребляют друг друга (– жрецам всегда была необходима война...). Война наряду с другим – великая помеха науке! – Невероятно! Познание,эмансипация от жрецадаже возрастает, несмотря на войну. – И вот последнее решение приходит ветхому Богу: "человек познал науку, –ничто не помогает, нужно его утопить!"... 49 – Я понят. Начало Библии содержитвсюпсихологию жреца. – Жрец знает толькооднувеликую опасность – науку: здоровое понятие о причине и действии. Но наука в целом преуспевает только при счастливых обстоятельствах: нужно иметьизбытоквремени и духа, чтобы «познавать»...Следовательно,нужно человека сделать несчастным: это всегда было логикой жреца. – Можно уже угадать, что, сообразно этой логике, теперь явилось на свет:«грех»...Понятие о вине и наказании, весь «нравственный миропорядок» изобретёнпротивнауки,противосвобождения человека от жреца... Человекнедолжен смотреть вне себя, он должен смотреть внутрь себя: оннедолжен смотреть на вещи умно и предусмотрительно, как изучающий; он вообщенедолжен смотреть: он долженстрадать...И он должен так страдать, чтобы ему всегда был необходим жрец. – Прочь, врачи!Нужен Спаситель. – Чтобы разрушить в человекечувство причинности,изобретаются понятия о вине и наказании, включая учение о «милости», об «искуплении», о «прощении» (насквозьлживыепонятия без всякой психологической реальности): всё это покушение на понятия причины и действия! – И покушениенепри помощи кулака или ножа или откровенности в любви и ненависти! Но из самых трусливых, самых хитрых, самых низменных инстинктов! Покушениежреца!Покушениепаразита!Вампиризм бледных подземных кровопийц!.. Если естественные следствия перестают быть естественными, но мыслятся как обусловленные призрачными понятиями суеверия («Бог», «дух», «душа»), как «моральные» следствия, как награда, наказание, намёк, средство воспитания, – этим уничтожаются необходимые условия познания –над человечеством совершается величайшее преступление. – Грех – это форма саморастления человека par excellence, – как уже было сказано, изобретён для того, чтобы сделать невозможной пауку, культуру, всякое возвышение и облагорожение человека; жрецгосподствует,благодаря изобретению греха. 50 – Я не обойду здесь молчанием психологию «веры», «верующих», именно для пользы самих «верующих». Если теперь ещё нет недостатка в таких, которые не знают, наскольконеприличнобыть «верующим»,иличто это служит признаком decadence, искалеченной воли к жизни, то завтра они уже будут знать это. Мой голос достигает и тугих на ухо. – Кажется, если только я не ослышался, у христиан существует критерий истины, который называется «доказательство от силы». "Вера делает блаженным:следовательно,она истинна". – Можно бы было возразить, что блаженство здесь не доказывается, а толькообещается;блаженство обусловливается «верой»;долженсделаться блаженным,потому чтоверишь... Но чем доказывается, что действительно наступает то, что жрец обещает верующему как «потустороннее», недоступное для всякого контроля? – Таким образом, мнимое «доказательство от силы» в основе есть опять-таки только вера в то, что явится действие, обещанное верой. По формуле: "я верю, что вера делает блаженным, –следовательно,она истинна". – Но мы подошли к концу. Это «следовательно» было бы absurdum, как критерий истины. – Однако если мы предположим, с некоторой снисходительностью, что доставление блаженства доказывается верой (нетолько как желаемое,нетолько как нечто обещаемое подозрительными устами жреца), – то всё же было ли блаженство – выражаясь технически,удовольствие– когда-нибудь доказательством истины? Так мало, что оно почти даёт доказательство противоположного; во всяком случае, если чувство удовольствия вмешивается в обсуждение вопроса «что есть истина?», то возникает огромное подозрение относительно истины. «Удовольствие» как доказательство есть только доказательство «удовольствия» – не более. Откуда имеем мы право утверждать, что именноистинныесуждения доставляют более удовольствия, чем ложные, и что, в силу предустановленной гармонии, они необходимо влекут за собой приятные чувства? – Опыт всех строгихи глубоких умов учит насобратному.Каждый шаг в сторону истины надо было отвоёвывать, нужно было за него пожертвовать всем, чем питается наше сердце, наша любовь, наше доверие к жизни. Для этого нужновеличие души. Служение истине есть самое суровое служение. – Что значит бытьчестнымв духовных вещах? Быть строгим к своему сердцу, презирать «прекрасные чувства», из всякого Да и Нет делать вопросы совести!.. Вера делает блаженным:следовательно,она лжёт!.. 51 Что вера при известных обстоятельствах делает блаженным, что блаженство из навязчивой идеи ещё не делаетистиннойидеи, что вера не двигает горами, но скореенагромождаетгоры, где их совсем нет, – это в достаточной мере можно выяснить, пройдясь посумасшедшему дому.Конечно,нежрецу, ибо жрец из инстинкта отрицает, что болезнь есть болезнь, что сумасшедший дом есть сумасшедший дом. Христианствонуждаетсяв болезни почти в такой же мере, как Греция нуждалась в избытке здоровья:делатьбольным – это собственно задняя мысль всей той системы, которую церковь предлагает в видах спасения. И не является ли сама церковь – в последнем идеале католическим сумасшедшим домом? – И сама земля вообще не сумасшедший ли дом? – Религиозный человек, каким егохочетцерковь, – есть типичный decadent; время, когда религиозный кризис господствует над народом, всегда отмечается нервными эпидемиями; «внутренний мир» религиозного человека так похож на внутренний мир перевозбуждённых и истощённых, что их можно смешать друг с другом. «Высшие состояния», которые христианство навязало человечеству как ценность всех ценностей, – это эпилептоидные формы. Церковь причисляла к лику святых только сумасшедшихиливеликих обманщиков in majorem dei honorem[68]...Я позволил себе однажды охарактеризовать весь христианский training раскаяния и спасения (который теперь лучше всего можно изучить в Англии), как методически воспитываемую folie circulaire[69],само собой разумеется, на почве к тому уже подготовленной, т. е. глубоко болезненной. Не всякий может сделаться христианином: в христианство не «обращаются», – для этого должно сделаться больным... Мы, другие, имеющиемужествок здоровьюитакже к презрению, как можеммыне презирать религию, которая учила пренебрегать телом! которая не хочет освободиться от предрассудка о душе! которая из недостаточного питания делает «заслугу»! которая борется со здоровым, как с врагом, дьяволом, искушением! которая убедила себя, что можно влачить «совершенную душу» в теле, подобном трупу, и при этом имела надобность создать себе новое понятие о «совершенстве», нечто бледное, болезненное, идиотски-мечтательное, так называемую святость; святость – просто ряд симптомовобедневшего, энервирующего, неисцелимого испорченного тела!.. Христианское движение, как европейское движение, с самого начала есть общее движение всего негодного и вырождающегося, которое с христианством хочет приобрести власть. Христианское движениеневыражает упадка расы, но оно есть агрегат, образовавшийся из тяготеющих друг к другу форм decadence.Неразвращённость древности,благороднойдревности, сделала возможным христианство, как это думают. Учёный идиотизм, который и теперь ещё утверждает нечто подобное, заслуживает самого резкого опровержения. В то время, как христианизировались во всей империи больные, испорченные слои чандалы, существовал как разпротивоположныйтип, благородство в самом его красивом и зрелом образе. Но численность получила господство; демократизм христианских инстинктовпобедил...Христианство не было национальным, не обусловливалось расой. Оно обращалось ко всем обездоленным жизнью, оно имело своих союзников повсюду. Христианство, опираясь на rancune больных, обратило инстинктпротивздоровых,противздоровья. Всё удачливое, гордое, смелое, красота прежде всего, болезненно поражает его слух и зрение. Ещё раз вспоминаю я неоценимые слова Павла: "Бог избралнемощноемира,немудроемира,незнатноемира,уничиженноемира":этобыла та формула, in hoc signo которой победил decadence. – Бог на кресте – неужели ещё до сих пор не понята ужасная подоплёка этого символа? Всё, что страдает, что на кресте, –божественно...Мы все на кресте, следовательно, мы божественны... Мы одни божественны... Христианство было победой,более благородноепогибло в нём, до сих пор христианство было величайшим несчастьем человечества... 52 Христианство стоит в противоречии также со всякойдуховнойудачливостью, оно нуждается только в больном разуме, как христианском разуме, оно берёт сторону всякого идиотизма, оно изрекает проклятие против «духа», против superbia[70]здорового духа. Так как болезнь относится к сущности христианства, то и типически христианское состояние, «вера», –должнобыть также формой болезни, все прямые честные, научные пути к познаниюдолжныбыть также отвергаемы церковью как путизапрещённые.Сомнение есть уже грех... Совершенное отсутствие психологической чистоплотности, обнаруживающееся во взгляде священника, есть проявление decadence. Можно наблюдать на истерических женщинах и рахитичных детях, сколь закономерным выражением decadence является инстинктивная лживость, удовольствие лгать, чтобы лгать, неспособность к прямым взглядам и поступкам. «Верой» называетсянежеланиезнать истину. Ханжа, священник обоих полов, фальшив, потому что он болен: егоинстинкттребует того, чтобы истина нигде и ни в чем не предъявляла своих прав. "Что делает больным, естьблаго,что исходит из полноты, из избытка, из власти, то зло" – так чувствует верующий.Непроизвольностьволжи– по этому признаку я угадываю каждого теолога по призванию – Другой признак теолога – это егонеспособность к филологии.Под филологией здесь нужно подразумевать искусство хорошо читать, конечно, в очень широком смысле слова, искусство вычитывать факты,неискажая их толкованиями,нетеряя осторожности, терпения, тонкости в стремлении к пониманию. Филология какEphexis[71]в толковании: идет ли дело о книгах, о газетных новостях, о судьбах и состоянии погоды, – не говоря о «спасении души»... Теолог, все равно в Берлине или Риме, толкует ли он «Писание» или переживание, как, например, победу отечественного войска в высшем освещении псалмов Давида, всегда настолькосмел,что филолог при этом готов лезть па стену. Да и что ему делать, когда ханжи и иные коровы из Швабии свою жалкую серую жизнь, свое затхлое существование с помощью «перста Божия» обращают в «чудо милости», «промысел», «спасение»! Самая скромная доза ума, чтобы не сказатьприличия,должна была бы привести этих толкователей к тому, чтобы они убедились, сколько вполне ребяческого и недостойного в подобном злоупотреблении божественным перстом.Со столь же малой дозой истинного благочестия мы должны бы были признать вполне абсурдным такого Бога, который лечит нас от насморка или подает нам карету в тот момент, когда разражается сильный дождь, и, если бы он даже существовал, его следовало бы упразднить[72].Бог как слуга, как почтальон, как календарь, – в сущности, это только слово для обозначения всякого рода глупейших случайностей. «Божественное Провидение», в которое теперь еще верит приблизительно каждый третий человек в «образованной» Германии, было бы таким возражением против Бога, сильнее которого нельзя и придумать. И во всяком случае оно есть возражение против немцев!.. 53 – Что мученичество может служить доказательством истины чего-либо, – в этом так мало правды, что я готов отрицать, чтобы мученик вообще имел какое-нибудь отношение к истине. Уже в тоне, которым мученик навязывает миру то, что считает он истинным, выражается такая низкая степень интеллектуальной честности, такаятупостьв вопросе об истине, что он никогда не нуждается в опровержении. Истина не есть что-нибудь такое, что мог бы иметь один, а не иметь другой: так могли думать об истине только мужики или апостолы из мужиков вроде Лютера. Можно быть уверенным, что сообразно со степенью совестливости в вопросах духа всё более увеличиваетсяскромность,осторожность относительно этих вещей.Знатьнемногое, а всё остальное осторожно отстранять для того, чтобы познавать дальше... «Истина», как это слово понимает каждый пророк, каждый сектант, каждый свободный дух, каждый социалист, каждый церковник, – есть совершенное доказательство того, что здесь нет ещё и начала той дисциплины духа и самопреодоления, которое необходимо для отыскания какой-нибудь маленькой, совсем крошечной ещё истины. Смерти мучеников, мимоходом говоря, были большим несчастьем в истории: онисоблазняли...Умозаключение всех идиотов, включая сюда женщин и простонародье, таково, что то дело, за которое кто-нибудь идёт на смерть (или даже которое порождает эпидемию стремления к смерти, как это было с первым христианством), имеет за себя что-нибудь, – такое умозаключение было огромным тормозом исследованию, духу исследования и осмотрительности. Мученикивредилиистине. Даже и в настоящее время достаточно только жестокости в преследовании, чтобы создатьпочтенноеимя самому никчемному сектантству. – Как? разве изменяется вещь в своей ценности только от того, что за неё кто-нибудь кладёт свою жизнь? – Заблуждение, сделавшееся почтенным, есть заблуждение, обладающее лишним очарованием соблазна, – не думаете ли вы, господа теологи, что мы дадим вам повод сделаться мучениками из-за вашейлжи? – Опровергают вещь, откладывая её почтительно в долгий ящик; так же опровергают и теологов. Всемирио-исторической глупостью всех преследователей и было именно то, что они придавали делу своих противников вид почтенности, одаряя её блеском мученичества... До сих пор женщина стоит на коленях перед заблуждением, потому что ей сказали, что кто-то за него умер на кресте.Разве же крест аргумент?Но относительно всего этого только один сказал то слово, в котором нуждались в продолжение тысячелетий, –Заратустра. Знаками крови писали они на пути, по которому они шли, и их безумие учило, что кровью свидетельствуется истина. Но кровь – самый худший свидетель истины; кровь отравляет самое чистое учение до степени безумия и ненависти сердец. А если кто и идёт на огонь из-за своего учения – что же это доказывает! Поистине, совсем другое дело, когда из собственного горения исходит собственное учение (II, 350) [II 66]. 54 Пусть не заблуждаются: великие умы – скептики. Заратустра – скептик. Крепость,свобода,вытекающие из духовной силы и её избытка,доказываютсяскептицизмом. Люди убеждения совсем не входят в рассмотрение всего основного в ценностях и отсутствии таковых. Убеждение – это тюрьма. При нём не видишь достаточно далеко вокруг, не видишьподсобой: а между тем, чтобы осмелиться говорить о ценностях и неценностях, нужно оставитьподсобой,засобой пятьсот убеждений... Дух, который хочет великого, который хочет также иметь и средства для этого великого, по необходимости будет скептик. Свобода от всякого рода убеждений – это сила, этоспособностьсмотреть свободно... Великая страсть, основание и сила бытия духа ещё яснее, ещё деспотичнее, чем сам дух, пользуется всецело его интеллектом: она заставляет его поступать, не сомневаясь; она даёт ему мужество даже к недозволенным средствам; онаразрешаетему при известных обстоятельствах и убеждения. Убеждение каксредство:многого можно достигнуть только при посредстве убеждения. Великая страсть может пользоваться убеждениями, может их использовать, но она не подчиняется им – она считает себя суверенной. – Наоборот: потребность в вере, в каком-нибудь безусловном Да или Нет, в карлейлизме[73],если позволительно так выразиться, – есть потребностьслабости.Человек веры, «верующий» всякого рода, – по необходимости человек зависимый, – такой, который не может полагатьсебякак цель и вообще полагать цели, опираясь на себя. «Верующий» принадлежит несебе,он может быть только средством, он должен бытьиспользован,он нуждается в ком-нибудь, кто бы его использовал. Его инстинкт чтит выше всего мораль самоотвержения; всё склоняет его к ней: его благоразумие, его опыт, его тщеславие. Всякого рода вера есть сама выражение самоотвержения, самоотчуждения... Пусть взвесят, как необходимо большинству что-нибудь регулирующее, что связывало бы их и укрепляло внешним образом, как принуждение, какрабствов высшем значении этого слова, – единственное и последнее условие, при котором преуспевает слабовольный человек, особенно женщина, – тогда поймут, что такое убеждение, «вера». Человек убеждения имеет в этом убеждении свою опору.Невидеть многого, ни в чём не быть непосредственным, быть насквозь пропитанным духом партии, иметь строгую и неуклонную оптику относительно всех ценностей – всё этообусловливает вообще существование такого рода людей. Но тем самым этот род становитсяантагонистомправдивости, – истины... Верующий не волен относиться по совести к вопросу об «истинном» и «неистинном»; сделайся он честным вэтомпункте, это тотчас повело бы его к гибели. Патологическая обусловленность его оптики из убеждённого человека делает фанатика – Савонаролу, Лютера, Руссо, Робеспьера, Сен-Симона[74], – тип, противоположный сильному, ставшемусвободнымдуху. Но величавая поза этихбольныхумов, этих умственных эпилептиков, действует на массу, – фанатики живописны; человечество предпочитает смотреть на жесты, чем слушатьдоводы... 55 – Ещё один шаг в психологию убеждения, «веры». Давно уже меня интересовал вопрос, не являются ли убеждения более опасными врагами истины, чем ложь. («Человеческое слишком человеческое» афоризмы 54 и 483.) На этот раз я ставлю решающий вопрос: существует ли вообще противоположение между ложью и убеждением? – Весь мир верит в это; но чему только не верит весь мир! – Всякое убеждение имеет свою историю, свои предварительные формы, свои попытки и заблуждения: оностановитсяубеждением после того, как долгое времянебыло им и ещё более долгое времяедваим было. Как? неужели и под этими эмбриональными формами убеждения не могла скрываться ложь? – Иногда необходима только перемена личностей: в сыне делается убеждением то, что в отце было ещё ложью. – Ложью я называю:нежелать видеть того, что видят, не желать видетьтак,как видят, – неважно, при свидетелях или без свидетелей ложь имеет место. Самый обыкновенный род лжи тот, когда обманывают самих себя: обман других есть относительно уже исключительный случай. – В настоящее время этонежеланиевидеть то, что видят, и нежелание видеть так, как видят, есть почти первое условие для всехпартийныхв каком бы то ни было смысле: человек партии по необходимости лжец. Немецкая историография, например, убеждена, что Рим был деспотизмом, что германцы принесли в мир дух свободы: какое различие между этим убеждением и ложью? Следует ли удивляться тому, что инстинктивно все партии, равно как и немецкие историки, изрекают великие слова морали, что мораль чуть ли не потому ещёпродолжает существовать,что всякого рода человек партии нуждается в ней ежеминутно? – "Этонашеубеждение: мы исповедуем его перед всем миром, мы живём и умираем за него – почтение перед всем, что имеет убеждение". – Нечто подобное слышал я даже из уст антисемитов. Напротив, господа! Антисемит совсем не будет оттого приличнее, что он лжёт по принципу. Священники, которые в таких вещах тоньше и очень хорошо понимают возражение, лежащее в понятии убеждения, т. е. обоснованной,ввидуизвестных целей, лжи, позаимствовали от евреев благоразумие, подставивши сюда понятие «Бог», «воля Божья», «откровение Божье». Кант со своим категорическим императивом был на том же пути: в этом пункте его разум сделалсяпрактическим. – Есть вопросы, в которых человекунепредоставлено решение отосительно истинности их или неистинности: все высшие вопросы, все высшие проблемы ценностей находятся по ту сторону человеческого разума... Коснуться границ разума –вот этопрежде всего и есть философия... Для чего дал Бог человеку откровение? Разве Бог сделал что-нибудь лишнее? Человек неможетзнать сам собою, что есть добро и что зло, поэтому научил его Бог своей воле... Мораль: священникнелжёт, – в тех вещах, о которых говорят священники,нетвопросов об «истинном и ложном», эти вещи совсем не позволяют лгать. Ибо, чтобы лгать, нужно быть в состоянии решать,чтоздесь истинно. Но этого как раз человек неможет;священник здесь только рупор Бога. Такой жреческий силлогизм не является только еврейским или христианским: право на ложь и наблагоразумие«откровения» принадлежит жрецу в его типе, будь то жрецы decadence или жрецы язычества. (Язычники – это все те из относящихся к жизни положительно, для которых Бог служит выражением великого Да по отношению ко всем вещам.) – «Закон», «воля Божья», «священная книга», «боговдохновение» – всё это только слова для обозначения условий,при которыхжрец идёт к власти,которымион поддерживает свою власть – эти понятия лежат в основании всех жреческих организаций, всех жреческих и жреческо-философских проявлений господства. «Святая ложь» обща Конфуцию, книге законов Ману, Магомету, христианской церкви; в ней нет недостатка и у Платона[75].«Истина здесь» – эти слова, где бы они ни слышались, означают:жрец лжёт. 56 – В конце концов, мы подходим к тому, с какоюцельюлгут. Что христианству недостаёт «святых» целей, этомоёвозражение против его средств. У него толькодурныецели: отравление, оклеветание, отрицание жизни, презрение тела, уничижение и саморастление человека через понятие греха, –следовательно,также дурны и его средства. – Совершенно с противоположным чувством я читаю книгу законовМану,произведение, несравненное в духовном отношении; даженазватьего на одном дыхании с Библией было бы грехом противдуха.И понятно, почему: оно имеет за собой, "в" себе действительную философию, а не только зловонный иудаин с его раввинизмом и суевериями, наоборот, оно кое-что даёт даже самому избалованному психологу.Нельзязабывать главного – основного отличия этой книги от всякого рода Библии:знатныесословия, философы и воины при её помощи держат в руках массы: повсюду благородные ценности, чувство совершенства, утверждение жизни, торжествующее чувство благосостояния по отношению к себе и к жизни,солнечный светразлит на всей книге. – Все вещи, на которые христианство испускает свою бездонную пошлость, как, например, зачатие, женщина, брак, здесь трактуются серьёзно, с почтением, любовью и доверием. Как можно давать в руки детей или женщин книгу, которая содержит такие гнусные слова: "во избежание блуда каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа... лучше вступить в брак, нежели разжигаться?[76]"Иможно либыть христианином, коль скоро понятием об immaculata conceptio[77]самое происхождение человека охристианивается, т. е. загрязняется?.. Я не знаю ни одной книги, где о женщине сказано бы было так много нежных и благожелательных вещей, как в книге законов Ману; эти старые седобородые святые обладают таким искусством вежливости по отношению к женщинам, как, может быть, никто другой. «Уста женщины, – говорится в одном месте, – грудь девушки, молитва ребёнка, дым жертвы всегда чисты». В другом месте: «нет ничего более чистого, чем свет солнца, тень коровы, воздух, вода, огонь и дыхание девушки». Далее следует, быть может, святая ложь: «все отверстия тела выше пупка – чисты, все ниже лежащие – нечисты; только у девушки всё тело чисто». 57 Если цельхристианствасопоставить с целью законов Ману, если наилучшим образом осветить эту величайшую противоположность целей, тонечестивостьхристианских средств можно поймать in fragranti[78].Критик христианства не может избежать того, чтобы не выставить христианства заслуживающимпрезрения.Книга законов, вроде законов Ману, имеет такое же происхождение, как и всякая хорошая книга законов: она резюмирует опыт, благоразумие и экспериментальную мораль столетий, она подводит черту, но не творит ничего. Предпосылкой к кодификации такого рода является то, что средства создать авторитетистине,медленно и дорогой ценой завоеванной, совершенно отличны от тех средств, которыми она доказывается. Книга законов никогда не говорит о пользе, об основаниях, о казуистике в предварительной истории закона: именно благодаря этому она лишилась бы того императивного тона, того «ты должен», которое является необходимым условием для повиновения. В этом-то и заключается проблема. – В определённый момент развития народа его глубокий, всеохватывающий опыт, – сообразно с которым он должен, т. е., собственно говоря,можетжить, – является законченным. Его цель сводится к тому, чтобы собрать возможно полную и богатую жатву с времён эксперимента иотрицательногоопыта. Следовательно, прежде всего теперь нужно остерегаться дальнейшего экспериментирования, дальнейшей эволюции ценностей, уходящего в бесконечность исследования, выбора, критики ценностей. Всему этому противопоставляется двойная стена: во-первых,откровение,т. е. утверждение, что разум тех законовнечеловеческого происхождения, что оннеесть результат медленного изыскания, сопровождаемого ошибками, но, как имеющий божественное происхождение, он был только сообщён уже в совершенном виде, без истории, как дар, как чудо... Во-вторых,традиция,т. е. утверждение, что закон уже с древнейших времен существовал, что сомневаться в этом было бы нечестиво и преступно по отношению к предкам. Авторитет закона покоится на тезисах: Бог этодал,предки этопережили.Высший разум подобного процесса заключается в намерении оттеснить шаг за шагом сознание от жизни, признаваемой за правильную (т. е.доказаннуюогромным и тонко просеянным опытом), чтобы достигнуть таким образом полного автоматизма инстинкта, – это предпосылки ко всякого рода мастерству, ко всякого рода совершенству в искусстве жизни. Составить книгу законов по образцу Ману – значит признать за народом мастера, признать, что он может претендовать на обладание высшим искусством жизни.Для этого она должна быть создана бессознательно:в этом цель всякой священной лжи. –Порядок каст,высший господствующий закон, есть только санкцияестественного порядка,естественная законность первого ранга, над которой не имеет силы никакой произвол, никакая «современная идея». В каждом здоровом обществе выступают, обусловливаядруг друга, три физиологически разнопритягательных типа, из которых каждый имеет свою собственную гигиену, свою собственную область труда, особый род чувства совершенства и мастерства. Природа, анеМану отделяет одних – по преимуществу сильных духом, других – по преимуществу сильных мускулами и темпераментом и третьих, не выдающихся ни тем, ни другим – посредственных: последние, как большинство, первые, как элита. Высшая каста – я называю её кастойнемногих– имеет, будучи совершенной, также и преимущества немногих: это значит – быть земными представителями счастья, красоты, доброты. Только наиболее одарённые духовно люди имеют разрешение на красоту, на прекрасное; только у них доброта не есть слабость. Pulchrum est paucorum hominum: доброе есть преимущество. Ничто так не возбраняется им, какдурные манеры, или пессимистический взгляд, глаз, которыйвсё видит в дурном свете,или даже негодование на общую картину мира. Негодование – это преимущество чандалы; также и пессимизм.«Мир совершенен»– так говорит инстинкт духовно одарённых, инстинкт, утверждающий жизнь: "несовершенство, всё, что стоитниженас, дистанция, пафос дистанции, сама чандала, – всё принадлежит к этому совершенству". Духовно одарённые, каксамые сильные,находят своё счастье там, где другие нашли бы свою погибель, – в лабиринте, в жестокости к себе и другим, в исканиях; их удовольствие – это самопринуждение; аскетизм делается у них природой, потребностью, инстинктом. Трудную задачу считают они привилегией; играть тяжестями, которые могут раздавить других, – это ихотдых...Познание для них форма подвижничества. – Такой род людей более всех достоин почтения – это не исключает того, что они самые весёлые, радушные люди. Они господствуют не потому, что хотят, но потому, что онисуществуют;им не предоставлена свобода быть вторыми. –Вторые– это стражи права, опекуны порядка и безопасности, это благородные воины, это прежде всегокороль,как высшая формула воина, судьи и хранителя закона. Вторые – это исполнители сильных духом, их ближайшая среда, то, что берёт на себя всёгрубоев господстве) их свита, их правая рука, их лучшие ученики. – Во всём, повторяю, нет ничего произвольного, ничего «деланного»; всё, чтонe так,то сделано, – природа там опозорена... Порядок каст,иерархия,только и формулирует высший закон самой жизни; разделение трёх типов необходимо для поддержания общества, для того, чтобы сделать возможными высшие и наивысшие типы, –неравенствоправ есть только условие к тому, чтобы вообще существовали права. – Право есть привилегия. Преимущество каждого в особенностях его бытия. Не будем низко оцениватьпреимуществапосредственных.Жизнь, по меревозвышения,всегда становится суровее, – увеличивается холод, увеличивается ответственность. Высокая культура – это пирамида: она может стоять только на широком основании, она имеет, как предпосылку, прежде всего сильную и здоровую посредственность. Ремесло, торговля, земледелие,наука,большая часть искусств, одним словом, всё, что содержится в понятииспециальнойдеятельности, согласуется только с посредственным – в возможностях и желаниях; подобному нет места среди исключений, относящийся сюда инстинкт одинаково противоречил бы как аристократизму, так и анархизму. Чтобы иметь общественную полезность, быть колесом, функцией, для этого должно быть естественное призвание:необщество, а родсчастья,к которому способно только большинство, делает из них интеллигентные машины. Для посредственностей быть посредственностью есть счастье; мастерство в одном, специальность – это естественный инстинкт. Было бы совершенно недостойно более глубокого духа в посредственности самой по себе видеть нечто отрицательное. Она естьперваянеобходимость для того, чтобы существовали исключения: ею обусловливается высокая культура. Если исключительный человек относится к посредственным бережнее, чемк себе и себе подобным, то это для него не вежливость лишь, но просто егообязанность...Кого более всего я ненавижу между теперешней сволочью? Сволочь социалистическую, апостолов чандалы, которые хоронят инстинкт, удовольствие, чувство удовлетворённости рабочего с его малым бытием, – которые делают его завистливым, учат его мести... Нет несправедливости в неравных правах, несправедливость в притязании на«равные»права... Чтодурно?Но я уже сказал это: всё, что происходит из слабости, из зависти, измести. – Анархист и христианин[79]одного происхождения. 58 Конечно, есть различие, с какою целью лгут: для того ли, чтобы поддерживать или чтобыразрушать.Сравнимхристианинаианархиста:их цель, их инстинкт ведёт только к разрушению. Доказательство этого положения можно вычитать из истории: она представляет его с ужасающей ясностью. Мы только что познакомились с религиозным законодательством, целью которого было «увековечить» великую организацию общества – высшее условие для того, чтобыпреуспевалажизнь; христианство нашло свою миссию в том, чтобы положить конец такой организации,потому что в ней преуспевает жизнь.С давно прошедших времён эксперимента и неуверенности разум должен был отложить там свои плоды для дальнейшего пользования, и собранная жатва была так обильна, так совершенна, как только возможно: здесь, наоборот, жатва былаотравленаза ночь... То, что составляло aere perennius – imperium Romanum, самая грандиозная форма организации при труднейших условиях, такая форма, какая до сих пор могла быть только достигнута, в сравнении с которой всё прошедшее и последующее есть только кустарничество, тупость, дилетантизм, – из всего этого те святые анархисты сделали себе «благочестие» с целью разрушить «мир»,т. е. imperium Romanum,так, чтобы не осталось камня на камне, пока германцы и прочий сброд не сделались над ним господами... Христианин и анархист: оба decadents, оба не способны действовать иначе, как только разлагая, отравляя, угнетая,высасывая кровь,оба – инстинктсмертельной ненавистипротив всего, что возвышается, что велико, что имеет прочность, что обещает жизни будущность... Христианство было вампиром imperii Romani; за ночь погубило оно огромное дело римлян – приготовить почву для великой культуры,требующей времени. – Неужели всё ещё этого не понимают? Известная нам imperium Romanum, с которой мы лучше всего знакомимся из истории римских провинций, это замечательнейшее художественное произведение великого стиля, было лишь началом, его строение былорассчитанона тысячелетия, – никогда до сих пор не только не строили так, но даже не мечтали о том, чтобы строить настолько sub specie aeterni! – Эта организация была достаточно крепка, чтобы выдержать скверных императоров: случайность личностей не должна иметь значения в подобных вещах –первыйпринцип всякой великой архитектуры. Но она не могла устоять прочив самогоразрушительноговида разложения – противхристианина...Этот потайной червь, который во мраке, тумане и двусмысленности вкрался в каждую отдельную личность и из каждого высосал серьёзное отношение к истине, вообщеинстинкткреальности;эта трусливая, феминистская и слащавая банда, шаг за шагом отчуждая «души» от грандиозного строительства, отчуждала те высокоценные, те мужественно-благородные натуры, которые чувствовали дело Рима как своё собственное дело, свою собственную нешуточность, свою собственную гордость. Пронырство лицемеров, скрытные сборища, такие мрачные понятия, как ад, как жертва невинного, как unio mystica в питии крови, и прежде всего медленно раздуваемый огонь мести, мести чандалы, –вотчто стало господствовать над Римом, тот род религии, которому уже Эпикур объявил войну в его зародышевой форме. Читайте Лукреция[80],чтобы поyять, счемборолся Эпикур,нес язычеством, но с «христианством», я хочу сказать, с порчей душ через понятия вины, наказания и бессмертия. – Он боролся сподземнымикультами, со всем скрытым христианством, – отрицать бессмертие было тогда уже истиннымосвобождением. – И Эпикур победил, всякий достойный уважения дух в римском государстве был эпикурейцем:но вот явился Павел...Павел, сделавшийся плотью и гением гнева чандалы против Рима, против «мира», жид,вечныйжид par excellence... Он угадал, что при помощи маленького сектантского христианского движения можно зажечь «мировой пожар» в стороне от иудейства, что при помощи символа«Бог на кресте» можно суммировать в одну чудовищную власть всё, лежащее внизу, всё втайне мятежное, всё наследие анархической пропаганды в империи. «Спасение приходит от иудеев»[81]. – Христианство, как формула, чтобы превзойти всякого рода подземные культы, например Осириса, Великой Матери, Митры[82],ичтобы суммировать их, – в этой догадке и заключается гений Павла. В этом отношении инстинкт его был так верен, что он, беспощадно насилуя истину, вкладывал в уста «Спасителю» своего изобретения те представления религий чандалы, при помощи которых затемнялось сознание; онделализ него нечто такое, что было понятно и жрецу Митры... И вот перед нами момент в Дамаске[83]:он понял, что емунеобходимавера в бессмертие, чтобы обесценить «мир», что понятие «ад» даёт господство над Римом, что «потустороннее»умерщвляет жизнь...Нигилист и христианин (Nihilist und Christ) – это рифмуется, и не только рифмуется... 59 Вся работа античного миранапрасна:у меня нет слов чтобы выразить чудовищность этою. – И принимая в соображение, что эта работа была только предварительной работой, что гранитом его самосознания был заложен лишь фундамент к работе тысячелетий, – весьсмыслантичного мира напрасен!.. К чему греки? к чему римляне? – Там были уже все предпосылки к научной культуре, все научныеметоды,было твёрдо поставлено великое несравненное искусство хорошо читать, – эта предпосылка к традиции культуры, к единству науки; естествознание в союзе с математикой и механикой было на наилучшем пути, –понимание фактов,последнее и самое ценное из всех пониманий, имело свои школы, имело уже столетия традиций! Понятно ли это? Всёсущественноебыло найдено, чтобы можно было приступить к работе: методы, повторяю десять раз, это иестьсамое существенное, а вместе с тем и самое трудное, то, чему упорнее всего противятся привычки и леность. Все дурные христианские инстинкты сидят ещё в нас, и нужно было огромное самопринуждение, чтобы завоевать свободный взгляд на реальность, осмотрительность в действии, терпение и серьёзность в самомалейшем, всючестностьпознания, – и всё это уже было там! было уже более чем два тысячелетия перед этим! Прибавьте сюда ещё тонкий такт и вкус!Некак дрессировка мозга!Некак «немецкое» образование с вульгарными манерами! Но как тело, как жесты, как инстинкт, – одним словом, как реальность!Всё напрасно!За одну лишь ночь стало это только воспоминанием! – Греки! римляне! Благородство инстинкта, вкус, методическое исследование, гений организации и управления, вера,воляк будущему людей, великое утверждение всех вещей, воплотившихся в imperium Romanum, и очевидных для всех чувств, великий стиль, сделавшийся не только искусством, но реальностью, истиной,жизнью... – И всё это завалено не через какую-нибудь внезапную катастрофу! Не растоптано германцами или иными увальнями! Но осквернено хитрыми, тайными, невидимыми малокровными вампирами! Не побеждено – только высосано!.. Скрытая мстительность, маленькая зависть сталигосподами!Разом поднялосьнаверхвсё жалкое, страдающее само по себе, охваченное дурными чувствами, весь душевный миргетто!..Нужно только почитать какого-нибудь христианского агитатора, например св. Августина[84],чтобы понять, чтобыпочувствовать обонянием,какие нечистоплотные существа выступили тогда наверх. Совершенно обманулись бы, если бы предположили недостаток ума у вождей христианского движения: о, они умны, умны до святости, эти господа отцы церкви! Им недостаёт совсем иного. Природа ими пренебрегла, – она забыла уделить им скромное приданое честных, приличных,чистоплотныхинстинктов... Между нами будь сказано, это не мужчины... Если ислам презирает христианство, то он тысячу раз прав: предпосылка ислама – мужчины... 60 Христианство погубило жатву античной культуры, позднее оно погубило жатву культурыислама.Чудный мавританский культурный мир Испании[85],в сущности болеенамродственный, более говорящий нашим чувствам и вкусу, чем Рим и Греция, былрастоптан (– я не говорю, какими ногами). Почему? потому что он обязан своим происхождением благородным мужественным инстинктам, потому что он утверждал жизнь также и в её редких мавританских утончённостях... Крестоносцы позже уничтожали то, перед чем им приличнее было бы лежать во прахе, – культуру, сравнительно с которой даже наш девятнадцатый век является очень бедным, очень «запоздавшим». – Конечно, они хотели добычи: Восток был богат... Однако смущаться нечего. Крестовые походы были только пиратством высшего порядка, не более того! Немецкое дворянство, в основе своей – дворянство викингов, было, таким образом, в своей стихии: церковь знала слишком хорошо, как ейбытьс немецким дворянством... Немецкое дворянство – всегдашние «швейцарцы» церкви[86],всегда на службе у всех дурных инстинктов церкви, но нахорошем жалованье...Как раз церковь, с помощью немецких мечей, немецкой крови и мужества, вела смертельную войну со всем благородным на земле! В этом пункте сколько наболевших вопросов! Немецкого дворянства почтинетв истории высшей культуры, и можно догадаться почему:христианство, алкоголь – двавеликихсредства разложения... Не может быть выбора между исламом и христианством, так же как между арабом и иудеем. Решение дано, и никто не волен выбирать. Или мы чандала илинечандала... «Война с Римом на ножах! Мир, дружба с исламом»: так чувствовал, такпоступалтот великий свободный дух, гений среди немецких императоров, Фридрих Второй[87].Как? неужели, чтобыприличночувствовать, немцу нужно быть гением, свободным духом? Я не понимаю, как немец мог когда-нибудь чувствоватьпо-христиански... 61 Здесь необходимо коснуться воспоминаний, ещё в сто раз более мучительных для немцев. Немцы лишили Европу последней великой культурной жатвы, которую могла собрать Европа, – культурыРенессанса.Понимают ли наконец,хотятли понять,чтотакое был Ренессанс?Переоценка христианских ценностей,попытка доставить победупротивоположнымценностям,благороднымценностям, при помощи всех средств, инстинктов, всего гения... До сих пор была толькоэтавеликая война, до сих пор не было постановки вопросов более решительной, чем постановка Ренессанса, –мойвопрос есть его вопрос: никогданападениене было проведено более основательно, прямо, более строго по всему фронту и в центре! Напасть в самом решающем месте, в самом гнезде христианства, здесь возвести на тронблагородныеценности, я хочу сказать, возвести их в инстинкты и глубокие потребности и желания там восседающих... Я вижу перед собойвозможностьсовершенно неземного очарования и прелести красок: мне кажется, что она сверкает всем трепетом утончённой красоты, что в ней искусство действует так божественно, так чертовски божественно, что напрасно мы искали бы в течение тысячелетий второй такой возможности; я вижу зрелище, столь полное смысла и вместе с тем удивительно парадоксальное, что все божества Олимпа имели бы в нём повод к бессмертному смеху, –Чезаре Борджа папа...Понимают ли меня?..Этобыла бы победа, которой в настоящий момент добиваюсь только я один: тем самым христианство былоуничтожено! – Но что случилось? Немецкий монах Лютер пришёл в Рим. Этот монах, со всеми мстительными инстинктами неудавшегося священника, возмутился в РимепротивРенессанса... Вместо того, чтобы с глубокой благодарностью понять то чудовищное, что произошло, – победу над христианством в егогнезде,он лишь питал этим зрелищем свою ненависть. Религиозный человек думает только о себе. – Лютер виделпорчупапства, в то время как налицо было противоположное: уже не старая порча, не peccatum originale, не христианство восседало на папском престоле! Но жизнь! Но триумф жизни! Но великое Да всем высоким, прекрасным, дерзновенным видам!.. И Лютер сновавосстановил церковь:он напал на неё... Ренессанс – явление без смысла, вечноенапрасно. – Ах, эти немцы, чего они уже нам стоили! Напрасно – это всегда былоделомнемцев. – Реформация, Лейбниц, Кант и так называемая немецкая философия, войны за «свободу», империя – всякий раз обращается в тщету то, что уже было,чего нельзя уже вернуть назад...Сознаюсь, что этомоивраги, эти немцы: я презираю в них всякого рода нечистоплотность понятия и оценки,трусостьперед каждым честным Да и Нет. Почти за тысячу лет они все сбили и перепутали, к чему только касались своими пальцами, они имеют на своей совести все половинчатости – три восьминых! – которыми больна Европа, они имеют также на совести самый нечистоплотный род христианства, какой только есть, самый неисцелимый, самый неопровержимый – протестантизм... Если не справятся окончательно с христианством, тонемцыбудут в этом виноваты... 62 – Этим я заканчиваю и высказываю мой приговор. Яосуждаюхристианство, я выдвигаю против христианской церкви страшнейшие из всех обвинений, какие только когда-нибудь бывали в устах обвинителя. По-моему, это есть высшее из всех мыслимых извращений, оно имело волю к последнему извращению, какое только было возможно. Христианская церковь ничего не оставила не тронутым в своей порче, она обесценила всякую ценность, из всякой истины она сделала ложь, из всего честного – душевную низость. Осмеливаются ещё мне говорить о её «гуманитарных» благословениях!Удалитькакое-нибудь бедствие – это шло глубоко вразрез с её пользой: она жила бедствиями, онасоздавалабедствия, чтобысебяувековечить... Червь греха, например, таким бедствием впервые церковь обогатила человечество! – «Равенство душ перед Богом», эта фальшь, этотпредлогдля rancunes всех низменно настроенных, это взрывчатое вещество мысли, которое сделалось наконец революцией, современной идеей и принципом упадка всего общественного порядка, – таковхристианскийдинамит... «Гуманитарные» благословения христианства! Выдрессировать из humanitas[88]само противоречие, искусство самоосквернения, волю ко лжи во что бы то ни стало, отвращение, презрение ко всем хорошим и честным инстинктам! Вот что такое, по-моему, благословения христианства! – Паразитизм, какединственнаяпрактика церкви, высасывающая всю кровь, всю любовь, всю надежду на жизнь своим идеалом бледной немочи и «святости»; потустороннее как воля к отрицанию всякой реальности; крест как знак принадлежности к самому подземному заговору, какие когда-либо бывали, – заговору против здоровья, красоты, удачливости, смелости, духа, против душевнойдоброты, против самой жизни... Это вечное обвинение против христианства я хочу написать на всех стенах, где только они есть, – у меня есть буквы, чтобы и слепых сделать зрячими... Я называю христианствоединымвеликим проклятием,единойвеликой внутренней порчей,единымвеликим инстинктом мести, для которого никакое средство не будет достаточно ядовито, коварно, низко, достаточномало, – я называю егоединымбессмертным, позорным пятном человечества... И вот считают время с того dies nefastus[89],когда начался этот рок, с первого дня христианства! –Почему лучше не с последнего? – Не с сегодняшнего?– Переоценка всех ценностей! Примечания А.М. Руткевича 1.Заратустра (Заратуштра) – речь идет не о реформаторе иранской религии (время его жизни относят предположительно к VII – 1-й половине VI вв. до н.э.), создавшем дуалистическое учение о сечной борьбе доброго и злого начала (Ахурамазда и Анхара-Майнью), а о герое книги Ницше «Так говорил Заратустра», то есть о пророке «вечного возвращения» и «сверхчеловека», «сокрушителей скрижалей» всех существующих моральных ценностей. 2.Лабиринт – в античной мифологии построенное Дедалом по приказу царя Миноса сооружение со сложным и запутанным планом, в котором был скрыт от глаз смертных чудовищный человекобык Минотавр. Его убивает герой Тесей, который выбирается затем из Лабиринта с помощью «нити Ариадны». Во многих произведениях Ницше встречаются связанные друг с другом образы Лабиринта, Тесея, Ариадны и Диониса, справляющего свадьбу с Ариадной после того, как она была оставлена Тесеем на острове Наксос. Эти образы использовались Ницше для символической передачи главных идей его учения (Тесей – «высший человек», не выполняющий своего назначения; «сверхчеловек» как порождение брака Диониса и Ариадны и т.д.). В то же время они имели для Ницше и личный смысл. Так, Ариадна ассоциировалась с Козимой Вагнер, свои последние – уже полубезумные – письма он подписывал «Дионис». 3.Семикратный опыт одиночества – опыт семи одиночеств – переосмысленный Ницше образ из Апокалипсиса – «И когда он снял седьмую печать, сделалось безмолвие на небе...» (Откр. 8:1). Подобно тому как агнец снимает с книги Откровения все семь печатей, так и Заратустра, сняв шесть из них, готовится к тому, чтобы в одиночестве снять оставшуюся седьмую печать. Поэтическая разработка данного образа – в стихотворении Ницше «Знаки огня». 4.Гиперборейцы, или гипербореи – мифический народ, живущий в волшебной стране на далеком Севере, за пределами царства северного ветра Борея (отсюда название). Гипербореи живут при свете вечного дня, в блаженстве, не зная ни болезни, ни смерти, проводя свою жизнь в песнопениях и танцах среди священных полей и лесов. Это царство Аполлона, в котором он проводит зимние месяцы. В поздних трудах Ницше уже нет прежнего противопоставления аполлоновского и дионисийского начал; теперь именем Дионис обозначается мироощущение, включающее в себя оба эти начала. Идеализированная архаическая Греция противопоставляется христианству. 5.Пиндар. Десятая Пифийская песнь. 6.Современный человек. Гневные обличения Ницше направлены против всей современности, рождающей «последнего человека»: «презреннейшего человека, который уже не сможет презирать себя», который все делает мелким, живет «маленькими удовольствиями» стадного животного. Современники – жители «страны культуры», позаимствовавшие увсех народов и эпох разнородные идеалы и ценности. «Все времена и народы, разноцветные, смотрят из-под покровов ваших: все обычаи и верования говорят беспорядочно в жестах ваших. Если бы кто совлек с вас одеяния и покровы, краски и жесты: у него осталось бы ровно столько, чтобы пугать птиц» (Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Спб., 1913, с. 146). 7.широта, великодушие (франц.). 8.Добродетель в стиле Ренесанса, virtu. Ницше отождествлял ренесансное понимание добродетели с ее трактовкой в греческой рахаике («калокагатия»), когда между «добрым»и «прекрасным», моральным и эстетическим отсутствовала четкая граница. Прекрасное лицо или телосложение могло считаться свидетельством прекрасной души. Только уСократа, по мнению Ницше, моральные ценности были противопоставлены «жизни», которая в результате была обесценена. Произошло «удвоение мира», появилось трансцендентное царство ценностей. Но становление «невинно», оно «стоит по ту сторону добра и зла», а потому и добродетель должна быть без «моралина». Добродетелью становится самоутверждение жизни, воля к власти. 9.Учение Ницше о воле к власти, непрерывной «войне» в природе и обществе возникло под несомненным влиянием эволюционизма Ламарка и Дарвина. Концепция «сверхчеловека» и мораль, гласящая: «падающего – толкни», многими чертами напоминают социал-дарвинистскую теорию второй половины XIX в. Вместе с тем Ницше неоднократно указывал на свои расхождения с концепцией «естественного отбора» и вообще отрицал наличие эволющии в живой природе. Тем более неприемлемой была для него доктрина общественного прогресса. Ни в природе, ни в обществе, с точки зрения Ницше, нет «естественного отбора» лучших и сильнейших («Не нужно путать природу с Мальтусом», – писал он в «Сумерках кумиров»). «Естественный отбор» способствует не «лучшим», а «наихудшим», «стаду», которое умеет приспосабливаться, побеждает большим числом, хитростью. «Высшие люди» – всегда счастливые исключения, а не результат эволюции. 10.Паскаль. Отношение к великому французскому ученому и философу Блезу Паскалю (1623-1662) было у Ницше двойственным. Несомненно влияние на него французских моралистов XVII в., в том числе и Паскаля, особенно в понимании человеческой психологии. Ницше писал, что Паскаль умер слишком рано, «чтобы иметь возможность из глубины своей великолепной и горестной души осмеять христианство, как он успел осмеять иезуитов». Предсказание вряд ли точное, живи Паскаль дольше, он скорее всего закончил бы свою «Апологию христианства». Паскаль был для Ницше и примером того, как христианство «совращает» высших людей, делает их «декадентами». Паскаль, писавший о человеческом «ничтожестве», о «порче» всей человеческой природы в результате грехопадения, искупаемой лишь благодатью, является очевидным оппонентом Ницше, а потому он заявляет о «порче» разума самого Паскаля христианством. Подробнее он писал о Паскале в книге «По ту сторону добра и зла», перед сознанием которой внимательно изучал как произведения Паскаля, так и исследования Сент-Бева «Пор-Рояль», в котором подробно излагается биография французского мыслителя. 11.Декаданс понимается Ницше не только как совокупность явлений в культуре конца XIX в. Литературно-художественный декаданс сам является порождением нигилизма, умственного и физического вырождения «высших людей» европейской цивилизации. Декаданс – это победа слабых над сильными, триумф «рабской морали», умерщвление воли, хаотическая спутанность инстинктов и страстей. Вместо того чтобы действовать, декадент, жертва излишней чувствительности, стремится избавиться от страданий в опьянении или с помощью наркотиков; но страдания могут уменьшать и «искусство для искусства», и социальные реформы. В мстительной злобе декадент становится анархистом, разрушителем общества. 12.Воля к власти – центральное понятие ницшеанства. Пытаясь свести различные качественные состояния психики (инстинкты, эмоции, интеллект и т.д.) к какому-то единому основанию, Ницше приходит к понятию «воля к власти». Сила импульсов, то есть количественные различия, лежит в основе качественных различий. В деятельности великого полководца, в творчестве художника или ученого воля к власти максимально, поскольку здесь предельно выражены самообладание, самопреодоление. Власть над собою выше, чем власть над другими. От психологической трактовки воли к власти Ницше переходит к онтологической ее интерпретации. Весь космос понимается им как непрерывная борьба «квантов власти», каждый из которых стремится к господству над всеми остальными, желает стать организующим центром всего мира. Социальные по сути своей отношения господства и подчинения переносятся на весь мир, тогда как собственно социальный мир понимается как вечная война соперничающих воль. 13.Противопоставление страдания и сострадания является одним из центральных положений Ницше. Страдание способствует самопреодолению (Selbstuberwindung), росту власти над самим собой; высшее здоровье заключается в способности преодолевать болезнь и боль. Сострадание, напротив, расслабляет, уменьшает «волю к власти». Ср.: "Ах, где в мире совершались большие безумства, чем у сострадательных? И что в мире причиняло большие страдания, чем безумства сострадательных? Горе всем любящим, еще не достигшим такой высоты, которая выше сострадания их! Так говорил мне однажды дьявол: «даже у бога есть ад свой: это любовь его к людям». А недавно слышал я, как говорил он: «Бог умер, из-за сострадания к людям умер бог» (Ницше Ф. Так говорил Заратустра, с.113). Христианство есть религия милосердия, сострадания; собственное достоинство Ницше провозглашает религией страдания и жизнеутверждения («великого Да жизни»). 14.Шопенгауэр Артур (1788-1860) – немецкий философ, создатель учения о «мире как воле и представлении». Учение о темной, иррациональной «мировой воле» послужило важнейшим источником понятия «воля к власти» Ницше. Однако Ницше радикально изменил как трактовку воли (не «воля к жизни», а «воля к власти», не единая мировая воля, а плюрализм воль), так и всю совокупность социально-этических выводов из этого учения. Шопенгауэр с его пессимизмом, пониманием жизни как мира страдания, отречение от которого – цель философа, становится для Ницше образцом «пассивного нигилизма», «европейского буддизма»; этика сострадания Шопенгауэра подвергается резкой критике наряду с христианской этикой милосердия. 15.Нигилизм. Термин «нигилизм» Ницше позаимствовал у французского писателя Поля Бурже, который в свою очередь взял его у Тургенева. У Ницше «нигилизм» обозначает потерю всех ценностей, ведущую к декадансу, вырождению человечества. Нигилизм (от лат. nihili – ничто) ведет к потере смысла существования: "Высшие ценности обесцениваются. Нет цели, нет ответа на вопрос: «Зачем?» (Ницше Ф. Воля к власти, 11, 43). Ницше начинает историю европейского нигилизма с идеалистической философии Сократа и Платона, в которой над дионисийским становлением жизни возвысился мир идей; христианство («платонизм для стада») ведет к дальнейшему обесцениванию жизни, а тем самым подготавливает полную утрату смысла жизни. Христианство постепенно разлагается («Бог умер»), а вместе с ним исчезают и все оторванные от мира ценности. «Пассивному нигилизму» (философия Шопенгауэра, декаданс, «европейский нигилизм») Ницше противопоставляет собственный «активный нигилизм», то есть деятельное отрицание всех прежнихценностей и утверждение новых, «жизненных ценностей» – «воли к власти», «вечного возвращения», «сверхчеловека». 16.первородный грех (лат.). 17.Тюбингенский институт. Речь идет о Тюбингенской школе, группе либеральных протестантских богословов – гегельянцев, историков христианства (Ф.К. Баур, Д. Штраус). Представители школы провели ряд историко-филологических исследований евангелий. Ницше считал историко-критические труды Тюбингенской школы недостаточно радикальными, половинчатыми, отсюда его резко негативные оценки. 18.Ликование при появлении Канта. Ницше неоднократно подвергал самой уничижительной критике (а то и просто брани) учение Канта за его компромиссный характер. В «Критике чистого разума» Кант показал несостоятельность всех богословских доказательств бытия бога, но целью Канта было «ограничить знание, чтобы освободить место вере», и в «Критике практического разума» он принимает существование бога как высшего гаранта нравственного миропорядка. Поэтом, хотя при жизни Канта его «религия в пределах одного лишь разума» опровергалась протестантскими богословами, в дальнейшем это учение было приспособлено для сохранения «истин веры» в условиях, когда стало ясно, что никакая рациональная аргументация не способна дать им подтверждение. Ницше не устраивало прежде всего этическое учение Канта. 19.Лютер Мартин (1483-1546) – основатель протестантизма, один из вождей Реформации. Теологическим обоснованием разрыва с католической церковью служили учения Лютера о предопределении и об «оправдании верою». Единственным источником веры он считал «откровение», то есть св. писание (а не предание, авторитет церкви). Ницше был сыном протестантского священника, он вырос в исповедующей ортодоксальное лютеранство семье, и на его восприятие христианства в целом наложила отпечаток лютеровская интерпретация христианства. Именно Лютер довел до предела противопоставление разума и веры, произносил также такие хулы в адрес разума, что дал тем самым Ницше возможность говорить об изначальной враждебности христианства разуму. Учение о спасении «только верою» (а не благими деяниями) было приписано Ницше вслед за Лютером апостолу Павлу и христианству вообще. Лютер был готов считать апокрифом послание апостола Иакова только потому, что в нем есть слова: «Видите ли, что человек оправдывается делами, а не верою только?.. Ибо как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва» (Иак. 2:24,26). Хотя хорошо известны слова Павла: «А теперь пребывают... три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше», Ницше, вслед за Лютером, считал Павла проповедником спасения «только верою». Это дало ему возможность противопоставить Христа и Павла. Деятельность Лютера и Реформация вообще оценивались Ницше резко отрицательно, как «плебейский бунт» против итальянского Ренессанса. 20.Лейбниц Готфрид Вильгельм (1646-1716) – немецкий философ и ученый. В «Теодицее» Лейбница обосновывается компромисс между наукой и теологией; Ницше видел в этом попытку соединения разума и веры, разъединенных Лютером. 21.Чандала – «нечистые», «неприкасаемые» в Индии, то есть не входящие ни в одну варн (брахманов, кшатриев, вайш и шудр). 22.Декарт Рене (1596-1650) – французский философ и естествоиспытатель. Ницше высоко оценивал физику и физиологию Декарта, представление о животных как «машинах», «механизмах» (Декарт открыл безусловный рефлекс), однако рационалистическую метафизику французского мыслителя он не принимал. Декарт утверждал существование духовной субстанции и проводил онтологическое доказательство бытия бога, исходя из постулата: «Я мыслю, следовательно, я существую» (cogito ergo sum). Ницше отвергал cogito в качестве незыблемого фундамента человеческого мышления, так как считал, что за мышлением стоят волевые импульсы. Декарт также считал «свободную волю» независимой от разума, но «воля к власти» Ницше радикально отличается от картезианской воли. Рациональное мышление есть лишь выражение инстинктивных влечений, иррациональных импульсов. Ницше не отрицает разума вообще (это видно хотя бы по тексту «Антихристианина»), он видит в нем сильный инструмент, орудие «воли к власти». Но о какой бы то ни было автономии разума не может быть и речи, разум детерминируется влечениями. В этом смысле Ницше пытается использовать сказанное Декартом по отношению к животным – человек является своего рода механизмом. 23.Горение, пыл, рвение (франц.). 24.Ренан Жозеф Эрнест (1823-1892) – французский историк, писатель. В трудах «История происхождения христианства», «История израильского народа» он критиковал Библию с позиции Тюбингенской школы. Известность Ренану принесла книга «Жизнь Иисуса» (1863), в которой на основе евангелий и других источников Ренан изобразил Иисуса Христа не как богочеловека, а как симпатичного галилейского проповедника. Все сверхъестественное было отвергнуто, а тем самым были отвергнуты и основные христианские догматы. Иисус стал проповедником морали. Ницше во многих работах обрушивался на Ренана, видел в нем своего «антипода» (Ницше Ф. По ту сторону добра и зла; Сумерки кумиров). 25.По преимуществу (фр.). 26.подполье (франц.). 27.с точки зрения Спинозы (лат.). Спиноза. Ницше «открыл» для себя философию Спинозы в 1881 г. Он восхищался смелостью спинозовской критики религии, использовал аргументы Спинозы против «свободы воли». Вместе с тем он порицал рационализм Спинозы, его «интеллектуальную любовь к богу»; в теории познания Ницше противопоставлял рационалистическому учению об интеллектуальной интуиции свой «перспективизм». Каждый познающий субъект есть конкретная, определяемая волевыми импульсами «перспектива», точка зрения на мир, придающая ему организацию, приспособляющая его к своим устремлениям. Есть бесконечное число воль, ведущих борьбу друг с другом, в том числе и посредством познания. Мир алогичен в своем гераклитовском потоке становления; поэтому нет интеллектуальной интуиции sub specie aeterni (с точки зрения вечности), открывающей мир в его независимой от познающего истине. Нет истин «в себе», истина определяется Ницше как полезная ложь – хаос событий организуется на свой манер каждой из перспектив, познание тем истиннее, чем оно полезней для оста «воли к власти». Таким образом, единой перспективе познающего sub specie aeterni субъекта Ницше противопоставляет плюрализм воль, использующих познание в борьбе за власть: познание не имеет автономного характера, истина, как таковая, не существует. В учении Спинозы и других философов-рационалистов Ницше видит наследие «сократизма» и христианства. 28.Крайняя и высшая степень (лат.). 29.творческих дух (лат.). 30.Буддизм. Учение Будды Гаутамы стало широко известно в Европе лишь во второй половине XIX в. Ницше познакомился с ним в 70– 80 гг. благодаря трудам таких индологов, как его школьный товарищ П. Дейссен, Кеппен, Ольденбург. Европейская литературно-художественная богема в те годы осваивала буддизм, некоторые близкие знакомые Ницше именовали себя «буддистами» (Л. Саломе, например). Ницше привлекали такие черты буддизма, как феноменализм в теории познания, отрицание "Я", учение о перевоплощении и особенно тезис о том, что жизнь есть страдание. Европейская культура, полагал Ницше, наконец-то созрела для появления такого «более чистого», чем христианство, варианта нигилизма. Но именно потому, что буддизм равен для Ницше последовательному и честному нигилизму, отрицающему страдание, а вместе с тем и саму жизнь, он противопоставляет буддизму свой «жизнеутверждающий» миф о «вечном возвращении» и учение о воле к власти". Ясно, что Ницше понимает буддизм по образу и подобию философии Шопенгауэра, независимо от его реальной истории. 31. Ressentiment (франц. – злоба, злопамятство) – одно из важнейших понятий психологии Ницше. Воля к власти может выступать не только как активная, но и как реактивная сила, то есть обратиться против самой себя. У слабых, проигрывающих в открытой борьбе, воля к власти подавляется, вытесняется, становится бессознательной, меняет свои формы. Слабые уподобляются лисе в басне Лафонтена, говоря «зелен виноград»; недоступное им объявляется морально дурным, недостойным, порочным. Сильные осуждаются с точки зрения «высших ценностей», каковыми на деле являются ценности слабых и неспособных; из нужды они делают добродетель. Типом человека, для которого наиболее характерен ressentiment, Ницше считает священника: непрерывно говоря о добродетели, он стремится на деле к власти над более высокими типами людей. В ressentiment Ницше видит главный источник морали. 32.Сократ (470/469-399 до н.э.) – великий древнегреческий философ, жизнь и идеи которого известны в основном по произведениям его учеников – Платона и Ксенофонта, так как Сократ ничего не писал, но вел философские беседы на улицах и площадях Афин. Был обвинен в «безбожии» и приговорен к смерти. Ницше считал Сократа гениальным мыслителем, но видел в нем первого в истории Европы декадента, нигилиста. Рационализм Сократа, его учение о моральных ценностях, теология рассматриваются Ницше как воля к отрицанию жизни, противоположная дионисийскому, трагическому началу жизни. Именно Сократ противопоставил потоку становления надвременное царство идей, «соблазнил»афинское юношество, прежде всего Платона. Ницше подчеркивает плебейское происхождение Сократа («canaille»), видит в его иронии торжество "демократической " рассудочности над жизнью. 33.Вольность, вольнодумство (фр.). 34.«Брахманы... Платон» – брахманы – высшая жреческая каста в Индии, Платон (427-348 или 347 до н.э.) – великий древнегреческий философ-идеалист. Подвергая критике христианство и «европейский буддизм», Ницше видит образец общественного устройства в кастовом обществе Древней Индии. Отрицательное отношение к платоновскому идеализму не мешало Ницше высоко оценивать политическое учение Платона, в котором общество подразделялось на три сословия: мудрецов-философов, воинов и трудящихся (в позднем диалоге «Законы» речь идет также и о рабах). Это деление полностью соответствовало делению индоариев на варны: священники – брахманы, воины – кшатрии, свободные общинники – вайшьи, рабы – шудры. Ницше противопоставляет христианству не только законы Ману, но также эзотерическую мудрость брахманов и платоновский идеализм, таккак в них не придается большого значения вере, вопрос о личном спасении в христианском смысле вообще лишен всякого смысла; речь идет не о загробном воздаянии на все времена, а о законе кармы и об освобождении от вечного круговорота перевоплощений (сансара, метемпсихоз). Освобождение достигается не верой, а познанием истины, хотя познание предполагает и целый ряд этических требований. 35.Культы Афродиты, Адониса. Ницше пишет о распространившихся по всей Римской империи культах Великой матери (Афродита в религиозном эклектизме того времени смешивалась с Исидой, Кибелой), умирающего и воскресающего бога Адониса, заимствованного греками у финикийцев и сделавшегося возлюбленным Афродиты. Культы Великой матери оказали определенное влияние на христианское почитание богоматери; культы Осириса, Адониса и других умирающих и воскресающих богов подготавливали почву для принятия язычниками христианства. 36.Иоан. 4:[22]. 37.Крайняя степень (лат.). 38.Христианство Павла – св. Павел (прим. 5-65 гг. н.э.) – «апостол язычников». Родился в Тарсе, имел римское гражданство. Был одним из наиболее активных гонителей христиан среди фарисеев. Обращение произошло на пути в Дамаск, Савл стал Павлом. (см. прим. 60). В Дальнейшем проповедовал христианство в разных районах Римской империи, был арестован в Иудее и отправлен в Рим (как римского гражданина его не могли судить в Иерусалиме). Согласно преданию, был предан мученической смерти во время гонений Нерона на христиан. О странствиях Павла рассказывается в Деяниях апостолов, написанных учеником Павла – евангелистом Лукой. До нас дошел целый ряд посланий Павла, большая часть которых скорее всего принадлежит именно Павлу. Влияние «апостола язычников» на всю последующую историю христианства огромно – основные положения христианской теологии восходят к его посланиям. Для Ницше Павел является, пожалуй, самым ненавистным персонажем истории, исказившим смысл учения Христа, приспособившим его для «черни» всей Римской империи, а затем и варваров. Противопоставляя друг другу Христа и Павла, Ницше исходил из лютеровской интерпретации посланий апостола (см. прим. 19). В противопоставлении Христа и всего последующего христианства определенное влияние на Ницше мог оказать Л.Н. Толстой, книга которого «Моя религия» была известна Ницше (во французском переводе 1885 г.). Толстой видел ключ ко всему христианству в словах Христа о непротивлении злу насилием, считал все позднейшее христианство отклонившимся от этой изначальной заповеди. Ницше говорит о «непротивлении злу» как о «глубочайшем слове евангелия», в определенном смысле «ключу к нему». 39.Исаия – библейский пророк. Согласно традиции деятельность Исаии относится к периоду с 740 г. до 701 г. до н.э., когда произошел захват Ассирией Иудейского царства. По традиции Исаие приписывается вся Книга пророка Исаии в Ветхом завете, но ему принадлежат, вероятно, лишь главы 1-12, 16-22, 28-32, в которых речь идет о политических реалиях того времени. Отсюда характеристика Ницше – «критик и сатирик момента». 40.В делах истории (лат.). 41.Моисей – в иудейской и христианской традициях первый пророк Яхве и основатель его религии, законодатель и политический вождь евреев во время исхода из Египта в Ханаан. Моисей получает на Синайской горе десять заповедей от Яхве – запреты и повеления, регулирующие взаимоотношения людей с богом и друг с другом. К ним прибавляется еще целый ряд ритуальных, моральных и юридических предписаний. Так называемое Пятикнижие Моисеево включает в себя первые книги Библии: Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие. 42.Прибежище (лат.). 43.Штраус Давид Фридрих (1808-1874) – немецкий теолог, представитель Тюбингенской школы. В своей «Жизни Иисуса» (1835-1836) применил «мифологическую теорию» при рассмотрении евангелий. Считал легендами («мифами») все сверхъестественные события Нового завета. Эта работа оказала значительное влияние на Ницше в молодости. Однако позднее труды Штрауса («Жизнь Иисуса, переработанная для немецкого народа» и др.) вызвали возмущение Ницше, видевшего в них попытку создать некую «эрзац-религию». Уже в ранних работах Ницше (например, в «Несвоевременных размышлениях») полемизирует со Штраусом, не приемля, в частности, национализм и «прогрессивизм» последнего. Исторический оптимизм Штрауса, верившего в прогресс человечества благодаря развитию знания, вызывал резкие возражения Ницше. 44.Состояние (лат.). 45.Эпикур (341-270 до н.э.) – древнегреческий философ. Характеризуя Эпикура как «типичного декадента», а его учение как «языческое учение об искуплении», Ницше имеет в виду этику Эпикура. В ней утверждалось, что по самой природе человеку присуще стремление к удовольствию и к тому, чтобы избегать страданий; «здоровое тело» и «безмятежность духа» понимались как цель счастливой жизни. По Эпикуру, независимость от внешнего мира, невозмутимость духа (атараксия) достигаются путем обучения и упражнения («аскезы»), но это не умерщвление плоти, а благоразумие. «От благоразумия произошли все остальные добродетели: оно учит, что нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо, и, наоборот, нельзя жить разумно, нравственно и справедливо, не живя приятно». Достижение невозмутимости требует свободы от всех забот и тревог, прежде всего от страха смерти. Смерть не имеет к нам отношения: пока мы живы, ее нет, когда есть она, то нет нас. По мнению Ницше, ни Будда, ни Христос не учили о загробном воздаянии (в отличие от исторического христианства). В эпикуреизме Ницше видит древнегреческий вариант нигилизма, самый чистый, мудрый, лежащий за пределами всех религиозных обещаний о загробном воздаянии. 46.Иоанн Креститель (или Иоанн Предтеча) – по преданию начал проповедовать о близящемся приходе миссии на берегах Иордана, в 27 г. н.э. крестил в водах Иордана и самого Христа. Был казнен царем Иродом Антипой (Матф. 14:1-12). 47.Непременное свойство (лат.). 48.Великий мастер иронии (фр.). 49.Острый ум, остроумие (фр.). 50.Властный (фр.). 51.Санкхья – одна из шести ортодоксальных, то есть признающих авторитет Вед, школ древнеиндийской философии. Санкхья признает существование двух начал: пракрити (материальная первопричина) и пуруша (сознание, дух, "Я"). Материальное первоначало активно, является основой существования всех реальных объектов; дух пассивен. Освобождение от закона кармы, то есть круговорота рождений и смертей, от страданий достигается путем возвращения к своему подлинному "Я", выхода из материального мира с его причинно-следственными связями. Эта техника освобождения разработана в другой школе – Йоги. 52.Лао-цзы – полулегендарный основатель древнекитайского даосизма, ему приписывается написание в VI в. до н.э. трактата «Дао-дэ-цзин». Сравнивая воззрения Иисуса с учением Лао-цзы, Ницше имеет в виду даосское учение о недеянии, бездействии (у-вэй), то есть в подчинении естественному порядку, «пути» (дао) всех вещей, отсутствии всяких стремлений, идущих вразрез с дао. 53.Характеристика Христа как «идиота» была опущена в первых изданиях «Антихристианина» (цензура сестры – Э. Ферстер-Нитше). Характеристика эта, по мнению большинства исследователей, восходит к одноименному роману Ф.М. Достоевского. Именно по ассоциации с романом он употребляет слово «идиот» в письмах к Брандесу и Стринбергу, а также в «Ницше против Вагнера», во фрагментах, вошедших в «Волю к власти». О влиянии романа свидетельствуют и сравнения евангелий «с миром русого романа», и сожаления, что «вблизи этого интереснейшего из декадентов не жил какой-нибудь Достоевский». Достоевского Ницше считал «единственным психологом», у которого он «хоть чему-либо научился». Параллели между романами Достоевского и философскими трудами Ницше проводились многими исследователями. 54.«Не выставлена ли у порога христианской „веры“ история Амфитриона?» В древнегреческой мифологии Амфитрион – сын тиринфского царя Алкея, внук Персея. Ницше имеетв виду наиболее распространенный и получивший ряд литературных переработок сюжет: пока Амфитрион участвовал в военных походах, Зевс принял его образ, явился к егожене Алкмене и от него Алкмена зачала Геракла. Ницше иронически приравнивает этот сюжет к христианскому учению о непорочном зачатии и рождении Христа. 55.Подземные культы imperium Romanum – распространившиеся в последние века существования Древнего Рима различные восточные религиозные учения, соперничавшие с христианством и пролагавшие ему дорогу (митраизм, культы Кибелы, Адониса и др.). 56.«В сущности, был один христианин, и тот умер на кресте». Ср. Оценку Христа в «Так говорил Заратустра»: "Поистине, слишком рано умер тот еврей, которого чтут проповедники медленной смерти: и для многих стало теперь роковым, что он слишком рано умер. Он познал еще только слезы и уныние еврея вместе с ненавистью добрых и праведных – этот еврей: тогда объяла его тоска по смерти. Зачем не остался он в пустыне и вдали от добрых и праведных! Быть может, он научился бы жить и научился бы любить землю, и любить смех! Верьте мне, братья мои! Он умер слишком рано, он сам отрекся бы от своего учения, если бы достиг моего возраста! Достаточно благоразумен был он, чтобы отречься! Но незрел был он. Незрело любит юноша и незрело ненавидит он человека и землю. Еще привязаны и тяжелы у него крылья и чувства духа его! (Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Спб., с. 96). 57.«Бесед на острове Наксос». Видимо, Ницше имеет в виду бракосочетание Диониса и Ариадны (его стихотворение «Плач Ариадны»). 58.Чернь (фр.). 59. IКоринф. 15:14. 60.«Родиной Павла была столица стоического Просвещения». Павел родился не в Иудее, а в Тарсе, где преобладало языческое население. Будучи иудеем, он имел римское гражданство, был знаком с греческой культурой. Параллели между христианством и римским стоицизмом проводили многие исследователи. 61.последнее основание (лат.). 62.Марк. 9:47-48. Ницше ошибочно указывает только 47. 63.«Хорошо наврал, лев». По традиции евангелист Марк изображался в образе льва (Лука – агнец, Иоанн – орел, Матфей – человек). 64. 1Кор. 6:2. Ницше подчеркивает «вами», тогда как в оригинале подчеркнуто «дела». 65.Петроний Гай – римский писатель I в. н.э., автор «Сатирикона». Будучи придворным Нерона, был обвинен в участии в заговоре и покончил с собой в 66 г. 66.Цезарь Борджиа (Чезаре Борджа) (ок. 1475-1507) – сын папы Александра VI, стал епископом в 16 лет, кардиналом в 18, затем снял с себя духовный сан, с 1498 г. – герцог Валентино, с 1501 г. – герцог Романьи. Честолюбивым замыслам Борджиа, ради которых он шел на любые преступления, положила конец смерть его отца (отравившегося приготовленным для гостей ядом). Был вынужден покинуть Италию, и умер в Наварре. В идеализированном виде был изображен Макиавелли; Ницше неоднократно обращался к образу Цезаря Борджиа, полагал, что неосуществившейся возможностью Ренессанса был Цезарь Борджиа на папском престоле, то есть разложение христианства изнутри и полное преображение Европы. 67.Бог, каким его сотворил Павел, есть отрицание бога (лат.). 68.В вящую честь божию (лат.). 69.Маниакально-депрессивный психоз (фр.). 70.гордыня (лат.). 71.способность, готовность (греч.). 72.парафраз вольтеровского: «Если бы Бога не существовало, его следовало бы выдумать». 73.Карлейль Томас (1795-1881) – английский философ, писатель, историк. В философии Карлейля содержится немало положений, которые перекликаются с ницшеанством: резкая критика церкви и буржуазного мира, ценностей современной культуры, «культ героев» в истории, возвышающихся над массой «посредственностей». Однако Карлейль идеализировал корпоративную структуру феодального общества (иногда истолковываемую как социализм); для Карлейля герои – высшие слуги человечества, а не «господа земли», как у Ницше, «сверхчеловек» которого принципиально отделяется от человека («человек есть то, что должно превозмочь», «человек есть канат, натянутый между обезьяной и сверхчеловеком», и т.д.). 74.«Савонарола, Лютер, Руссо, Робеспьер, Сен-Симон». Объединение этих отличающихся по своим воззрениям мыслителей не является случайным. Савонарола – критик не только папской курии, но и языческих мотивов в ренессансной культуре XV в., отец Реформации Лютер, Ж.-Ж. Руссо с его политическим учением, подготавливавшим Французскую революцию, и Робеспьер, воплощавший это учение в жизнь, наконец, Сен-Симон, один из первых теоретиков социализма – все они являются оппонентами Ницше, как фанатики – сторонники идеалов морали, равенства, демократии. 75.Законы Ману. Приписываемая легендарному прародителю людей и первооснователю индийского государства система законов; древнейший памятник политико-правовой мысли Древней Индии, в котором определены обязанности и нормы поведения людей различных каст. Конфуций (ок. 551-479 до н.э.) – древнекитайский философ, основатель наиболее влиятельной школы древнекитайской философии. Мухаммед – основатель ислама, Платон – древнегреческий философ. Здесь Ницше подчеркивает то общее, что имеется во всех этих религиозных, философских, правовых учениях («святая ложь»). Все они, с другой стороны, противопоставляются христианству, так как соответствуют его идеалам иерархически организованного общества, где правят «избранные», «благородные». 76.В одной фразе соединены два суждения апостола Павла о браке: «Но, во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа» и «Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться» (1 Кор. 7:2,9). 77.Непорочное зачатие (лат.). 78.На месте преступления, с поличным (лат.). 79.Созвучие немецких Christ и Anarchist обыгрывается Ницше во всех поздних его работах. Исторически такое сопоставление кажется недостоверным, если учесть яростные обличения христианства со стороны анархистов, иногда в сходной с Ницше манере. Например, Бакунин писал: «Если бог – все, то реальный мир и человек есть ничто. Если бог – истина, справедливость и бесконечная жизнь, то человек – ложь, несправедливость и смерть. Если бог – господин, то человек – раб... Бог существует, значит, человек – раб». В свою очередь церковь всегда осуждала анархизм. Иисус Христос был понят Ницше как анархист, но он сам подчеркивал отличие всего последующего христианства от Христа. Анархизм и христианство едины для Ницше как порождения ressentiment, мстительной зависти слабых, проявления нигилизма. Отсюда и рифмуемые Ницше «нигилист» и «христианин» (Nihilist und Christ). 80.Лукреций; Тит Лукреций Кар – римский поэт I в. до н.э., эпикуреец по своим философским воззрениям. 81.«Спасение от Иудеев» – Иоан. 4:22. 82.Культы Озириса, Великой матери богов, культ Митры – восточные религии проникшие в Римскую империю из Египта (Озирис), Сирии, Фригии (Великой матери), Ирана (Митры). 83. "Суть «Дамаска». В Деяниях апостолов и в посланиях апостола Павла содержится история превращения гонителя христиан Савла в «апостола язычников» – Павла; по дорогев Дамаск его «осиял» божественный свет, он услышал голос Христа, который говорил ему: «Савл, Савл! что ты гонишь меня?» – и велел идти в Дамаск, где ослепший прозрел и стал апостолом (Деян. 9). 84.Св. Августин – Августин Аврелий (354-430), святой католической церкви, «блаженный» в православной; христианский богослов и философ, виднейший представитель латинскойпатристики, непререкаемый авторитет в вопросах религии и философии для католической церкви. 85.«Чудесный мир мавританской культуры Испании». В результате завоевания большей части Пиренейского полуострова арабами в VII в. в Испании появилась блестящая арабская культура, которая просуществовала до конца XV в, когда завершилась Реконкиста – обратное завоевание всего полуострова христианами, испанцами и португальцами. Ницше имеет в виду европейское рыцарство, принимавшее активное участие в Реконкисте. 86.«Швейцарская гвардия церкви». Начиная с XV в. наемные войска всех европейских государств в значительной мере состояли из швейцарцев. Ницше имеет в виду, что немецкие рыцари были наемниками церкви. 87.Фридрих II Гогенштауфен (1194-1250) – император «Священной Римской империи», король Сицилии. Во время крестовых походов познакомился с исламской культурой и многое от не? перенял; находился во враждебных отношениях с папским престолом, отличался вольнодумством – ему приписывается трактат «О трех обманщиках», то есть иудаизме, христианстве и исламе. 88. Humanitas– латинский термин, имеющий два основных значения. В значении «человеческая природа», «человеческое достоинство», «человеколюбие» он стал источником новоевропейского понятия «гуманизм». В другом значении – «образованность», «духовная культура», «утонченность вкуса», «изысканность речи» – он породил наши «гуманитарные науки» («гуманитарий» совсем не обязательно «гуманист»). Ницше обыгрывает многозначность данного термина, указывая и на «бескультурье» христианства, и на его «противочеловечность». 89.Злосчастный день (лат.) Взято из Либрусека, http://lib.rus.ec/b/75926